Ринат Валиуллин, Ринат Валиулин

Алмазы для Бульварного кольца

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

В оформлении обложки использована иллюстрация Рината Валиуллина

© Валиулин Р., 2020

© Валиуллин Р., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Нашим родителям.

Когда любят, встречаются в памяти, для того она и нужна.

Ж. Сарамаго[1]

Предисловие от авторов

История эта началась в 80-е с жарких рассказов моего соседа по лестничной клетке, который вернулся из армии, отслужив где-то за границей, телохранителем в каких-то секретных войсках. Я, совсем еще юный, слушал их как завороженный вместе с другими парнями до глубокой ночи. Двухметровый верзила, который стоял перед нами в тельняшке и трениках в закуренном подъезде, чувствовал себя как на сцене, настолько его военные приключения были правдивы и остросюжетны. Смесь смешного и трагичного заставляла нас то ржать, как коней, что выходили все соседи, то с чувством замолкать. Герой, конечно, не мог нам рассказать все пароли и явки, где это происходило. Я узнал это много позже, от своего друга, непосредственного участника тех событий.

Ринат Валиуллин

Встреча двух авторов, которые к тому же оказались почти полными тезками, с не самыми распространенными именами и фамилиями, каждый со своим проектом в одном и том же московском издательстве – это уже большая редкость и почти невозможная случайность. А уж сколько всего и всякого этому предшествовало! Занимавшийся к тому времени большей частью литературными переводами, я выслушивал от коллег вопросы по поводу авторства книг моего питерского тезки и однофамильца, пишущего повести и романы, просто обожаемые женским полом: мне присваивали книги «Рината питерского», а ему – мои переводы с португальского.

Самый курьезный случай произошел со мной в отпуске, на острове в Атлантике, где местная гид, очень приятная и компетентная женщина, узнав от наших общих друзей, что мы с женой ищем, кто бы мог нам показать местные достопримечательности, моментально откликнулась и даже пообещала провести экскурсию бесплатно: «Я читала все его книги!», – было заявлено нашей подруге, благодаря которой мы познакомились. По мере осмотра островных красот, наш проводник время от времени вспоминала эпизоды из «моих» книг – где-то варят исключительный кофе, почти как у меня в одном из романов, где-то райские птицы щебечут по-особенному, напоминая сцену из другой книжки, а в каком-то ресторане подают блюдо, точь-в-точь описанное в недавно вышедшей повести. Надо сказать, что если бы не жена, я бы так ничего и не понял, продолжая лихорадочно вспоминать тексты своих переводов и искренне веря, что описанные сцены там действительно существуют. Вернувшись в конце концов на грешную землю и стряхнув с себя флер незаслуженной писательской славы, я все-таки не осмелился тогда разочаровать нашу собеседницу. Потом мы виделись, и не раз, и справедливость, а главное – статус-кво были восстановлены окончательно.

Идея написания этой книги возникла у меня давно, несколько лет назад, поначалу в виде сценария телесериала, который, к сожалению или к счастью, не заинтересовал продюсеров, с которыми я общался. Когда наши пути с тезкой из славного города Петра пересеклись, мне показалось, что это не может быть обычной случайностью. А когда он предложил мне соорудить что-нибудь совместное, я откопал синопсис того самого сценария, и мы вместе, как говорится, занялись наращиванием литературного мяса.

Что из этого получилось – судить вам. Заканчивая, хочу лишь вспомнить добрым словом моих ангольских сослуживцев: посвящаю эти и последующие строки памяти бесконечно дорогого мне коллеги и товарища Александра Комарова и передаю горячий привет нашему общему другу Леониду Красову, человеку невероятного мужества, скромности и душевной тонкости. Как водится в текстах подобного рода, хочу заметить, что описанные события являются литературным вымыслом, и все параллели в характерах и сюжетных поворотах, которые могут быть замечены осведомленным и проницательным читателем, являются обычным совпадением.

Ринат Валиулин

Бульварное кольцо

Весна отдалась маю вся, без остатка – было необычайно тепло, даже жарко. Солнце палило, как сумасшедшее, будто соскучилось по работе за время зимней спячки. Они медленно шли любимым маршрутом по Гоголевскому бульвару, вдоль которого длинным белым червяком тянулся потрепанный плакат «Навстречу XXVI съезду КПСС!». Казалось, что здесь весна не кончается никогда, она тоже идет по кольцу.

– Ты знаешь, что на все Бульварное кольцо нужно десять тысяч шагов?

– Это сколько в поцелуях? – поинтересовалась Лиза, махнув пышной гривой русых волос, которые, спустя мгновение, послушно опустились на плечи и белое платье, облегавшее стройное тело.

– Надо будет проверить, – Олег привлек к себе Лизу и поцеловал. Она не сопротивлялась.

– Ну и?

– Это примерно восемь километров или четыре часа влюбленным шагом.

– Ну а в поцелуях-то сколько?

– Не знаю, не знаю, может, Гоголь знает, – они остановились у памятника писателю. – Я спросил у Гоголя… – засмеялся Олег.

– Гоголь не ответил нам, – подхватила Лиза.

– Ладно, пойдем, не видишь, человек не в настроении.

– Мы для него мертвые души.

– Откройте мне веки! – Олег закрыл глаза и потянулся к Лизе руками.

– Хватит из себя Вия строить, – она обняла его за талию, руки Олега опустились ей на плечи, и молодые люди замерли в поцелуе. – Еще до Никитского не дошли, а уже два поцелуя, – снова вырвалась из объятий Лиза.

– А при встрече? Уже три.

– Дежурный не считается.

– Кстати, почему ты вчера не подошла к телефону?

– Ты позвонил в неподходящий момент, – рассмеялась Лиза.

– Чем же ты занималась? – улыбнулся он шутке.

– Ничем.

– Бездельничала?

– Да, девушке это просто необходимо.

– Я думал, ты к зачетам готовишься?

– Иногда безделье так приятно, что компания не нужна, – снова рассмеялась Лиза.

Так под зелеными кронами филологического шуршания они вышли на практически безлюдный Никитский бульвар.

– Знаешь, что именно здесь, в доме номер семь, Гоголь провел последние годы своей жизни? – Лиза показала Олегу на табличку с номером.

– Складывается чувство, что Гоголь гуляет сегодня с нами.

– Может, ты не туда складываешь? Нас двое на всем белом свете! – снова засмеялась Лиза. Настроение у нее было отменное, это выражали ямочки на щеках, куда Олегу хотелось складывать свои чувства.

– А что? Хорошее место, рядом Музей Востока да и Арбат недалеко.

– Музей значительно позже появился.

– Да? Жаль, представляешь, зашел бы он в Музей Востока, такое мог бы еще сочинить!

– Ага, в продолжение «Вечеров» – «Тысяча и одна ночь на хуторе близ Диканьки».

– Все равно бы сжег, как и второй том «Мертвых душ».

– Просто он не любил халтуру, продолжение всегда прохладнее оригинала.

– Я бы сейчас от прохлады не отказался, – мечтательно произнес Олег. – Жарко сегодня. Может, мороженого? – спросил он, увидев морозильник, у которого дежурила в белом халате бойкая продавщица. Не дождавшись ответа, он двинулся к мороженщице. – Две «Лакомки», – он протянул женщине 40 копеек.

Гася жару мороженым, они вышли на самый длинный и самый старый бульвар Москвы – Тверской.

– Знаешь, я когда-то собиралась в театральное поступать, – вдруг покаялась Лиза, когда они проходили мимо МХАТа.

– Серьезно? – Олег доел «Лакомку» и, скомкав обертку, бросил ее в урну, но промахнулся.

– Серьезно, мазила!

– Я хотел показать, как бы ты пролетела, если бы только сунулась в свое театральное.

– Думаешь, у меня нет способностей? – не сдавалась Лиза.

– Ты актриса хоть куда, но для театрального нужны еще и возможности.

– Конечно, поэтому я в Плехановском учусь, – засмеялась Лиза, все еще облизывая мороженое. Девушка умела растягивать удовольствие во всем. Даже в самой жизни, которая, казалось, у нее бесконечная. В чем только Лиза себя ни пробовала… Последним увлечением были танцы. Парные. Партнером был Олег. У каждой девушки наступает момент, когда она просто хочет довериться партнеру. Она вела себя, как правило, хорошо, уверенно, но порой – неизвестно куда. Он должен был подсказать ей путь.

– Мечты сбываются, – рассмеялся Олег, приобнял Лизу и успел укусить ее мороженое.

– Ах ты злодей!

– Я хотел сказать, что девушке без мечты никак нельзя, иначе она теряет привлекательность.

– А без любви можно?

– Можно, но весной лучше все же влюбляться для профилактики. Потому как авитаминоз.

– А как отличить любовь от влюбленности?

– Очень просто. Как пишут романтичные школьницы в девичьих альбомах, «влюбленность – это когда смотрят друг на друга, а любовь – это когда смотрят в одну сторону».

– В телевизор?

– Ну, это уже третья ступень – сожительство.

– Значит мы пока на первой ступеньке.

– Иногда я чувствую себя на второй.

– Когда смотришь на меня свысока.

– Прямо с самого с высока? – Олег встал на цыпочки.

– Да, мне все чаще кажется, что ты от меня что-то скрываешь.

– Ничего я не скрываю. Возможно, я поеду в Анголу, – ему поднадоела эта сентиментальная болтовня.

– В Анголу? Это же в Африке?

– Да, Чуковского помнишь?

– То есть? Ты серьезно?

– Если все срастется.

– Это надолго? – Лиза остановилась, будто желая замедлить само время.

– Не знаю, чем дольше – тем лучше.

– Кому лучше?

– Это же такая возможность!

– Я понимаю, а там не опасно?

– Не опаснее, чем у Чуковского, – попытался сбить напряжение Олег. – В Африке большие злые крокодилы. В остальном не опасно.

– Я же на полном серьезе. – Лиза вдруг развернулась к Олегу и посмотрела ему в глаза.

– Я тоже, я ненадолго, – отвел взгляд Олег. – Да и еще нескоро, когда пятый курс закончу.

– Мне кажется, я сейчас кого-то убью!.. – Лиза, поспешно сев на ближайшую скамейку, усадила Олега рядом и потребовала подробных объяснений.

10 сентября 1979 года

– Олег, иди скорее, про твоих рассказывают! – прокричала из кухни в комнату Лиза и сделала погромче звук стоявшего на холодильнике телевизора.

Олег, студент 5-го курса переводческого факультета московского иняза, отбросил в сторону конспект и поспешил к вещавшему официальным голосом телеящику. Голос бессменного в таких нередких в последнее время траурно-торжественных случаях диктора Кириллова лился из динамика портативного «Шилялиса», с почти натуральным прискорбием сообщая о преждевременной кончине в московской Центральной клинической больнице большого друга советского народа и лично товарища Леонида Ильича Брежнева, первого президента независимой Анголы товарища Агостиньо Нето. На крошечном экране мелькали плакаты с изображением Нето и лица рыдающих людей, собравшихся вокруг громкоговорителя в ангольской столице. Братский народ решил увековечить тело своего первого президента, верного марксиста-ленинца, как прежде это было сделано с телом вождя мирового пролетариата. Для этого, продолжал диктор, в ближайшее время в столицу СССР прибудет делегация ангольских официальных лиц и специалистов. Они намерены провести ряд встреч с советскими учеными-биохимиками, которые с готовностью обещали передать им свой бесценный многолетний опыт и предоставить все необходимое для бальзамирования тела первого президента братской Народной рес-публики Ангола.

– Вот тебе и ну! – воскликнул Олег: – Приехал Нето, а уедет брутто!

– Ну ты полегче. Взвешивай слова! – заблестевшими глазами посмотрела на Олега Лиза. От нахлынувшего женского сочувствия глаза ее стали еще ярче.

– Да не переживай ты.

– Не переживу, – улыбнулась Лиза.

– Знаешь, что мне в тебе нравится? – Олег подошел к Лизе и обнял, замкнув ладони на ее талии.

– Что? – Лиза с готовностью потянулась к нему, заглянув в самое донышко мужских глаз.

– Чувство юмора не покидает тебя даже в самые трагические моменты истории. Его же сюда лечить привезли, операцию делать. Я слышал, онкология. Жаль дядьку! У нас с ними как раз отношения вовсю развиваются, думал, как окончу институт, сразу туда рвану, на годик для начала. Помнишь, я тебе говорил как-то? А теперь кто там дальше вместо него будет? – разомкнул объятия Олег.

– Эй, эй, куда это ты рванешь, хотела бы я знать? А я?! – Лиза попыталась удержать его.

– А женатым туда и на два года можно. Вот только обустроюсь – и сразу вызову тебя.

– Хочешь сказать, я могу это расценивать как предложение руки и сердца? – рассмеялась Лиза.

– Расценивай как хочешь, только все равно придется доучиться, иначе моя маман ни за что своего согласия не даст.

– А разрешения обязательно спрашивать? – Олег услышал в ее голосе ревнивые нотки и поспешил успокоить:

– Не ревнуй. Мама – она и в Африке мама.

– А мы с тобой поженимся – и на необитаемый остров! – не сдавалась невеста.

– Ага, с милым и в шалаше рай? Это, конечно, здорово, – Олег бросил в зеленый дипломат, подарок родителей из Болгарии, конспект и учебник португальского. – Надо заехать в институт, – объяснил он. – Обещал показать черновик диплома нашей завкафедрой: защита не за горами, а она его еще ни разу не видела, грозится не допустить к зимней сессии. Да и отец будет не в восторге, – Олег будто вспомнил самое важное.

– Чувствую, на острове мы будем не одни. – Лиза задумчиво провела пальцами по его губам.

– Ага, пока не построим свой шалаш. – Олег перехватил ее руку, поцеловал в ладонь и засмеялся, желая погасить назревающий спор. – Ты моего отца не знаешь. Он мне всю жизнь твердит одно и то же: «Сынок, у мужика должна быть рабочая профессия в руках, а остальное все приложится». – Олег защелкнул хромированный замок дипломата легким и точным ударом ладони. – В первый раз я недобрал баллов, и уже когда во второй раз поступал в иняз, засел у себя в комнате за секретером, обложившись учебниками, готовился часов по двенадцать-четырнадцать в день… Больше никогда потом столько не сидел. Я даже растолстел от этого!

– И с тех пор у тебя щеки как у хомяка?

– Глупая, это генетика, наука, проще говоря – родители! У меня мама круглолицая. Только не пойму, почему при темноволосых матери и отце мы с сестрой получились оба белобрысыми.

– Все люди братья, а иногда еще немного соседи.

– С соседями жили дружно, но не до такой степени, – усмехнулся Олег.

– Тогда не знаю. Конечно, я могла бы продолжить мысль о «продажной девке империализма», о финно-уграх и прочих этнических влияниях, но, пожалуй, воздержусь: это будет слишком грубо по отношению к твоим родителям, которых я люблю и уважаю.

– Ну, их здесь никто и не обсуждает. Со всем тем, что на них свалилось, особенно в войну и сразу после, они у нас герои. Только вот понять друг друга нам иногда бывает непросто.

…Так вот, он ко мне тогда перед моим поступлением зашел в комнату, слегка навеселе, и сказал: «Сынок, я тут тебе учебник по электротехнике принес, на, полистай, вдруг надумаешь в радиотехникум поступить. Вон брат мой старший, дядя Толя, всегда в технике разбирался. Его даже геологические партии до самых последних лет всегда приглашали как специалиста по электротехнике: без рации, которая вдруг сломалась, без связи, геологам никак! Да и так, по жизни, он тоже всегда был в почете у соседей: у кого телевизор сломался, стиральная машинка – так все к нему бежали».

Я прям взвился, но ответил спокойно, наверное, раз в десятый, чтобы не обидеть: «Пап, ну ты что такое говоришь? Ты же мне этот учебник тысяча девятьсот лохматого года показывал: не мое это, я же тебе говорил. И ты разве не знаешь, что завтра у меня экзамен в инязе, институте иностранных языков, понимаешь? Английский я уже сдал, на пять! – Олег для убедительности растопырил пятерню и помахал ей перед Лизой. – На пять, понимаешь? А завтра у меня история». Отец тогда на меня посмотрел так удивленно, даже обиделся, представляешь?..

Зла я на него, конечно же, никогда не держал. Только вот окончательно он поверил, что мое настоящее и единственное пока призвание – это языки, по-моему, когда я уже поступил и с первой стипендии, как водится, принес домой торт. И не обычный, а «Киевский»!

Олег надел куртку и направился к выходу. Лиза оторвалась от своих кухонных дел, приблизилась к нему и поцеловала в губы:

– Ты всегда возникаешь вроде как естественно, а уходишь все время неожиданно, резко и неправильно: мы ведь еще сегодня в кино собирались, во ВГИК, на закрытый показ бразильского кино. – Лиза держала Олега за лацканы куртки, не желая от себя отпускать.

– Я все помню, малыш. «Дона Флор и ее два мужа», по Жоржи Амаду, конечно. Я вчера обо всем договорился с мамой моего бывшего одноклассника, Валентиной Николаевной. Она там работает в учебной части и обещала провести нас. Встретимся прямо у входа в Институт, без пятнадцати семь. Я тебе еще позвоню, будь дома. – Чмокнув Лизу в нос на прощанье, он исчез за дверью.

В институте было оживленно. «Переводчики», студенты переводческого факультета, только что закончили занятия первой смены, освободив аудитории для тех, кто начинал учиться после часа дня. Поднявшись на третий этаж основного здания, Олег заглянул на кафедру, небольшую скромную комнату с несколькими поставленными в ряд столами, где преподаватели по возможности проводили пары, не желая тащиться со студентами в новый корпус по длинным институтским переходам. Места как раз хватало, чтобы усадить там с десяток ребят, благо языковые группы традиционно были небольшими.

Только что закончилась пара у параллельной Олеговой 502-й группы. Посещаемость у коллег явно хромала: обнаглевшие пятикурсники уже и к заведующей кафедры заявлялись далеко не полным составом. Выпускники, что с них взять, элита курса! Некоторые уже отработали по полгода или году на стажировке: кто в Анголе, кто в Мозамбике, кто на Сан-Томе́ – есть такие чудные острова в Атлантике, тоже бывшая португальская колония. В отличие от первых двух, там тебе ни войны, ни бедности, ни голода.

«Баба Таня», Татьяна Петровна, заведующая кафед-рой, невысокая полноватая женщина предпенсионного возраста в больших круглых очках с толстыми стеклами, распускала студентов, не забывая каждому перед уходом выдать увесистую порцию лаконичных и точных претензий и пожеланий:

– Киселев, если ты будешь так приблизительно, шаляй-валяй переводить, тебе нормальной работы и тем более загранкомандировки не видать как своих ушей. А ты, Нечаев?! Ну что ты все время из себя какого-то буратино изображаешь? Не надо вот этой твоей актерской интонации! Ты же не на эстраде про кулинарный техникум рассказываешь, правда? Переводчик, как и перевод, должны звучать нейтрально, ровно, беспристрастно. Не мешать, не отвлекать от смысла, а помогать его понять!..

Баба Таня увидела в дверях Олега и окликнула:

– Хайдаров, иди-ка сюда! Легок на помине. Только что рассказывала, какой ты у меня разгильдяй. Ну, принес хотя бы черновик своего многострадального опуса?

– Да, Татьяна Петровна, вот. – Олег протянул ей папку с отпечатанными на машинке листами.

– Сподобился, наконец, уважил бабушку! Ладно, почитаю вечерком, что ты тут наваял. Завтра жди разбора полетов. А сейчас ну-ка быстро дуй в деканат! Тебя замдекана с утра ищет, что-то там у нее важное по твою душу.

Олег зашел в приемную деканата и представился секретарю. Через пару минут его позвали в кабинет.

Ирина Сергеевна Кобзон-Соколова, обремененная степенями и званиями профессор, была известным и авторитетным лингвистом и написала несколько очень толковых учебников по немецкой грамматике. Статная, относительно молодая (уж по сравнению с бабой Таней), и было не очень понятно, зачем ей, при таких талантах, эта неблагодарная административная работа: следить за опозданиями студентов, объявлять выговоры, лишать стипендии, отчислять, наконец, самых нерадивых из них. Впрочем, тогда из московского иняза можно было вылететь не только из-за плохой успеваемости: «главный идеологический вуз» страны, как он гордо именовал себя устами своего же руководства, не терпел отклонений от линии партии и прочих политических инициатив. Чуть больше года назад та же Ирина Сергеевна собственноручно подала ректору прошение об отчислении двух учащихся первого курса переводческого факультета: те собирали подписи, намереваясь подать протест в посольство Ирана против действий правительства шаха Реза Пехлеви, подавившего студенческие волнения в Тегеране.

– Рассказывай, как ты докатился до жизни такой, – Ирина Сергеевна начала, как обычно, с места в карь-ер. – Вас и на минуту нельзя оставить одних, сразу что-нибудь отчебучите!

– Ирина Сергеевна, я не понимаю…

– Все ты понимаешь, Хайдаров! Это же твои дружки, Бодарянов и Семенков, устроили драку в общежитии на Петровериге?

С Пашей и Андрюхой, испанистами и большими фанатами карате, Олег дружил еще с того времени, когда не поступил с первого раза и работал подсобным рабочим здесь же, под началом колоритного институтского завхоза Ивана Лукича. Павел трудился через дорогу в приемной комиссии Подготовительного отделения и, в отличие от «подсобников», ходивших по институту в драных рабочих халатах, всегда приходил в белой рубашке и галстуке. Андрей знал Бодарянова еще с испанской спецшколы на Арбате и часто присоединялся к общим посиделкам в Олеговой каморке, где держали хозяйственную утварь. Вместе с ребятами из институтской типографии они там часто собирались после работы пообщаться и выпить пива. Скоро на огонек стали захаживать и их знакомые, уже первокурсники, которым на летних вступительных экзаменах повезло больше.

С тех пор прошло четыре полных студенческих года. Что же касается общаги, то на днях Павел с Андреем и вправду отдубасили каждый по полкоридора никарагуанцев и тех, кто к ним присоединился. Они там о чем-то заспорили, и когда страсти достигли взрывоопасной точки, ребята приняли фирменные каратистские стойки, встали спиной друг к другу и точно и метко замахали своими мозолистыми кулаками. Им, конечно, тоже перепало.

– Ирина Сергеевна, да они первые начали, а я этих никарагуанцев все время только и оттаскивал в стороны и старался вразумить. Только они ведь португальский плохо понимают.

– Ладно, все. Завтра принесешь объяснительную, а сейчас иди на кафедру и звони в международный отдел ЦК. В Москву приезжает партийная делегация ангольских товарищей, поработаешь с ними недельку. От занятий тебя на это время освободим. Номер возьмешь у секретаря. Давай, пулей!

Последнее слово в ее устах прозвучало особенно ярко и убедительно, напомнив Олегу голос ее наполовину однофамильца, эстрадного рупора партии и государства, певца комсомольских строек и ударных железнодорожных магистралей Иосифа Кобзона. «Не иначе, как она у него этому командному голосу и обучилась, пока была замужем. Или врут люди?..» – промелькнуло в голове у Олега, когда он, выйдя из деканата, шел в сторону кафедры.

Тело Нето живет и побеждает!

Ангольские товарищи вышли к встречающим в зале прилетов московского аэропорта «Внуково» через специальный депутатский зал, отделявший обычных смертных от «шишек»: членов правительства, высокопоставленных иностранных гостей и прочих слуг народа, местного или зарубежного. Последнее было без разницы, поскольку власть в любой стране ценит не только себя, но и своих обремененных ею коллег, ибо не уважить важного гостя – значит не уважить, в конечном счете, себя. Сейчас или в будущем.

Все происходило как на экране. Олег не чувствовал себя участником истории, скорее зрителем в зале, где перед показом долгожданного фильма крутили черно-белую хронику советской действительности. Даже его голос, переводивший португальскую речь, казался ему чужим, закадровым.

Делегацию встречал заведующий международным отделом ЦК КПСС. Пару дней назад Олег говорил с его референтом по телефону, а потом приехал к тому на Старую площадь, пил в подстаканниках чай с лимоном и заедал вкуснейшим печеньем. Референт подробно проинструктировал малоопытного в дипломатических делах студента, как нужно вести себя с гостями, осветил напряженную международную обстановку, рассказал о кольце империалистических врагов вокруг молодой республики и ситуации внутри самой Анголы: о происках прозападной военизированной группировки УНИТА[2], о наших товарищах из движения МПЛА[3] и о вероятном новом лидере страны, в прошлом – выпускнике нефтяного института в Баку, товарище Жозе Эдуарду душ Сантуше. После инструктажа референт отвел переводчика для короткого знакомства в кабинет заведующего международным отделом, Александра Ивановича, типичного партийного функционера в возрасте за пятьдесят, гладко выбритого, в безупречном дорогом костюме, который поприветствовал молодого человека безмятежным, но внимательным взглядом и почти сразу же, не утруждая себя излишними церемониями, попрощался с ним «до скорой встречи в аэропорту».

Александр Иванович (фамилию его Олег так никогда и не узнал) вышел навстречу ангольцам и безошибочно определил главу делегации, с которым чинно и обстоятельно поздоровался, не забыв представиться и остальным. Все это время Олег прилежно переводил. Как выяснилось из дальнейшего короткого разговора, жить африканские гости будут в гостинице «Россия» и утром после завтрака они отправятся в Лабораторию при Мавзолее В. И. Ленина. Проводив их до автомобилей, Александр Иванович попрощался и пообещал, что они еще обязательно встретятся. С ангольцами и Олегом остался уже знакомый ему референт отдела ЦК. Вместе с руководителем делегации, Тито Шангонго, высоким, излучавшим уверенность мужчиной лет сорока с аккуратной бородкой, главой идеологического отдела правящей МПЛА – Партии Труда, и его миловидной помощницей они прошли к одной из припаркованных черных «Волг». Оставшиеся трое членов группы, судя по всему, рангом пониже, отправились ко второму авто.

– Мы, конечно же, не можем сначала не предоставить ангольскому народу законного права проститься с великим вождем и учителем, товарищем Агостиньо Нето. Поэтому через пару дней делегация будет сопровождать тело Мангуши[4] в Луанду. После этого мы вернемся в прежнем составе «плюс один», и уже предоставим вашим ученым-биологам возможность работать над бальзамированием, – сказал Тито, незаметно усмехнувшись густыми усами своей, как показалось Олегу, циничной шутке.

Они подъехали к гостинице «Россия». Николай проводил гостей до стойки администратора, где их довольно быстро оформили и дали ключи от отведенных номеров класса люкс. Удостоверившись, что все в порядке, Николай откланялся и попросил Олега остаться еще на некоторое время, чтобы убедиться, что в комнатах гостей есть все необходимое: вода, напитки и легкая закуска.

Выполнив поручение, Олег попрощался с делегацией и подошел к Тито Шангонго сообщить ему, что будет ждать их завтра в фойе около девяти утра.

– Я надеюсь, мой молодой друг, что завтрашний день будет для вас не столь утомительным, и мы найдем время, чтобы побеседовать в более комфортной обстановке, – сказал Тито на чистом русском языке, загадочно улыбаясь. – Да, дорогой Олег, Первый Московский медицинский институт, а главное, его общежитие и скромная стипендия учат не только удалять аппендицит, но и прилично говорить по-русски!

Олег не нашел ничего более подходящего, чем промычать что-то вроде «очень приятно». После чего, уже оправившись от первоначального шока, он обратил внимание на необычное имя главы группы:

– Ты совершенно прав: отец назвал меня в честь тогдашнего лидера Югославии Иосипа Броз Тито. Шангонго – это деревня на юге страны, откуда большей частью происходят мои предки по отцовской линии. А мать моя – португалка из провинции Алентежу, откуда она и приехала в Анголу вместе с родителями. Познакомились родители в Луанде, где учились в Университете, когда Ангола еще была колонией: отец – на факультете права, а мать – на медицине. Позже и я пошел по стопам матери.

Тито попеременно говорил то на русском, чтобы не без гордости и основания показать свое знание языка, то на португальском, как бы давая и Олегу возможность попрактиковаться. У ангольца, который благодаря своим корням больше походил на загорелого европейца, почти не было африканского акцента, что отличало не только мулатов, родившихся в смешанных семьях, но и просто хорошо образованных и начитанных людей. Его русскую речь также отличала, вероятно, приобретенная за годы учебы в Союзе, страсть к поговоркам и присказкам, с которыми он, пожалуй, несколько переусердствовал.

Утром в половине девятого Олег с телефона дежурного администратора позвонил в номер Тито Шангонго: через двадцать минут за ними должны приехать.

Микроавтобус РАФ-2203 подъехал в обещанное время, и пока остальные члены делегации спускались, Тито предложил перекурить и угостил Олега не известными ему сигаретами с буквами «AC» на фильтре, в бело-красной мягкой пачке, на которой, помимо двух больших букв, также была горделивая подпись «American blend»[5].

– Ангольские, нашего собственного производства, – не без гордости пояснил Тито. – Не какие-нибудь «Мальборо» или «Уинстон». Ни в какой другой стране мира их не купить. Да и в Анголе они теперь только в солдатско-офицерском пайке или на черном рынке.

В Лабораторию, которая располагалась непосредственно под Мавзолеем, от «России» было рукой подать – только Красную площадь перейти. Однако по протоколу гостей довезли на машине, для чего пришлось объехать площадь по кругу и остановиться неподалеку от Исторического музея, где их встретил старший научный сотрудник, заместитель директора Павел Клименко. Пока они шли в сторону Мавзолея, Павел Иванович разъяснял ангольцам процесс бальзамирования:

– Как вы понимаете, эта методика была разработана еще в древние времена, и в нашем советском случае закреплена многими десятилетиями собственного опыта. Если коротко, то из тела сначала удаляются все внутренние органы, сосуды промываются и заполняются бальзамическим раствором.

– То есть крови в венах такого тела уже нет? – уточнил кто-то из специалистов-биохимиков, входивших в делегацию.

– Ее нет не только в венах, но и в тканях. Потом тело помещают в ванну со специальным бальзамирующим раствором примерно на полгода, в течение которых строится саркофаг. Учитывая то, что вы хотите, чтобы народ Анголы в течение нескольких дней простился с товарищем Нето, мы сначала проведем здесь временное бальзамирование, отправим его вместе с вашей делегацией на родину, а потом вернем сюда и продолжим процесс.

Клименко завершил свою краткую «вводную» как раз у входа в Мемориал, к которому тянулась плотная толпа людей. С видом человека, которому здесь подчиняются все, включая даже стоявший навытяжку почетный караул, Павел Иванович жестом задержал поток людей, небрежно и уверенно бросил, кивнув на делегацию, это со мной, и повел ангольцев внутрь. Уже там группа послушно двинулась вместе с общим медленным потоком в сторону и вокруг стеклянного саркофага, послушно и как-то разом перестав переговариваться между собой. Даже если кто-то вдруг начинал обмениваться впечатлениями, его тут же останавливал до тех пор незаметный охранник – вежливым, едва слышимым, но твердым замечанием. Торжественность и сакральность момента не отпускала никого из посетителей Мавзолея вплоть до самого выхода из помещения на волю к нежаркому и приветливому осеннему солнцу. Будто из могилы на свет Божий. «С того света на тот еще свет» – усмехнулся Олег про себя, благодарно взглянув на светило, которое радушно встретило его на пороге склепа.

Вторая половина дня ушла на подготовку тела Агостиньо Нето для отправки его из морга Центральной клинической больницы в Лабораторию при Мавзолее и на транспортировку, в чем ангольская делегация, конечно же, участия не принимала: процессом руководил Клименко. Ему для этой цели выделили помощников из числа курсантов Кремлевского гарнизона, а также специальный авторефрижератор. До отправки бесценного груза, которая была государственной тайной, Павел Иванович с тремя своими сотрудниками провели предварительную заморозку тела, после чего его поместили в специальный закрытый ящик. Члены ангольской делегации вместе с Олегом при всем этом не присутствовали – иначе вряд ли бы они потом смогли с таким удовольствием отобедать в ресторане гостиницы «Россия», который славился своей кухней, в особенности соленьями и знаменитыми котлетами по-киевски.

Глава ангольской делегации Тито Шангонго, или просто «камарада Тито»[6], как он сразу предложил себя называть, был министром здравоохранения Анголы и одновременно заместителем председателя правящей МПЛА – Партии Труда. Партия возникла на основе народного движения за освобождение Анголы, которое сформировалось в ходе долгой партизанской войны ангольцев против португальских колонизаторов. За обедом, не очень-то жалуя вниманием двух своих коллег, скромно сидевших в другом углу большого накрытого стола, равно как и помощницу, которая сама была занята то документами, то телефонными согласованиями с Луандой, Шангонго просвещал Олега относительно политической и военной обстановки в Анголе, не забывая при этом закусывать, потягивая грузинское вино:

– Если бы не было португальских, я бы пил за обедом грузинские красные вина. Не любые, а самые сухие, как саперави: они вполне могут поспорить в качестве с доуру или винами из столичного региона Тежу. Если бы только не излишняя, на мой взгляд, сладковатость некоторых марок, например, «Киндзмараули». В Португалии, черт бы ее подрал, идеальный климат и рельеф для вызревания винограда! Там, к слову сказать, есть регионы, так называемые terras de xixto, где сланец, покрывающий горные склоны, нагревается под солнцем в течение дня. И потом – ты только представь! – холодными ночами он поддерживает на виноградниках идеальную температуру, как печка, не давая ягоде мерзнуть, тем самым сохраняя ее неповторимый вкус и аромат. – Тито неспешно запивал вином котлету по-киевски и периодически наполнял Олегов бокал. – У нас в Анголе ведь тоже есть небольшие винные хозяйства: часть сортов винного винограда португальцы еще в колониальные времена привезли и научились разводить. Но о массовом производстве пока говорить, конечно, не приходится. Тем более что многие районы, где можно было бы выращивать виноград и давить из него вино, контролирует УНИТА. По сути, мы, правящая Партия Труда, которую великий Мангуши сформировал на основе МПЛА, управляем страной в столице и крупных городах на севере, в центре и на юге, а почти что вся провинция, весь непролазный лес – «мата» – остаются под Савимби.

– Неужели унитовцев так сложно оттуда выкурить? А на что тогда помощь Кубы, СССР и, наконец, всего социалистического лагеря? – поинтересовался Олег, методично используя лексику из прочитанной недавно на занятиях статьи из португальской коммунистической газеты «Avante!», практически единственной печатной продукции на изучаемом языке, которую тогда можно было приобрести в советском киоске.

– К сожалению, юноша, вы слишком наивны! – несколько иронично произнес слегка раскрасневшийся Тито. – Как говорят французы, а ля гер ком а ля гер: УНИТА ведь тоже не сидит сложа руки. И им также помогают – американцы, Европа, Южная Африка. Ведь тогда, в семьдесят пятом, если бы не кубинцы, юаровцы могли бы захватить Луанду! – Камарада Тито тщетно попытался подцепить вилкой мелкий маринованный гриб, но после нескольких неудачных выпадов против скользкого и юркого шедевра русской кухни обреченно бросил это занятие вместе с вилкой.

– С тех пор, как они идеологически разошлись со «стариком», поверь мне, Савимби нам много крови попортил, в самом прямом смысле. Он умен, но при этом жесток и беспощаден, его отряды везде, где только можно, мешают нам строить социализм. Он настоящий враг ангольской революции! – зло воскликнул, почти прокричал Тито, с презрением глядя на тарелку с остатками еды. – И еще он убежденный расист, только черный. Когда мы сражались с «колонами», я какое-то время был рядом с ним. Но потом наши пути разошлись. И я тебе скажу, почему: я для него не-до-ста-точ-но черный!

– Потому что ваша мать – португалка?

– Именно!

– А где он сейчас?

– По нашим данным, ставка Савимби сейчас базируется в центральной части страны, где-то в окрестностях его родного села Муньянго. Хотя он, хитрая бестия, постоянно перемещается с места на место. Ангола большая, мой друг. Ну, ты и сам, думаю, в этом скоро сможешь убедиться, – загадочно завершил свой страстный почти монолог Тито, погладив усы и остроконечную бородку, делавшую его похожим на пламенного защитника завоеваний Октябрьской революции, Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Дел – выше крыши!

Два дня спустя, когда ангольцы уже уехали, в понедельник утром Хайдарову позвонил Николай, уже знакомый ему референт международного отдела ЦК, и деловым тоном, без особых прелюдий попросил заехать после обеда на Старую площадь. Слова Шангонго о том, что вскоре Олег и сам сможет убедиться, насколько велика и прекрасна Ангола, оказались не пустым звуком. «Камарада Тито» наверняка уже тогда знал о намерениях отправить его переводчиком в Луанду да и, пожалуй что, сам был инициатором этой командировки. На заполнение анкет, получение рекомендации институтского комитета Комсомола и вслед за ней – соответствующего письма от Ленинского райкома ВЛКСМ, собеседование в международном отделе ЦК партии, справки из неврологического, туберкулезного и психоневрологического диспансера, а также на привитие вакцины от желтой лихорадки Олегу выделили время до среды включительно. Николай успокоил его, заверив, что он все успеет:

– С вами везде, вплоть до диспансеров, будет наш сопровождающий из спецотдела ЦК, так что ни на одном из этапов вы не потратите более пяти минут, тем более, что все товарищи на местах о вас уже предупреждены. Прощание в Луанде намечено на субботу, об этом уже сообщила местная пресса, так что времени на раздумья у нас нет.

Уже в четверг, с билетом в кармане Олег, провожаемый Лизой, садился в самолет спецрейса «Аэрофлота» вместе с группой советских биохимиков во главе с Павлом Ивановичем Клименко.

* * *

– Ты все собрал?

– Конечно. Полный чемодан.

– Вот, лично от меня, – вложила сверток в руки Олега Лиза.

– Что это?

– Сухой паек. Бутерброды. С сыром и ветчиной. Все, как ты любишь.

– Зачем?

– В дорогу, не спорь, это никогда не помешает.

– И куда мне их?

– В чемодан.

– Там места уже нет, – хотел отделаться Олег.

– Открывай, я найду место.

Олег нехотя раскрыл свой багаж.

– Места нет? Да тут я еще спокойно помещусь! Возьмешь? – положила аккуратно сверток внутрь чемодана Лиза.

– Ты все бутерброды съешь, – рассмеялся Олег.

– Зато я всегда буду рядом с тобой.

– Ты и так рядом. Что бы ни случилось, – он напомнил ей их клятву.

– Надеюсь, ничего. Во сколько за тобой должны заехать? – грустно улыбнулась Лиза. Ее яркие глаза затянулись влажной дымкой.

– С минуты на минуту.

– Можно с тобой в аэропорт?

– Да зачем?

В этот момент на улице раздался сигнал машины.

Лиза прильнула к груди Олега.

– Прямо как в кино, – прокомментировал Олег, обнимая невесту. – Давай только без слез. Пусть артисты плачут, у них работа такая.

– Давай, – стерла влагу Лиза. – Не, не могу, не получается.

– Я всего на неделю, ты даже не заметишь. Как ты говоришь, бальзам на душу товарищу Нето – и обратно.

– Я замечу. Ладно, пошли, а то товарищи уже заждались, наверное.

– Давай, присядем тогда на дорожку, – Олег сел на стул и посадил на свои колени Лизу.

Уже на улице они снова обнялись. Олег хотел отделаться дежурным прощальным поцелуем, но не получилось. Влажные от слез губы Лизы приклеились к его так плотно, что те открылись, и теплая проникающая нега, словно морская волна, на мгновение снесла крыши обоим. Тревожный сигнал «Волги» вернул их обратно на землю, словно эта кнопка включила гравитацию. Олег отпустил Лизу, поднял чемодан. После неравноценного бартера тело его спряталось в салоне. Лиза смотрела вслед, лицо ее было теплое, влажное, осеннее, как у погоды. Ветер в знак расставания сбросил несколько листьев с ближайшего тополя.

* * *

«Груз № 1», который сопровождал представитель посольства Народной республики Ангола в СССР, летел вместе с ними в стеклянном, герметически закрытом саркофаге в задней части салона. Поверх саркофага во всю его длину лежало развернутое государственное знамя Народной республики Ангола. После тринадцати с половиной часов полета, включая дозаправку в Будапеште, ИЛ-62М международных советских авиалиний уже был на другом краю света, горделиво и вальяжно выруливая на стоянку ангольского столичного аэропорта имени Четвертого февраля[7].

Первое ощущение от Луанды в то утро 24 сентября у Олега потом еще долго ассоциировалось с русской баней, в которую заходишь, открыв дверь из прохладной раздевалки. Ступив на трап, почти моментально поданный к борту самолета, он сразу же почувствовал на лице и руках горячую влагу, которая, казалось, висела в воздухе и в любой момент готова была превратиться из душного пара в потоки воды. Приземистое здание аэропорта было построено еще в колониальные времена. В правой части его фасада, рядом с ключевыми элементами герба независимой Народной республики Ангола в виде мачете, полукруга шестеренки и пятиконечной звезды, висел огромный портрет Нето в черной траурной рамке. Внутри аэропорта было не очень многолюдно. По углам зала прилетов на кронштейнах висели черно-белые телевизоры «Филипс», и практически из любой его точки можно было наблюдать навязчиво повторяемые время от времени телевизионные кадры из президентского дворца Футунгу де Белаш о вступлении в должность нового президента Анголы, Жузе́ Эдуарду душ Сантуша. Из слов комментатора стало понятно, что двадцатого числа, по единодушному решению членов политбюро МПЛА – Партии Труда, он был наделен полномочиями председателя партии, а на следующий день назначен президентом страны, сменив на этом посту преждевременно ушедшего незабвенного Доктора[8] Агостиньо Нето:

«…Товарищи члены Центрального комитета, – слушал Олег читавшего свое выступление перед микрофонами, окруженного двумя десятками соратников нового главу государства, приятного на вид африканского мужчину лет сорока с мягким, почти детским тембром голоса. – Товарищи члены правительства, глубокоуважаемые члены дипломатического корпуса, дорогие гости, товарищи! – Увидев, что остальные члены делегации поняли, что на телеэкране новый президент и начали кучковаться вокруг него, Олег стал переводить им услышанное, стараясь говорить чуть громче и пытаясь уместить перевод в небольшие паузы, которые делал выступающий: – Подчиняясь решению Центрального комитета нашей партии, в этот торжественный день я приношу клятву председателя МПЛА – Партии Труда, Президента Народной республики Ангола и Главнокомандующего Народными вооруженными силами Анголы, чьи обязанности столь блестяще, преданно и мужественно исполнял наш дорогой товарищ президент Нето, преждевременно ушедший из жизни десятого сентября в Москве. Эта замена непроста… – продолжал душ Сантуш, когда кто-то из проходивших мимо ангольцев язвительно заметил: “А речь-то ему написали вовремя. Оперативно работают!” – …Мы продолжим начатое им дело строительства социализма в Анголе, основываясь на принципах марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма».

После того, как выступавший заверил присутствующих и, в особенности, членов дипкорпуса в том, что Ангола останется верной подписанным ею ранее международным договорам и обязательствам, а также принципам невмешательства в дела других государств, нормам мирного сосуществования и взаимовыгодного сотрудничества, были произнесены традиционные для финала подобных выступлений слова: A luta continua, a vitória é certa! [9]

Выслушав выступление, окружавшие душ Сантуша члены правительства и Политбюро, до сих пор большей частью походившие на немых статистов, разразились громкими аплодисментами и стали подходить к нему с поздравлениями. Чьи-то руки новоиспеченный президент пожимал охотно и радостно, а кого-то обошел стороной, ловко избежав приветствий. Один из поздравлявших, особенно тепло обнявший нового главу государства и награжденный в ответ благодарной улыбкой и дружеским похлопыванием по плечу, показался Олегу знакомым: «Шангонго!» – едва не воскликнул он вслух.

На Тито был тонкий и светлый френч, почти рубашка с разведенными в стороны лацканами, из нагрудного кармана которого сверкал колпачок явно дорогой авторучки. Его вьющиеся волосы были зачесаны строго назад, на несовременный лад, как у старых большевиков-ленинцев, треугольная бородка и усы аккуратно пострижены, слегка прищуренный взгляд излучал спокойствие и внутреннюю удовлетворенность.

Встретивший советскую группу в аэропорту Луанды камарада Пиньейру назвался помощником Тито Шангонго, которого тот направил в аэропорт, чтобы принять «Груз № 1», перевезти его в специальную биохимическую лабораторию и потом разместить советских товарищей в выделенной для них вилле в окрестностях столицы. Пиньейру, судя по виду, был военным: блеклые, защитного цвета звездочки на плечах униформы ФАПЛА[10] свидетельствовали о его капитанском звании. Хотя некоторые едва неуловимые властные повадки, особенно в общении со служащими аэропорта, позволяли предположить, что он имеет отношение к спецслужбам. После того, как Олег увидел по телевизору самого Тито, по-дружески обнимающего нового президента страны, о нем и его помощнике можно было подумать все, что угодно: государственным задачам, а еще и такого уровня, любой маскарад пошел бы только на пользу.

Пиньейру помог прилетевшим в Луанду получить чемоданы, выплывшие из недр багажного транспортера, погрузил их при помощи водителя на несколько тележек и повел гостей к машине, припаркованной, против всех правил, прямо у выхода из зала прилетов. Там он и гости сели в микроавтобус «Скания» и поехали к их недавно приземлившемуся самолету, где рядом уже стоял большой автомобиль-рефрижератор, который, судя по всему, должен был забрать тело Нето, а также комплект реактивов и инструментов доктора Клименко, размещенных в отдельном контейнере. С автомобильным эскортом, впрочем, вполне скромным, говорящим, скорее, о проводившейся перевозке тяжелого пациента городской клиники, микроавтобус и рефрижератор проследовали в загородную резиденцию, где, как впоследствии понял Олег, должна была проводиться вся работа по дальнейшей, но все еще временной заморозке тела, чтобы обеспечить прощание с усопшим президентом для многочисленных рядовых граждан страны, до его возвращения в Союз на бальзамирование.

Как Хайдаров узнал из радиосообщений, уже на вилле, где группу разместили по отведенным им комнатам все тот же Пиньейру и несколько встречавших их человек из прислуги, в Луанде уже полным ходом шло строительство мавзолея. Именно ему суждено было принять забальзамированное советскими специалистами тело Агостиньо Нето. Вокруг него возводился гигантский мемориальный комплекс в память о первом президенте независимой Анголы и его героическом жизненном пути.

Нижний этаж загородного коттеджа, где была просторная гостиная с большим телевизором, диваном и креслами, кухня, ванная и большая спальня с отдельной гардеробной комнатой и двуспальной кроватью, был полностью предоставлен в распоряжение Павла Ивановича Клименко, руководителя делегации. Верхний, с тремя гораздо меньшего размера спальнями, туалетом с душем и небольшой верандой, которая, как и окна нижнего этажа, смотрела на Атлантический океан, был в распоряжении двух помощников Клименко и переводчика делегации. На территории виллы находился небольшой, но аккуратный бассейн, за состоянием которого периодически присматривал специальный человек. Помимо поваров и горничных, живших в отдельном хозяйственном здании на той же территории, здесь был и садовник, заботливо следивший за бугенвиллеями, эстерлициями, пальмами, банановыми деревьями и прочим тропическим великолепием.

Роптать по поводу такого размещения не было ни малейшего повода: отведенная Олегу спальня с небольшим письменным столиком, тумбой для белья и встроенным в стену гардеробом была даже больше, чем его или Лизина московская комнатушка. Когда еще, рассуждал студент двадцати с небольшим лет, удастся пожить в таком комфорте на берегу Атлантики, в ста метрах от чудесного песчаного пляжа, под добрым и нежным – утром и к вечеру – африканским солнцем!

Наконец-то после долгой официальной хроники дня начался художественный фильм, и Олег еще больше ощутил себя зрителем картины, какой бы остросюжетной и захватывающей та ни была. Он не мог в ней раствориться, чтобы почувствовать себя здесь пусть не главным героем, то хотя бы актером второго плана. Олег еще не знал, что за все время, которое ему здесь будет отведено, единственное, что ему удастся – это стать оператором. Оператором, который лезет с камерой в гущу событий, снимая Анголу через призму преломляющих действительность зеркал, и неизменно находит себя на обочине при любой попытке взглянуть на Африку невооруженным взглядом.

Коттеджный поселок ангольской партийно-государственной номенклатуры под Луандой, где они жили, был окружен высокой оградой, на каждом из въездов стоял пост охраны. Уходя на океанский пляж, за которым тоже было установлено наблюдение, а дороги к нему перекрыты, Олег был вынужден отмечаться у дежурного на КПП. Охрана и прочие меры безопасности объяснялись не только высоким положением тех, кто жил за забором, но и тем, что Ангола, хоть это официально и не признавалось, находилась в состоянии гражданской войны.

– Эй, Хайдаров, погоди, – услышал он за спиной, когда на следующее после приезда утро, встав пораньше, отправился на пляж.

Это был Петрович, член команды Клименко, медбрат, мужчина лет сорока пяти, работающий в Лаборатории с самого окончания медучилища. Особых карьерных высот за это длительное время он не достиг, продолжал помогать в обработке и погружении тел в бальзамирующий раствор, составлял необходимые реактивы да заполнял всяческие бумажки. Дело свое он знал туго, а помимо него имел кучу разных, способствующих радостному взгляду на жизнь, досуговых страстей, главная из которых – рыбалка. Поэтому в каждой из заграничных командировок, которых за последнее время было немало, как например во Вьетнам для бальзамирования лидера страны Хо Ши Мина, Петрович любую свободную минуту посвящал любимому занятию.

– Я как услышал, что ты поутру зашуршал в своей комнате, сразу понял: не иначе рыбак, раз в такую рань проснулся.

– Да, нет, Петрович, я больше по части здорового образа жизни, просто решил окунуться перед завтраком.

– А, ну тогда все равно пойдем, заодно проведаю, чем местная плотва дышит, на что клюет, какие хитрости против нашего брата имеет.

Пока Олег купался, погружаясь в воду с маской и разглядывая летевших от него врассыпную мелких морских обитателей, Петрович, расположившись чуть в стороне с прихваченным из Союза спиннингом, успел поймать с пяток макрелей: среднего размера, неприметных, но чрезвычайно питательных и полезных рыбешек серого цвета.

– Олеж, ты только смотри: она ж, стерва, на пустой крючок клюет! Попробовал сначала на хлеб их здешний, белый, так, когда тот слетел, они все равно продолжили клевать. А потом я и вовсе зашел в воду по пояс, так не поверишь, они на меня все равно – ноль внимания! Да что они их тут совсем не ловят, что ли?

– Вряд ли, Петрович, она, рыба, здесь просто непуганая. Доверчивая. Ты только глянь, какие богатые особняки вокруг, – пошутил Хайдаров.

– Вот что значит капитализм, язви его в корень! – воскликнул медбрат, насаживая очередной хлебный мякиш на здоровенный, рассчитанный на глупую и жадную рыбу, почти браконьерский тройной крючок.

– Марксизм-ленинизм, ошибаешься! Ангольцы строят у себя самый настоящий социализм, так что они наши близнецы и братья.

– Насчет близнецов и братьев, Олег, я бы поостерегся: в нашем деле это серьезно. Я вот только за себя скажу: черных, в смысле, африканцев, мы ведь с Клименко еще никогда не бальзамировали. А вдруг от раствора наш Августин возьмет и побелеет! Что тогда? – Петрович стал неспешно сматывать удочки, показывая тем самым, что пора вернуться на виллу. – Пошли, небольшой улов на ужин у нас уже есть, положу его пока в холодильник, а к вечеру, после работы, я тут попробую с ластами и с подводным ружьем пошарить, авось еще кого-нибудь изловлю!

После завтрака группа советских специалистов, включая переводчика, отправилась в расположенный в тридцати минутах езды от виллы, на окраине Луанды, огромный президентский дворец Футунгу де Белаш, куда накануне прямо с аэродрома привезли тело Агостиньо Нето и оставили на всю ночь в специальной кондиционированной комнате в саркофаге. За телом наблюдал Клименко и его ближайший помощник – их предупредили, что к вечеру во дворец приедут члены Политбюро, чтобы посоветоваться с экспертами и принять окончательное решение, когда можно будет открыть доступ к телу для прощания с народом. Саркофаг, пока мавзолей еще не готов, было решено выставить в большом актовом зале дворца.

Олег разговорился с одним из работников здания, камарадой Домингушем Бандейрой, служившим там еще при португальском губернаторе, который видел, как президент Нето, через несколько дней после провозглашения независимости, переехал сюда вместе с администрацией и некоторыми из его ближайших помощников:

– Президент переселился во дворец шестнадцатого ноября семьдесят пятого года, меньше чем через неделю после провозглашения Независимости, – рассказывал Бандейра. – Он привез с собой свою повариху, дону Жозефу, и официанта, который прислуживал ему за столом. Сопровождавший его офицер, в первую с ним встречу, оглядев нас, уже не слишком молодых людей, сказал, что те, кто хочет уволиться или уйти на пенсию, могут это сделать. Некоторые так и поступили. Потом он, правда, стал помягче с нами.

– Сколько лет президент провел во дворце Футунгу де Белаш? – поинтересовался Хайдаров, не очень понимая, зачем ему нужны эти сведения. Скорее, подумал он тогда, чтобы поддержать разговор с человеком, который наверняка был долгое время по-настоящему предан своему хозяину.

– Около двух лет, до июля семьдесят седьмого, когда здесь начался капитальный ремонт, законченный незадолго до того, как камарада Нето скончался… – Бандейра украдкой вытер набежавшие слезы.

До приезда представителей руководства НРА глава советской делегации нашел состояние тела президента удовлетворительным, попросив только, чтобы ему раздобыли для уточняющих лабораторных исследований клок волос местного африканского жителя. Никто не ожидал, что это станет настоящей проблемой. Полагая, что дело не стоит и выеденного яйца, Олег вместе с Петровичем вышли из дворца и подошли к небольшой группе любопытствующих пожилых ангольцев. Судя по всему, многие уже прознали, что прощание с лидером нации будет проходить именно здесь. На предложение позволить отрезать у них небольшую прядь волос для эксперимента, который поможет «камарадаш совье́тикуш» в их медицинских исследованиях, люди резко шарахались в сторону. На дальнейшие разъяснения и просьбы они отвечали категорическим отказом. Выяснилось, что отдать постороннему клок своих волос здесь считается смертным грехом. Учитывая, что смерть в те дни буквально витала над страной в образе ее первого президента, желающих совершить грехопадение не находилось. В итоге после десятка неудачных попыток образец волос взяли у какого-то полунищего старика, сидевшего в пыли под деревом с бутылкой местной бормотухи. Когда в пару к ней предложили литровую бутыль «Блек Лейбл», сделка была успешно осуществлена.

Комендантом дворца был довольно колоритный майор ФАПЛА, крепкий, невысокого роста африканец. На брезентовом поясе сбоку при нем был пистолет, с которым он никогда не расставался. Этим, несмотря на свой дружелюбный вид, он всегда настораживал и даже беспокоил группу советских микробиологов, и Клименко по-дружески попросил его не пугать оружием гражданских людей, занимающихся сугубо мирным, пусть и сопряженным со смертью делом. Майор тогда снял с пояса кобуру с «Макаровым», но приставил к нему отдельного дневального, вооруженного автоматом Калашникова.

Вечером случилось непредвиденное, чего никто из советской делегации ни при каких обстоятельствах не мог ожидать: ангольская партийно-правительственная комиссия во главе со вновь избранным президентом Жузе́ Эдуарду душ Сантушем, приехавшая «принимать» тело, заявила, что в таком виде предъявить дорогого Мангуши народу невозможно.

– В чем, в чем дело?! – Клименко был вне себя от бешенства и едва сдерживался. – Мы провели все необходимые работы, в этом состоянии, при профилактических инъекциях, тело может пребывать еще минимум неделю. Этого хватит и на прощание, и на возвращение в Союз для окончательного бальзамирования!

Группа членов Политбюро МПЛА стояла молча, выслушивая перевод президентского переводчика. Самому душ Сантушу, как известно, проучившемуся в Баку несколько лет и даже игравшему там за местную футбольную команду, перевод не требовался. Не дожидаясь его окончания, он что-то шепнул своему помощнику на ухо, и тот спешно подошел к Павлу Ивановичу:

– Камарада президент говорит, что не узнает своего многолетнего соратника по освободительной борьбе без очков. Он всегда их носил, таким запомнился всем, и без них никто не поверит, что это незабвенный вождь ангольского народа Антонио Агостиньо Нето.

– Зачем вы их сняли? – уже без переводчика обратился душ Сантуш к Клименко.

Тот сначала опешил, но потом объяснил, что ни в православной, ни в католической традиции не принято хоронить человека в очках.

– К тому же, – добавил Клименко, – для нас это первый в истории опыт бальзамирования чернокожего. Мы опасались, во-первых, что кожа от раствора может побелеть, а во-вторых, боялись, что очки, имея некоторый вес, со временем продавят переносицу: процесс бальзамирования потребовал от нас удаления носовой перегородки, и нос держится на одной коже.

– Я уверен, – продолжил президент уже через переводчика, – что наши дорогие советские товарищи являются первоклассными специалистами и найдут способ вернуть все на свои места и восстановить статус-кво.

– Да, – не успокаивался Клименко, – но в здешних условиях нам герметически закрытый саркофаг не открыть. И очки остались в лаборатории в Москве, в сейфе.

– Так за чем же дело стало? – с легкой иронией в голосе поинтересовался душ Сантуш. – Вы хотите сказать, что у вас нет от него ключа?

– Нет, ну, конечно… – оторопело, почти оправдываясь, промямлил Клименко.

– Вот и чудненько! – снова на русском ответил повеселевший президент. – Начало демонстрации мы перенесем на понедельник, поскольку мавзолей еще не достроен. А завтра, как и было запланировано, в двенадцать выставим перед дворцом закрытый саркофаг с большим портретом вождя, а до этого провезем его по центру города. Пусть народ прощается, потом приходит сюда, возлагает цветы, скорбит: народ нельзя лишать не только радости, но и скорби, – с почти сталинской интонацией, как показалось Клименко, произнес новоиспеченный глава государства.

– Товарищ душ Сантуш, – цеплялся за остатки своего разума Павел Иванович, – но ведь сегодня уже пятница, как же мы за два дня успеем?

– Я вам дам свой самолет, вылет в субботу ранним утром. – Президент уже отвернулся в сторону от Клименко, давая распоряжение помощнику приготовить закрытый траурный саркофаг, венки, почетный караул и прочее и передать соответствующее уточнение на ленты информационных агентств.

Незапланированное кратковременное возвращение в Москву Олег помнил смутно, сквозь многократные и все время тщетные попытки уснуть. Во Внуково прилетели вечером. Предупрежденные из Луанды встречающие уже ждали их около трапа на двух «Волгах» и на авторефрижераторе, том же, что провожал их в Анголу еще несколько дней назад. Один из сопровождавших, прежде чем рассадить всех по машинам, напомнил о секретности операции и строго-настрого приказал никому никуда не звонить.

В лаборатории они провели несколько ночных часов, поскольку телу требовалось сделать несколько новых инъекций, ранним утром кое-как позавтракали в московской пельменной на улице Богдана Хмельницкого, рядом с площадью Дзержинского, и, когда все было сделано, тем же составом и в сопровождении все тех же не слишком разговорчивых товарищей из Комитета государственной безопасности отправились в аэропорт. В Луанде они были ближе к вечеру воскресенья. На вилле их ждал роскошный ужин с красным сухим вином из португальских регионов Douro и Dão. Красота! Олег впервые в течение одного дня завтракал в Москве, а ужинал в Африке, за семь с половиной тысяч километров от родного дома.

После того, как повторно приехавшая тем же вечером, уже без президента, правительственная комиссия осмотрела тело и не нашла больше никаких возможных изъянов, очки были на месте, и доступ к телу особым письменным приказом был открыт начиная со следующего утра в отстроенном за считанные сутки флигеле будущего мемориального комплекса. Покидая дворец, один из членов комиссии передал Павлу Ивановичу Клименко официальное приглашение для группы советских специалистов на закрытый прием в резиденции нового главы государства, подписанное самолично его превосходительством президентом Народной республики Ангола Жузé Эдуарду душ Сантушем и супругой.

К двенадцати часам следующего дня, когда новость о начавшейся церемонии прощания с телом, благодаря сообщениям по Национальному радио и в Jornal de Angola, печатном органе ЦК МПЛА – Партии Труда успела распространиться по столице и далее по всей стране, ангольцы уже шли к дворцу непрерывным потоком. Они выражали свою скорбь по ушедшему лидеру бурно и страстно, как здесь принято, рыдая и вскрикивая, размазывая слезы по лицу и царапая его руками, как бы показывая и себе, и окружающим, насколько невосполнима их утрата. На входе в спешно построенный мавзолей людей встречал огромный портрет Агостиньо Нето. Внутри него стоял стеклянный саркофаг с телом президента, окруженный почетным караулом, представителями Политбюро и правительства, которые время от времени сменяли друг друга. Рядом, на некотором расстоянии от саркофага, отрезанного от остальной части небольшого зала траурными лентами, сидели члены семьи покойного. Немного знакомый с ее творчеством и часто видевший ее в последние дни по телевизору, в группе родственников Олег узнал Эужению Нето, вдову президента, все еще молодую и красивую женщину, этническую португалку, журналистку и популярную поэтессу, на которой президент женился в конце пятидесятых годов, находясь в эмиграции. «Настоящая муза, – подумал про себя Олег. – Сколько в ней благородства. Но довольно эпитетов, просто красивая баба, так и скажи. Нет, женщина! Баба не может быть такой тонкой, изящной, даже интеллигентной». В этот момент Эужения посмотрела на Олега, будто услышала его комплименты. Приняла как должное – не время, молодой человек – и снова погрузилась в молчание.

Снаружи и внутри толпу прощавшихся с вождем регулировали и направляли добровольцы в красных футболках. Они аккуратно и вежливо предлагали желающим расписаться в книге соболезнований и в случае необходимости указывали направление на выход. В очереди, которая несколько затихала, почти цепенела внутри помещения, тем не менее, периодически кто-то всхлипывал и приглушенно плакал. Однако, пройдя мимо тела первого лидера нации и выйдя на улицу, люди переставали себя сдерживать, некоторые рыдали и обессиленные падали на землю, подхваченные все теми же волонтерами и медиками. Кого-то отпаивали водой, тут же на месте, кого-то отводили к дежурившим неподалеку машинам скорой помощи.

Вечером первого дня прощания с Агостиньо Нето в отеле «Панорама», стоящем на живописной океанической косе в черте города, президент Жузé Эдуарду душ Сантуш устроил закрытый, не освещавшийся в прессе, прием для первых приехавших на церемонию прощания гостей – глав государств. Среди них были президенты и премьеры соседних африканских государств, прежде всего, лидеры бывших португальских колоний, а ныне, так же, как и Ангола, независимых стран – Мозамбика, Гвинеи-Бисау и Островов Зеленого Мыса, Сан-Томе́, Федеративной Республики Бразилия и Португальской Республики, которую представлял экс-премьер, а тогда лидер крупнейшей в стране Социалистической партии Мариу Соареш.

Глава советской делегации биохимиков, приглашенный с коллегами на вечер, подошел к президенту, извинился за произошедший инцидент и поблагодарил за прекрасные условия, предоставленные его делегации. Президент в ответ пожелал Клименко дальнейших успехов в его важнейшей для ангольского народа работе, попросив в случае любой необходимости обращаться к нему напрямую, добавив с улыбкой, что «пусть лучше таких необходимостей больше не возникает».

На приеме душ Сантуш впервые представил иностранным гостям свою новую супругу, ослепительно красивую мулатку лет двадцати пяти, бывшую стюардессу, с которой он сочетался браком за какие-то две недели до вступления в должность, судя по всему, по настоянию его окружения, оставив русскую жену Татьяну и родившуюся у них дочь. С Татьяной Кукановой душ Сантуш познакомился в студенческие годы еще в шестидесятые, когда уехал по направлению МПЛА на учебу в Баку. Об этом, гораздо позже, в одну из их встреч, Олегу рассказал Тито Шангонго, который на приеме почти все время стоял по правую руку от президента. Бывшей супруги на приеме, по понятным причинам, не было, а их дочь лет шести Изабел, озорная мулаточка со значком советского октябренка на воротнике легкого ситцевого платьица, постоянно крутилась вокруг папы, играя в догонялки в детьми других ангольских руководителей. Она громко смеялась, то и дело дергала отца за пиджак, закрываясь родителем, словно манекеном от догонявших ее детей, а новоизбранный президент время от времени пытался ее утихомирить, делая замечания то на русском, то на португальском.

Камарада Тито, как только выдался момент, отвел переводчика в сторону и пожелал ему успехов в дальнейшей учебе и в защите диплома, еще раз настоятельно напомнив, что ждет его в Анголе по окончании вуза: «Здесь у нас дел – выше крыши!» – Тито и тогда оставался верен своей страсти к ярким языковым оборотам.

Три дня спустя, дав гражданам страны проститься с почившим президентом, власти Анголы объявили о временном закрытии мавзолея на завершение строительных работ и проектировку мемориального комплекса вокруг него. Передышка была нужна для повторной отправки тела в Москву, хотя населению страны об этом ничего не сообщалось. Для народа он по-прежнему находился внутри, и заезжие из провинции сограждане и командировочные все равно приходили к закрытому мавзолею и клали цветы под оставшимся перед входом портретом вождя.

Клименко и его команда, включая Олега, покинули Луанду следующим утром и вечером были в Москве. В аэропорту и дальше помощь Олега биохимикам была уже не нужна, и они расстались, выразив обоюдную надежду, что скоро еще встретятся. Тем не менее, как он узнал позже, в следующую командировку в Анголу с телом Нето, забальзамированным уже «долговременно», его не позвали, видимо, решили сэкономить и обошлись услугами переводчика из советского посольства.

Олег продолжил завершающий год учебы в институте, досрочно и успешно сдал зимнюю сессию и готовился к встрече нового, 1980 года, который своей округлостью даты, предстоящей летней олимпиадой и одновременным с ней окончанием института обозначал в его жизни новый, призрачный и неведомый ему рубеж.

«Happy New Year!»

Новый год они встречали с Лизой вдвоем. Невероятно! Лизина мама празднует у друзей, живущих по соседству, к которым приехала их общая одноклассница из Свердловска. Они не виделись тридцать пять лет. Ирина Леонидовна собиралась уезжать в Израиль и перед тем, как исчезнуть, может быть, навсегда в другой стране, решила навестить близких ей людей, разбросанных по всему Союзу, с которыми провела бо́льшую часть жизни! Наконец-то это стало возможным: теперь уже не отговаривали, не пугали климатом и тяжелыми условиями жизни, не угрожали лишить званий и привилегий на работе и так далее. В те годы об этом рассказывали характерный анекдот:

Старый еврей собирается уезжать в Израиль. Его вызывают в КГБ и предлагают прослушать лекцию о трудностях жизни в эмиграции. Так называемый лектор рассказывает: «Вы не представляете, куда вы едете. Полгода в Израиле идет сплошной дождь. На улицу выйти нельзя – все в воде, в магазин за продуктами не добраться». Еврей качает головой.

Лектор продолжает: «А остальные полгода там невыносимая жара. На улицу опять же не выйти, может случиться солнечный удар, трава горит, ничего не растет». Старик опять качает головой. В конце лектор спрашивает:

– Я так понял, что вы передумали и решили остаться?

– Да нет, – отвечает старик с характерным акцентом и интонацией. – Я никак не могу решить – брать с собой зонтик, не брать с собой зонтик?..

Олег приехал к Лизе сильно заранее, привез ее маме «подарок из Африки» – симпатичную, еще не распространившуюся в Союзе, почти крамольную статуэтку из черного дерева с тремя сидящими в ряд обезьянками. Одна из них закрывала руками глаза, другая – уши, третья – рот: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу», – почти как в популярной невинной песенке про влюбленных в исполнении Эдиты Пьехи.

– Это ты мне на вырост даришь, что ли? – ехидно пошутила Людмила Михайловна и засмеялась. – К тому возрасту, когда я стану немой, слепой, глухой, как пробка, и вправду ничего этого делать уже не смогу? – Людмила Михайловна была довольно прямолинейным человеком. Этого качества ей, вероятно, добавило полученное образование и опыт работы с западными бизнесменами: она закончила немецкое отделение педагогического факультета московского иняза и все последнее время работала с немцами из ФРГ, поэтому сантименты были не в ее стиле.

– Ну что вы, фрау Люда! Это, так сказать, завуалированная в искусстве сатира на наше закрытое от мира общество, – с трудом подбирая приличные слова, ответил Олег. – Вы же всегда любили Салтыкова-Щедрина, эзопов язык? Вот, это о том же. Возьмите ее с собой на Новый год, будет вам на столе вместо коллективной Снегурочки. Уверен, ваша подруга оценит.

– Так может, тебе лучше к моим Иришке с Федором Ивановичем на ночевку отправиться? У них и дочка подходящая, Анечка, в самом соку, все на ней лопается, не то, что моя спирохетина. А, зятек?!

– Мама, мне надоел ваш солдафонский юмор, – неожиданно для себя процитировала Лиза, чем удачно разрядила уже начинавшую накаляться атмосферу.

В дверь позвонили.

– Это Ирина, легка на помине, я ее попросила зайти: глаза что-то совсем ослабли.

– Мама! После Нового года, как только выходные пройдут, идем с тобой к окулисту. И никаких больше отговорок! – строго произнесла Лиза, открывая дверь.

– Здрасте-мордасти! С Новым годом, дорогие! – Ирина Леонидовна вошла в прихожую, вся еще разгоряченная от мороза. – Ой, Лиза, какая же ты взрослая, прям невеста уже!

– Так и есть, Ириш. – Людмила Михайловна крепко обняла и расцеловала подругу. – А вот и наш будущий зять, Олег. Если, конечно, не передумает, – продолжала подкалывать она Олега. – Знакомься!

Ирина заинтересованно посмотрела на юношу и, похоже, осталась довольной:

– Джигит! – произнесла она. – И чем мы занимаемся, молодой человек?.. – начала было долгую светскую беседу Ирина, но подруга ее тут же оборвала:

– Все, все! Я тебе про них все подробно расскажу, у нас целая ночь впереди, ты мне еще рот затыкать будешь. Ну, ладно, голубки, – продолжила она, уже обращаясь к молодежи. – Мир вам да любовь, «дочку Васей назовем», – решила не отставать от своего чада по части цитат Людмила Михайловна. – Буду завтра после двенадцати. Чао, какао! – Она поцеловала поочередно в лоб Лизу и Олега и, пропустив подругу вперед себя, выходя из квартиры, помахала им из-за спины на прощание.

– Она тебя любит, – неожиданно произнесла Лиза. – Только признаться ни себе, ни нам в этом не желает. Наверное, боится сглазить.

По телевизору уже начали показывать часто занимавшую в последние два-три года предновогодние экраны «Иронию судьбы, или С легким паром!».

– Чувствуется. И эти чувства затмевают в ней все остальные.

– Перестань, она нам даже бутылку шампанского оставила.

– Это меняет дело, а с чувствами я как-нибудь договорюсь.

– Лично у меня сейчас только одно чувство… голода.

– И я жутко голоден. У нас есть что-нибудь?

– Есть. Холодильник, – незаметно для себя они оказались на кухне. – Вот тебе шампанское, – открыла Лиза холодильник, – и включай телек, там «Ирония судьбы…» уже началась, а я сделаю бутерброды по-быстрому.

Олег взял шампанское и прошел в гостиную. Поставил бутылку на стол и стал искать глазами фужеры, чуть было не забыв про фильм. Когда Олег включил телевизор, герои комедии уже помылись и дружно пели: «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги»[11]. Он сел на диван напротив телевизора, как добрая половина страны в этот вечер, и стал наслаждаться фильмом.

Скоро пришла Лиза и принесла на тарелке бутерброды с сыром и колбасой. В комнате аппетитно запахло краковской.

– Как же она вкусно пахнет, – закрыл глаза от удовольствия Олег.

– Даже актеры начали оборачиваться, – взяла в руки один бутерброд Лиза и поднесла к губам Олега.

– Конечно, столько пить, закусить хочется, – жадно откусил Олег.

– А для шампанского что-нибудь есть? Бокалы?

– Нет, только ванна, – рассмеялась Лиза. В ее радости чувствовалось легкое волнение.

– А крепче ничего нет?

– Только чувства, – быстро нашлась Лиза. – Вот, – она достала из серванта два фужера.

Олег скинул золотку с бутылки «Советского» и стал раскручивать сеточку. Бах! – выскочила пробка из бутылки и стрельнула по стеклу серванта. Стекло задрожало, но выдержало. Олег посмотрел с уважением на полированный сервант, в котором томились бокалы и чайный сервиз. Он разлил шампанское по фужерам, оно зашипело и стало подниматься, словно кипящее молоко, которое всегда норовит убежать.

– С наступающим, – протянул он бокал навстречу бокалу Лизы.

– Ура! – крикнула тихо Лиза и пригубила стекло. – Закусывай, – протянула она бутерброд, но в последний момент заменила его на свои губы и затянула Олега в долгий поцелуй.

– Фильм же пропустим, Лиза, и бутерброды остынут, – пошутил сквозь поцелуй Олег, обнимая свою невесту.

– Его все равно каждый год показывают, так что ничего страшного.

– В следующем году я уже в Анголе буду, там вряд ли покажут, – все-таки добрался до закуски Олег и, запивая шампанским, наконец прикончил бутерброд.

– Да, вряд ли там знают, что такое зима, тем более – баня, – не отставала Лиза.

– Там баня кругом.

– Тогда еще один тост, за теплоту!

– Ура! – тихо воскликнул Олег, наполнив еще раз бокалы. Они чокнулись и выпили. Лиза обняла Олега, его руки потекли по ее телу, их губы слились. А руки продолжали двигаться дальше и уже забрались Лизе под рубашку. Женская грудь легла в мужские ладони, как в ванну, но ненадолго – скоро руки, гонимые инстинктами, пошли дальше, пальцы уже пытались расстегнуть лифчик.

– Может, я сама? – захотела помочь Лиза.

– Обижаешь, – улыбнулся Олег.

Лиза вытянула из-под своей рубашки сдавшийся бюст-гальтер и небрежно бросила на пол, скоро туда же полетели рубашка, юбка, колготки, штаны, еще одна рубашка, ирония судьбы и с легким паром.

– Может, диван разложим?

Словно по приказу оба соскочили с дивана, а Олег резким движением рук сломал его пополам.

– Удивительно, обычно я с ним так долго вожусь, – кинула на диван покрывало Лиза и бросила на него свое тело.

– Женщину надо удивлять, и не только разложенным диваном, – бросился вслед за ней Олег.

– Не перестаю удивляться, – рассмеялась шутке Лиза.

– Не переставай, – привлек ее к себе Олег.

Они долго целовались, а с экрана все подсматривали и подначивали, напевая:

Но внезапно по портьере

Пробежит волненья дрожь.

Тишину шагами меря,

Ты, как будущность, войдешь.[12]

После глубоких сирен, визга электричек, лая собак, шума океана, криков чаек и конденсата на коже от погони за удовольствием, молодых выбросило на берег. Удовольствие медленно отступало, словно пришло время отлива, дыхание восстанавливалось. Мир снова начал возвращаться на круги своя сквозь переборы гитары и голос Пугачевой, которая пела в фильме за Барбару Брыльску:

Спасибо Вам и сердцем и рукой,

За то, что Вы меня, того не зная сами,

Так любите…[13]

Олег обнимал Лизу сзади, они еще долго лежали так, глядя в мерцающий Новым годом экран, а когда там пошли прощальные титры под грустные стихи:

… Я за тебя молиться стану,

Чтоб ты вернулся невредим…[14]

– руку Олега обожгла горячая слеза Лизы.

* * *

Зима пролетала в ожидании перемен. Черно-белый пейзаж и серые лица вечно спешащих нырнуть в метро москвичей. Москва планировала измениться, все ждали этого, сидя в темной комнате зимы, будто закрылись в ванной и печатали фотографии, с любопытством глядя в емкость с проявителем, где плавали белые листы, на которых проступали силуэты того будущего, что кругом обещали – и потом должны были вытащить свои впечатления и закрепить, положив в ванночку с закрепителем, а затем в альбом, на добрую память, чтобы было чем гордиться. Жизнь начиналась с нового листа. Мы всматривались в черно-белый негатив, который по мановению палочки или указу Брежнева должен вдруг стать цветным, красочным и позитивным.

Москва всегда была городом фасадным, а сейчас наводила марафет как никогда. В спешном порядке в городе открывались стадионы, спортивные арены. Город становился все более удобным для жизни и досуга.

Олег сидел за стеклом в кафе «Ангара» на Калининском проспекте, в одном из знаменитых зданий-книжек, и сверху наблюдал за своим однокурсником Гришей Соболевым, который, вжавшись в себя от холода, шел вдоль проспекта, без шапки, торопливо перебирал ногами, чтобы быстрее попасть в тепло. Гриша снимал здесь комнату, недалеко от ресторана «Прага», в арбатских переулках, где все еще оставались коренные москвичи, которых не успели расселить по столичным окраинам. В кулинарии при ресторане делали одноименный знаменитый торт, и очередь туда никогда не кончалась. Судя по ней, сладкого в стране по-прежнему не хватало, а следовательно – и любви. Народ занимал очередь с раннего утра, чтобы к обеду получить долгожданную «Прагу» или «Птичье молоко», как повезет. Мама Григория работала в этом магазине и для всех была на уровне министра по внешнеэкономическим связям, потому что с недавнего времени фирменный торт стал расхожей валютой, всем он, по поводу и без, был теперь жизненно необходим. Так она незаметно для себя обрастала выгодными связями и перспективными знакомствами. Благодаря этому она сумела купить сыну без переплаты хороший фотоаппарат. Гриша должен был принести фотографии со своего дня рождения, где собрались обе группы их курса. Он неплохо снимал своим «Любителем», содранным нашими производителями с импортного «Роллефлекса».

– Привет!

– Здорово, старик, – пожал он Олегу руку и сел за стол.

– Ну и дубак сегодня!

– Да уж, холодрыга.

– Карточки принес?

– Само собой, – достал из модного пакета толстый бумажный конверт для фотобумаги Гриша.

– Ого, «АББА»! Классный пакет, за сколько взял?

– За треху, купил у одного чувака. Почти новый.

– Неплохо, – всматривался в лица шведской четверки Олег. – Не жалко на таком морозе носить, потрескается же?

– Да я ж тут рядом, не успеет.

– О! У тебя и штаны новые. Откуда?

– Мать с работы принесла, давно уже, кому-то не подошли, просто ушить надо было.

– «Америка»?

– «Ли», «Джинс энд джекетс» – сняв куртку, не без гордости показал лейбл Гриша.

– Да вижу, не какой-нибудь там индийский «Милтонс» или болгарская хрень. Стоя́т?

– Чего?

– Ну, фирменные джинсы, если их намочишь, можно поставить к стенке, не гнутся.

– Не пробовал. По паре шариков мороженого? – спросил Олега Григорий, подозвав знакомого официанта.

– Да ну, холодно.

– Тогда пива?

– Это другое дело. Тоже правда холодное, но другое, – рассмеялся Олег. – Возьми еще что-нибудь на закуску, – сказал он, уже перебирая фотографии.

Скоро за столиком уже пенились две кружки «Жигулевского» и благоухала нарезка из краковской колбасы.

– Как особым гостям! – не преминул добавить Гришин товарищ, подавая закуску. – Если нужно что посерь-езнее, я мигом!..

Друзья вглядывались в лица и в детали портретов своих однокурсников, рассуждая, кого куда должны распределить.

– Я бы сам, конечно, в долгую загранку хотел. Сразу нескольких зайцев убить. Здесь с португальским – только преподавать на кафедре, мне баба Таня уже предлагала, или в военно-дипломатической академии. Я там уже и собеседование прошел. И зарплата вроде неплохая. Но тамошние ребята меня отговорили: говорят, потом лет пять будешь невыездным, из-за секретности или что там у них, – отхлебнул пива Олег. – А это что у тебя за фотографии?

– Москва. Уходящая натура. В выходные люблю погулять с камерой по окрестным дворам.

– И ведь не жалко денег?! Пленка на тридцать шесть кадров, наверное, стоит, как две кружки пива? – с деланной иронией произнес Олег. – Уважаю! – он с восхищением всматривался в запечатленную на бумаге жизнь подворотен, пытаясь распознать знакомые места.

– Это история. Скоро всего этого не будет, город меняется на глазах. Скоро Москва купеческая уйдет в тартарары и придет совсем другая, вот увидишь…

– А тебе-то это зачем? – все еще не веря в бескорыстность Гришиного хобби, посмотрел ему во вдруг ставшие бездонными глаза Олег.

У Гриши была удивительная способность видеть перспективу, в пустоте находить какие-то вещи, которые потом могли пригодиться. Он все время был в движении, движение это не всегда было вперед, иногда оно просто имело целью выбраться наружу, за рамки происходящего.

– Как тебе сказать… Что мы обычно видим на фото? Фасады, памятники, красивые здания, рожу свою или чью-нибудь на переднем плане? Москва – город фасадов, никто не показывает зафасадную жизнь, жизнь подворотен.

– В общем, согласен, – глотнул еще пива Олег. Напиток располагал к доброму разговору, нежели к горячему спору. Зачастую от напитка зависит истина, подумал вдруг он. В каждой искренности своя доля спирта. – Если есть ворота, то должна быть и подворотня. Судя по твоим снимкам, у нас вся страна – одна большая подворотня. Особенно вот на этом, – рассмеялся Олег.

– Да, ты представляешь: выхожу как-то из дома, смотрю, мужик лежит на асфальте, глядит в небо и курит. А рядом бутылка пива. Красота, балдеж! Попробуй-ка вот так лечь на улице, сразу заберут, а в подворотне все свое, родное. Даже стены и менты.

– Да, контраст. Давай тогда за Москву, за «город контрастов»! И чтоб никакие бури ее не смели с лица земли!

«Предолимпийский балдеж»

Столица СССР в преддверии Летних Олимпийских игр 1980 года представляла собой довольно курьезное зрелище. Один из москвичей или гостей столицы в длинной очереди к уличному автомату с заморским напитком «Фанта», которым оперативно заменили привычную газировку с сиропом или без, скорее всего, находясь под легким воздействием более действенных, крепких напитков, очень метко охарактеризовал Олегу тогдашнее состояние Москвы и ее обитателей: «предолимпийский балдеж».

В столичных табачных киосках, где до этого продавали папиросы, сигареты, спички и прочую мелочь, появилась вожделенная жвачка, жевательная резинка, «чуинг гам»! Вот в это вообще невозможно было поверить. Олег пробовал ее только в десятом классе – в порциях не более половины или даже четверти пластинки – благодаря другу и однокласснику, у которого родственники жили в ГДР, и куда тот пару раз ездил по их приглашению. И еще как-то Вероника, его старшая сестра, привезла вместе с парой бутылок тамошней воды в бутылках по 0,33 литра (потому что это тот самый объем жидкости, который позволяет человеку утолить жажду!) несколько жевательных резинок из Прибалтики, правда, не «фирменных», а местного производства. Появившаяся перед Олимпиадой советская жвачка была трех видов – мятная, фруктовая (апельсиновая, малиновая и клубничная), которые были более-менее приличными, хотя довольно быстро теряли свой аромат, и кофейная. Эту жевать было невозможно из-за навязчивого и приторного, неестественного, как и сам советский растворимый кофе, вкуса. Кроме того, ни одна из советских жвачек, в отличие от фирменных западных, не позволяла выдуть из нее пузырь. Казалось бы, мелочь, но когда ты видел парня или девушку с прилепленным к губам белым пузырем, ты сразу же понимал: «Это да, это фирма́. В упаковке, с неизменной олимпийской символикой в виде условного изображения одной из башен Кремля со звездой наверху и пятью олимпийскими кольцами внизу, было по пять пластинок. Тогда многие товары носили этот символ, что автоматически повышало их розничную цену на 15 процентов. Советская жвачка стоила полтинник, пятьдесят копеек, а фирменную на черном рынке из-под полы все еще уверенно продавали за три рубля. И, тем не менее, выпуск советской жвачки был огромным достижением, и «Партия и правительство» вместе с фабрикой «Рот Фронт» под Олимпиаду не зря наладили ее производство. Советские люди теперь с особой гордостью ходили мимо иностранцев, двигая челюстями, не очень стремясь закрывать рот, в котором периодически белела наша родная советская «чуинг гам». Чем вам не подрыв западной капиталистической экономики и не торжество идей социализма и коммунизма? Оставалось лишь чуть-чуть поднажать, и загнивающий капитализм окажется в полном нокауте.

Помимо жевательной резинки, олимпийская Москва (но отнюдь не все остальные города Советского союза) обогатилась целым рядом деликатесов, таких как пепси-кола и фанта в изящных бутылочках, фруктовыми напитками в треугольных пакетах с прикрепленной к ним соломинкой. В столе заказов при магазинах можно было заказать и потом получить финское масло и финскую копченую колбасу сервелат. Колбаса, хотя и довольно дорого, также продавалась в нарезанном виде небольшими порциями, что сразу же оценили любители выпить на троих – в подъезде, за отсутствием рюмочных или баров, где подавали только пиво, но не крепкие напитки. Квас и пиво, а еще и те же колу и фанту стали продавать – немыслимое дело! – в одноразовой пластмассовой или бумажной посуде, которую, по опустошении емкости, советский человек бережно клал в авоську и уносил домой, чтобы они потом служили ему по несколь-ку лет.

Менты (ни у кого и язык не поворачивался сказать «поганые») ходили по городу в белой форме и обрели в те предолимпийские дни какую-то несвойственную им стать, достоинство и вежливость. Одновременно с ними порядок на улицах «блюли» бесчисленные бойцы невидимого фронта – сотрудники Комитета государственной безопасности, которые обычно перемещались по городу парами, одетые в штатское, высматривая потенциальных нарушителей общественного порядка и социалистической нравственности и, время от времени, напоминая упившимся фантой и пепси-колой, кто в стране хозяин и как нужно «Родину любить».

Лиза и ее школьная подруга Оксана в легких плащиках сидели ближе к вечеру в сквере неподалеку от метро «Спортивная», у Новодевичьих прудов и болтали о своем, о девичьем. Дело было ранней весною, солнце начинало уже потихоньку прогревать освободившуюся от снега землю. Стройных молоденьких девушек можно было принять за старшеклассниц, которые вырвались из душных классов и забросили домой портфели, обретя, наконец, свободу – от школы и еще не пришедших домой с работы родителей.

Сквер был полон людьми, мамашами с детьми, мужчинами, играющими в домино, молодыми папами, толкающих впереди себя коляски. Лиза и Оксана сидели чуть в стороне, на скамейке, глядя в сторону лесопарка, со свободно продававшимися теперь в Москве сигаретами «Мальборо». Они еще не объявили родителям и близким о своей новой взрослой привычке, поэтому отрывались по полной, находясь вдали от дома и чувствуя себя зрелыми независимыми людьми.

– Хочу уйти, но не могу. Нет выхода, куда я пойду? К матери? Еле вырвалась, думала – на свободу…

– Выход всегда есть. Просто надо найти дверь, – вдохнула очередную порцию табака Лиза. – Я вот тоже с родителями живу. Не сахар, конечно, но мы ладим.

– Значит, я к тебе за дверью.

– За выходом, – постаралась сделать кольцо, выдохнув дым, Лиза, но ничего не вышло. – Только я так и не поняла, в чем причина?

– Надоело постоянно получать по морде. От мужа. Пусть он и гражданский.

– По морде? Он тебя бьет?

– Пусть не физически, но морально, а это еще больнее. Постоянные пинки в душу. Причем ни за что, просто так, «для профилактики», как он сам потом извиняется. И это не вчера началось. Порой такая тоска накатывает, что хочется послать все, напиться и забыться.

– Значит, уже уходила?

– Уходила, к матери, с ней тоже не сахар, тесно там, сама знаешь: бабушка, брат, каждый со своими тараканами, тоже выматывает. Петя все время названивал, просил вернуться, в итоге вернулась.

– То есть ты все еще любишь его?

– Да какая там любовь. Нет ее давно. Сплошная нелюбовь.

– А что мешает уйти насовсем?

– Во-первых, некуда, это еще хуже, чем с матерью, во-вторых, на что я буду жить?

– Тогда оставайся, если тебе нравится жить без прав. Я бы так не смогла.

– В том-то и дело, что не нравится.

– Уходить надо один раз и насовсем, с вещами. Найти работу, снять квартиру.

– Ты знаешь, сколько стоит снять квартиру?

– Сними комнату.

– А где я найду работу, чтобы обеспечить и себя, и мать, я же ей тоже помогаю, – не найдя поблизости урны, Оксана бросила окурок на землю и стала затирать его ногой. – Я же обычный технолог. Работаю на молочном комбинате, хотя понимаю, что не мое это.

– Для начала найди любимую работу, вдохни немного свободы, – сделала еще затяжку Лиза и улыбнулась.

– Легко тебе рассуждать, тебя твой Олег любит.

– Это не так важно, главное, чтобы ты себя сама полюбила.

– Сейчас я даже не знаю, что значит дышать, что значит воздух. У меня постоянная борьба за дыхание.

– Ты не знаешь – я знаю, ты же сильная.

– Думаешь, у меня получится?

– Обязательно. Пора учиться любить себя, не жалеть, а именно любить. Ты умная, молодая, красивая.

– Знаешь, не хочу быть сильной, слабой хочу. Ты знаешь, в чем сила женщины?

– В чем?

– В руках, в которых можно быть слабой.

Мимо проходил парень, примерно их возраста, в светлой отглаженной рубашке, с ухоженными ногтями, который, улыбаясь, подошел к ним и попросил прикурить:

– Привет, девчата. Отдыхаете?

– Да, но вы нас, пожалуйста, извините, мы беседуем, – Оксана вежливо, но твердо предложила парню продолжить свой путь. Со стороны за происходящим наблюдал его коллега, в такой же светлой рубашке и характерной олимпийской куртке, которыми тогда экипировали переводчиков и так называемых «сопровождающих» иностранные делегации, что уже начали прибывать в Москву.

– А, ну ладно, – ответил парень и вернулся к своему другу, что-то ему пробормотав на ухо.

– Этим-то что надо? Давно уже вокруг нас ошиваются, – почувствовала неладное Лиза.

– Того же, чего и остальным, – усмехнулась Оксана. – Этот просто так не отстанет, у него на лбу написано.

Минуту спустя парень вернулся к девушкам и уже с некоторым напором в голосе спросил:

– Гражданки, а вы разве не знаете, что после семи часов вечера в общественных местах действует специальный режим: город переходит на особое положение?

– Первый раз слышу, – ответила Лиза. – И что, теперь нам уже и на улицу выйти нельзя?

Парень подошел к девушкам вплотную и поставил правую ногу между сидящими на скамейке:

– Можно, но только когда я разрешу! – тихо и угрожающе произнес молодой гэбэшник и резко ударил Оксану тыльной стороной ладони по щеке. Вторая пощечина досталась Лизе, удар был сильный, даже сигарета вылетела из ее руки. Когда девушки, ошеломленные и потерявшие ориентацию, обхватили лица руками, мужчина схватил за шею Оксану и толкнул так, что та упала на землю.

Гэбэшники исчезли, будто их и не было.

Оправившись от шока, Лиза в слезах стала поднимать подругу и беззвучно глотала «Помогите!», обращаясь к мужчинам, которых в парке было более чем достаточно. Но те лишь отводили взгляды в сторону, делая вид, что ничего не заметили.

– И здесь по морде, – попыталась улыбнуться разбитой губой Оксана, – только захочешь быть слабой – получи! Ты права, нельзя здесь быть слабой, не время и не место, – поднялась она с земли и стала быстро отряхиваться, будто торопилась избавиться от этого темного пятна в своей биографии.

Патриаршие

Вода в пруду то и дело вздрагивала от налетавшего ветерка, как и всхлипывающий от недавних воспоминаний голос Лизы. Казалось, эта дрожь передавалась всему вокруг: облакам в отражении воды, даже Лизиным плечам – под ее рубашкой туда-сюда пробегали мурашки, поднятые по тревоге.

– Ты знаешь, что раньше эти пруды назывались Козьими? – пытался как-то отвлечь Лизу от случившегося Олег.

– Это здесь при чем?

– Ты хоть лицо этого козла запомнила?

– Ну, конечно, наглый такой, румянец на щеках и рубашка белая-белая, как у пионера.

– Пионерскими они тоже были.

– Кто?

– Пруды.

– Я тебе об одном, ты мне про пруды.

– Да с такими приметами пол-Москвы. Скажи еще, знак ГТО у него на груди! И хватит уже ныть. На тебе лица нет.

– Тебе бы так вмазали.

– Что за страна, что за уроды! Вообще-то рано тебе еще курить.

– То есть ты оправдываешь?

– О чем ты говоришь! – прижал Лизу к себе еще сильнее Олег.

– А ты?

– Что люблю тебя больше жизни.

– Завтра сходим в кино? На «Сталкера», да?

– А ты еще не сходила?

– Нет, тебя ждала.

– Завтра не знаю, у меня вроде как халтура намечается, попросили одну делегацию встретить.

– А говоришь, любишь.

– Сходим в другой день.

– Вот так всегда, – задумчиво произнесла Лиза. «Придется идти с Игорем», – подумала она.

– Я его найду, ты не сомневайся. У меня теперь есть знакомые в МИДе.

– Только не надо никого искать, чего доброго закроют, вообще станешь невыездным.

– А Оксана как?

– Да нормально. Ей не привыкать. Она от своего Петьки постоянно получает, в фигуральном смысле. Такая красивая была в школе. А этот Петруччо такой трепач, – сделала акцент на букве «ч» Лиза.

– Красота наказуема, – он погладил волосы Лизы. – Синдром Анны Карениной, сначала она бросается в глаза, потом на шею, далее – под поезд. А все из-за того, что некоторые мужчины слишком много бросаются словами.

– Еще один, – усмехнулась Лиза и убрала его руку со своей головы.

В это время перед ними торопливым шагом промчались двое молодых ребят, с авоськой, которую они тащили вдвоем. Авоську распирало от набитых банок сгущенного молока. На этой груде лежа длинная полукопченая колбаса и бумажный пакет, из которого торчали куриные лапы, и курица, и колбаса то и дело норовили съехать. Парням приходилось их то и дело ловить и поправлять.

– Давай поменяем руки, – предложил тот, что повыше.

– Давай.

– И смотри за колбасой и за курицей, чтобы не улизнули.

– Зачем ты взял эту курицу? Все равно испортится.

– Не знаю, давали, я и взял.

Они обменялись ручками авоськи. Второй на мгновение замер, вглядываясь в пруд:

– Володя, это же Патриаршие?

– Какие еще Патриаршие, мы на поезд опаздываем!

– Булгакова помнишь? «Мастер и Маргарита».

– Я не читал.

– Как же так, ты не читал «Мастера и Маргариту», и я с тобой в одном купе ехал в Москву?

– Петрович, кончай паясничать, опоздаем же.

– Только ты мне сначала пообещай, что прочтешь.

– Обещаю. Зуб даю, только давай быстрее.

– Здесь Булгаков, а мы с тобой сгущенку тащим как ишаки, – все еще бесновался Петрович, удаляясь все стремительнее от красоты. И они убежали дальше, унося в свою провинцию подачки Олимпиады-80.

– О чем думаешь? – отвлекла Олега от провинциалов Лиза.

– Сетка выдержит или нет?

– Какая сетка?

– Авоська. Ты видела, сколько там сгущенки?

Тут Лиза громко и нервно рассмеялась.

«Ну вот, вроде немного отошла», – подумал Олег.

– А я почему-то больше переживаю за курицу, – наконец, смахнув слезы от смеха, успокоилась Лиза.

– Как пить дать сбежит, – улыбнулся Олег.

Когда они уже шли по аллее в сторону метро, Лиза неожиданно спросила:

– Для тебя что важнее в жизни – багаж или успеть запрыгнуть в свой вагон?

– Ты все еще про этих двух бедолаг?

– Почему бедолаги? Просто они любят сгущенку сильнее, чем Патриаршие.

– Думаю, они уже в поезде читают вслух Булгакова.

– Вообще-то я про Анголу.

– Тогда я выбираю багажный вагон, запрыгнул – и ты в шоколаде.

Высоцкий

В олимпийское лето 1980-го в Москву стали прибывать туристы, и Олегу и его товарищам-студентам, а ныне выпускникам иняза, все чаще стали предлагать поработать с делегациями по линии «Интуриста» и молодежного туристического агентства «Спутник». Причем это были не только иностранцы, но и так называемые «гости столицы» из самых разных советских республик. Из-за военного вторжения СССР в Афганистан Олимпиада, как известно, подверглась бойкоту со стороны стран Запада, и поэтому приехали большей частью представители соцлагеря и тех капстран, у которых имелись прочные партийные связи с советской компартией, делегации по линии Комитета молодежных организаций, профсоюзов и так далее. И все равно город, зачищенный от всякого ненадежного асоциального элемента и отправленных в пионерские лагеря детей, казался бы пустым и лишенным спортивной праздничной эйфории, если бы в столицу не «понаехали» активно поощряемые своим руководством российские туристы, для которых в московских гостиницах все еще оставались пустые места.

Олега определили работать с португальской профсоюзной делегацией, которую поселили в принадлежавшей ВЦСПС[15] высотке гостиницы «Спутник» на Ленинском проспекте. Здесь же размещались и руководящие структуры этой мощной и влиятельной организации, и здесь же, несмотря на проходящую в Москве Олимпиаду, проводилось международное мероприятие, казалось бы, совершенно другого свойства под названием «Конференция по аудиовизуальным средствам связи». «Халтура», как часто между собой называли переводчики подобную возможность подзаработать, подвернулась Олегу благодаря стараниям и обширным связям его однокурсника Гриши Соболева. Последний раз они виделись на Арбате еще зимой. С тех пор Григорий усиленно подыскивал себе работу, хотя пока, как и Олег, еще не определился с постоянным местом службы: вроде бы зацепился в африканском отделе ГКЭС – Госкомитете по экономическим связям, который планирует какой-то большой проект в Анголе. А пару недель назад по телефону что-то говорил о предприятии «Якуталмаз», которое только что начало сотрудничать с крупнейшей ангольской алмазодобывающей компанией «Diamang». Но это все еще было, как говорится, вилами по воде…

– Старик, тут пока суть да дело, есть работенка на несколько дней, – услышал Олег в трубке деловой и несколько возбужденный Гришин голос. – «Портвеши»-телевизионщики. Надо им слегка попереводить, последовательно. Пара актеров, муж и жена. Он, вроде как, даже известный, в сериалах снимается. И еще двое, администратор, как у них говорят, «агент», и режиссер-документалист.

– Что платят? – поинтересовался Олег.

– Шесть рублей в день.

– Не густо.

– Но, ты ж понимаешь, будешь там на всем готовом, только рот не забывай открывать. И культурная программа у них интересная. Ты ведь пока свободен?

– Да, жду звонка из «Десятки»[16].

– Брат, ты меня знаешь, я бы их и сам окучил, но не могу, разрываюсь. А деньги получишь по окончании работы, как только, так сразу. Профсоюзы, «школа коммунизма» это дело никогда не задерживают! Ну что, по рукам?

– Ладно, я пока не при делах.

– Старик, тогда подскакивай на «Лермонтовскую», через часок, я тебе их ваучеры на питание передам. Не пожалеешь: в ВЦСПС кухня – что надо, и кормят они на убой, почти как на Пятницкой, в Гостелерадио.

Через час, на выходе из метро, Гриша уже ждал Олега: как всегда шумный, растрепанный и предельно деловой:

– С ГКЭС почти сложилось, им как раз нужен переводчик с португальским. Они там затеяли строить гидроэлектростанцию, правда, вряд ли начнут в этом году. И есть еще завязки с «Якуталмазом». Этим вообще предлагают заменить собой юаровскую компанию «Де Бирс», которая там уже давно является монополистом по добыче алмазов. Через месяц начинаются переговоры, и туда придется ездить чуть ли не каждую неделю то с одними спецами, то с другими. Завтра иду к ним на собеседование. – Гриша был возбужден, все время озирался по сторонам, будто ждал кого-то еще. – Как тебе? – он кивнул головой на пару девушек в мини, которые шли впереди них.

– Коротко о главном, – усмехнулся Олег.

Походки у девушек были легкие, ножки – летние, будто улыбались при каждом шаге, сорвав с себя маски и подразнивая взглядами мужчин.

– Может, познакомимся? – завелся Гриша. – Кстати, как у тебя на личном фронте?

– Да в порядке. Заявление подали. Так что полное взаимопонимание.

– Поздравляю! Полное, говоришь?

– Да, местами толстое, теплое, душевное. В общем, тебе не понять.

– Почему не понять?

– Потому что тебе нужны ножки, а не душа.

– Одно другому не мешает.

– Мешает, мешает, еще как мешает. Разве ты не замечаешь, как душа ускользает сквозь вырезы?

– Нет, не замечаю, – с усмешкой ответил Григорий.

– Это потому что ты рубаха-парень, у которого не только душа, а и все остальное нараспашку, – рассмеялся Олег. – Шутка. Не принимай близко к сердцу. А если серьезно, то жить вместе с родителями – это совсем не сахар. Мы же временно, пока у нас небольшой ремонт, у Лизиной матери живем. Она уже все знает.

– Представляю, – посочувствовал Гриша.

– Не представляешь. Так что, как только получу ответ, поеду в Анголу, уже надолго, на год, как минимум, а там посмотрим.

– Обратно к «крокодилам»? Неужели женщины так довели? Сначала добиваешься ее, а потом от нее же и бежишь. Может, вам попробовать отдельно от матери пожить?

– Я бы с удовольствием. А где деньги взять? Поеду, подзаработаю.

– Думаешь возьмут?

– Во всяком случае, на заявление мое должны что-то ответить. Вот я и говорю: жду.

– Мне кажется, тебе просто нравится подавать заявления, – рассмеялся собственной шутке Гриша. – Ну ладно, старичишко. Будь здоров, не кашляй! Если будет нужна помощь, обращайся!

Григорий передал Олегу ваучеры, попрощался и исчез в московской толпе.

Португальские «телевизионщики» оказались приятными людьми и профессионалами своего дела. Главу группы, сорокалетнего мужчину невысокого роста с приятным открытым лицом звали Жузé Морайз и Каштру. На конференции, приветливо поздоровавшись с Геннадием Копейкиным, главой международного отдела ВЦСПС, а также с его референтом, португалец как-то быстро уловил их внешние черты и характерные жесты, и уже в перерыве между заседаниями, в буфете стал очень по-доброму, с легким юмором, как бы невзначай, изображать их в лицах. В Копейкине он точно подметил его функционерскую важность и одновременно неподдельное простодушие «человека из народа», в его помощнике Сергее – чрезмерную строгость, деловитость и бравирование своим псевдооксфордским английским. Если Копейкин, заметив, что его пародируют, лишь весело рассмеялся, то референт был явно к этому не готов. Улучшив момент, он потом пару раз пытался словесно ужалить своего нежданного обидчика. Благо тот не понимал ни слова по-русски и лишь весело улыбался в ответ.

Как выяснилось, Жузé был актером не только телевидения, но и, в первую очередь, артистом театральным. На тот момент он работал в труппе лиссабонского Открытого театра, о котором потом много и интересно рассказывал, когда они вместе с его супругой, тоже актрисой, Линдой Силва и Олегом засиживались за ужином в ресторане гостиницы. Было видно, что это их не первый в жизни брак, и что поженились они относительно недавно. К такому выводу можно было прийти, видя, как муж и жена смотрят друг на друга, как Линда, светловолосая стройная женщина тридцати пяти-тридцати семи лет слегка краснеет, когда супруг говорит ей на ухо комплименты или, не отрываясь, смотрит на нее влюбленным взглядом, когда та, усевшись где-нибудь в стороне, о чем-то думает. В такие минуты супруг отводил Олега в сторону, чтобы не мешать ей побыть одной:

– Линда медитирует, – осторожно пояснял Жузé.

– Работает над новой ролью? – не до конца понимая ни происходящего, ни значения этого непривычного для него слова, спрашивал Олег.

– Нет, просто размышляет. А если и работает, то не над ролью, а над новой жизнью. Нашей с ней жизнью…

Олег и не пытался хоть как-то умерить свое любопытство, общаясь с этой замечательной парой, учитывая, что он практически ничего не знал о португальском национальном театре. Кроме этого, ему было чрезвычайно приятно разговаривать с коренным лиссабонцем, обращать внимание и запоминать, как он произносит те или иные слова и звуки, отмечать для себя интонации в разговоре этих воспитанных и образованных людей: говорить с носителем языка Олегу, еще недавнему студенту, по-прежнему доводилось нечасто:

– Сеньор Жузé, я пока никак не пойму, какое отношение театральные актеры как вы и ваша жена имеют к этим самым – сразу и не выговоришь – «аудиовизуальным средствам связи»?

– Все одновременно сложно и просто, дорогой Олег, – рассмеялся он, – только попрошу тебя лучше так ко мне не обращаться. В моей стране не все со мной согласятся, и слово «сеньор» у нас не воспринимается исключительно как «господин» или «хозяин». Но я все-таки предпочитаю обращение «товарищ». Так меня называют мои друзья по коммунистической партии, в которой я состою еще со времен подполья при фашизме. Впрочем, если для тебя это звучит слишком официально, зови меня просто по имени. – Жузé поправил упавшие на лоб темные, с небольшой проседью на висках волосы и с удовольствием затянулся сигаретой.

Олег промолчал, но про себя подумал: «А у нас тут, пожалуй, товарищ иногда звучит вовсе и не так демократично. Товарищи Андропов, Косыгин, а еще – настоящие и потенциальные герои анекдотов Слюньков – Зайков – Долгих – Капитонов – эти фамилии произносятся почти в одно слово с такой помпой и придыханием, что ни в какое сравнение с вашими сеньорами не идут. Хозяева жизни – вот кто они на самом деле, наши здешние дорогие товарищи! А в Португалии сеньором можно назвать и таксиста, и официанта, и тракториста, и знатного комбайнера…»

– Родители Жузé – убежденные антифашисты. Долгое время, целые десятилетия до революции семьдесят четвертого года они укрывали в своем доме подпольщиков, беглых пленных – всех, кто боролся с режимом, – вступив в разговор, объяснила его супруга Линда.

– То есть вы были настоящими подпольщиками, как у нас революционеры при царизме?

– Скорее, к этому имели прямое отношение мои родители. А я и моя тогда будущая жена были тайными членами компартии, работали в театре и старались, как могли, этому режиму навредить. Конечно, насколько это было возможно, чтобы самим не угодить в тюрьму. Ведь у нас при Салазаре была цензура, и еще какая! – Жузé приложил указательный палец к губам, как бы заставляя себя замолчать, оглядываясь по сторонам. – В шестидесятые годы, как и чуть раньше во Франции, у нас в Португалии стал очень популярным так называемый «театр ревю». Он буквально рассказывал со сцены о том, что происходило еще сегодня на улице, в народе, в правительстве, в политике.

– Что-то вроде «утром в газете, вечером в куплете»? – Олег попытался, как мог, передать смысл известной фразы.

– Да. И куплеты, кстати, были тоже – «зонги», как у Брехта. К слову, Брехта мы у себя тоже много ставили. А что касается профсоюзной конференции, то я – один из учредителей Профсоюза театральных работников, мы его создали еще до революции. Так что мне здесь самое место, – улыбнулся Жузé.

Олег вспомнил, что «Трехгрошовую оперу» Бертольда Брехта ему как раз недавно однокурсник привез из Минска, куда ездил домой навестить родителей. Там и в других национальных республиках СССР издательства иногда издавали нечто подобное, может быть, не успев получить указаний на этот счет из центра. В Москве же таких книг было не найти. По одному богу известным причинам их считали вредными для советского читателя. Так же, как «Мастера и Маргариту» Булгакова, не говоря уже о книгах Солженицына, Пастернака или Набокова. Некоторые из них, тем не менее, можно было встретить в той же Москве, в валютной «Березке» неподалеку от метро «Кропоткинская». Там Олегу однажды пришлось наблюдать очень смешную сцену: черный, как африканская ночь, негр в просторной, типа плаща национальной накидке, не говоривший ни слова по-русски, изображал из себя знатока русской литературы. Набрав себе на книжном стенде стопку вожделенных для советского читателя книг, придерживая подбородком, он притащил ее к кассе и щедро расплачивался перед кассиршей долларами. На почтительном от интуриста расстоянии, у огромной витрины с матрешками стоял худенький молодой человек, его переводчик, который старательно делал вид, что изучает шедевры русского народного творчества и что ему до этих вражеских книг нет ни малейшего дела.

Жузé потом рассказывал, как им удавалось обмануть фашистскую цензуру и хитрого, проницательного цензора, всегда вооруженного синим карандашом, который не позволял выпустить ни один спектакль без того, чтобы внимательно не прочитать и перечитать текст пьесы, а потом еще сверить с ними реплики, произносимые актерами на генеральной репетиции.

– Мы сейчас начинаем сохранять наши спектакли и другие проекты на видео, для истории. Телеканал «Эр-Тэ-Пэ», с которым я тоже сотрудничаю, это уже делает, но видеопленка – вещь хоть и передовая, удобная, – скоро, ты увидишь, видеомагнитофоны будут в каждом доме, – но недолговечная. Со временем она, увы, рассыхается и сыпется. Вот это мне здесь тоже очень важно обсудить со специалистами…

В этот момент за соседним столиком начался необычный для расслабленной атмосферы ресторана ажиотаж.

– Да, точно умер, по «Голосу» только что сообщили!.. – настаивала на своем переводчица болгарской делегации в разговоре со своей коллегой. – А до этого еще на «Би-би-си» говорили, что, мол, на этот раз слухи могут быть правдой.

– Кто, кто умер? – оторвавшись на секунду от своего собеседника, спросил девушку Олег.

– Высоцкий!..

Было двадцать пятое июля. На улице стояла редкая даже для этого месяца жара. Пресса в СССР в тот день не написала об этом ни слова. Единственная газета, которая поместила о смерти советского барда небольшой некролог, но уже на следующие сутки, была «Вечерняя Москва», которую многие подписчики ценили за ее неформальность и в некоторых случаях не столь строгую приверженность канонам советской партийной печати:

Министерство культуры СССР, Госкино СССР, Министерство культуры РСФСР, ЦК профсоюза работников культуры, Всероссийское театральное общество, Главное управление культуры исполкома Моссовета, Московский театр драмы и комедии на Таганке с глубоким прискорбием извещают о скоропостижной кончине артиста театра

Владимира Семеновича

ВЫСОЦКОГО

и выражают соболезнование родным и близким покойного.

Через два дня, уже по окончании конференции, когда Олег заехал за своими гостями, чтобы вместе поехать на экскурсию по олимпийской Москве, Жузé Морайз и Каштру как руководитель группы сказал организаторам, что у них с Линдой есть кое-какие дела: нужно заехать на Гостелерадио СССР к коллегам, а также посетить Высшую партийную школу, где тоже обучаются его друзья-коммунисты. Вместо себя на экскурсию он отправит двух своих коллег.

Такое пожелание гостя тут же вызвало сначала робкие, а потом более твердые возражения со стороны «сопровождающего» делегации, который попросил подождать несколько минут и тут же скрылся в гостинице. Вернувшись, он сказал, что сказал, что оставляет с ними Олега, однако напомнил, что у делегации строго согласованная программа, на которую завязано большое количество людей, и нарушать ее не следует.

После того, как те уехали, Жузé попросил Олега вызвать такси:

– Ты знаешь, мой дорогой друг, мы вчера и позавчера до утра слушали «Би-би-си» – они передавали не только новости, но и его песни. И мы поняли, что Владими́р (он сделал ударение на последнем слоге) был по-настоящему популярен и любим вашим народом. Боюсь сравнивать, но думаю, так португальцы любят только нашу Ама́лию, – произнес Жузé, внимательно глядя на Олега в ожидании ответа.

Прежде чем ответить на вопрос, который, судя по всему, действительно волновал собеседника, Олег, усмехнувшись, заметил:

– Вы знаете, у нас тоже, когда что-то случается, все, кто хочет узнать подробности, а главное – правду, настраивают радиоприемники на короткие волны и слушают «вражеские голоса».

– У меня это привычка еще со времен Салазара, – озорно улыбаясь сказал Жузé, достав из бокового кармана компактный, умещавшийся в ладонь транзисторный приемник «Грюндиг». Олег посмотрел на приемник, как на маленькое чудо. – С тех пор почти никогда с ним не расстаюсь, особенно в поездках. Он, как для музыканта метроном, позволяет услышать фальшивый звук и настроить ухо на правильную ноту «ля». Проще говоря, отличить правду от лжи.

– Получается, что когда о смерти Высоцкого в день его ухода не написала ни одна газета, нам соврали?! – Олег несколько напрягся, приготовившись спорить.

– Ну, – успокаивающе похлопал его по плечу Жузé и постарался увести разговор подальше от идеологии. – Вот ты любишь «Битлз»?

Олег, с пятого класса сходивший по ним с ума, знавший почти все песни «битлов» наизусть, опешил от столь резкой перемены темы разговора и лишь утвердительно кивнул головой.

– У Джорджа Харрисона, которого я, кстати, ценю больше остальных битлов за очень глубокие тексты, в одной малоприметной, казалось бы, песне «Old Brown Shoe» есть фраза, которая ответит на твой вопрос. Мне кажется, он там как раз говорил о том, о чем и мы сейчас: «правда – это лишь половина лжи».

– Так, и получается, что не сказать всей правды – значит соврать, так ведь? – настаивал на своем Олег.

– Нет, мой дорогой, получается, что бывают ситуации, когда лучше не договорить, чем сказать все. И это называется уже не ложью, а осторожностью, расчетом, намерением избежать нежелательных последствий. А кто как не правительство должно принимать такие решения, в том числе и за нас?

– Тогда выходит, что мы, народ – это то самое быдло, за которое кто-то решает, что ему положено знать, а что нет? – не желал успокаиваться Олег.

– Ну, ладно, – отступил Жузé, видя, что их разговор уже заходит на второй круг. – Ты еще довольно молод, и у тебя много лет впереди, чтобы как-нибудь на досуге вернуться к нашему разговору. И, может быть, еще поспорить со мной. Даже когда меня уже не будет на этом свете. – Он неожиданно засмеялся: – Давай-ка лучше ты все-таки организуешь нам такси, мы втроем отправимся к театру и почтим память твоего великого современника. И это, Олег, – поверь моим седым вискам, – никакая не ложь, а настоящая правда!

В машине все молчали и слушали радио. Оно сообщало об идущих валом победах советских спортсменов: на Олимпиаду не приехало большое количество ведущих западных звезд спорта из США и ряда стран Европы, которые бойкотировали вторжение СССР в Афганистан.

– Надо же – и ни слова о Высоцком, будто его нет и не было совсем, – наконец нарушил траур таксист, молоденький паренек с горящими глазами. – Я, правда, больше рок люблю, тут хотел на «Динамик» сходить, так их концерт почему-то в Ригу перенесли.

– «Динамик», ну ты даешь! – удивился Олег. – Ты разве не слышал, что всех рок-музыкантов в числе прочих подозрительных элементов из столицы отправили куда подальше на время Олимпиады? Так что «Динамику» с гастролями еще повезло.

– Во дела!

– А ты думал, «все для спорта, все для победы»?..

– «О спорт, ты мир», – вздохнул таксист, когда машина остановилась.

К улице, прилегающей к знаменитому московскому Театру на Таганке, в котором долгие годы работал Владимир Высоцкий, подъехать было невозможно, что стало понятно уже больше, чем за километр.

– Все, дальше не проехать, – по Садовому кольцу тянулась лавина, нескончаемая толпа, в тысячу раз больше той, что обычно забивала под завязку театр на Таганке, когда играл Высоцкий. «Партер» был полон, люди торопились занять верхний ярус: кто замер на крышах ларьков, кто висел на столбах – все ради того, чтобы увидеть кумира в последний раз.

Таксист, чтобы не застрять в потоке людей, уверенно занимавших не только тротуары, но и проезжую часть, высадил всех на Садовом. Машина развернулась под эстакадой и помчалась в обратную сторону. Олег и его ошеломленные таким количеством народа спутники влились в толпу, которая буквально росла на глазах, замедляя ход по мере приближения к театру. Как и многие из идущих, они несли купленные по дороге цветы, красные гвоздики. Кроме гвоздик, наверное, наиболее устойчивых к авиаперелетам из южных советских республик, в московских киосках, по большому счету, ничего другого и не было. За чем-то более серьезным нужно было ехать на рынок. Но для Жузé, наоборот, это был более чем удачный выбор: именно эти цветы были самым ярким символом мирной, совершенной без единого выстрела португальской антифашистской революции. Солдаты и офицеры, свергнувшие антинародный режим в апреле 1974 года, вставляли их в дула своих автоматов.

С трудом продравшись сквозь толпу, окруженную со стороны Таганской площади милицией, они увидели, как по коридору, образованному двумя плотными шеренгами людей, из здания театра в припаркованный рядом типовой «похоронный» автобус несут венки. Стало понятно, что церемония прощания с телом уже закончилась. Вскоре в темноте фойе показались силуэты сотрудников театра, выносивших гроб. Среди первых мужчин можно было узнать режиссера Юрия Петровича Любимова. За гробом, глядя вниз перед собой, следовали любимые многими актеры Таганки. Люди, многие из них едва сдерживая слезы, кидали цветы на асфальт перед процессией, как бы устилая ими последний путь большого поэта и артиста. В памяти вдруг всплыл товарищ Нето, которого недавно бальзамировали. Кого-то надо бальзамировать, чтобы помнили, а для кого-то это ни к чему, запомнят и так. Зачем нужно тело – ведь поет все равно душа. Душе мертвое тело ни к чему.

Из примыкающего к театру дома, распахнув настежь окна верхних этажей, над вывесками «Прокат» и «Ресторан Кама» церемонию прощания наблюдали десятки лиц, в основном молодых девушек и женщин. Уходящий влево вдоль по улице забор также был облеплен людьми. Милицейский автозак, утонувший в толпе, позволял разглядеть над головами часть агитационного плаката, на котором поверх развевающихся на ветру красных знамен красовалась жизнеутверждающая, хотя и непонятно к кому обращенная надпись: «Советский образ жизни». Над забором возвышалась одинокая фигура милиционера в белой, по случаю проходящей в Москве Олимпиады, парадной рубашке с галстуком, зорко следившая за происходящим.

Автобус, наконец, отъехал от театра, часть толпы поспешила в метро, чтобы успеть приехать на Ваганьковское кладбище, и на пустой афише театра теперь можно было прочитать:

В память о Владимире Высоцком спектакль «Гамлет» отменяется.

«Десятка»

Закончив иняз и отработав на Олимпиаде, в конце августа Олег обнаружил в почтовом ящике письмо из «Десятки» – Десятого управления МО СССР по международному военному сотрудничеству, в котором сообщалось, что его ждут на окончательное собеседование и инструктаж по предстоящей долгосрочной командировке в Анголу.

Этому предшествовал ряд знаковых в его судьбе событий: в конце апреля, на одном из последних институтских занятий по военному переводу, их преподаватель майор Бессмертнов собрал обе португальские группы перед предстоящими госэкзаменами, дал студентам последние советы и наставления, после чего попросил не уходить тех, чьи фамилии он назовет. Из двадцати с лишним человек осталось шестеро, включая Олега:

– Мужики! – несколько нетрадиционно обратился он к оставшимся в аудитории и далее своим твердым чеканным голосом опытного военного переводчика продолжил: – На кафедру пришла разнарядка из Главного управления международного военного сотрудничества Министерства обороны СССР с распоряжением рекомендовать добровольцев, готовых по окончании института отправиться в долгосрочную командировку в Народную республику Ангола. Отказов, я надеюсь, не будет? – резко спросил майор и внимательно посмотрел каждому из студентов в лицо.

Повисла долгая пауза, за ней последовали недоуменные перешептывания, прежде чем кто-то попросил уточнить:

– Евгений Николаевич, а вы могли бы рассказать, о чем конкретно идет речь?

– Конкретней не бывает, ребят. Хотите поехать в командировку в воюющую страну, где на юге идут боевые действия, где сбивают самолеты, взрывают мосты и стратегические объекты, где на вас наденут местную военную форму, и вы будете помогать нашим советникам от Министерства обороны общаться с их подсоветными – в генштабе, в поле на учениях или на передовой? Если да, тогда милости прошу, записывайтесь в Красную Армию, ать-два! И дальше, как в песне поется, «… а для тебя родная, есть почта полевая…». Так, отставить песни! – чуть растягивая слова, бодрым командным голосом одернул сам себя майор и продолжил: – Служить вы там, понятное дело, будете в качестве младших офицеров, находясь, так сказать, на полном довольствии; отпуск – один раз в год. Зарплата номинируется в долларах, но выдается на руки по окончании командировки в чеках Внешпосылторга, которые вы сможете отоваривать в известных вам (особенно тем, кто занимается «фарцой») магазинах «Березка». – Бессмертнов еще раз внимательно оглядел ребят, на сей раз с едва заметной улыбкой. – Так что весь дефицитный, не доступный для советского народа ширпотреб – ваш. Не говоря уже о возможности купить вожделенные «Жигули» или сделать взнос в валютный жилищно-строительный кооператив. Там, в отличие от обычного ЖСК, годами в очереди ждать не придется.

Точный размер жалования потом уточните в «Десятке», сейчас не скажу, но он зависит от курса доллара к инвалютному рублю: чем доллар дороже, тем больше чеков в данный конкретный месяц будете получать; внимательно следите за курсом рубля и особенно американского доллара в газете «Известия». Чем он выше, тем больше ваша чековая зарплата. Вот такой вот парадокс! Одно могу сказать, что по сравнению с работающими на гражданке в Союзе, будете реально получать раз в двадцать больше.

Ну? Is there anybody out there?[17] – снова, не удержавшись от пения, процитировал майор строчку из недавно вышедшего суперпопулярного альбома группы «Пинк Флойд», став в этот момент больше похожим на ведущего аукционного дома.

Пятикурсники, не долго раздумывая, согласились, за исключением одного, самого старшего из них, Леши Спирина, успевшего недавно обзавестись вторым ребенком и понимавшего, что оставить жену в такой ситуации сейчас он вряд ли сможет. Хотя деньги ему нужны были, наверное, больше всех остальных.

– Ну, что ж, молодцы, товарищи студенты! – Бессмертнов продолжил, имитируя интонацию принимающего военный парад министра обороны: – Поздравляю вас с первым в жизни большим самостоятельным решением! – Стоя перед студентами, майор выждал секундную паузу и, дирижируя руками себе и студентам, ритмично произнес троекратное ура, вызвав дружный смех аудитории. – Отставить! – вновь скомандовал он сам себе. – А теперь заполните-ка вот эти анкеты. – Бессмертнов дал каждому по типовому, сложенному вдвое анкетному листу. Только не торопитесь и аккуратно ответьте на все вопросы. Текст небольшой, но емкий. – Майор весело рассмеялся во весь белозубый рот, повторив свою излюбленную озорную фразу, которой часто предварял классные задания по письменному переводу.

На собеседовании в «Десятке» замначальника Управления по международному сотрудничеству Генштаба самолично решил встретиться с инязовскими новобранцами-переводчиками. Усадив их вокруг своего стола, полковник Супцов, потягивая чай с лимоном из стакана в подстаканнике, внимательно оглядел вчерашних студентов, поочередно опросил каждого, зачем он едет в Анголу. Когда очередь дошла до Олега, тот без запинки ответил, что «хочет помогать ангольцам строить новую жизнь, как Че Гевара помогал Кубе и кубинской революции». Че давно являлся для Олега настоящим героем, человеком, отдавшим жизнь во имя свободы и независимости. Его знаменитый портрет, скопированный Олегом на ротопринте в институтской типографии – с длинными, а ля Джон Леннон волосами, бородой, в знаменитом берете со звездой – до сих пор висел у Олега в спальне на самом видном месте.

Супцов дал несколько дельных советов о том, что брать с собой в командировку:

– Ну, на весь год вы, конечно, харчей с собой не возьмете, но колбаску сырокопченую, консервы возьмите да и каких-нибудь супов в пакетах, что места много не занимают: первое время неизвестно, что и как будет, а так вечером хоть душу отведете. Да и ребятам, которых менять будете, чего-нибудь из Союза привезите – хлебушка черного, может, кому сигарет советских захочется. Ну и приемничек транзисторный с собой прихватите: когда с работы приходишь, а в комнате что-то играет, пусть и не по-нашему, все как-то веселее…

Олег вспомнил, что Жузé, расставаясь с ним по окончании работы конференции, подарил ему тот самый портативный «Грюндиг»: «чтоб умел ложь от правды отличать». Аппарат, хоть и маленький, но на коротких волнах ловил буквально все: и тебе «Голос Америки», и «Би-би-си», и все, что хочешь. Была в нем маленькая тайна, недоступная для его собратьев советского производства, на которых коротковолновая шкала заканчивалась на двадцати пяти метрах. Все вражеские голоса советского коротковолнового диапазона успешно глушились бдительными «органами», дабы «совграждане» не забивали себе головы разной вредоносной пропагандой. А тут, помимо двадцати пяти, шкала настраивалась и на семнадцать, пятнадцать и даже тринадцать метров. Настоящее сокровище, о котором Олег мало кому рассказывал и, конечно же, решил взять его с собой в командировку.

Дело ангольских новобранцев рассмотрели довольно быстро, и теперь оставалось сдать документы на заграничный паспорт и готовиться к отъезду. С Олегом в этой компании оказалась пара ребят из параллельной группы, а также довольно приличное количество «вияковцев», выпускников Военного института иностранных языков. Среди них были не только выпускники, но и так называемые «ускоренники», которых спешно, за один год, по интенсивной программе обучали основам португальского – мол, дальше на месте учиться будете – и буквально «пачками» отправляли в Анголу. Если с переводчиками-выпускниками гражданского вуза, как Олег, хоть как-то церемонились и на первых порах оставляли в столице присмотреться и пообвыкнуть (что, правда, нельзя было назвать правилом), то, как говорили знающие люди, вияковцев в Анголе сразу же посылали на передовую, что называется, в самое пекло. Специфичность ситуации с этой африканской страной заключалась в том, что, в отличие от Афганистана, за который Запад бойкотировал СССР и прошедшую здесь Олимпиаду, там войны «как бы» не было. Советский Союз вместе с Кубой оказывал Народной республике Ангола братскую интернационалистскую помощь. Мы отправляли туда своих советников, которые, конечно же, не воевали, а советовали, как лучше воевать. Это было почти правдой, однако никто не мешал этому советнику или сопровождавшему его переводчику попасть под бомбежку или артобстрел со стороны оппозиционеров-унитовцев или регулярных час-тей армии Южно-Африканской Республики.

* * *

… Свадьбу Олега и Лизы сыграли спешно и нервно, опасаясь не успеть до его отправки в командировку. Невеста была уже на четвертом месяце, поэтому, хоть ничего еще не было видно, все-таки, чтобы не лукавить перед самими собой, решили обойтись без белого подвенечного платья, фаты и прочих советских свадебных атрибутов, символизирующих чистоту и непорочность молодых, включая куклу и спаренные свадебные кольца на машине. Нанятая через салон для новобрачных рядом с метро «Первомайская» «Волга», в которую сели Олег в купленном там же, в салоне, синем «свадебном» костюме, и свидетель со стороны жениха, его товарищ и бывший одноклассник с подругой. Все знали друг друга еще со школы, поэтому обстановка в машине всю дорогу, пока они ехали на другой конец Москвы «выкупать» невесту, была самой непринужденной: шампанское начало течь рекой еще задолго до того, как ему было положено излиться из недр бутылки на свет божий.

Из экономии и за неимением для этого достаточных средств празднование было решено провести дома, в Олеговой с родителями трехкомнатной квартирке, куда в итоге набилось человек семьдесят, отчего малогабаритные квадратные метры стали трещать по швам и скулить, как трехдневный щенок, оставленный без кормилицы. Время от времени стремительно пьянеющая толпа, жаждавшая воздуха и простора, вываливала на засыпанную окурками лестничную площадку или на улицу, где ее с пониманием встречали щедро угощаемые гостями и самим – уже пьяненьким – женихом соседи и жители окрестных московских домов: «У Хайдаровых свадьба!»…

«Здесь – Ангола!»

В аэропорту новенького, построенного прямо перед Олимпиадой аэропорта «Шереметьево-2» Олега Хайдарова провожали мать, отец и уже беременная Лиза. Получив в «Десятке» вполне конкретные и исчерпывающие инструкции и разъяснения, главный смысл которых сводился к тому, что «в Анголе нет ровным счетом ничего», Олег набрал с собой почти два полных родительских отпускных чемодана продуктов. Его мама, приехав к ним в Лизину квартиру за пару дней до отъезда, привезла с собой несметное количество супов и каш в пакетиках (предварительно продырявленных иголкой, чтобы выдавить из них лишний объем), натопила целый литр сливочного масла, положила к этому еще пару десятков банок консервов – чтобы сыночек не голодал, хотя бы первое время. Впрочем, сыночек не шибко препятствовал этому, поскольку действительно не очень себе представлял, что его ждет впереди, уже совсем скоро. В аэропорту таможенники, взвесив два огромных чемодана, тут же объявили, что нужно платить за перевес:

– Четырнадцать рублей за кило перевеса, молодой человек, – с плохо скрываемым злорадством произнес один из стражей советской границы, полноватый мужчина лет сорока, улыбаясь кривой улыбкой и являя наружу блестящую золотую фиксу. – А у вас тут его рябчиков на шестьсот, я думаю, – добавил он, обратившись к своим сотрудникам в поисках подтверждения своих слов.

– Николай Иванович, так ведь парень не в Женеву едет, а в Африку, в Анголу, – робко возразил его подчиненный, щуплый юнец чуть старше Олега. – Ему ведь и так до ста кило можно везти.

Узнав, что Хайдаров отправляется в Луанду, старший таможенник и его свита с пониманием едва заметно кивнули друг другу и дальше вели себя вполне дружелюбно. Из вывороченных наизнанку чемоданов они лишь попросили убрать копченую колбасу – сервелат, неимоверная редкость в то время, назвав ее почему-то «скоропортящимся продуктом». Может быть, чтобы как-то оправдать в своих же собственных глазах проявленную ими лояльность.

Прощание с родными было долгим и мучительным. Глядя, как другие, ехавшие с ним будущие переводчики и возвращавшиеся из отпуска советники расстаются с женами и детьми, Олег заранее чувствовал неловкость от предстоящего прилюдного проявления чувств. Однако взвесив все за и против, он для себя решил наплевать на все условности и сомнения и трижды молча и долго поцеловал Лизу в губы так, что они стали красными, как спелая вишня:

– Скоро зима, как бы ее пережить, – вздыхает задумчиво Лиза.

– Девушка, хотите, у вас никогда не будет зимы?

– Хочу, очень хочу.

– В Анголе полно лета, я привезу тебе его полный чемодан.

– Ты все смеешься, а я серьезно.

– Я тоже серьезно. Ну, что тебе еще привезти?

– Нежности захвати, – теперь уже Лиза со всей своей женской страстью схватилась за одежду Олега, вжалась в него и начала беспорядочно целовать лицо. – Я всегда буду рядом с тобой, слышишь? Чего бы это мне ни стоило, – продолжала покрывать его лицо поцелуями Лиза.

Олег молча отвечал. «Что бы ни случилось».

– Да, чтобы ничего с тобой не случилось, – взяла в ладони лицо мужа Лиза и внимательно посмотрела. Ее глаза блестели от слез.

– Все будет хорошо, Лиза.

Пройдя паспортный контроль и будучи уже «за границей», Олег еще долго махал Лизе и родителям, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, при этом никак не выдавая своего состояния, понимая, что мимику лица с этого расстояния родным разглядеть уже не удастся.

Придя в себя после пограничного досмотра, Олег присел где-то в уголке в зале ожидания. Рядом с ним, судя по шумным разговорам, расположилась группа рыбаков с рыболовецкого сейнера, курсировавшего по Атлантике вдоль западного побережья Африки и занимавшегося отловом сардины и макрели. Судя по говору некоторых из них, парни и уже вполне зрелые мужики, чей возраст, по прикидкам Олега, колебался между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами, были из самых разных регионов и республик СССР. Просидев еще какое-то время, охваченный любопытством, он, наконец, поинтересовался, не в Луанду ли они летят:

– О, привет! – откликнулся самый громогласный из рыбаков, говоривший с едва заметным прибалтийским акцентом, протягивая Олегу огромную, словно хоккейная крага, лапищу: – Стало быть, попутчики! А ты, наверное, переводчик? – проявил трудно объяснимую догадливость парень. – Я Валдис. Райнис. Может, знаешь такого латышского поэта? Так он мой однофамилец. Точнее, я – его! – выпалил Валдис и громко, по-доброму рассмеялся. – Только он из Латвии, а меня родители латыши в пять лет перевезли в Калининград: отцу там предложили работу. Вот с тех пор, можно сказать, и мотаюсь по свету.

Олег тоже представился и спросил, каким образом Валдис его так лихо «вычислил».

– О, Олег, ты не удивляйся и грешным делом не подумай, что я из «органов». – Он снова хохотнул и продолжил уже более спокойным тоном: – Я ведь по загранкам уже девятый год. И повидал твоих коллег – пруд пруди, с самыми разными языками. И скажу тебе, что всех вас отличает одна неизменная черта, которая мне всегда подсказывает, с кем я имею дело. Умение слушать.

– Ну, – возразил Олег, – это есть у большинства людей и просто говорит об элементарной воспитанности, уважении к старшим, только и всего!

– Нет, мой дорогой. Переводчик умеет слушать собеседника, как мало кто. Даже если он не на работе, и ему не надо ничего переводить. Я, конечно, не хочу так уж сильно обобщать, и в каждом правиле есть исключения. Но вот возьми, к примеру, таксистов или нас, рыбаков: ведь мы сначала о себе с три короба наплетем – о том, какие у нас проблемы, что нам не дает нормально жить, какое у нас хреновое начальство. А если еще и хвастать про себя начнем, так нас ни за что потом не остановишь! А ты все это время что делаешь? Слушаешь! Вот сам посуди: я ведь за это время, что мы говорим, про тебя так почти ничего и не узнал. Только сам треплю тут языком. Так вот и считай, что это твоя самая что ни на есть профессиональная черта. И мой тебе совет: языки, те, что начал изучать, даже случайно, никогда не бросай. Один неглупый взрослый дядька мне как-то сказал: «Ты столько раз человек, сколько языков знаешь». Мои мать с отцом поначалу говорили дома по-латышски. Между собой, ну и со мной тоже. А потом с годами совсем обрусели. На работе, на улице все говорят на русском, родня далековато, да скоро и ездить стало не к кому. Так у меня от родного языка только акцент и остался…

Тем временем по радио объявили посадку на рейс Москва – Луанда. Рыбаки начали собирать ручную кладь и направились в сторону посадочных ворот, к выстраивающейся перед ними очереди.

– Ну, давай, Олег, до скорого! В самолете еще поболтаем: дорога – не ближний свет. Может, и ты теперь о себе что расскажешь? – Валдис снова засмеялся, по-приятельски хлопнул его по плечу и поспешил к группе своих товарищей.

Рыбаки расселись в хвосте самолета и начали по-хозяйски располагать извлеченные из ручной клади закуски на столиках и свободных сиденьях. Вскоре оттуда потянуло густеющим на глазах сигаретным дымом, из которого неожиданно выплыл Валдис и пригласили Олега присоединиться к ним.

Ребята, хоть и были в основном значительно старше Олега, вели себя приветливо и доброжелательно, предложив для начала выпить за знакомство. В отличие от него, рыбаки прекрасно знали, как им лучше скоротать долгий перелет: заблаговременно накупив в дьюти-фри водки, они попросили стюардессу принести им пива и минеральной воды. В ход пошла одна бутылка экспортной «Московской» за другой, рубленые мужские тосты суровых покорителей морей сопровождались живописными «рыбацкими» рассказами. Когда размаха рук перестало хватать для того, чтобы описать размеры выловленной некогда в северных морях трески, и рыбины стали измеряться расстоянием от кабины пилотов до середины пассажирского салона, Олег решил вернуться на свое место и довольно скоро заснул от непривычного для него количества выпитого.

Проснувшись от неожиданной болтанки и криков стюардесс, он с удивлением увидел, что уже изрядно выпившие рыбаки сгрудились у одного из бортов и, наваливаясь на него, по команде «раз, два, три!» раскачивали самолет, отчего тот начинал балансировать, с трудом удерживаясь в горизонтальной плоскости. Бедные стюардессы, после сначала мягких просьб и увещеваний, а затем грозных предупреждений и угроз, наконец, поняли, что до конца полета вряд ли смогут утихомирить не на шутку развеселившихся здоровенных мужиков. Одна из них, потерянная, подошла к Олегу, вероятно, помня, что некоторое время назад он сидел в их компании, с отчаяньем в голосе попросила:

– Молодой человек, ну сделайте же хоть вы что-нибудь!

Олег, пользуясь тем, что Валдис, практически единственный человек, к которому он мог обратиться, отделился от товарищей, видимо, направляясь в туалет в противоположной стороне салона, встал из своего кресла и пошел к нему навстречу:

– А, Олег! Ты куда пропал? – судя по голосу, Валдис находился в форме и был вполне адекватен. Олег, как мог, что-то придумывая на ходу, объяснил Валдису, что среди пассажиров есть дети и пожилые люди, которые могут не выдержать такой незапланированной болтанки, а у одной женщины стоит кардиостимулятор, и она слезно умоляет его друзей перестать раскачивать самолет.

Просьба возымела действие, и совсем скоро Валдис вернулся к коллегам и предложил всей честнóй компании «забить козла». Минут через десять рыбаки уже дружно стучали костяшками домино по импровизированному столику, сопровождая игру характерными возгласами.

– Господи, и смех и грех! – воскликнула подходившая недавно к Олегу с просьбой стюардесса, наблюдавшая теперь почти идиллическую картину, мистическим образом нарисовавшуюся в хвосте салона. – Пьяные здоровые дядьки, а как дети, честное слово!..

* * *

Ангольская столица в тот день конца октября 1980 года встретила пассажиров рейса «Аэрофлота» Ил-62М Москва – Будапешт – Луанда ожидаемо душным, влажным воздухом, несмотря на то, что на часах по местному времени было всего лишь около десяти утра. В знакомом Олегу по прежнему приезду небольшом зале прилетов в «режиме торшера» работали прикрепленные к стенам телевизоры, передававшие новости единственного телеканала, основанного около пяти лет назад, Общественного ангольского телевидения. Сообщения ведущего прерывались межпрограммными вставками в виде бравурных жизнеутверждающих джинглов на фоне кадров с марширующими военными национальных вооруженных сил ФАПЛА, сбитого юаровского истребителя, пронзенного стингером и разлетающегося на куски, на фоне карты Анголы, отбивающей атаки захватчиков-империалистов. Заявления и одновременно призывы к народу страны и ко всему прогрессивному человечеству повторялись с настойчивой регулярностью, так что, получая багаж, можно было услышать их не единожды:

Esmaguemos os racistas sul-africanos e os seus lacaios!

Ao inimigo nem um palmo da nossa terra!

De Cabinda ao Cunene, um só povo, uma só nação!

Viva Angola, trincheira firme da revolução em África![18]

На выходе в город прилетевших уже ждали не только несколько встречающих из советского посольства и военной миссии, но и толпа черной детворы. О маленьких попрошайках Олега предупредили рыбаки: они не советовали давать им что бы то ни было – конфеты, жвачку или мелкие деньги: «Налетят на тебя, потом ты от них не отлепишься!».

Толпа подростков и просто детей лет трех-четырех, взятых, видимо, «на стажировку» своими старшими товарищами, стояла чуть в стороне и с неотрывным вниманием следила за прилетевшими. Один из них, видно, самый бойкий, с всклокоченными, не шибко чистыми волосами, решительно приблизился к Олегу и попросил «чоп-чоп», что-нибудь поесть, поясняя это жестом. Олег, не церемонясь и чуть грубовато, предвидя неизбежное продолжение просьбы, отбрил мальчишку: «Sai daqui, já! Vai еmbora!»[19].

Глаза пацана в одно мгновение налились злостью, а интонация голоса с просящей сменилась на требовательную: «Chop-chop! Quero comer!»[20] Не желая отступать, Олег повысил голос и повторил сказанное: «Пошел, пошел!»

Тогда мальчишка, уже повысив голос настолько, насколько у него это вышло, угрожающе ответил, что он на своей земле, «пошел» – это для тех, кто сюда приехал, сам убирайся отсюда. ЗДЕСЬ – АНГОЛА! Eu estou aqui na minha terra. Sai daqui – é pra você. Aqui – Angola!

Несколько оторопев от такого выпада и не желая спорить с аборигеном дальше, Олег занялся погрузкой вещей в подъехавший за ними микроавтобус. «Пожалуй, точнее и не скажешь, дорогой камарада: здесь тебе не Союз, здесь Ангола. Мамочки рядом не будет, так что привыкай!» – подумал про себя Олег, грузя в машину чемоданы.

Дорога в советскую военную миссию пролегала сначала по пригородным кварталам, которые мало чем отличались от каких-нибудь бразильских трущоб – фавел, которые Хайдарову приходилось видеть в передаче «Международная панорама» или в цикле программ «Камера смотрит в мир». Там наши зарубежные корреспонденты часто отыскивали самые неприглядные кадры капиталистической действительности, рассказывая гражданам СССР о том, как тяжело живется в какой-нибудь стране «желтого дьявола». Глядя на проплывавшие за окном микроавтобуса наспех сложенные из листов шифера и фанеры хибары, в эти телевизионные рассказы легко верилось, если бы не одно обстоятельство: Ангола под руководством СССР и стран народной демократии строила у себя социализм, руководствуясь марксистско-ленинским, единственно верным в мире учением.

Из сравнительно небольшого количества машин самых разных, в основном западных марок, в потоке выделялись легковые авто, на боку которых печатными буквами красовалась надпись «Particular», мол, «Частная собственность». Водитель, Володя, средних лет мужик, живший здесь с женой и пятилетним сыном уже не первый месяц или даже год, отвечая на вопрос Олега, пояснил: все это – автомобили, брошенные португальцами, бежавшими из Анголы в середине семидесятых, после Независимости:

– Продать их было некому, народ сюда из деревень попер, вокруг нищета. Белые, все, кто мог, уезжали: их тут новая власть, фапловцы и спецслужбисты – кого ограбит, кого раскулачит и из дома выгонит, кого посадит, а кого и подстрелит, как говорится, без суда и следствия. Так они и повалили к себе на историческую родину, где многие никогда и не жили: родились здесь, в Анголе. А машины просто на улицах бросали, иногда прямо с ключами. Вот «анголане» их тогда понахватали себе, кто сколько мог. Потом уже эти надписи навесили, «частная собственность», мол.

– И много португальцев отсюда тогда уехало? – поинтересовался Олег.

– Из Анголы точно не знаю, а вот из всех бывших португальских колоний в Африке – около полумиллиона: нам на политинформации в миссии рассказывали.

– И это, кажется, на всего-то девятимиллионную Португалию? Ничего себе. Несладко им досталось! – Олег задумался и продолжил с любопытством смотреть в окно микроавтобуса. Все еще редкие подобия жилья окружали самодельные, кое-как сколоченные заборы. За ними виднелись беспорядочно припаркованные, отчасти проржавевшие автомобили, по одному, по два, а то и по три в каждом дворе.

По мере продвижения в сторону центра города бедняцкие развалюхи сменялись все более добротными домами и виллами в колониальном стиле. В одном из зданий со стоявшим по обе стороны от центрального входа вооруженным патрулем, судя по табличке, располагалось Министерство обороны Народной Республики Ангола.

Комплекс преимущественно одноэтажных зданий советской военной миссии занимал относительно небольшую территорию, окруженную невысоким металлическим забором. С внутренней стороны ворот, в которые въехал микроавтобус, стоял вооруженный автоматом Калашникова военный в кубинской униформе, впустивший транспорт внутрь, узнав и поприветствовав водителя и бегло взглянув на сидевших в салоне. Примерно в двух сотнях метров от миссии одиноким вставным зубом торчал высоченный многоэтажный дом, точнее, бетонный каркас дома, строительство которого, судя по всему, было остановлено несколько лет назад:

– А это наш долгострой, – заметив удивленный взгляд Олега, прокомментировал Володя, паркуя микроавтобус в начале, судя по всему, центральной аллеи миссии, по правую сторону от которой выстроились домики ее обитателей. – С самой Независимости стоит нетронутый, с тех пор, как главный архитектор, а за ним и вся команда проектировщиков уехали.

К Олегу и приехавшим вместе с ним «вияковцам», выпускникам института военных переводчиков, подошел дежурный по миссии, как позже выяснилось, один из попавших в тот день на дежурство офицеров-переводчиков, Сергей Шелест, в зеленой майке и брюках цвета хаки, высоких шнурованных армейских ботинках и с соответствующей повязкой на рукаве. Он сверил фамилии прибывших с имевшимся у него списком и пригласил всех следовать за ним.

Размещение в уже попавшихся на глаза Олегу при въезде в миссию одноэтажных домиках прошло оперативно и довольно буднично. В одной комнате было расположено несколько кроватей с марлевыми накомарниками. Олегу досталась та, что была сбоку от работавшего на всю мощь кондиционера, к которому снизу была прикреплена небольшая фанерная доска. На ней лежали какие-то продукты, обдуваемые холодным воздухом, что позволяло предположить, что «кондей» здесь по совместительству служит и неким подобием дополнительного холодильника. Хотя небольшой холодильник в комнате тоже имелся. Сергей попросил ребят поторопиться с размещением, предупредив, что уже через пять минут ждет их у кабинета финансиста миссии, который расположен рядом с воротами и постом дежурного офицера с соответствующей надписью «Oficial Dia».

Финансистом советской военной миссии в НРА оказался неприятного вида краснощекий подполковник Протасов Михаил Викторович, с идеально круглой формы тугим, как барабан, животом и дымящейся в углу рта сигаретой. Сидя за столом, отчего живот его распирал рубашку еще сильнее, демонстрируя бледную волосатую плоть, он осмотрел прибывших ленивым взглядом и бросил на край зеленого сукна разлинованный лист бумаги с фамилиями.

– Вот, найдите себя и там, где галочка, распишитесь, – бросил он и, развернувшись на стуле, открыл находившийся сзади него сейф, откуда вынул небольшую пачку, судя по всему, местных денег.

Вияковцы стали по очереди послушно расписываться, не особо вникая в написанный над фамилиями текст, получая взамен по две денежные купюры с портретом президента Нето. Когда очередь дошла до Олега, он прежде прочел то, что было написано в верхней части страницы:

Я, ф.и.о. ___________обязуюсь ежемесячно, при получении моего жалования переводчика при Советской военной миссии в НРА приобретать на причитающиеся мне инвалютные рубли сумму в 150 единиц местной валюты из расчета 1:10.

Дата, подпись.

– Товарищ подполковник, разрешите уточнить, – спросил Олег. – Правильно ли я понимаю, что ежемесячно я буду вынужден расставаться примерно с полусотней рублей из моей зарплаты ради ста пятидесяти кванз, на которые, как мне объяснили, из-за здешней гиперинфляции я не смогу выпить и чашки кофе?

Подполковник слегка опешил. Дым его сигареты, как показалось Олегу, замер на долю секунды, но потом вновь устремился сизой струйкой вверх:

– Вообще-то кофе надо в столовой пить, из общего чайника, как положено. Это кто же тут у нас такой борзый? – с явным любопытством поинтересовался Протасов. – Как фамилия, я тебя спрашиваю?! – спросил он и слегка подналег на связки, сделав вопрос значительно более весомым, почти угрожающим.

– Лейтенант Хайдаров! – ответил Олег, глядя ему в глаза. – Извините, товарищ подполковник, но мне это не нужно: у меня молодая семья, скоро будет ребенок, я собираюсь копить деньги на квартиру, и у меня каждая копейка на счету.

– Ты что, лейтенант, едрена мать, не желаешь помогать страдающему ангольскому народу?!

– Никак нет, товарищ Протасов, желаю. Я именно для этого сюда и прикомандирован в качестве военного переводчика, – попустив брань мимо ушей, бойко и без запинки ответил Хайдаров, ни звуком не выдав, что взволнован или раздражен.

– Ах ты, гаденыш желторотый, я тебя научу Устав соблюдать, а ну подписывай давай живо!

Олег никогда не позволял, чтобы на него повышали голос, тем более – оскорбляли в лицо. Имея абсолютный музыкальный слух, он отличал малейший перекос в интонации собеседника и всегда сразу же отвечал настолько же резко, насколько себе позволял себе его визави. Понимая, что грубить старшему по званию и просто человеку старше его годами он не будет, Хайдаров, тем не менее, пошел на принцип:

– Прошу прощения, товарищ подполковник, но Устав как раз не велит выполнять заведомо незаконные приказы начальства.

Оставшись без аргументов и не видя, к чему придраться, Протасов продолжил упражняться в ненормативной лексике, видимо, самой убедительной в его понимании, но адресуясь уже куда-то в сторону, в пустоту. После этого, вероятно, поняв, что настаивать на подписании бумаги бесполезно, финансист с неохотой отстал от Олега, но на прощание предупредил, что тот еще об этом горько пожалеет.

Коллеги-переводчики, вернувшись в миссию к вечеру после работы, объяснили Олегу, что покупка кванз за полновесные инвалютные рубли – это своеобразная братская помощь советских военных спецов ангольцам и их разрушенной войной экономике.

– Не думай, что Протасов кладет твои деньги в карман. Его наверняка сверху обязали, – по-дружески посоветовал ему Сергей Шелест, как и он, инязовец, только выпустившийся на год раньше Олега, отбывший здесь положенный до отпуска срок и уже собиравшийся в Москву. Первые три месяца Сергей просидел «в бригаде», на передовой, потом служил на АН-12 бортпереводчиком, а последние месяцы работал в военной миссии и переводил занятия, которые наши советники вели для курсантов школы ФАПА – ДА, подразделений национальной системы противовоздушной обороны.

– А вообще, советую тебе лучше с этим гнусным хмырем не связываться. И привыкни уже сразу к тому, что переводчик здесь хоть и жизненно необходимая штатная единица, без него нашим советникам ни туда и ни сюда, но он еще и в каждой бочке затычка, молодая, безропотная и безотказная рабсила. Тебя может дернуть, как «киску-засранку», любой специалист в миссии, даже анголец, и потребовать перевести все, что ему вдруг вздумается кому-то сказать. Так что, если ты окажешься в поле зрения советника, особенно в твое драгоценное свободное время, лучше обойди его стороной. Или на ходу придумай себе задание от старшего его по званию, которое как раз в данный момент выполняешь. Иначе будешь пахать без продыху, а иногда и не без риска для собственной жизни. – Шелест сладко затянулся сигаретой и продолжил:

– Вот нас, помню, в первый же день только что прилетевших переводяг направили на пляж для охраны главвоенсоветника: они, видишь ли, изволили пожелать искупаться. Когда ГВС, наконец, приехал, из машины вылез Боб, старший переводчик, и спросил офицера охраны: «Капитан! Вы пляж-то на предмет мин проверили?» Тот типа, «так точно, осмотрели визуально!». Тогда Боб повернулся ко мне и говорит: «Сынок! А ну побегай-ка по пляжу! Вон там и здесь, баночку ногой пни…».

– Побегал?

– А что делать? Побегал, как страус с яйцами, туда-сюда. Но это были еще цветочки. Когда начальник отчитался, «все в порядке товарищ генерал-лейтенант, мин нет!», тех, кто хорошо плавал, загнали в воду: «Парни, а ну-ка давайте поплавайте там, где поглубже, – скомандовал нам старший, – вон там вон, вдоль бережка, параллельно товарищу генералу и метрах в двадцати от него». Это, стало быть, чтобы акула-дура, если вдруг она забредет в эти края, сожрала сначала нас, худосочных, поперхнулась, а на белом дородном теле генерал-лейтенанта у нее бы пропал аппетит. А остальные все это время с оружием по берегу ходили, со спасательными кругами наготове. Вот такие, понимаешь, пироги, дружище!.. Ну, да ладно, – Сергей одним махом отбросил воспоминания в сторону. – Тут тебе таких баек каждый с вагон и маленькую тележку понарассказывает. Пойдем-ка лучше в магаз сходим, отоваримся, – предложил и повел Олега в другой конец миссии, где располагалась местная торговая точка совместного советско-испанского предприятия «Совиспано». Предприятие, по сути, представляло собой огромное торговое судно, которое курсировало между Европой, Африкой и Латинской Америкой, загруженное под завязку продуктами и промтоварами, развозя их по советским представительствам за рубежом. Запасы продуктов в магазине периодически пополнялись со склада, куда предварительно сгружались во время захода судна в порт Луанды, а дефицитный ширпотреб – всякие заграничные тряпки и электронику – советские загранработники, включая военных, заказывали заранее и ждали месяцами как манну небесную. Время от времени в магазин военной миссии стекались пополнить продуктовые запасы и другие обитатели Луанды, включая гражданских специалистов, работавших на разных объектах как в столице, так и в провинции. Впрочем, у них, приехавших в Анголу, в основном по линии ГКЭС, Госкомитета по экономическим связям, был и свой магазин, где они также оставляли честно заработанную валюту.

Набор товаров в магазине с непривычки поразил Олега своей дефицитностью: все, что было выставлено здесь на полках – от консервов с крабовым мясом, говяжьим языком, банок с красной и черной икрой и даже чуть более привычными прибалтийскими шпротами – всего было не найти в советских магазинах и даже в так называемых производственных заказах, которые предприятия выдавали сотрудникам, как говорится, перед большими праздниками. Из спиртного здесь были несколько сортов водки в экспортном исполнении, которые можно было увидеть только в инвалютной «Березке», лучшие сорта коньяка и качественные грузинские вина, не чета той бормотухе, к которой давно привык простой советский человек. Здесь же Олег впервые в жизни увидел баночное пиво, финское, не говоря уже об изобилии кока-колы, тоника, содовой или фанты, напитках, часть которых лишь мельком появились в олимпийской Москве, чтобы потом исчезнуть, судя по всему, опять навсегда.

Преимущество магазина заключалось в том, что с самого первого дня пребывания специалиста на ангольской земле он отпускал товары в кредит, хотя первая зарплата ожидалась только через месяц. Об этом Олегу услужливо рассказали коллеги, которые отправились вместе с ним за покупками. Он моментально смекнул, что это был толстый намек на «прописку», когда вновь прибывший в миссию накрывает стол для своих братьев-«переводяг», истосковавшихся тут без праздников и свежих новостей из Союза.

По совету бывавших в загранке людей Хайдаров привез для наверняка ностальгирующих здесь по всему советскому относительно дорогие сигареты «Герцеговина флор», известные прежде всего тем, что их курил, точнее, набивал ими свою трубку вождь народов, а также буханку черного хлеба. Все это оказалось никому не нужным: переводчики курили «Мультифильтр», классные западные сигареты с угольным фильтром, а черный хлеб, оказывается, тоже не был проблемой, во всяком случае в Луанде. «Герцеговину» с трудом удалось потом впихнуть оказавшемуся в миссии солдату – водителю микроавтобуса, на котором возили на аэродром и обратно экипаж АН-12. В тот день микроавтобус как раз привез летчиков в миссию отовариться. Машину ярко-зеленого цвета, польскую «Нисса», служившую исключительно для встречи и проводов экипажа (у техников был свой транспорт, грузовик ГАЗ-66), летчики прозвали более привычным для них именем «Нюська». Ребята-летчики, с которыми Олег перекинулся парой слов, ему сразу понравились своей жизнерадостностью и открытостью.

* * *

Под «прописку» Олег загрузился двумя коробками спиртного, воды и закусок, так что праздник обещал выдаться на славу. Собрались в комнате, в которой среди прочих «переводяг» располагался Петр Неверов, переводчик военной миссии, вернувшийся недавно из командировки с Главным военным советником, проводившем инспекцию на Южном фронте, в пехотной бригаде, базировавшейся близ Куито-Куанавале. Бригада контролировала автоперевозки между этим местечком и располагающимся чуть севернее городом Менонге, куда летали из Луанды советские АН-12 и кубинские АН-26. На обратном пути машину, шедшую в сопровождении БТР, обстрелял разведотряд одной из баз УНИТА. Петра ранило, но, к счастью, совсем легко: пуля прошлась верхом, когда он отстреливался, лежа на земле у БТРа, прошив защитного цвета фапловскую рубаху и лишь оцарапав спину:

– Ну, за переводяг! – поднял он первый тост и приветливо подмигнул Олегу. – Не дрейфь, прорвемся, все будет пучком!

Поучаствовав в нескольких тостах за то, что «дембель неизбежен», «за родных и близких в Союзе» и «за здоровье вновь прибывших», Хайдаров, утомленный долгим и экстремальным полетом, быстро заснул на отведенной ему кровати, забыв, несмотря на предупреждения, укрыться накомарником.

Наутро он не мог узнать себя в зеркале: все лицо было покрыто мелкими точками от комариных укусов. Комары здесь были маленькие, не такие шумные, как на родине, но необычайно въедливые, в самом прямом смысле. «Бывалые» переводчики, увидев Олега, весело рассмеялись:

– Старик, ты еще должен радоваться, что малярийный сезон недавно прошел, а то лежать тебе с температурой за сорок в лазарете, и не одну неделю!

В то же утро Хайдаров узнал первую в свой приезд в Анголу трагическую новость: на юго-востоке страны пропал вертолет Ми-8 с советскими геодезистами, занимавшимися аэрофотосъемкой местности. Это было в тот день сообщением номер один, которое обсуждала вся военная миссия, что добавило Олегу ощущения абсурдности происходящего с ним, еще вчера бродившим по сверкающему залу московского международного аэропорта «Шереметьево».

К реальности его вернул вызов в кабинет старшего переводчика Бориса Коновалова. «Бобу» подчинялись все новоприбывшие и работающие «переводяги», как они сами себя уважительно величали, не без основания считая, что без них здесь мало бы что сдвинулось с места.

– Хайдаров, тебя решено отправить в отряд АН-12, – заявил встречавший его на входе в комнату Боб, пожимая руку Олегу. – Страну посмотришь, до миссии минут десять езды, будешь заезжать в гости, – приободрил старший и направил Олега к Сергею Шелесту, так сказать, «принять вахту» из его рук.

– Серега на АН-12 налетал почти полгода, порядка четырехсот часов. Он тебя научит премудростям ведения радиопереговоров и прочим хитростям. Я думаю, что не только тем, что применимы в воздухе, – туманно на что-то намекнул Боб. – Иди к нему в комнату, он сейчас как раз у себя, наверное, отдыхает после обеда под накомарником.

Шелест и правда спал, несмотря на дневное время, чему-то сладко улыбаясь во сне.

С тяжелым сердцем Олег разбудил товарища, чем несказанно огорчил его. Тот недовольно взглянул на лежащие на тумбочке часы «Сейко» с толстым противо-ударным стеклом:

– Ну, что за хрень? У меня еще полчаса законного послеобеденного отдыха!

– Брат, извини: старшой к тебе направил, сказал, что ты можешь поделиться со мной опытом. Меня отправляют на АН-12, на твое место.

– А, ну это же совсем другое дело! – Сергей попробовал изобразить бодрость, но тут же схватился за голову: – Слушай, но мы вчера чутка погуляли на твоей прописке! Чердак сегодня трещал до самого обеда. – Шелест достал из холодильника две пол-литровые банки финского пива, протянув одну Олегу. – Так, значит, говоришь, отпуск не за горами? Вот обучу тебя матчасти и…

– И?.. – переспросил Олег.

– И – в законный отпуск, дурачишко! Прости, если ненароком обидел. – Сергей снова полез в холодильник, достал оттуда уже не пиво, а початую 750-граммовую бутылку экспортной «Столичной» и консервную банку с говяжьим языком. Разлив водку по рюмкам, он произнес: «Дембель неизбежен!» и вылил в себя рюмку сорокоградусной.

Олег, на секунду задумавшись в связи с ранним для выпивки часом, тем не менее, последовал примеру товарища, не желая показаться тому неопытным салагой. Шелесту тем временем ранняя рюмка далась с трудом: судя по всему, она просилась наружу, поэтому он проверенным жестом задержал дыхание, позволил жидкости самой, под собственной тяжестью опуститься по пищеводу и, практически не открывая рта, буквально втянул ей вдогонку глоток пива. После этого он, наконец, облегченно выдохнул и как-то сразу заметно просветлел:

– Прижилась!..

Потом он уже уверенным жестом нацепил на вилку кусок языка и так же по-деловому поинтересовался:

– Так, о чем, бишь, мы?

– Да, я говорю, Боб просил с тобой потолковать, чтоб ты научил вести переговоры с авиадиспетчером.

– Ага, да, конечно! – Сергей взглядом показал на блокнот и ручку, которые покоились на прикроватной тумбочке: – Пиши, когда я тебе скажу, а для начала – пара вводных. Английский-то не забыл?

– Нет, вроде.

– Кто преподавал? Поляченко?

– Угу.

– Нормальная тетка, толковая. И с делегациями работает постоянно. То, что надо. Только ты произношение свое сразу засунь куда подальше и говори, как последний двоечник или как наши военсоветники. Здесь чем проще и кондовее скажешь, тем понятнее.

Так вот, старик, переговоры борта самолета с диспетчером аэропорта на контрольной вышке – что в Луанде, что на юге, что в Кабинде, на севере – ведутся, по международным стандартам, почти исключительно на английском языке. Это правило не соблюдается только, когда ты прилетаешь на юг, а там на вышке сидит какой-нибудь ангольский неграмотный лох, который и по-португальски-то с трудом говорит. Или, это случай особый, когда тебя будет сажать кубинец. На юге, в Лубанго, Менонге или в Мосáмедише взлетно-посадочную полосу и все, что рядом, по периметру часто охраняет батальон наших братьев-кубинцев: их люби, с ними всегда дружи – они за «совьетико» готовы и жизнь отдать. Он же, кубинец, знающий обстановку в городе и вокруг аэродрома лучше всех, и будет отдавать тебе команды по снижению, выходу на так называемый «третий разворот» и потом – на финишную прямую. И самое главное, он тебе сообщит скорость, направление ветра и атмосферное давление на земле, по которому твой командир корабля или второй пилот выставят руль высоты. Это чтобы вам четко на полосу сесть и, не дай бог, не вылететь за нее, как говорят летчики, «муравьев считать».

– Каких таких муравьев? – удивился Олег.

– А это когда с бетонки на грунтовку, в траву выскочишь (тьфу-тьфу!), там муравьев обычно видимо-невидимо. Но не советую. Теперь давай пиши. – Шелест налил еще рюмку, что-то прошептал про себя и, не предлагая Олегу выпить с ним, проглотил водку залпом. – Luanda, good day, this is Aeroflot One, Two, One, Zero, One, Luanda – Menongue, departure time nine-fifteen, ETA – eleven, flight level one hundred eighty, requesting clearance to start engines.[21] Это, как ты понимаешь, ты приветствуешь диспетчера, докладываешь, кто ты такой и сообщаешь время вылета, место назначения, высоту полета и расчетное время прибытия. Он тебе тогда говорит: Aeroflot One, Two, One, Zero, One, cleared to start engines.[22] Записал?

– Так, – продолжил Сергей. Речь его стала чуть замедленной, но не менее четкой. – Теперь твой экипаж – командир корабля, правый пилот, штурман, бортинженер, борттехник и даже сидящий на отшибе в хвосте стрелок-радист, который здесь называется ласково «наблюдатель» (цветы он там нюхает, бабочек ловит!)… теперь, стало быть, они начинают включать двигатели, проверять закрылки, все бортовые системы и так далее. Когда двигатели запущены, командир тебе и говорит: «Олег, дорогой… твою мать (был у меня один такой, Николаев, майор, добрый дядька, но это у него, как запятая, шага без мата ступить не мог), давай-ка запроси у них рулежку». Тогда ты, соответственно, просишь разрешения вырулить на полосу, на ВПП. Нажимаешь кнопку эфира и в свои ларинги[23] говоришь диспетчеру: Luanda, ёлки,(только без «ёлок»!) Aeroflot One, Two, One, Zero, One requesting taxi clearance. – Олег продолжал послушно записывать. – Он тебе на это говорит, что, мол, Аэрофлот такой-то, разрешаю вырулить к полосе, например, двадцать четвертой. Ты отвечаешь: Roger, то есть «вас понял». Потом, когда вы уже вырулили на полосу, что теперь? – Сергей неожиданно решил проверить его сообразительность.

– Теперь, судя по всему, нужно попросить разрешение на взлет.

– Йес! – радостно воскликнул Сергей, решив, что есть повод снова выпить. Он налил себе еще и так же профессионально выпил, предварив действие пожеланием: «Чтоб число взлетов равнялось посадкам!» – Когда самолет взлетел, ты говоришь диспетчеру: Aeroflot One, Two, One, Zero, One airborne – «я в воздухе», мол. И на это он тоже тебе говорит «Роджер» и обычно предлагает набрать высоту, типа, тысяча восемьсот футов (дели грубо на три, получишь метры), а потом – turn left, повернуть влево, ну, или вправо, в зависимости от обстановки в воздухе. В следующий раз ты диспетчеру докладываешь уже, когда выйдешь на свой эшелон, то есть займешь воздушный коридор, которым ты будешь лететь до пункта назначения, точнее, до момента, когда вы с командиром и экипажем начнете снижаться. – Сергей зевнул и сел на свою неубранную кровать. – Устал я что-то с тобой, – пробормотал он, привалившись к стене. – Как будто сам лечу, честное слово! Слушай, иди-ка ты к Бобу и скажи ему, что Шелесту на завершение занятий с новобранцем (с тобой то есть) нужно еще минимум пару часов. Отчего, мол, просит освободить его от вечерней работы по переводу. Скажи, типа, материал уж больно непростой, необходимо все усвоить как следует. Давай, старичок, давай! А мы с тобой потом посадку будем проходить. – Сергей снова зевнул. – Без нее, брат, в авиации, как говорят, и ни туды, и ни сюды!..

Олег отправился к старшему переводчику, а когда вернулся, Шелест уже снова сладко спал, уютно свернувшись калачиком под накомарником.

Отряд АН-12

Отряд представлял собой два зафрахтованных ангольским правительством самолета военно-транспортной авиации, раскрашенных, опять же, для отвода вражеских глаз под гражданский «Аэрофлот» с мирным советским флагом на стабилизаторе, со снятой на время командировки пушкой и упраздненной должностью сидевшего в хвостовом отсеке стрелка-радиста. «Наблюдатель», поскольку авиационный крупнокалиберный пулемет в хвосте был снят, большей частью лишь созерцал полет сзади, на взлете и посадке, а остальное время читал книжку; уже на земле он помогал фиксировать или расшвартовывать груз. Гораздо лучше обстановку в воздухе «видел», а точнее, слышал, бортпереводчик, который, помимо этого, на подлете к южному аэродрому связывался не только с гражданским авиадиспетчером, но и с охранявшими аэродром воен-ными кубинцами, получая от них значительно более полную информацию об обстановке вокруг аэродрома.

Полеты двух бортов АН-12 проходили ежедневно, как правило, в два конца, с парой дней в неделю на техобслуживание и предполетную подготовку. Первый рейс был до обеда, куда-нибудь на юг, на крайнюю, ближайшую перед линией фронта точку, где мог сесть самолет этого класса, нуждавшийся в более длинной полосе, чем, например, АН-26, и второй, более короткий, на север, обычно в Кабинду, ангольский анклав, расположенный уже внутри территории соседнего Заира. Поскольку там УНИТА не действовала, эти полеты считались более безопасными, хотя все равно летчики садились на аэродром со стороны океана и некоторые, уже по решению командира, все равно совершали тот самый свой известный в Афгане и в Африке спиралевидный маневр: береженого Бог бережет.

Экипаж и обслуживающий персонал АН-12, к которым был прикомандирован Хайдаров, прибыли в Луанду из украинского Запорожья, «своим ходом», отчего каждый из членов экипажа, не беспокоясь ни о каком перевесе, загрузил на борт по сундуку продуктов, в основном круп, макарон и вермишели, а также всяческого разнообразия консервов. В задачу отряда входила перевозка самых разных грузов: от продуктов питания и обмундирования для ФАПЛА до пушек и 250- и 500-килограммовых авиационных бомб для нейтрализации укрепрайонов подразделений группировки УНИТА на юге страны.

Сергей Шелест, с которым Олег накануне все-таки продолжил занятия после того, как тот выспался, хорошенько вдолбил ему несколько прописных истин, касающихся действий бортпереводчика в воздухе. Одна из них, по мнению Сергея, самая главная, заключалась в том, что бортпереводчик должен всегда знать и понимать, что творится в воздухе, а для этого беспрестанно контролировать радиоэфир: кто летит на опасно близком от тебя встречном эшелоне, на какой стадии процесс снижения у борта, который сажают перед тобой, особенно в Луанде, где обстановка в воздухе пусть и мирная, но не менее опасная из-за количества самолетов, взлетающих и заходящих на посадку. На подлете к южным аэродромам, к Менонге или Лубанго, учил Сергей, помимо ангольского диспетчера нужно обязательно связаться с представителем кубинцев. Они, как правило, сидят в том же помещении, но знают часто гораздо больше, например: не поджидает ли тебя на посадке какой-нибудь унитовский отряд со «Стрелами», переносными ракетными установками с теплонаводящейся боеголовкой:

– Этот ПЗРК, переносной зенитно-ракетный комплекс, предназначен для поражения воздушных целей на средних и малых высотах, особенно – внимание! – низколетящих, – почти процитировал Шелест соответствующую инструкцию. – Ты думаешь, как мы тут снижаемся, заходим на посадку на южных аэродромах?

– А как еще можно снижаться? – недоуменно переспросил Олег. – Постепенно, уменьшая скорость. Ну, я не знаю, как еще?

– Ну, вот теперь знай: по спирали и максимально над чертой охраняемого города! – медленно, чтобы было понятнее, произнес Сергей. – Это, конечно же, не твоя забота, а командира и второго пилота, но просто будь в курсе. А делается это, как ты, наверное, уже понимаешь, для того, чтобы тебя не достали из этой самой «Стрелы». Ее можно запустить просто в направлении садящегося самолета, и она найдет свою цель, среагировав на тепловое излучение двигателя, – объяснял Сергей. – Довольно неприятная штуковина, и самое обидное, что унитовцы их получают практически напрямую со складов ФАПЛА, которым мы, СССР, их и поставляем. Днем их привезут, а на следующий день кто-нибудь из фапловцев или тех, кто себя за таковых выдает, их уже «запарил» за кругленькую сумму своим землякам унитовцам! – Сергей потянулся за пачкой «Мультифильтра» и закурил.

– И это не опасно так летать, не по правилам? – все еще недоумевая, спросил Олег.

– Не опаснее, чем «пасть стрелой пронзенным», старик! Это наши летчики еще в Эфиопии придумали, честь им и хвала. Правда, к сожалению, сначала без потерь не обошлось.

Еще «Стрелу» можно обмануть тепловыми ловушками, чем-то вроде шашек, которыми иногда при взлете или посадке пуляют в разные стороны из специальной установки, – продолжал Шелест, видя явный интерес в Олеговых глазах. – Зенитная ракета реагирует на цель, более горячую, чем выхлоп двигателей, и перенацеливается на нее. А истребители, благо у них скорость совсем другая, чем у АН-12, бывает, увидев на земле вспышку от запуска, как закрутят резкий вираж в сторону, чуть ли не до потери летчиком сознания, так она, дура, не успевает среагировать и летит мимо, «в молоко».

Базировались летчики в трехэтажном двухподъездном панельном доме на окраине столицы, в паре километров от Международного аэропорта имени 4 февраля, на котором еще совсем недавно приземлился регулярный рейс «Москва – Луанда», доставивший сюда Олега. На крыше дома была огромная, по всему периметру площадка, где умельцы, еще прошлые экипажи или техники, приспособились разводить кур, регулярно несших яйца; запорожцы эту традицию лишь продолжили. После того, как аэродромное начальство выделило им среднего размера черно-белый телевизор, его установили прямо на крыше, и тогда вечерами там часто смотрели, мало что понимая, местное телевидение.

В соседнем подъезде располагались кубинские летчики, в основном истребители с МИГ-17 и МИГ-21, а также пилоты пассажирско-транспортного АН-26 и пассажирского ЯК-40, который нес службу в летном отряде президента Анголы. У самого главы государства был выделенный ему для официальных визитов комфортабельный ТУ-154.

За два месяца, которые оставались запорожскому экипажу до выработки их самолетом ресурса, после чего борт должен был пройти тщательное тестирование всех систем вплоть до переборки двигателя, все – наземная служба и, особенно, летчики – становятся для Олега по-настоящему родными людьми. Это, в первую очередь, командир экипажа, к которому он был прикреплен, Анатолий Тельняш, молодой двадцатишестилетний парень, страшно боящийся, что его комиссуют, спишут с летной работы («Я кроме как летать, больше ничего не умею»); его помощник Андрей, второй пилот, ссаженный с истребителя за непочтительное отношение к начальству и летающий, по его собственному выражению, «в другом небе» («На кой черт мне этот АН-12, этот сарай с крыльями? Ни скорости, ни маневра!»). Это, конечно же, умудренный опытом сорокачетырехлетний (старик!) инженер отряда Петрович, у которого сын – ровесник Олега; доктор Сан Саныч, странноватый тип, не исключено, что «постукивающий» на своих «куда надо»; Серега Погодько, водитель ГАЗ-66, который часто забирал техников с аэродрома («Серега, не картошку везешь! У твоей машины, небось, колеса квадратные!»), открытый запорожский парень чуть постарше его, с ослепительной «пацанской» золотой фиксой во рту и широкой добродушной улыбкой.

Первый полет Олега на АН-12, пока еще в качестве стажера, произошел уже на следующий день после его переезда в отряд. Боб распорядился, чтобы поначалу радиопереговоры вел Шелест: так будет надежнее и спокойнее всем, прежде всего, экипажу. Сергей надел ларингофон – наушники и специальные, крепящиеся на шее, микрофонные датчики, а Олегу дал запасную гарнитуру.

После получения разрешения от диспетчерской вышки Луанды на запуск двигателей, радист по внутренней связи начал зачитывать так называемую «карту» или «молитву», как ее иногда в шутку называют летчики. Смысл ее заключается в коллективной проверке экипажем состояния всех приборов самолета: процедура рутинная, но необходимая, – пояснил Олегу Сергей. После того, как борт вырулил на взлетную полосу, бортинженер сообщил о загрузке внутренних (второго и третьего) и внешних (первого и четвертого) двигателей, и каждый из членов экипажа поочередно доложил командиру: «К взлету готов».

– Экипаж, взлетаем, фары включить, – скомандовал командир. АН-12 на секунду замер, будто бы даже присел, опершись всей своей мощью на центр тяжести, как штангист перед взятием веса, и начал постепенно набирать скорость.

– Сто пятьдесят, сто восемьдесят, двести, двести пятьдесят – скорость принятия решения, – отсчитывал штурман.

– Экипаж, взлетаем: закрылки тридцать пять, фары выключить, закрылки поэтапно убрать, убрать шасси, – продолжал свои распоряжения командир.

– Шасси убраны, створки закрыты, кран законтрен, – доложил бортинженер. Бортпереводчик передал диспетчерской вышке: «airborne», а штурман тем временем продолжал сообщать экипажу, а заодно и фиксирующему все переговоры «черному ящику», данные о высоте и скорости полета.

Вылет из Луанды, в отличие от южных аэродромов, был безопасным и не требовал применения обманных маневров, набора высоты спиралью над аэродромом и прочих ухищрений. Да и возвращаться в столицу, когда город уже горел уютными вечерними огнями, как Олег заключил для себя уже позже, когда стал летать самостоятельно, было столь же комфортно. Наверное, еще и потому, что летишь домой…

В отличие от Луанды, где на территорию аэродрома кого попало не пускали, «на югах», а также на северных или некоторых восточных аэродромах, картина было полностью противоположной. Подлетая к Негаже, что в провинции Уиже, в 350 километрах к северо-востоку от Луанды, на запросы о снижении, посадке и прочее можно было не получить ни одного ответного сообщения от диспетчера. Хотя там размещалась вертолетная база, с него взлетали небольшие двухместные авиетки, и потому ситуация в воздухе была не менее напряженной, чем в столице. В таких случаях приходилось просто выдавать в эфир данные о своем борте, так называемую air traffic information: «Аэрофлот такой-то номер, из Луанды в Негаже, расчетное время прибытия такое-то, эшелон такой-то». Из Луанды обычно летели четным эшелоном, например, сто восьмидесятым, то есть на высоте 5400 метров над уровнем моря, а обратно – нечетным, скажем, сто девяностым. Это помогало самолетам, шедшим встречными курсами, случайно не столкнуться в воздухе; даже в таком конкретном случае, разница в высоте их полета составляла, по крайней мере, триста метров, и они могли спокойно, что называется, «разойтись» в воздухе. Бывало, что, скажем, из-за грозового фронта по ходу маршрута, борты незапланированно меняли эшелон, и тогда надо было, как говорится, смотреть в оба. В этих случаях предельная внимательность бортпереводчика к происходящему в эфире была особенно необходимой. Как Олег смог довольно скоро убедиться, внимательность от него и от каждого члена экипажа требовалась не только в воздухе, но и на земле.

В Менонге, относительно крупном городе на юге Анголы, аэропорт местными фапловцами, конечно, охранялся, но на его территории особых правил перемещения транспорта и строгих запретов не было. Пока взлетно-посадочная полоса оставалась не занятой садящимися и взлетающими бортами, на нее запросто мог выехать какой-нибудь автомобиль – просто потому что водителю нужно было быстрее добраться от одной точки грузового терминала до другой. Так случилось и в тот день, когда командир Олегова экипажа, уже заходя на посадку, обнаружил в нескольких сотнях метров от себя следующий тем же курсом по полосе грузовик – огромный, с желтым литым чугунным кузовом.

– Командир, инородный объект на полосе! – услышал Олег в СПУ, специальном переговорном устройстве, встревоженный голос второго пилота.

– Вижу, – хладнокровно отреагировал Тельняш, тут же скомандовав садиться, несмотря на то, что соприкосновение с полосой находившегося на короткой финишной прямой самолета должно было случиться несколькими десятками метров дальше, и приказав сразу же после посадки поставить закрылки в вертикальное положение и начать тормозить: – Авось не догоним!

Как только АН-12 не коснулся, а буквально плюхнулся на полосу с высоты в два-три метра, он стал стремительно догонять маячивший впереди грузовик. Расстояние стремительно сокращалось с каждой долей секунды. Но, к счастью, услышав позади себя грохот упавшей на полосу 38-тонной махины, водитель вовремя среагировал и свернул колесами влево на заросшую травой грунтовку вдоль ВПП. Как выяснилось уже после остановки двигателей, от неизбежной в таких экстремальных случаях солидной перегрузки АН-12 потерял несколько заклепок на обшивке фюзеляжа и на плоскости.

Олег же в это время, получив с земли разрешение на посадку и передав его командиру, мирно сидел у себя в закутке, за стеной кабины летчиков, и ни о чем не подозревал. Не ожидая такого сюрприза (командир и второй пилот были опытными летчиками и всегда садились так, что в это время можно было, не опасаясь, пить горячий чай), Олег здорово прикусил себе язык. Потом он лечил его спиртом, который, за неимением ничего лучшего, прописал ему доктор Сан Саныч:

– На, горемычный, владей! – Саныч протянул ему пол-литровую бутылку из-под «Московской». – Только прежде чем пить, хотя бы пару раз язык свой прополощи, продезинфицируй. Я бы поучаствовал, но мне на сегодня уже хватит: у нас режим – выпьем и лежим. – Доктор тяжелым шагом направился к своей постели и уже через минуту мирно сопел в подушку. Олег поблагодарил Сан Саныча, на что тот, лежа на животе, лишь приподнял правую ногу, как бы прощаясь до завтра.

Выйдя в коридор, он увидел идущего с ужина Серегу Погодько, водителя ГАЗ-66, с которым к тому времени успел подружиться. На предложение выпить рюмку-другую на сон грядущий, тот с удовольствием согласился.

– …Я вот как это дело вижу, – философски заметил Серега, когда они уже успели пару раз опрокинуть в себя разведенный водой спирт. – В хозяйстве перво-наперво нужна не какая-нибудь крутая стереосистема, не пианино, как меня тут один из ваших, из переводчиков, убеждал, а самое что ни на есть основное, так сказать, базовое – хорошая крепкая мебель, стиральная машина, холодильник, чтобы себя и, главное, детей было откуда кормить и в чем обстирывать. И только потом – все остальное.

– А у тебя их сколько, детей, – поинтересовался Олег, – ты ж меня, вроде, года на три всего старше?

– Да нисколько еще. Мы с жинкой моей, Иришкой – у нее родня, кстати, не откуда-нибудь, а из-под Казани, – договорились, что, как приеду, так первого и зачнем. А пока я так, думаю, размышляю. У нас на Запорожье говорят: «Дурак думкою богат». Вот и я, командировочные еще не получил, а уже прикидываю, как их буду тратить.

– Моя уже давно на сносях, скоро должна родить. – Олег чуть погрустнел, вспомнив дом и Лизу.

– О, так за это надо выпить! – Сергей с готовностью потянулся к бутылке со спиртом, налил полстакана, долил доверху воды, плотно прикрыл емкость ладонью левой руки, а правой начал выписывать круги, будто колдуя: «Крекс-пекс-фекс!». Подождав около минуты, он отнял ладонь и вылил половину разбавленного спирта в эмалированную кружку, из которой пил Олег: – Дожили, даже рюмками нормальными не обзавелись! – он поднял стакан и чокнулся с поднятой Олеговой кружкой. – За твою няньку!

– Какую такую няньку? – удивленно переспросил Олег.

– А это, опять же, у нас на Украине так говорят: «Сначала роди няньку, а потом – ляльку». То бишь, сперва пусть родится девочка, немного подрастет, а потом можно и мальчика: будет кому с ним заниматься. Вот так!

– Так-то оно, может, и так. Но откуда ж мне знать, кто там появится первым, и будем ли мы еще второго рожать? Да и не принято у нас, думаю, и у вас тоже, – ни поздравлять с беременностью, ни за детей пить еще не родившихся. Давай лучше за мою Лизавету: пусть у нее все будет хорошо! – друзья, наконец, выпили.

В тот вечер они лечили припухший Олегов язык часов до трех ночи, так что он чуть было не проспал на работу. Саныч, замеряя экипажу давление перед полетом, сам с привычно помятым «утренним» лицом, лишь кивнул, похлопал коллегу по плечу и с киношным немецким акцентом сочувственно произнес: «Ми вас понималь, Иван Андреич!..».

Доктор, оказавшийся наряду с инженером отряда Николаем Петровичем соседом Олега по квартире, часто просто-напросто страдал бездельем, отчего придумывал себе разные занятия, помогавшие скоротать время, а кроме этого, не забывал выпить рюмку-другую, иногда и с утра пораньше. Спирта у Саныча было предостаточно. Померив перед вылетом давление членам летного состава, он был предоставлен сам себе вплоть до вечернего возвращения экипажа из рейса. Да и тогда в нем, по большому счету, тоже было мало необходимости, если только, не дай бог, кто-нибудь за это время вдруг не заболеет или не поранится. Сан Саныч, прихватывая с собой маленький чемоданчик с красным крестом, как у доктора Айболита, повадился ездить встречать экипаж на аэродром. Назад он возвращался вместе с летчиками, занимая таким образом одно из отведенных для членов экипажа мест в их микроавтобусе «Нисса». В машине с водителем было 11 мест, ровно для 8 человек из постоянного экипажа плюс для Олега как бортпереводчика и для командира отряда.

Командир, майор Кручин, выпускник Балашовского военного училища летчиков, невысокого роста коренастый мужчина лет около сорока, Вениаминыч, как по-свойски и одновременно уважительно обращались к нему подчиненные, каждый новый маршрут в Анголе обкатывал на себе: садился за левый штурвал командира корабля и проверял все особенности полета и, главное, посадки на местных аэродромах. Пару из них он отверг как невозможные для посадки на них АН-12, и поэтому, к особой радости Олега, его экипаж не летал уж в самые медвежьи ангольские углы, где черт знает, чего можно было ожидать. Кручин был, как он сам о себе рассказывал, потомственным военным. От деда, служившего еще в царской армии, до отца и братьев – все в его семье служили Отечеству верой и правдой, минимум, положенные двадцать пять лет. Правда, потом, по его же выражению, «штык – в землю, и на дембель», мол, надо пожить и для себя. Такого же будущего, с загородным домом и огородом, Вениаминыч, как и всякий нормальный советский человек, ожидал для себя, своей любимой жены, которой не забывал писать длинные пространные письма, и, наверное, внуков.

Увидев как-то после встречи экипажа на аэродроме, что Олег, видимо, решивший не отстаивать свои законные права перед старшим его и по возрасту, и по званию доктором, поехал с Серегой Погодько на ГАЗ-66 вместе с обслуживающими самолет техниками, Вениаминыч резко остановил «Нюську» и вышел из машины. Он открыл дверь салона:

– Саныч, а ты-то какого здесь делаешь?

– Так, я… на случай, вдруг кому плохо станет… – промямлил Сан Саныч, потрясывая своим чемоданчиком с красным крестом.

– Это транспорт для экипажа, – перебил его Вениаминыч. – И вообще, не хера тебе на аэродроме делать, пока я не прикажу.

С тех пор доктор еще чаще стал прикладываться к огромной двадцатилитровой бутыли имевшегося у него – исключительно для медицинских целей – спирта. Иногда к вечеру от количества принятого на грудь чистого 90-градусного алкоголя он с трудом соображал, где находится и чего от него хотят.

Как-то, когда Олег с экипажем были в городке Сауримо, на северо-западе Анголы (это был завершающий полет на неделе, и впереди летчиков ждали долгожданные выходные), увидев, что разгрузка самолета завершена, командир Толя Тельняш приказал экипажу забираться на борт, прихватив с собой нескольких пассажиров из раненых фапловцев, летевших в Луанду, и кое-что из продуктов, которые за прошедшие минут сорок удалось выменять у местных на привезенные заранее из Союза сахар и муку.

АН-12 запустил двигатели, вырулил на взлетно-посадочную полосу и доложил, голосом Олега, связавшегося с диспетчерской вышкой, о готовности к взлету. Получив сначала разрешения от ангольца диспетчера, а затем от кубинца, традиционно дублировавшего ангольцев дополнительным подтверждением от своих, что все в порядке, экипаж разогнал машину до положенной для взлета скорости, и уже менее чем через минуту машина оказалась в воздухе. Предстоял крутой вираж влево, потом вверх, по уже привычной для летчиков спирали, строго над аэродромом, прежде, чем не наберется недоступная для унитовских «стрел» высота.

В тот самый момент, когда АН-12 уже был готов встать на курс, в своих наушниках Олег услышал истошный крик ангольского диспетчера. Тот сбивчивым голосом объяснял, что ему только что позвонили из города и сказали, что его десятилетний сын подорвался на мине. У парнишки оторвало обе ноги, и он истекает кровью. Обращаясь к Олегу, с которым он несколько раз виделся, диспетчер просто умолял, буквально рыдая, чтобы «камарада совьетико» вернулся и забрал сына с собой в Луанду, иначе он истечет кровью и умрет. В Сауримо для того, чтобы спасти мальчишку, не было почти никаких условий: единственный госпиталь был недавно взорван практически до основания, и из врачей был один фельдшер, у которого имелись только самые простые обезболивающие, йод и бинты. К концу произнесенной им страстной тирады диспетчер уже говорил одними междометиями, понимая, что ради него одного машина не станет разворачиваться и снова рисковать находящимися на борту людьми и экипажем.

Нужно сказать, что раньше Олег уже видел, как Тельняш «отшил» в похожей ситуации высокопоставленного советника, полковника, который, опоздав к назначенному времени приказал через диспетчера остановить уже выруливавший на бетонку АН-12: «Мы что ему – такси что ли?!» Однако здесь, услышав от Олега переведенные ему слова диспетчера, командир, не долго думая, приказал экипажу снижаться. Перечить ему никто не посмел, несмотря на то, что все понимали, насколько это рискованно.

Через несколько минут после посадки на полосу к самолету уже подъезжала «скорая», из которой четверо ангольцев бережно вынесли носилки с потерявшим сознание мальчишкой, вернее, половиной от него: оказалось, что они со сверстниками играли в войну рядом с брошенным после недавних боев в поле советским танком, рядом с которым, как назло, оказалась неразорвавшаяся мина… В Луанде мальчика тут же перевезли в центральный военный госпиталь и сразу сделали операцию, что спасло ему висевшую буквально на волоске жизнь.

С Анатолием потом разбирался Главный военный советник, обвинив его в самоуправстве: «Как ты мог нарушить данный тебе приказ?!» Однако, помня еще совсем недавние афганские заслуги Тельняша, ГВС Петруньковский, служивший ранее в Афгане примерно в то же время, что и он, вскоре сменил гнев на милость и, пригрозив командиру еще раз для порядка, пообещал, что не станет писать рапорт в Москву.

В тот день, перед отбоем Толя зашел к Олегу, поблагодарил его за оперативность и сообразительность, предложив выпить коньяку – за то, чтобы служба поскорее закончилась и все вернулись домой целыми и невредимыми.

Экипаж АН-12 проводил примерно двести часов в воздухе Анголы и в среднем через три месяца командировки самолет нужно было отправлять в Союз на то, что автомобилисты называют техосмотром. Летчики улетали туда своим же бортом, который перед отправкой особо тщательно проверяли, прогоняли все рабочие системы, и на их место прибывал другой экипаж. Техники отрабатывали здесь две такие же трехмесячные смены и улетали домой со вторым экипажем через полгода.

Олегу его отъезд в Союз «светил» только по окончании годичного контракта, плюс-минус. И то, если все срастется с заменой.

Прощаясь с первым своим экипажем летчиков, улетавших в Союз, под оглушительный рокот двигателей идущего на взлетную полосу АН-12, Олег неожиданно для себя разрыдался, чего не делал с первого класса, когда не мог справиться с задачкой по ненавистному чистописанию. С одной стороны, ему было очень тяжело расставаться с ребятами, к которым за прошедшие два с небольшим месяца прикипел всем сердцем. С другой – его никак не покидала простая и навязчивая мысль о том, что еще ждет его впереди в оставшиеся до конца командировки долгие месяцы на ангольской земле – и в небе…

На следующий день, когда они всем отрядом отправились в магазин военной миссии, чтобы загрузиться продуктами перед выходными, грустным мыслям Олега суждено было развеяться. Совершенно неожиданно для себя, в миссии он встретил своего товарища, Григория Соболева, след которого потерял сразу после того, как улетел в командировку. Гриша был в Луанде проездом по дороге на северо-восток страны, в провинцию Лунда-Норте, куда он направлялся завтрашним бортом Ангольских авиалиний TAAG вместе с группой специалистов объединения «Якуталмаз». Лунды, Северная и Южная, занимали огромную территорию в несколько десятков тысяч квадратных километров, сопоставимую по площади с небольшой европейской страной. На ней базировалась государственная алмазодобывающая компания «Диаманг», эдакое государство в государстве, которая до Независимости контролировалась южноафриканской «Де Бирс». После революции, понятное дело, ангольские власти захотели взять добычу алмазов в свои руки, но это оказалось не таким простым делом: юаровские специалисты после разрыва договора с «Де Бирс» покинули Анголу, и добыча, по сути, встала. Этим и объяснялся приезд в страну представительной делегации «Якуталмаза».

– Здорово, дружище! – радостно поприветствовал Олег Гришу, стоявшего спиной к нему у магазинного прилавка и размещавшего в картонной коробке из-под водки «Столичная» купленные продукты и спиртное.

– Олегыч! Ба! А я тебя как раз ищу! Лиза дала твой здешний почтовый ящик, я тебе черканул письмо, написал, что лечу в Луанду, а отсюда – в Дунду.

– Письмо еще, видно, не дошло. И от Лизы пока ничего не было.

– Постой, так ты, стало быть, ничего еще не знаешь? Тогда пляши!

Олег недоуменно посмотрел на товарища:

– Это еще с какой радости?

– Как с какой? Дочь у тебя родилась, Маша. Пятьдесят два сантиметра, три с половиной килограмма. Видел бы ты ее глазища: вылитые твои! – Олег опешил, не зная, что ответить. – Подробности, уверен, получишь уже на днях. А со мной Лиза передала только короткую записку. На, держи!

Олег быстро развернул протянутый ему сложенный вдвое лист бумаги, в котором было несколько строчек, но зато какие:

Папуля, пишу второпях, пока Гриша не уехал. Он весь в бегах, я тоже последние дни верчусь как белка в колесе. С Машенькой все нормально, мама помогает, но по ночам мы почти не спим: медсестра приходит почти каждый день, говорит, это желудок приспосабливается к жизни «на воле», скоро пройдет. Подробности напишу письмом.

Люблю тебя, пиши. Лиза.

– Ну, что, немного успокоился? – спросил Григорий, увидев, что Олег отпрянул от записки.

– Это дело надо хорошенько обмыть. Вечером заруливай ко мне. Ты сам-то где остановился? – спросил Олег.

– В «Куке», на Кинашиш. Или давай лучше так: я тебя сам подхвачу на нашей реношке через пару часов, а ты пока договорись со своим начальством, чтобы тебя не искали. Завтра-то не летаешь?

– Кучеряво живете! Нет, я завтра свободен, законный выходной. Завхоз только, Эдуардыч, хотел меня на рынок с собой взять, кое-что обменять на овощи и фрукты. А сегодня вечером я твой!

В половине шестого Гриша заехал за Олегом на своем «Рено» местной, ангольской сборки. Хайдаров уже спустился вниз, договорившись с Кручиным о том, что отъедет на несколько часов пообщаться с товарищем, который и доставит его назад.

Многоэтажное здание с латинскими буквами «Cuca» на крыше, которое так стали называть благодаря неоновой рекламе одноименного сорта пива, было самым высоким и долгое время самым престижным зданием в Луанде. До Независимости там располагались элитные квартиры, где жили, в основном, белые португальцы, представители колониальной администрации, инженеры, управляющие компании «Диаманг» и прочая местная «знать». После ноября семьдесят пятого года, под угрозой «раскулачивания» со стороны новой власти, грабежей и даже физического уничтожения, португальцы стали массово покидать Анголу. «Кука», частично преобразованная в отель, стала для столицы страны одним из символов былого величия, заброшенности и разрухи. Хотя отремонтированные гостиничные номера все еще сохраняли приемлемый вешний вид и более-менее приличные условия, в частности, горячую воду, которая даже в Луанде была редкостью, и, самое главное, вполне себе достойный бар с широким набором напитков и коктейлей. Именно туда друзья сразу и направились, даже не зайдя в Гришин номер.

– А с «Якуталмазом» у тебя серьезно, я правильно понимаю? – поинтересовался Олег.

– Да, брат, пока дело, похоже, перспективное. Ангольцы позвали их, чтобы те подменили юаровскую «Де Бирс», когда после Независимости все их спецы уехали. Но что-то мне подсказывает, что южноафриканцы еще вернутся. Они же и после семьдесят пятого года здесь долгое время «и в ус не дули»: продолжали свою дóбычу, как говорят мои инженеры, невзирая на новую власть. Ангольцы туда даже не совались, получали себе нехилую мзду, а дальше – извините, камарады, не ваше дело.

– И что тебя смущает? – спросил Олег, потягивая через трубочку заказанный коктейль, чем-то напоминавший терпкий и ароматный «Привет», который они вдвоем еще в Москве, до его отъезда, пили в «Ангаре» на Калининском.

– Да, вот мои мужики говорят, что технологии у «якутов» совсем другие. Ты, может, слышал про кимберлитовую трубку? Это когда алмазы добывают на большой глубине, роют шахты и так далее. А здесь они же практически на поверхности.

– Иди ты?! – удивленно переспросил Олег, почувствовав, что «Привет», или как его там, дает о себе знать.

– Вся огромная территория «Диаманга» окружена колючей проволокой, с охранниками и вышками, откуда стреляют без предупреждения. А по внешнему ее кругу работают черные (в обоих смыслах) добытчики алмазов, которые в ручьях и речках намывают себе эти самые камушки. И они потом всплывают на рынках в каком-нибудь Заире, Конго, а то и в Европе.

Савимби не зря в последнее время все больше «трется» не у себя в ставке, в Жамбе, а на юго-востоке, поближе к провинциям Лунда, где местные племена работают на его собственных, оттяпанных им у «Де Бирс» и у правительства приисках. На выручку от алмазов он, естественно, покупает оружие. Так что войне этой конец нескоро, не надейся.

Давай лучше еще по одной. И береги себя! – Григорий заказал у бармена очередной напиток. – Я теперь сюда буду периодически наведываться, и первое время, пока все не устаканится, довольно регулярно. В Москву возвращаюсь через неделю, приготовь, что есть передать для Лизы. А за пару дней до отъезда я тут буду в порту принимать кое-какое оборудование. Тогда, надеюсь, и повидаемся…

Как и обещал, Григорий прилетел назад из Дунду, ближайшего к территории «Диаманга» аэродрома через пять дней. Он разыскал Олега в военной миссии, где тот как раз заканчивал дежурство, и попросил, как освободится, приезжать в порт к стоянке советского вертолетоносца «Москва». Противолодочный крейсер как раз на днях зашел в Луанду, и в ближайшее воскресенье у сотрудников миссии было намечено дружеское посещение судна и знакомство с командой. Олег лишь попросил Григория уточнить, зачем такая спешка, если они и так там будут, но тот только загадочно попросил не задавать лишних вопросов.

Оказалось, что в порту Гриша зря время не терял. Приняв груз из Союза для «Якуталмаза», он познакомился со старшим помощником капитана крейсера «Москва», от которого узнал, что с корабля можно позвонить в Москву. Гриша уже сделал пробный звонок своей бывшей пассии. Девушка была крайне удивлена. Разговор получился коротким и скомканным, во многом из-за особенностей связи. Он мог вестись только в одностороннем порядке: если говорит один из абонентов, то слов второго не слышно. Когда один завершает фразу, необходимо еще какое-то время, чтобы сигнал дошел до адресата. Когда тот отвечает, тоже надо ждать окончания фразы и прохождения звукового сигнала. Связь, конечно, необычная и неудобная, но все же.

Пройдя со старпомом в радиорубку и подождав, когда тот настроит связь, Олег тут же набрал Лизу, но ответом были только длинные гудки московского номера:

– Наверное, нет дома! – с досадой молвил Олег.

– Ну ничего, – успокоил его помощник капитана. – Позвонишь в воскресенье, когда приедете на судно. Найди только меня заранее. И вообще, если надо – обращайся. Мы здесь еще с месяц кантоваться будем. Бутылец только какой-нибудь прихвати с собой.

Расставшись со старпомом, они направились к Гришиной машине:

– Я сегодня с самого утра мотаюсь по городу: в первой половине дня ездил с инженером моей группы в госпиталь. У того поднялась высокая температура, боялись, что малярия. Но все обошлось, просто сильно простыл ночью под кондеем. Садись с нами в машину, я сейчас его отвезу в отель, уложу лечиться, а потом расскажу одну историю. – Григорий усадил друга на заднее сиденье, предварительно познакомив со старшим коллегой.

Высадив того через некоторое время у «Куки» и передав ему упаковку лекарств, Григорий рассказал Олегу, что в госпитале натолкнулся на молодую негритянку, все лицо, шея и руки которой были густо покрыты сыпью. Женщина искала дерматолога, возможно, венеролога, и Гриша проводил ее до нужного кабинета. Пока они шли, негритянка пожаловалась, что вот таким образом ее «наградил» один советский, сотрудник военной миссии, приведя к себе домой и предложив заняться с ним любовью. Гриша успокоил ее как мог и отвел в пустующий бокс, чтобы та подробно рассказала, что произошло.

– И я тут понял, ты представляешь, что она рассказывает про твоего начфина, ну, с которым, как ты мне говорил, ты не на шутку повздорил, и который обещал тебя наказать за строптивость. Девчонка, конечно, сама хороша, в постель ее никто ведь силком не тащил. Но настроена она очень решительно, говорит, дойдет до самого высокого начальства.

– А ты о ней кому-нибудь говорил? – поинтересовался Олег.

– Нет, только тебе.

– Тогда слушай. Поговори с ней еще раз, сними показания со свидетелем, может, кем-то из родственников, пусть напишет подробное заявление. Дальше успокой ее и дай денег, скажи, мол, «камарада совьетико» сейчас в отъезде, а пока все запротоколировано, как вернется, ты, мол, ее сам найдешь. И чтобы до поры до времени молчала. Деньги я тебе верну, – хитро улыбнулся Олег.

Ангола: день за днем

В небольшой комнате, где с переездом в отряд поселили Олега, играло столичное радио, вещавшее в неизвестном для советских людей диапазоне ФM. На производимых в Союзе приемниках, даже на знаменитых и желанных для многих аппаратах марки «ВЕФ» Рижского радиотехнического завода, этой шкалы не было и в обозримом будущем не предвиделось. Да и Запад перешел на этот диапазон, обеспечивающий суперкачественное стереовещание, прежде всего музыкальное, относительно недавно, все еще сохраняя при этом передачи на средних волнах. В Луанде, в отличие от провинции, было целых три таких стереоканала, из которых Олег ежедневно слушал третий, «Программа Сэ», щедро транслировавший современный западный поп, рок, а также классическую музыку. Довольно часто музыкальный ведущий особо не «заморачивался» авторскими правами и прочими условностями и ставил в эфир неизвестно какими правдами и неправдами добытый свеженький, недавно выпущенный в Европе диск. Считалось, что права компаний грамзаписи и исполнителей не будут нарушены, если из 40-45-минутной пластинки прозвучит полчаса. Целых полчаса! На фоне того, что в Москве последние хиты Олег мог услышать только по какому-нибудь «Голосу Америки» или «Би-би-си», на жутких по звуку коротких волнах, продираясь сквозь помехи и родные советские «глушилки», такая возможность была для него как для увлеченного меломана настоящим подарком. Подаренный и привезенный из Союза портативный «Грюндиг» превосходно работал в ФМ-диапазоне. По первому каналу, «Программа А», где передавались новости, самые разные беседы и интерактивные ток-шоу, звучала информационно-развлекательная передача «День за днем в городе».

С отлетом одного запорожского экипажа, с которым Олег успел отработать около пары месяцев, прилетел другой, а техники, нелетный персонал, остались дослуживать оставшуюся им половину срока. Помимо Сергея Погодько, практически его ровесника, Олег тесно общался с инженером Николаем Петровичем, еще и потому, что они жили в одной квартире. Олег по-прежнему обитал в отведенной под лазарет комнате, на зависть многим: так уж случилось, что ему надо было где-то спать, а лазарет все это время, к счастью, пустовал. Между тем, отдельной комнаты не было даже у командира, который делил одно, пусть и просторное помещение, с начштаба Володей Страховым, двадцатисемилетним парнем, солидности которому придавали разве что удлиненные бакенбарды, короткая стрижка и постоянная поддержка его статус-кво второго человека в отряде со стороны «старшóго», Вениаминыча. Тот, услышав, что Олег, которому как гражданскому человеку было, по большому счету, плевать на армейскую субординацию, поинтересовался, почему это он обращается к начштаба на ты, предложив ему быть более уважительным к старшему по званию. На что Олег ответил, что Володя просто именно так ему представился, да и разница у них была в каких-то пять лет. Командиру этого объяснения было достаточно. Сам Страхов, несмотря на фамилию, был человеком вполне добрым и компанейским и ни на каком «выканьи» и тем более обращении по имени-отчеству никогда не настаивал.

Инженер отряда, Петрович, был для Олега его взрослым товарищем, которому ничего не надо было доказывать, и который тоже в душе был сугубо гражданским человеком, томившимся без тепла близких и переживавший, как там его сын, который недавно женился и, похоже, ждал прибавления в семействе. Во всяком случае, такими догадками поделилась в последнем письме супруга Николая Петровича:

– Он же ведь несмышленыш, Петька мой, наивный парень, которого только что от сиськи-то оторвали! А Татьяна его ему свою «звезденку» на нос натянула, так он за ней ничего по сторонам и не видит! Куда ему быть отцом?! Ты сначала профессию получи! А он институт не закончил, работы по большому счету нет, квартиры нет…

– Ну, в двадцать лет ведь не каждый знает, как жить. На то и родители, – пытался успокоить его Олег.

– А вот не скажи, – не успокаивался Петрович. – Ты ведь неспроста сюда подался: заработаешь денег, жилье купишь, обставишься. Там и потомство можно заводить. А не наоборот же, правда?!

Инженер был для Олега тем человеком, с которым он и сам иногда хотел посоветоваться, вот хотя бы по поводу приобретения у местных жителей кванз, ангольской валюты, на которую на рынке можно было что-то подкупить – из продуктов, например, свежих овощей, сгущенки или кофе, всего того, что здесь было очень неплохого качества. Зерновой кофе продавали в одном месте, в центре столицы. Там же его можно было помолоть в огромной кофемолке, потом уже дома пересыпать в стеклянную емкость и наслаждаться им, заваривая по утрам в турке. Кофе был крепкий, не выпаренный, то есть с кофеином, бодрящий и придающий сил перед началом рабочего дня. Ну разве можно было от такого отказаться?

– Петрович, вот скажи мне, правильно я поступаю, когда, чтобы мы могли с тобой утром выпить кофейку, черного или со сгущенкой, как ты любишь, впариваю ангольцам виски или какие-нибудь югославские консервы с ветчиной? Ведь по советским законам я же занимаюсь спекуляцией, так ведь, толкаю по завышенной цене дефицит обездоленному войной народу?

– Так, – оживился Николай Петрович. – Стало быть, ты из меня хочешь сделать профессора политэкономии, ни больше ни меньше? А между тем, дорогой мой вьюноша, я ведь обычный технарь, ну разве что с высшим образованием. Позволь поэтому поинтересоваться: вот эта банка сгущенки – продается ли она в местных магазинах, и сколько она стоит?

– В магазинах ангольских, даже в Луанде, с самой Независимости, то есть уже лет пять как шаром покати. Все товары на рынках, как в первые годы советской власти, как при НЭПе. Помнишь фильм «Республика ШКИД»? «С вас полтора миллиончика, мадам-с». – «Это за пару-то буханок хлеба? Грабеж!»

– Во, парень, и я о том же! Стало быть, в государственных магазинах ни хера нет, на рынок каждый тащит, что успел украсть или заработать, правдами или неправдами, – и все только для того, чтобы самому ноги не протянуть. А ты, типа, стыдишься, что на том же рынке, пусть и условном, толкаешь бутыль вискаря нуждающемуся местному жителю и еще по так называемой спекулятивной цене, так что ли?

– Ну примерно. – Олег понимал, что за вопросом следует обоснование.

– Ну, тогда скажи мне для начала: вот тот босой анголец-оборванец, что выкладывает тебе за бутыль тысяч пять-семь кванз… Сколько тебе там в миссии предлагали покупать за полтинник полноценных чеков или примерно сотню советских рублей – сто пятьдесят этих местных тугриков, если не ошибаюсь? Ему что, очень пить хочется? Или он конченый алкоголик, у него, как у нас говорят, «трубы горят»? Да ничуть! Он, дорогой мой Олег, этот твой вискарь за другим углом, скорее всего, не на аэродроме, как ты, а в городе, задвинет за цену в полтора-два раза выше и останется еще с прибытком! А петь он при этом тебе может все, что угодно. Да ты и сам понимаешь, что цена той же бутылки в Луанде одна, а на югах – совсем другая! Так что дело все в рынке. До которого мы с тобой и наша страна еще не совсем доросли. А между тем, Владимир Ильич Ленин никогда не отрицал рынка при социализме, отсюда и его новая экономическая политика, НЭП. Более того, он был убежден, что на рыночных отношениях и должна строиться социалистическая экономика. Вот тебе и политэкономия, которую я, в отличие от тебя, никогда и не изучал! Так что не переживай, парень. И кстати, запарь мне, как вы говорите, завтра, когда на юг полетишь, бутылочку джина: хочу жене с оказией комплект газовых платков отправить, уж больно она их любит.

На юге и вправду цены были раза в два выше почти на все товары. Один раз к Олегу привязался анголец на аэродроме, который предлагал сорок тысяч кванз за его старые поношенные советские сандалии, которые он привез из Союза, чтобы здесь доносить и выбросить. Олег даже переспросил. Тот повторил цену и сказал, что заплатит сейчас, на месте. Для сравнения, за эти же деньги в Луанде на черном рынке можно было купить пару приличных кассетных магнитофонов. Олег отказался, потому что возвращаться в Луанду босиком как-то не хотелось. Хотя борттехник, которому он со смехом рассказал эту историю, сказал на это: «Ну и дурак! Нашел бы я тебе в самолете какие-нибудь тапки, долетел бы, ничего б с тобой не случилось!».

Между тем «на югах», как бы в компенсацию за нелегкую жизнь, некоторые предприимчивые переводчики и вправду становились кванзовыми миллионерами. Это притом, что цифра «миллион» воспринималась тогда всеми поголовно как нечто недосягаемо-фантастическое: средняя месячная зарплата в Союзе была сто двадцать-сто сорок рублей.

Проработав несколько месяцев в отряде, Олег уже давно освоился со своими обязанностями и хорошо понимал, как себя вести с ангольцами: по прибытии на место назначения довольно часто во время разгрузки самолета местные окружали его и просили посодействовать, чтобы их взяли на борт в Луанду. Некоторые обращались к нему с разными просьбами, прежде всего, прося продать им крепкое спиртное. Как и в Союзе, здесь это было самой что ни на есть твердой валютой, в отличие от многократно девальвированной кванзы. Так как в СССР все еще существовала статья о валютных операциях, Олегу приходилось «совершать сделки по продаже спиртного», отойдя чуть подальше от самолета. Хотя ребята из экипажа и сами просили его продать для них пару бутылок виски: купить на кванзы местных, вполне приличных сигарет «AC» или посидеть в выходной где-нибудь за бокалом вина в баре каждому хочется.

В тот день, это было на аэродроме в Менонге, на юге страны, взяв у штурмана две бутылки «Джеймисона» и приплюсовав к ним свою и Петровича, Олег, к которому до этого подошел фапловец с просьбой продать ему виски, отправился с ним за стоящий чуть поодаль ангар. Когда Олег доставал бутылки из сумки, сзади его неожиданно схватили за руки два крепких ангольца и мгновенно запихнули в стоявшую тут же машину. Уже в машине один из них сомкнул ему сзади на запястьях наручники. Все произошло за считаные секунды, и единственное, что было ясно сразу – он в плену у унитовцев.

– Э…ээ, какого хрена! – вырвалось из него глубокое русское непонимание, на которое уже накинули грязный рваный мешок. Вдруг свет закончился. Наступила темнота. С мешком на голове он дернулся еще несколько раз в железных тисках сильных рук, тут же получив предупредительный удар в живот. За болью и негодованием пришел страх, будто он был одним из участников захвата. Охватившая его паника заставляла дышать глубже. Холодный пот покрыл лицо.

– Кто вы? Куда вы меня везете? Куда? – кричал он, не столько пытаясь получить ответ, сколько отпугнуть свой первобытный страх. Сердце колотилось как бешеное, будто пыталось обогнать машину, которая мчалась неизвестно куда на огромной скорости.

Дорога эта показалась Олегу вечностью, вечность успокаивала, она петляла, то резко тормозила, то давила на газ, то недовольно фыркала.

Часа три на огромной скорости его везли по пыльной, петляющей дороге. Выглядывая как мог через небольшое отверстие в мешковине, Олег понимал, что они отдаляются от города и едут в сторону гор и густого леса, маячившего на горизонте. Уже в лесу, оставив водителя и машину, они почти так же долго шли, время от времени прячась под деревьями, когда сверху был слышен шум пролетавшего вертолета. К вечеру они вышли к какой-то деревне, перестроенной под военный лагерь, по периметру охранявшийся военными с автоматами. С оружием не расставались и другие обитатели поселения, посреди которого на небольшом каменном здании красовался унитовский флаг с черным петухом на фоне заходящего солнца. Рядом со зданием, в кузове джипа сидели двое европейцев, гражданских, которых охраняли вооруженные ангольцы в защитного цвета форме.

Некоторое время спустя Олега и тех двоих отвели в небольшой сарай, на полу которого было навалено сено, и закрыли входную дверь на ключ. Через час, когда задержанные успели познакомиться и кратко рассказать каждый о себе, принесли какую-то кашу, по куску хлеба и полуторалитровую бутылку теплой воды.

Тогда и потом кормили довольно скудно. За трое суток ничегонеделанья Олег и его товарищи по несчастью, Христо и Янек, болгарин и поляк, работавшие неподалеку от Менонге в интернациональной бригаде геодезистов, чтобы хоть как-то развеять тоску и скрасить чувство безысходности, рассказали друг другу про себя все, что могли. Хотя биографии их мало чем различались, разве только тем, что Олег отучился в инязе, а болгарин и поляк, лет за семь до него, каждый в своем геологоразведочном. В остальном же «братушки», как, например, болгары и советские иногда называли себя в знак вековой нерушимой дружбы, проходили через одни и те же этапы становления личности строителя коммунизма: детский сад, школа, пионерия, комсомол, «профсоюзы – школа коммунизма», «партия – наш рулевой» и прочие, неотделимые от повседневной жизни молодого человека из семидесятых. Олег выяснил даже, что болгары и поляки, как, впрочем, румыны, ГДР-овцы, те же кубинцы и, конечно, наши родные «совграждане», за границей, где им была запрещена партийная и всякая прочая идеологическая деятельность, тем не менее не переставали быть действующими членами компартии или Союза коммунистической молодежи. Они так же продолжали сдавать членские взносы и участвовать в нудных собраниях, коллективно изучать материалы своих партийных съездов и речи их похожих один на другого престарелых лидеров, брать на себя повышенные производственные обязательства и так далее. Только партийная ячейка, для отвода любопытных и слишком навязчивых вражеских глаз, у них здесь именовалась «профсоюзной», ну а комсомольская – организацией «физкультурников»…

В одну из ночей охранники привели в их барак португальца, на вид лет тридцати пяти-сорока, в фапловской униформе цвета хаки и высоких, видавших виды португальских армейских ботинках. Когда солдаты заводили его в их приспособленный под тюремную камеру сарай, он громко возмущался и обещал посадить своих пленителей в карцер, а потом повесить на дереве вниз головой, кричал, что, в отличие от них, молокососов, он воюет с МПЛА уже больше десяти лет. Охранники, кое-как освободившись от скандального европейца и от собственных попыток его успокоить, на удивление, вели себя с пленником довольно предупредительно, пообещав, что утром появится начальство, и все выяснится.

– Matumbos, foda-se![24] – Португалец наградил унитовцев очередным, явно не первым и далеко не последним нелестным определением, достал из кармана пачку «Português Suave», чиркнул спичкой и глубоко затянулся ароматным дымом, тут же заполнившим унылое и затхлое окружающее пространство. Легким кивком головы он поприветствовал внимательно глядевшие на него из темноты барака три пары встревоженных глаз и присел на свободную копну соломы рядом с Олегом:

– Педру Инáсиу де Фигейреду, наемник и убийца. «Солдат удачи», если вам так угодно.

– Олег Хайдаров, – решил он воздержаться от непривычного отчества, – переводчик экипажа АН-12 советской гражданской авиакомпании «Аэрофлот», – чуть дрогнув голосом, представился в ответ Олег, назвав заодно и имена внезапно примолкших Христо и Янека.

Взгляд у наемника был ровный и спокойный, словно застывший. Перекидывая из одного угла рта в другой зубочистку, с которой потом почти не расставался, он по очереди прицеливался глазами в собеседников, разглядывая каждую мелочь. В данную секунду он просверлил своими темными, как бездна, зрачками Олега, что заставило того отвести взгляд:

– Советский?! – не обратив особого внимания на геодезистов, искренне удивился португалец, задумчиво погладив темные густые усы. – Вы, пожалуй, первый «комми» зарубежного разлива, которого я вижу, и один из немногих радетелей за счастье всего прогрессивного человечества, кого мне не хотелось бы тут же придушить. – Наемник ехидно засмеялся и тут же зашелся в кашле заядлого курильщика. – Простите, никак не могу бросить: дыхалка ни к черту! – Он откашлялся, не переставая при этом внимательно смотреть в глаза собеседнику: – Я в молодости хорошо знал одного русского. Эмигранта. Как он говорил, «из бывших». – «Солдат удачи», наконец, успокоился и вытер увлажнившиеся от сильного кашля глаза носовым платком. – Вот скажите мне. Вы ведь еще совсем молодой человек: неужели и в этом возрасте вы уже хотите все отобрать и поделить? Общая еда, посуда, коровы, лошади, женщины, дети? Так ведь у вас задумано?.. А что тогда любовь, тоже общая? Или вы за свальный грех, за групповой секс? О, дружище, в таком случае, я с вами! Бегу, «задрав штаны», как писал какой-то ваш революционный поэт. Тогда запишите меня в коммунисты, и поскорее! – Педру снова рассмеялся, однако его издевательский юмор, как ни странно, чуть успокоил Олега:

– А вы начали служить еще во время колониальной войны? – все еще превозмогая некоторую скованность, поинтересовался Олег.

– Я – военнослужащий португальской колониальной армии с шестьдесят девятого года, причем доброволец. Не то, что большинство моих сверстников, бежавших в Испанию, во Францию, а кто, как это делали ваши сознательные собратья коммунисты, – в какую-нибудь Румынию, а оттуда к вам, в вашу Страну Советов.

– Я знаю двух португальских коммунистов, сестру и брата – во всяком случае, они так себя называют, – Олег попытался увести разговор в сторону более конструктивного диалога, – подпольщиков, бежавших от преследований сначала в Испанию, а потом – как раз в Румынию и оттуда уже в Москву. Они до сих пор работают радиодикторами на нашем Иновещании. Очень приятные люди, скажу я вам. А бежали они, будучи уже достаточно взрослыми, не от призыва на войну, конечно, а от тюрьмы. Но как, ведь они же не террористы! Зачем вам, вашему правительству, надо было запрещать компартию?

– Олег, вы, я уверен, в детстве любили книги о приключениях, про ковбоев и индейцев. Поэтому наверняка помните эту крылатую фразу: «Хороший индеец – мертвый индеец». В моем случае она верна на сто процентов, но только применимо к коммунистам: поверьте, ну не может это племя жить без того, чтобы не угнетать и довольно часто уничтожать себе подобных. Заметьте: не внешних врагов, не пришельцев, а именно соплеменников!

– И много португальские коммунисты уничтожили себе подобных или, тем более, представителей вашего до сих пор ровно так же процветающего дворянского сословия? – Олег почувствовал, как в нем просыпается полемический задор. Даже глухой бы его сейчас услышал. – Прежде чем вы, начиная с прихода к власти военных, позагоняли их в тюрьмы и лишили права участия в политической деятельности?

– Да, Олег, в двадцать шестом году в Португалии была запрещена коммунистическая партия и всякая близкая к ней идеология. И, если бы мы не сделали этого тогда, поверьте, через очень короткое время, какой-то десяток лет, у нас бы наступил ваш кровавый тридцать седьмой! Вы, кстати, никогда не анализировали, насколько параллельными оказываются исторические пути большинства стран, взять хотя бы Европу? Фашизм или авторитаризм, как хотите: Италия – двадцать третий, Португалия – двадцать шестой, Германия – тридцать третий. И это не говоря о вашей стране, где авторитарный режим стал формироваться фактически с конца двадцатых, а окончательно укрепился в те же тридцатые, с массовыми арестами и казнями несогласных…

– Все это сильно преувеличено: в СССР арестовывали и казнили только врагов партии и социализма!

– Только ли?! – Педру вновь перешел на ернический тон. – Тогда почему же ваш Хрущев затеял развенчание культа личности Сталина, и для чего в его докладе говорилось, что только в руководстве вашей правящей партии в те годы было уничтожено до семидесяти процентов человек? Ведь это все открытые данные, которые были доступны и у нас, на Западе?

– Педру, а вы, похоже, со всем этим знакомы не понаслышке? – чуть съязвил Олег.

– Признаюсь, некоторыми знаниями я все же обременен. Прежде чем попасть в колониальную армию, я успел получить университетское образование: мой покойный отец владел неплохим туристическим бизнесом и сдавал в аренду несколько отелей в районе лиссабонских курортных пригородов Кашкайш и Эшторил. А университет, как я уже теперь хорошо понимаю, в любой стране – это неизбежное увлечение левыми идеями. Я состоял в подпольной ячейке молодежного отделения португальской компартии. И если бы не ваше вторжение в Чехословакию в шестьдесят восьмом, если бы не ваши танки на улицах Праги, я бы сегодня был совсем в другом месте… – Он потянулся в карман за очередной сигаретой.

Олег вдруг вспомнил, как Саныч, доктор в его авиаотряде, в серьезном подпитии, рассказывал ему, как был тогда командирован в Прагу и как стрелял из «Макарова» в человека, бросившего в него булыжник, выковырянный из мостовой на Вацлавской площади: «Парень, тут или ты его, или он тебя. Третьего не дано. А вина, угрызения совести, осмысление – это все приходит потом. Когда по ночам кричишь и бродишь по дому как привидение…».

Наступила затяжная пауза, столь неожиданная для только что оживленного разговора. Янек и Христо воспользовались моментом, чтобы поменять застывшие в легком оцепенении позы.

– Война в колониях, а я до Анголы какое-то время прослужил и в Мозамбике, – дело, конечно, грязное, неблагодарное, но в какой-то степени и забавное, особенно, когда ты ничем не обременен, и тебе двадцать пять лет. – Взгляд португальца как будто даже несколько просветлел. – МПЛА, тогда еще не партия, а освободительное движение, поддерживалось из Конго. Кубинцы там крутились уже с середины шестидесятых, кстати, во главе с Че Геварой. – Услышав имя своего кумира, Олег моментально встрепенулся:

– Сам Че там был?!

– Да. Он руководил группой, которая обучала местные племена, жившие одновременно и на территории Конго, и на севере соседней Анголы, всяким премудростям ведения партизанской войны. И, надо сказать, неплохо обучал. В шестьдесят девятом наш отряд карателей как раз был брошен против них. Днем это была обычная деревня, хижины из соломы и всякого подручного дерьма, дети чумазые, жены варят какую-то еду. А как солнце зайдет, они, видите ли, уже «ночные жандармы». Взрывают блокпосты, минируют дороги, нападают на наши казармы. Ну мы им и давали жару, чтоб отбить желание партизанить. Шли цепью и пуляли короткими очередями во все, что движется и шевелится. Бросишь в их соломенную хибару пару гранат, отскочишь за угол и смотришь, как оттуда людишки вперемешку с кусами мяса вылетают. Весело!.. – Португалец неожиданно хлопнул себя ладонью по щеке и отлепил от нее увесистого, напившегося кровью комара. – Если бы не кубинцы и не ваше оружие, в семьдесят пятом Нето и его МПЛА ни за что бы не получили власть. Да, кроме этого, надо признать, что и наши военные «революционеры», скинувшие диктатуру, тоже к этому руку приложили.

– В намекаете на Движение вооруженных сил, на тех самых «апрельских капитанов»? Чем же вам не угодили эти бессребреники, эти романтики революции?

– А тем, что после того, как на волне госпереворота двадцать пятого апреля в Алворе[25] было подписано соглашение о мирной передаче власти трем боровшимся за независимость движениям, о нейтралитете Португалии и о выводе колониальных войск, эти самые капитаны успешно закрывали глаза на то, что Нето в это время стремительно вооружался. Они явно симпатизировали ему потому что и сами, по сути, были леваками-марксистами. Тогда же и агенты ПИДЕ[26] под носом у временной администрации заправляли поставками оружия для движения УНИТА. Кстати, УНИТА среди остальных движений национально-освободительных движений была в тот короткий период между апрелем семьдесят четвертого и началом, даже серединой семьдесят пятого, я бы сказал, самой незлобивой, вполне себе мирной организацией. В отличие от ФНЛА[27] или все того же МПЛА: эти марксистские шакалы были самыми воинственными и на заседаниях тогдашней комиссии по обороне вели себя, прямо сказать, совсем не цивилизованно, могли угрожать своим политическим соперникам оружием. Люди Нето да и он сам не брезговали самыми подлыми провокациями. Например, уже после Алвора и за несколько месяцев до независимости они обвинили ФНЛА в том, что с севера Анголы или из соседнего Заира те привезли в Луанду каннибализм. У сторонников Холдена Роберто в столице были так называемые «Народные дома», их штабы, где те проводили собрания, встречи, агитацию и так далее. Ведь дело шло ко всеобщим и, главное, к равным парламентским выборам. Так люди Нето совершили налет на университетский госпиталь Амéрику Боавида в Луанде, откуда из их анатомического отделения выкрали человеческие внутренние органы в формалине – там их использовали, понятное дело, в учебных целях – и разбросали все это по «Народным домам» ФНЛА. Мол, они и до сих пор не прочь полакомиться человечинкой. А потом все это, вместе с фотографиями крупным планом, появилось в партийной газете МПЛА: вот, дескать, посмотрите на ваших будущих парламентариев. Они до сих пор от этих бредовых обвинений не могут отмыться. А уже столько лет прошло! – Педру, несмотря на недавний кашель, снова потянулся в карман за сигаретой. – Беспринципные, безыдейные мерзавцы! И существовали они всегда, повторю, за счет поставок оружия и техники из Москвы, через соседнее Конго, где еще в семьдесят четвертом для этого обосновались ваши, русские, и кубинцы. Югославы тоже к этому приложили руку.

– Не пойму, зачем вашей политической полиции было вооружать унитовцев? – решив сменить опасную для него тему, недоуменно спросил Олег.

– А все затем, что в какой-то безумной голове ее руководства возникла притягательная по своей недальновидности и, что уж там говорить, тупости мысль – нейтрализовать МПЛА и ФНЛА, дав их соперникам в руки оружие. Мол, так Лиссабону будет легче ими всеми управлять и тем самым сохранять свое прежнее влияние в бывшей колонии. Как видите, у каждого в той ситуации были свои до примитивного простые интересы. Ну а потом, говоря уже совсем просто, старик Нето кинул их, бывших союзников-землячков, размахивая со своими молодчиками на улицах красными флагами и крича на каждом углу про марксизм-ленинизм да пролетарский, будь он неладен, интернационализм. Кинул, в первую очередь, Савимби: а собирались ведь все вместе править страной после независимости. А закончилось все обыкновенной гражданской войной, которую мы с вами сегодня имеем неудовольствие наблюдать. И одному лишь Богу известно, сколько лет она еще продлится.

– Про каких таких «молодчиков» вы говорите?

– Про отряды так называемых «пионеров», пацанов лет четырнадцати-пятнадцати, сторонников МПЛА, вооруженных пистолетами и АК-47. Их науськивали на организацию регулярных уличных беспорядков, makas, со стрельбой и часто с ранеными и убитыми. А потом их мудрые взрослые наставники грели на этом руки, зарабатывая политический капитал и реальные места в будущем правительстве.

– «Гитлерюгенд» какой-то! – вырвалось у Олега.

– Не очень понимаю, о чем вы, – Педру заинтересованно посмотрел на Олега и продолжил. – В Луанде в семьдесят пятом ночью вполне реально было встретить грузовик, наполненный под завязку окровавленными трупами. А застрелить человека на улице могли просто за слишком дерзкий взгляд, слово или «неправильный» цвет кожи.

– А что вы лично делали после одиннадцатого ноября? Насколько я знаю, португальцы отсюда стали массово возвращаться на родину? Почему вы тоже не уехали?

Педру в голос рассмеялся, бросил на пол окурок и придавил его ботинком:

– Дорогой Олег, вы только прислушайтесь к самому себе: «… стали массово возвращаться на родину». Звучит так, будто после пятисот лет – назовите это как угодно: «колонизации», «жизни в своей собственной стране», где выросли несколько поколений, – португальцы, а на самом деле такие же ангольцы, как и черные, мулаты, как альбиносы, как, наконец, львы и слоны в саванне и обезьяны на баобабах – вдруг раз! – и решили: не хотим тут больше жить, поедем-ка мы к себе в Европу. Где у нас у многих, кстати, и родных-то не осталось! Побросаем-ка мы к чертовой матери свои дома, фабрики, плодородные фазенды, автомобили, связи, планы, школы, где учатся младшие дети, университет, куда дочь собиралась поступать. Конечно же, ведь в бедной, изнасилованной полувековой диктатурой, нищей и полуграмотной девятимиллионной Португалии нас, почти трехсоттысячную ораву – только белых ангольцев, не говоря о других заморских территориях! – ждут не дождутся! – Португалец достал очередную сигарету, чиркнул спичкой, выдохнул дым и, чуть успокоившись, продолжил: – Запомните себе раз и навсегда: белые уезжали из Анголы от страха за свою жизнь, от безысходности, от отсутствия выбора; и потому что новая власть сказала им: мы вас здесь не хотим, уносите ноги. Пока целы. Нам бы между собой разобраться.

Олег снова сделал небольшую паузу, понимая, что собеседнику нужно успокоиться:

– А вы сами почему не уехали? Это ведь тоже выбор и, судя по тому, что вы сказали, даже еще более смелый и осознанный? – Переводчик украдкой посмотрел на геодезистов, Христо и Янека, которые до сих пор не проронили ни слова и никак не пытались участвовать в разговоре. Хотя он был им явно интересен.

– Да не-ку-да уже было! – почти по слогам произнес Педру с интонацией учителя, который уже в пятый раз объясняет нерадивому ученику элементарное правило грамматики. – Португалию буквально наводнили retornados, «возвращенцы» из всех ее бывших африканских колоний, в течение года получивших независимость. Отец не смог приспособиться к резкой перемене рынка, и весь его туристический бизнес развалился. Мать моя к тому времени уже умерла, а семья «солдату удачи» ни к чему, одна обуза. Поначалу с такими же недобитками, как и я сам, немного мародерствовал, занимался грабежами. Потом какое-то время служил в охране. У одного ангольского генерала, он по совместительству еще владел алмазным прииском в Лунда-Норте. В Минобороны Анголы у некоторых генералов был свой алмазный бизнес. Иногда выполнял его отдельные «деликатные» поручения: это когда надо кого-то из тех, кто ему по жизни мешает, небольно «обезвредить». Ну и так, по мелочи, пока, наконец, не устроился в службе безопасности компании «Диаманг».

– А как же и почему вы здесь-то оказались? – удивился Олег, понимая, что пока не может уложить в голове все столь резкие повороты судьбы своего собеседника.

– Вот как раз, выполняя одно распоряжение своего начальства, я, как назло, и оказался на юге Лунды, который контролирует Савимби, и где согнанные им на прииски местные жители роют для него землю. УНИТА там контролирует довольно большой участок, неподконтрольный ни правительству, ни «Де Бирс». Правда, не без ведома и, думаю, не без молчаливого согласия того самого начальства «Диаманг». Так что, как только завтра здесь появится кто-то, с кем я смогу переговорить, пожалуй, что я, дружище, отправлюсь отсюда восвояси. Компания у вас, конечно, приятная, но уж больно свежо по ночам, да и комары мне здешние нравятся все меньше.

Педру тепло улыбнулся Олегу, пожелал ему спокойной ночи, укрылся курткой и через несколько минут уже мирно храпел. На следующий день, как тот и обещал, его вызвали в штаб лагеря, и в барак португалец уже не вернулся. Конечно, можно было предположить все, что угодно. Однако Олег почему-то был уверен, что унитовцы его на самом деле опустили.

Вечером того же дня Олегу удалось случайно подслушать разговор двух охранявших их часовых: на следующий день на их базу из селения Лонга должна приехать какая-то комиссия. Быстро прикинув, что если они ехали от Менонге три часа и потом еще какое-то время шли густым лесом, Олег понял, что, скорее всего, он находится на территории бывшего огромного национального парка, вероятно, в центральной или северо-восточной его части, километрах в пятидесяти от Куито-Куанавале, где расквартирована бригада ФАПЛА, в которой работают наши советники. Правда, дорога, идущая вдоль верхней кромки парка, ведет прямиком к селению Жамба, почти на самой границе с Намибией, где расположена ставка Жонаса Савимби.

– Сюда едет какой-нибудь «Красный крест» или ООН, – со знанием дела предположил Христо, болгарин лет тридцати из провинциального приморского городка Балчик. – Как начнут выяснять, кто мы, – умоляю! – ни слова про военных. Мы мирные люди, совершенно случайно, по недоразумению попавшие в плен.

– Ну вы же и так гражданские, – удивился Олег, – чего же тогда придумывать?

Разговор велся на португальском, с некоторыми вкраплениями польских и болгарских слов, когда собеседники, изучавшие язык, что называется, на улице, в общении с местными, не могли найти подходящего эквивалента.

– Пока они там разберутся, пройдут месяцы, а я бы хотел попасть домой как можно скорее. При малейшем сомнении они вспарывают живот, а потом уже думают, правильный ты иностранец или нет, – сказал Христо, взглянув на своего польского коллегу.

– Да, не хотелось бы стать объектом публичной казни или увидеть со стороны свою голову на шесте на каком-нибудь массовом торжественном мероприятии, – мрачно пошутил Янек, работавший на том же проекте и приехавший в Анголу уже около года назад.

На следующий день охрану усилили еще двумя солдатами, а пленных распределили по одному. Их переместили в некое подобие казармы, каждого в отдельное небольшое помещение с маленьким зарешеченным окошком, вероятно, для предстоящих допросов. В соседнем с Олегом блоке, за стеной поселили, как он успел понять из разговора стражников, ангольского военного летчика, которого поймали минувшей ночью после того, как его истребитель был сбит, а он катапультировался.

Ближе к полудню замок на двери его импровизированной камеры открыли – зашел часовой с автоматом и приказал Олегу оставаться на месте, где он и был, в углу помещения.

Вслед за охранником в комнату вошел Тито Шангонго. Сказать, что Олег удивился, означало бы не сказать ничего. На несколько секунд он буквально онемел, что, тем не менее, не помешало ему понять едва заметный жест Тито, призвавшего его не раскрывать их знакомство. Вместе с ним вошла женщина лет сорока, которая назвалась по-английски представителем «Красного креста», находящейся здесь для того, чтобы убедиться, что с задержанными обходятся должным образом. Задав Олегу несколько вопросов о том, кто он, откуда и какую работу выполняет в Анголе, она аккуратно все записала и, уходя, добавила, что они еще увидятся. Тито, прощаясь, сказал пару дежурных слов и незаметно для спутницы уронил под ноги клочок бумаги, перед этим убедившись, что Олег это видит.

Как только дверь закрылась, Олег поднял записку. На русском, мельчайшим почерком в телеграфном стиле там было написано:

Постараюсь тебя вытащить, ничего не придумывай, они и так все знают: «“Аэрофлот”, возим гражданские грузы». Хорошо, что ты не носишь форму. До связи. Записку уничтожь.

Условия содержания улучшили в тот же день: на ужин к каше из маниоки, местного корнеплода, который ангольцы часто употребляли в пищу в сушеном и измельченном виде, дали каждому пару банок португальских консервов и по двухсотграммовому пакету голландского молока с прикрепленной к нему пластиковой трубочкой. На ночь ему оставили шерстяное одеяло.

Когда Олег уже собирался укладываться спать, за дверью с обратной стороны послышался звук открываемого замка, и в комнату вошел Тито. Он прикрыл за собой дверь и, подойдя к нему, сообщил, что завтра его вместе с геодезистами отпустят. Только сделано это будет публично, с участием западных журналистов, на большом митинге, где выступит сам Савимби. Это будет представлено как акт доброй воли и доказательство того, что группировка УНИТА не так кровожадна, как ее представляет советская пропаганда.

Олег пытался выяснить у Тито, почему после стольких лет в руководстве правящей партии он, судя по всему, вновь сотрудничает с Савимби. Ответ того был достаточно туманным, но суть его сводилась к тому, что МПЛА ведет себя не менее жестоко, чем УНИТА:

– Вот ты знаешь, например, насколько безжалостно был подавлен внутрипартийный путч «фракционеров» во главе с Ниту Алвешем, в мае семьдесят седьмого года?

– Откуда же? – Олег показал, что он весь внимание.

– Это был мятеж, организованный одним из членов нашего Политбюро, и тогда Нето, «Старик», как мы его называли, повел себя максимально твердо, я бы сказал – жестоко. Я и сам в том деле был не последним человеком… – Было видно, что Тито не очень-то хочет об этом вспоминать. – А Савимби, кстати, какое-то время даже был в фаворе у Москвы, если ты не знаешь. Только потом правительство МПЛА в Луанде вконец продалось коммунистам – советским и кубинцам. Здесь живут на их подачки, получают безвозвратные кредиты и горы оружия, которого в Анголе сейчас, наверное, больше, чем во многих других странах мира!

Савимби гораздо более последователен в том, что делает. Его идея превосходства черной расы ближе рядовому ангольцу, чем абстрактные лозунги правительственных идеологов, которые только и беспокоятся о том, чтобы сохранить свои места у кормушки. А уж как они там наверху воруют – лучше об этом молчать!

– Может быть, и так, – пытался возразить Олег. – Но советские газеты в свое время писали, что за последние десять лет Савимби продал юаровской компании «Де Бирс» алмазов на целых четыре миллиарда долларов. А ведь это все народные деньги!..

– О, я вижу, мой друг, что ты окончательно и бесповоротно отравлен пропагандой! – деланно рассмеявшись, оборвал его Тито. – Ладно, до завтра.

На следующий день, как Олег и предполагал, в ставке Савимби, селении Жамба, куда их доставили чуть более чем за час по грунтовой, но вполне приличной по ангольским меркам и, судя по всему, охраняемой дороге, был собран многочисленный митинг с участием полутора тысяч человек, центральной частью которого стало выступление лидера УНИТА. Жонас Савимби, одетый в защитную униформу с красным беретом, на котором виднелись четыре желтые звездочки, в кольце вооруженных до зубов охранников, произнес страстную речь перед собравшимися. Время от времени он потрясал в воздухе элегантной тростью с белой закругленной ручкой. Трибуну окружала плотная толпа западных журналистов:

– Я помню, как в семьдесят четвертом-семьдесят пятом годах в Анголе было больше сорока разных партий и движений, возникших в ходе нашей освободительной борьбы от ига колонов, – обратился он к собравшимся. – Это была реальность того времени. Но сейчас она другая, и выбор, единственный, есть только между партией УНИТА и партией МПЛА. Поэтому ты голосуешь или за одних, или за других. Третьего нам не дано! Кто голосует за них, действует против нас, кто голосует за них, выступает за прошлое! Это понятно? – «Понятно!», – отвечали хором собравшиеся. – И выступающий за нас выступает против нашей разобщенности и ничем не обоснованной дискриминации отдельных народностей Анголы. Мы против того, что, как душ Сантуш тут недавно выразился, представитель такой-то народности не может быть членом Политбюро, мол, «здесь вам не Нигерия!». Мы против этого. Для нас все народы Анголы равны! Так или нет?!

Толпа дружно ответила: «Так! Правильно!»

Видно было, как люди слушают Савимби, замерев и оцепенев под влиянием его дьявольской харизмы и несомненных ораторских способностей, приобретенных во время учебы в университетах Коимбры и Лозанны. Одна женщина с ребенком за спиной так самозабвенно кричала и улюлюкала, приветствуя своего вождя, что, не выдержав нервного напряжения и стресса, упала в обморок, чуть не придавив своим телом младенца. Не обратив на нее почти никакого внимания, Савимби продолжил:

– Я не раз говорил вам, мои дорогие соотечественники, что выступаю за единую Анголу. В том, что часть нашего народа, не желающая жить под засевшим в Луанде правительством, прячется в лесах – не наша вина. Огнем и мечом мы добудем себе единство и свободу, однако тем же мечом мы будем карать тех, кто явно и исподтишка препятствует этому, поднимая оружие против нас. – Глаза выступавшего неожиданно налились кровью, и Олег, смотревший на него, находясь по левую сторону от трибуны, если и не увидел этого, то почувствовал всем своим охваченным мелкой дрожью телом. Тем временем с другой стороны помоста к подножию импровизированной сцены солдаты выволокли едва державшегося на ногах молодого мужчину, ангольца или кубинца в камуфляжной форме. Его лицо было разбито, ноги, судя по всему, перебиты палками, а связанные впереди руки бессильно свисали вниз, пока его тащили вперед к возбуждавшейся с каждой секундой толпе.

Оратор снова коротким и властным жестом успокоил собравшихся:

– Наши доблестные воины подбили самолет этого недоношенного ублюдка, который летел бомбить наши кимбы и живущих в них мирных патриотов Анголы. Им удалось изловить трусливого шакала, который бросил свою машину, пытаясь скрыться в лесу, и притащить его сюда, чтобы мы посмотрели ему в глаза! Чтобы мы увидели его руки, нажимающие на спусковой крючок пулемета и сбрасывающие двухсотпятидесятикилограммовые бомбы на вашу многострадальную шитаку, чья высохшая, в глубоких трещинах земля обильно полита пóтом ваших предков!..

Толпа ринулась к пленному и начала осыпать его проклятьями; стоявшие в первых рядах плевали ему в лицо, норовя при этом еще и сильно ударить. Сначала из глубины, а потом и у самой сцены стали раздаваться яростные, наполненные праведным гневом и зарождающейся массовой истерией возгласы: «Смерть! Смерть! Смерть!»

– …Так пусть свои грязные, обагренные вашей кровью руки этот мерзавец и падальщик больше не увидит никогда! – На этих словах вождя солдаты подтащили пленного волоком к огромному разделочному пню, положили на него связанные веревкой руки несчастного, и стоявший рядом палач, взмахнув огромным мясницким топором с широким, закругленным лезвием, резким и хлестким ударом оставил от рук две брызнувшие в разные стороны кровью культи. Пленный, пребывавший в полусознательном состоянии и до этого, успел издать короткий, приглушенный стон, тут же лишился чувств и завалился на бок, словно сраженный наповал, рядом с местом экзекуции. Солдаты подхватили летчика за ноги и, даже не пытаясь приподнять, просто поволокли по клубившейся красной пылью земле к сараю, где, судя по всему, его держали до сих пор.

Трое пленных, стоявших все это время чуть в стороне, были подведены к центру трибуны, с которой выступал оратор, и тот продолжил:

– Я отпускаю сегодня этих троих мирных жителей. С военными, вы знаете, у меня разговор короткий, – он кивнул в сторону сбитого летчика и волочивших его военных. – Они приехали сюда в нашу Анголу помогать восстанавливать ее разрушенную экономику. И я делаю это не потому, что они помогают не нам, а засевшему в Луанде вероломному режиму, когда мы прячемся в лесах и сами добываем себе еду и оружие, а потому, что они помогают в их лице всему ангольскому народу, который для меня и моих соратников – един и неделим!

– Един и неделим, един и неделим, един и неделим!!! – толпа, повторявшая лозунг, разразилась стройными, радостными возгласами и аплодисментами.

Стоявшие вокруг Олега и его друзей солдаты стали дружески похлопывать каждого из них по плечу, поздравляя с освобождением. Один из унитовцев, охранявший Олега, сообщил, что скоро на главной площади поселения будут накрыты несколько десятков огромных столов с закусками и огромным количеством ящиков пива. Чуть в стороне, на огромных мангалах обжаривались туши свиньи и, похоже, теленка. Умельцы-повара в белых колпаках ловко поворачивали вертел, похлопывая по тушам веником из лавровых листьев, смоченным в емкости с оливковым маслом, и по мере готовности срезали прожарившиеся куски. Все это выглядело живописно и, конечно, заманчиво, но Олег предпочел отыскать в окружавшей Савимби толпе охранников и приближенных Тито и узнать у того, каковы их дальнейшие действия. Ночевать в лагере Олегу явно не хотелось, в том числе и потому, что при выключенных телекамерах унитовцы вполне могли передумать. Хотя было похоже, что покинуть базу получится не ранее, чем на следующий день: сейчас все вокруг были настроены только на праздник.

– Ты должен благодарить Бога за то, что доблестные воины ФАПЛА столь беспечно и гостеприимно позволяют унитовцам разворовывать склады, которые твой АН-12 ежедневно пополняет провиантом и оружием. Савимби на вас буквально молится, говорит, что бы мы ели и чем бы воевали, если бы не «камарада совьетико»? – Тито язвительно улыбнулся. – В общем, тебе уже понятно, уехать получится только завтра, с конвоем Красного креста, с Эммой, которую ты уже видел. Савимби даст им сопровождение почти до Куито, правда, за несколько десятков километров до города они испарятся, так что дальше придется ехать самостоятельно. На всякий случай, я сделаю анонимный звонок на диспетчерскую вышку, чтобы ждали и случайно не обстреляли машины «Красного креста». Дальше, я думаю, ты сориентируешься. И что ты потом наврешь своим, решай сам… – Тито исчез так же неожиданно, как и появился.

Эмма Йенсен, красивая белокурая женщина средних лет с благородными чертами лица, представитель датского общества «Красного креста», работавшая одновременно в Конго, Анголе, ЮАР и в контролируемой этой страной Намибии, уже четыре года занималась гражданскими пленными, беженцами и перемещенными лицами. Она поддерживала захваченных в плен, сводила разлученные войной семьи, помогала людям, попавшим в передряги, наладить связь с родными и, в конечном счете, обрести свободу:

– Мы работаем напрямую с европейскими правительствами, с США, от которых Савимби получает помощь, поэтому к нам у него и его приближенных отношение другое: он ассоциирует нас с той помощью, которую получает из-за рубежа, чтобы противостоять коммунистическому режиму в Луанде, – рассказывала она Олегу, пока они ехали небольшим конвоем, с идущим впереди небольшим бронетранспортером – на случай, если дорога окажется заминированной бойцами УНИТА или ФАПЛА, это уже не имело значения. – Пока мы с ними рядом или в их сопровождении, на их стороне, нам мало что угрожает. Советские нас тоже признают, но относятся к нам с подозрением, видя в нас западных шпионов. А вот когда мы перемещаемся без поддержки, нас может обстрелять кто угодно, приняв, опять же, за кого угодно: СВАПОвцы, АНК, чьи военные лагеря базируются на юге, могут посчитать, что мы УНИТА, унитовцы – принять нас за фапловцев или кубинцев.

– Кто вы по профессии, Эмма? – спросил Олег, которому и в самом деле было интересно, каким путем люди приходят к такой самоотреченности и самопожертвованию ради судеб столь, казалось, далеких от них людей.

– Учитель младших классов, – она грустно улыбнулась. – Мой муж, узнав, что я собираюсь сюда поехать, расстался со мной, и я так и не смогла ничего ему объяснить. Он не мог принять то, что жить в палатке без водопровода и горячей воды, ежедневно иметь дело с вооруженными, дурно пахнущими мужчинами станет неотъемлемой частью моего существования на ближайшие годы, и, главное, что я этого хочу, добровольно, и никто меня к этому не принуждает.

Их небольшая колонна, возглавляемая БТР, проехала селение Мавинга, которое, судя по висевшим флагам и солдатам в униформе, также контролировалось отрядами УНИТА. Примерно через час езды по пыльной дороге бронетранспортер неожиданно остановился вместе с пристроившимися за ним двумя джипами:

– До Куито-Куанавале отсюда примерно восемьдесят километров, – сказал высунувшийся из люка на башне унитовец, судя по знакам различия, офицер. – Разведка кубинцев или блокпосты ФАПЛА могут встретить вас уже километров через тридцать. Их, конечно, предупредили о вашем появлении, но это Ангола. Уверенности у меня на этот счет нет практически никакой. В качестве пусть и довольно слабой гарантии, что вас сразу не обстреляют, предлагаю прикрепить к радиоантенне вот это. – Офицер презрительно скомкал и бросил водителю первого джипа кусок материи, оказавшийся флагом МПЛА, с изображенными на нем характерной шестеренкой и крестьянским тесаком-катаной. – Ну и советую, пока еще светло, повнимательнее смотреть на дорогу и объезжать подозрительные места. – Офицер скомандовал водителю одного из джипов пересесть на БТР, предложив геодезистам с Олегом и Эммой занять вторую машину.

Последние километры дались особенно трудно. Ехать приходилось медленнее, объезжая все подозрительные бугорки на дороге. По обе обочины дороги валялась искореженная и сожженная техника – «Урал», «ЗИЛ-130», армейские джипы, пробитая снарядом цистерна, в которой перевозилось горючее. Повсюду виднелись таблички с написанными от руки белой краской словами: «Campo de minas» – «Минное поле». Чуть поодаль виднелись покрытые соломой, сделанные из прутьев, соломы и глины хижины – кимбы. Рядом с ними женщины с висящими у них за спиной младенцами монотонно толкли в ступах сушеную маниоку, один из немногих растущих в этих особенно засушливых местах корнеплодов, позволяющих накормить приготовленной из него кашей и детей, и взрослых: наряду с соседней Квандо-Кубанго, провинция Кунене, на которой вместе с одноименной рекой заканчивалась южная часть территории Анголы, считалась наименее приспособленной для земледелия.

Флаг МПЛА развевался на ветру, и каждый из сидевших в джипах считал его своеобразной охранной грамотой. Вопреки ожиданиям, а может быть, и в их подтверждение («Это Ангола»), ни одного армейского блокпоста вплоть до дальних границ селения Куито-Куанавале они так и не встретили. Когда на горизонте уже начали появляться белые одноэтажные здания и справа и слева от дороги показались импровизированные могилы и некое подобие мемориала в честь погибших за Куито, «оплота сопротивления ФАПЛА», как гласила соответствующая надпись на столбе, впереди, за шлагбаумом на въезде в селение, раздалась короткая предупредительная автоматная очередь. Вышедший на дорогу военный поднял руку вверх, приказав жестом остановиться, и им навстречу выехал армейский УАЗ.

Кубинцы, которые, судя по всему, заметили их уже давно, вели их джипы до самого шлагбаума на окраине города, у которого дежурили двое часовых с автоматами. Помимо флага, гарантией их безопасности, вполне возможно, стала их однозначно европейская внешность, которую можно было рассмотреть в полевой бинокль, и, особенно, роскошная светлая шевелюра Эммы. Обратившись к часовым по-испански, Олег объяснил, что едет группа «Красного креста» во главе с их представителем. Про плен и все их злоключения он расскажет позже, кому следует, и это окажется отнюдь не простым разговором…

Первым всех троих, Христо, Янека и Олега допросил представитель ангольского министерства внутренней безопасности, майор, который для начала поинтересовался, как они попали в плен к УНИТА, вместе или отдельно. Ребят, как они и рассказывали ранее, схватили во время работы на местности и велели оставить там же все измерительные приборы, тетради с записями и карты. Олег рассказал, что его взяли на аэродроме. Пришлось объяснять и при каких обстоятельствах.

Майор долго выяснял, где находится лагерь, в котором их содержали и сколько, по их прикидкам, от него километров до Жамбы, места, где проходил митинг с участием Савимби.

Им сообщили, что за ними приедут отдельно их представители. Олегу велели ждать в соседней комнате, пока не прилетит некто от главного военного советника СССР в Анголе, который и заберет его в Луанду. Ждать пришлось относительно недолго, около двух часов. И уже вечером, ближе к ночи, Олег вместе с представителем Особого отдела военной миссии, подполковником Измайловым приземлился в Луанде. По пути тот его ни о чем не расспрашивал и даже предложил прилечь на пару сидений пассажирского АН-26 и немного отдохнуть. Зато вечер и половину ночи, в выделенном для этой цели кабинете на территории миссии, они провели в долгой и обстоятельной «беседе», как охарактеризовал ее сам подполковник:

– Олег Тимурович, вспомните, пожалуйста, обо всех деталях вашего задержания. Меня интересует все, вплоть до запаха мешка, которым вам накрыли голову, пока вы ехали. Вы меня понимаете? И прошу вас, не пытайтесь искать логику в моих вопросах, это вам будет только мешать. И не только вам.

От поисков логики, как бы он ни показывал майору, что она его не интересует, Олег отказаться был не готов: рассуждая, опять же, логически, особисту нужны были сведения о местонахождении лагеря Савимби, чтобы поскорее его прихлопнуть; летчики экипажа главного военного советника, где работал его недавний знакомый Саша Комов, вияковец, приехавший в Анголу чуть раньше его, рассказывали, что ангольское Минобороны все последнее время носится с идеей разбомбить ставку Савимби тяжелыми авиационными бомбами. С МИГов это сделать непросто из-за их скорости и неточных попаданий, а вот АН-26, по мнению главы министерства, был бы здесь в самый раз. Дело за малым: нужно разработать систему крепления и сброса бомб на брюхе самолета. И с этим могут справиться смышленые советские технари на аэродроме в Луанде. А дальше задача заключается лишь в том, чтобы подобраться к базе. Тем более, что все знают, что это селение Жамба, рядом с которым, собственно, и содержались пленники, и где проходил митинг, после которого они были освобождены. Но нет, подполковника Измайлова интересовало все, и чем мельче была деталь, о которой рассказывал Олег, тем, казалось, это было ему интереснее:

– Как вы узнали, что в лагерь, где вы содержались, приезжает какая-то комиссия?

– От охранника, точнее, из его разговора с коллегой.

– Он не сам вам об этом сообщил?

– Нет, я же говорю: они разговаривали между собой, негромко. Было уже поздно, мои сокамерники спали. Говорили тихо, приходилось прислушиваться.

– Кто был во главе комиссии?

– Женщина, блондинка лет сорока, Эмма Йенсен, из Дании, с ней мы вернулись. И анголец, мулат, почти белый, с бородкой, примерно того же возраста. Вроде бы из Минздрава.

– Вы его никогда до этого не видели? – подполковник внимательно посмотрел на Олега. – Может быть, раньше, еще в Союзе?

– Нет, с чего вы об этом подумали?

– Я не думаю, я только спрашиваю, разве вы еще не поняли?

– Нет, не видел.

– Почему – вот тут я как раз спрошу вашего мнения, – почему Савимби распорядился отпустить вас? Это ведь было его решение? Или ему кто-то это подсказал? – Олег снова почувствовал на себе пристальный взгляд.

– Мы это обсуждали с моими товарищами по плену и пришли к выводу, что для Савимби это был акт пропаганды: там было огромное количество западных журналистов, а с ними и с западной помощью, в целом, он считается и зависит от нее. Обратное при таком раскладе было бы ему крайне невыгодно.

Измайлов закрыл лежавшую перед ним папку, положив в нее листок, на котором все время их разговора что-то записывал, мелким, заведомо не разборчивым для собеседника почерком:

– Олег Тимурович, – подполковник взял в руки папку, приподнял и опустил ее на стол. – Вы побывали не просто на оккупированной территории, а в стане врага. И мы с вами находимся в зоне ведения боевых действий. Как военный человек вы должны понимать, что еще совсем недавно, пусть и в другие, более суровые времена противостояния между Востоком и Западом, уже одно это могло служить поводом для вашего заключения под стражу по подозрению в измене родине. А дальше – следствие, суд, и неизвестно, сколько бы лет вам пришлось провести, как говорится, в местах не столь отдаленных. Молите Бога, что пребывание в плену нынче не рассматривается как безусловное преступление. Министерство обороны СССР позволяет вам продолжить службу при советской военной миссии в Народной республике Ангола. Но помните, что с этой минуты вы у нас на карандаше, и за вами будут пристально наблюдать. Само собой, об этой беседе никому ни слова! И свои торговые дела на этом притормозите, – Измайлов встал и покинул помещение, оставив Олега еще какое-то время сидеть молча, прежде чем он тоже поднялся и вышел наружу.

У ворот миссии его ждала «Нюська» с водителем, который, не задав Олегу ни единого вопроса, завел двигатель и уже через десять минут доставил его до здания, где жили два экипажа АН-12 и обслуживающие их техники. Окна в доме уже давно погасли. Свет горел лишь за стеклянной дверью.

После короткого сигнала шофера дежурная лампа над крыльцом зажглась, внутри произошло едва заметное движение, после чего охранник, видимо, узнав машину и сидевших в ней, открыл дверь. В проеме стоял полусонный Серега Погодько, с «Калашниковым» в правой руке:

– Вы что дежурному спать не даете? – в полушутку спросил он.

– А это, чтобы когда тебя тут тепленького повяжут, ты хотя бы бодрствовал и понимал, что с тобой происходит. А не считал, что все тебе приснилось, – отшутился в ответ Олег и обнял товарища.

Водитель, солдат-срочник, приехавший с отрядом из Запорожья и попросивший разрешения подняться к себе в комнату, был отпущен, а Сергей предложил Олегу остаться и вместе перекурить:

– Ну ладно, про твои приключения немного слыхал, подробности потом расскажешь. Скажи только, с особистом не было никаких проблем?

– Сказал, что «взял на карандаш», но вроде отстал.

– Если так, считай, повезло. Вообще-то, они так просто не отстают.

– Как дежурство? – поинтересовался Олег, протягивая Сергею открытую пачку ангольских «АС» с отпечатанной по диагонали надписью: «Para uso exclusivo das Forças Armadas»[28].

– Та ну их, – лениво отмахнулся тот, достав из нагрудного кармана привезенную из Союза «Приму». – Этими хоть накуриваешься, а от твоих, как от бабьих, один кашель. Дежурство нормально, отряд спит, служба идет.

– Я тут, пока делать нечего, по «Би-би-си» новости слушал: они рассказали, что на днях, как раз там, где ты гостил, какого-то летчика казнили. А до этого сильно пытали. А еще про какую-то сумку с тридцатью килограммами алмазов, которые увели из-под носа у Савимби. – Видя, что Олег уже мало что соображает от усталости, Сергей хлопнул Олега по плечу:

– Ну, ладно, иди. Дави ухо. А мне тут еще до семи утра куковать. Завтра вечером, кстати, твоя очередь. Ты пока там на тюремных нарах прохлаждался, тут люди, между прочим, работали. – Сергей засмеялся своей шутке, крепко обнял товарища и пожелал ему спокойной ночи.

Ночь прошла, как под наркозом, он словно провалился в глубокий обморок. Однако спокойной она не оказалась: часа через три Олег проснулся от того, что весь горел, а подушка под головой разве что не хлюпала от пропитавшего ее насквозь пота. С трудом дойдя до туалета и вернувшись, он отыскал в тумбочке рядом с кроватью привезенный на всякий случай из Москвы градусник и померил температуру: сорок и пять! Ртутный столбик чуть не выскакивал из отведенной ему шкалы.

Дождавшись, пока за окном немного просветлеет, он кликнул в открытую дверь доктора:

– Саныч! Помоги! – тот, видно с глубокого похмелья, не сразу сообразил, что к чему, и ответил только, когда проснувшийся Петрович, растолкав, предположил, что, наверное, нужна его помощь.

Потрогав Олегов лоб, Сан Саныч тут же, как потом выяснилось, безошибочно определил: «Малярия!». Неделя в унитовском лагере, несмотря на невероятное, почти чудодейственное избавление из плена, не прошла даром.

За неимением ничего другого под рукой, дав больному утроенную дозу «Делагила», зеленых таблеток, которыми Саныч профилактически и без особой веры в результат окармливал весь отряд и которые многие, получая, почти тут же выбрасывали в мусорное ведро, он попросил у Вениаминыча машину, чтобы доехать до военной миссии:

– Совсем херово, командир! – Сан Саныч уже не слишком подбирал слова для доклада. – Если не приступить к нормальному лечению уже сегодня, с уколами, лучше с капельницей, диетой и прочим, завтра могут начаться необратимые осложнения на печень, почки и сердце. Это уже не говоря о том, что длительное время такая высокая температура просто опасна для жизни.

После обеда, благодаря привезенным из миссии препаратам и введенной ему полуторной дозе снотворного, Олег спал почти летаргическим сном. Саныч перевернул его на правый бок и периодически следил за его положением в кровати, чтобы не дать больному захлебнуться внезапной рвотой от переизбытка лекарств в ослабленном организме.

Через две недели пребывания в изоляторе, на своей собственной койке, которая теперь использовалась по прямому назначению, Олег выкарабкался из болезни и уже в понедельник вышел на дежурство по военной миссии. Поэтому он был первым, кто узнал эту новость и сообщил об этом вышестоящему начальству:

Вертолет МИ-8, о котором было столько разговоров в самый первый день приезда Олега в Луанду из Союза, наконец-то нашли. Облетая живописные окрестности столицы, летчик попал в зону ограниченной видимости и, не справившись с управлением, зацепил винтом неожиданно вынырнувшую из-под облака сопку. На следующий день после обнаружения места катастрофы главный военный советник в Народной республике Ангола направил в район катастрофы группу военных с прилетевшими срочно из Москвы военными следователями: ЧП стало событием на всю Африку, и нужно было основательно разобраться в причинах аварии – случилась ли она по неосторожности пилота или это была диверсия со стороны унитовцев? К группе присоединились сотрудники ангольского министерства внутренних дел и министерства обороны, и поэтому в советскую военную миссию пришло распоряжение приставить к ним переводчика. Им оказался Олег.

Они прибыли как раз вовремя: стая гиен уже давно пыталась пробраться внутрь вертолета – видимо, летчик, задев сопку, пытался посадить машину, однако удар о землю оказался слишком сильным, и двери заблокировались. Наружу не выбрался никто и, скорее всего, все пассажиры погибли на месте. Среди погибших был двенадцатилетний мальчик, приехавший накануне этого злополучного полета в Луанду с матерью, чтобы присоединиться к работавшему здесь в геодезической партии уже около года отцу: гражданские и военные в Анголе и других горячих точках нередко часть своей долгой командировки проводят без семьи. А здесь начальнику партии повезло, и он добился приезда семьи. Вот тогда на радостях он и взял сынишку прокатиться, «посмотреть Африку»…

С группой гражданских следователей по вертолетному делу прибыла и команда проверяющих из генштаба ВВС, присланных управлением по работе с военными специалистами за рубежом для проверки на месте деятельности отряда. Проверяющих, обычно подполковников и полковников из генштаба, в армии всегда носили на руках, буквально сдувая с них пылинки. Организовывали для них товарищеские волейбольные матчи, в которых игроки услужливо навешивали мяч над сеткой, чтобы товарищ полковник лупанул по нему со всей дури и принес своей команде лишнее очко, задаривали начальство всяческими подарками – от «баньки», которую командир отряда АН-12 поручил организовать Олегу, – это в стране, где о парилке и ее атрибутах понятия не имели! – до передачи в «безвозмездное пользование» различных дефицитных прелестей и ценных подарков. Последние добывались благодаря «Совиспано». Корабль с таким грузом, как правило, прибывал к берегам Анголы пару раз в год. Проверяющие «Отряд АН-12» получили всего этого товару сполна и даже «выше крыши», так что загружались они в привезший их сюда из Союза новый военно-транспортный самолет ИЛ-76 с большим трудом. Они ползли вверх по трапу и пропихивались в дверь большой крылатой машины примерно как винни-пухи, объевшиеся в гостях у коллективного Кролика. Олег, за день до этого поднявший на уши половину Луанды, чтобы успешно устроить гостям настоящую русскую баню, стоял неподалеку, наблюдая картину погрузки и беседуя с часовым, поставленным кубинцами для охраны самолета важных «компаньерос совьетикос». Кубинец в темноте никак не мог разглядеть, что за тюки втаскивали в салон взмокшие от усилий полковники и их помощники. И только когда Олег по секрету поведал ему, что это добытые во время военной операции детали юаровского истребителя нового поколения, тот успокоился, понимающе закачал головой и предложил Олегу в знак благодарности и вечной советско-кубинской дружбы сигарету марки «Лихерос», что на испанском означает «Легкие». От которой даже у заядлого курильщика, затянувшегося впервые такой штуковиной, глаза лезли на лоб… Легкие его напряглись, но достойно приняли яд, голова стала легкой (видимо, в этом крылся весь секрет названия), и даже последнее письмо от Лизы уже не так сильно терзало душу:

После твоих писем возникает ощущение, что у тебя вообще не может быть проблем, с которыми ты не сможешь справиться. Ты научился главному – видеть проблему. Это как у врачей: главное – поставить диагноз. Мое состояние не может прийти в норму, потому что не понимаю до конца, чего хочу. Мне плохо в том, как я живу, и все.

Кругом противоположные чувства, а обстоятельства их только усиливают. Не хочу работать и не хочу жить без денег. Не могу с мужем – и беспокоюсь, как он, я о тебе. Хочу свободы и хочу, чтобы ты был рядом. Список могу продолжать и продолжать. Такое впечатление, что я ревную тебя к твоей Анголе. Ты ушел от меня к ней. А мне что делать? Я прокручивала в голове, как это будет. Я уходила от тебя, много раз, потом начинала снова бегать на свидания и возвращалась обратно и опять мечтала уйти. Удирала на свободу и ревела, скучая по тебе, а потом, находясь с тобой, мечтала от тебя отдохнуть. Разве что работу никогда не бросала.

Понимаю, что хочу нереального, хочу, очень хочу, чтобы обо мне позаботились, сказали: «Не думай ни о чем, у тебя будут деньги на жизнь, можешь не работать, можешь делать, что хочешь, ехать и жить, куда тебе придет в голову и с кем хочешь – или просто оставаться дома и заниматься чем нравится, чтобы не нужно было вставать и ложиться по часам и повторять изо дня в день один и тот же сценарий».

Понимаю, можно забить на все, бросить работу: на какое-то время денег хватит, – забить на все и жить просто по течению, как хочется. Но мне страшно.

От писем жены Олег будто терял равновесие: вещи, за которые он держался в самые напряженные моменты, плыли, сами потеряв опору. И он плыл вместе с ними – и будет плыть до тех пор, пока не найдет сук, за который можно зацепиться. «Сук, за которых можно зацепиться», – усмехнулся про себя Олег. Он понятия не имел, что делает сейчас Лиза. Олег достал еще одну сигарету и закурил.

Писал он почти каждый день, не дожидаясь письма с вопросами, рассказами и замечаниями, на которые обычно отвечаешь, изображая нечто вроде диалога на расстоянии. Здесь же, из-за непредсказуемости и постоянных задержек с доставкой почты, он привык писать впрок, не отвечая на какое-то конкретное послание. Казалось, что если задашь такой почти сумасшедший эпистолярный ритм, то и письма будут приходить столь же часто. Ведь полученная добрая весточка из дома – это приподнятое настроение как минимум на весь день.

Часто ради этого он пропускал поездки на базу сил кубинской ПВО, неподалеку от аэродрома, где «компань-ерос кубанос» крутили относительно свежие, преимущественно советские фильмы. Кубинцы воспринимали их особенно остро, порой недоуменно, но всегда эмоционально и почтительно.

Оставаясь почти один в отряде на эти примерно два-два с половиной часа, когда все уезжали, Олег наливал себе чашку кофе «Жинга», выменянного у постоянно околачивающихся возле их здания мальчишек на какую-нибудь рубашку или футболку, представлял себя наедине с Лизой и всегда очень ценил эти моменты. Даже если потом, особенно после стóящего фильма, друзья-летчики его отчитывали за то, что он опять не поехал. На самом деле, они, конечно же, просто желали его подбодрить и отвлечь от тоскливых мыслей:

– Ну что ты тут сидишь как сыч, все строчишь и строчишь?! – роль кинообозревателя часто брал на себя второй пилот, Володя Лиховский: – А фильмец был классный! Ты представляешь, героиня – простая деваха из деревни, приехала в Москву, живет в общежитии, работает на заводе простой наладчицей, потому что провалила экзамены в Технологический. Но, будучи девчонкой правильной и целеустремленной, она все же собирается поступать на следующий год. И вот, значит, ее дядя-москвич с женой, он – какая-то там шишка в Академии наук, живет в высотке, на Котельнической, собираются в отпуск и просят племянницу присмотреть за их огромной квартирой и собачку их, мопса, повыгуливать. И вот, ты не поверишь, ее подруга по общежитию, вертихвостка, которая хочет себе жениха богатого по-легкому срубить, предлагает ей пригласить в эту козырную квартиру гостей – состоятельных и удачливых мужиков, с которыми она уже успела познакомиться, и устроить что-то типа смотрин. А они, типа, не подруги, а сестры и дочери этого дяди-академика…

Олег, слушавший до сих пор товарища вполуха, на этом месте его резко перебил:

– Володь, ну что ты рассказываешь. Мне ведь в следующий раз, когда к «кубашам» опять поедем, не интересно же будет!

– А ты точно поедешь? – Лиховский вопросительно посмотрел ему прямо в глаза.

– Зуб даю! – заверил его Олег и, пожелав спокойной ночи, пошел разбирать постель. – Давай лучше спать. Завтра снова летать…

Александр

Будучи как-то с завхозом отряда в советской военной миссии, Олег совершенно неожиданно столк-нулся там со своим однокурсником Мишей Королем, который только-только прилетел из Союза. Их встреча продлилась всего несколько минут, а позже они уже увидеться не смогли: Михаил Король загремел в бригаду, в провинцию Мошику из-за своей яркой фамилии.

Уже решили, что он остается в Луанде на относительно спокойной работе, и он, выйдя из кабинета референта Главного военного советника, стоял себе и курил, правда, в неположенном месте, и не отдал честь проходящему начальству – он еще не знал никого в лицо, да и не выработал пока привычку салютовать всем, кому ни попадя. А мимо как на грех проходил Главный с сопровождающими.

– Это что за наглость? Ты кто такой, как фамилия?!

– Я… я – Король.

– Какой такой еще «король»?! Я тебя научу старших по званию уважать! А ну-ка в бригаду его! – Генерал тут же потребовал к себе старшего переводчика и, все еще брызжа слюной, велел тому спешно оформить все необходимые документы…

До своего стремительного отъезда в бригаду Миша успел познакомить Олега с Сашей Комовым, бортпереводчиком-«вияковцем», работавшим с экипажем ГВС, экипажем АН-26-го. Александр горестно жаловался на гнусных сослуживцев, завистников и последних сволочей, которые копают под него и считают, что он неправильно переводит переговоры экипажа с землей: «А сами, когда одни летят, без ГВС, ты не поверишь, могут в полете рюмку-другую за воротник заложить, мол, для аппетита. Единственный, кто у них не пьет, – это штурман. Однажды в Лубанго они так напились, что штурман чего только ни делал, чтобы убедить их не лететь. А они – нет, ща быстро заведемся и полетим! Тогда тот взял топор, занес его у себя над головой и говорит командиру: “Если спать не ляжешь, зарублю, так и знай!” – только это и подействовало. С тех пор штурман без топора в самолет не садится…».

На следующий день начальник отряда АН-12 командировал Олега в распоряжение экипажа ГВС примерно на пару часов: слова Александра о натянутых отношениях между ним и его начальством лишний раз подтвердились. Командир приказал, чтобы Олег перевел дословно последние переговоры с землей, пытаясь уличить Комова в непрофессионализме. Олег вынужден был подчиниться, но, переводя, чувствовал себя виноватым перед коллегой. Он рассказал Саше, что ему пришлось невольно помочь его командиру искать на него компромат, на что тот ответил, что ничего они там не нашли и посоветовал Олегу не переживать по пустякам:

– Мы люди подневольные и вынуждены подчиняться приказам, – успокоил тот коллегу. – Ты лучше скажи, в твоей комнате найдется второе спальное место?

Саша оказался необычайно эрудированным человеком: он знал буквально все и обо всем. За день он умудрялся прочесть одну или даже две книги совершенно из разных областей знания – от лингвистики и медицины до архитектуры и истории Древнего мира, не говоря уже о текстах на нескольких иностранных языках. Из каждой командировки – а летали они с главным военным советником либо одни, либо по его поручению не только по Анголе, но и в соседние страны, например, в Заир, он привозил по большой связке книг, а еще целую стопку дисков с западной музыкой: джаз-рок, прогрессивный рок и авангард.

В Союзе достать такое было невозможно, и Олег, мало кого знавший, кроме обожаемых им «Битлов» и сольных дисков каждого из участников группы, благодаря Саше Комову открыл для себя новую музыкальную вселенную. Это была музыка умная, далекая от рок-н-ролльных квадратов, непредсказуемая, развивавшая не только чувства, но и интеллект. О текстах, которые они на досуге очень подробно разбирали, и говорить нечего: самая настоящая поэзия!

Александр будто бы стремился узнать все в этой жизни и ни за что не желал тратить время на сон, посвящая ему обычно по три-четыре часа в сутки. Их долгие, бесконечно интересные и познавательные для Олега разговоры часто заканчивались в пять утра, когда Олег отпрашивался у товарища поспать, понимая, что до очередного рейса с экипажем оставалось всего чуть-чуть. Сашу скоро, примерно через две недели, снова вернули в военную миссию, и так их долгие беседы неожиданно закончились. Оказалось, что навсегда: в одной из командировок Александр подхватил какое-то тропическое заболевание неизвестного происхождения. После недолгого лечения в ангольском госпитале, где так и не смогли поставить диагноз – то ли укус мухи цеце, то ли неизвестная форма желтой лихорадки, – Сашу было решено отправить в Союз. Но, к сожалению, там вообще понятия не имели, как лечить подобные заболевания. Спасти Александра в его двадцать четыре года так и не удалось…

Тоска по дому

По выходным Олег и Гриша частенько встречались в Луанде. Эти встречи были для Олега и бальзамом на душу, и откровением. Только Грише он мог так довериться, и только Гриша мог так внимательно слушать и понять. И тогда «штормовое море души Олега разбивалось о гранитные волнорезы здравого смысла Григория», как иногда в шутку, в минуты их дружеских откровений говорил сам Олег. Еще бы не волноваться: после переезда к свой матери, от Лизы не было никаких вестей. «Что там творится? Как дочь?»

– Ну что я могу сказать, старик, – успокоил его Григорий. – Когда нет погоды, надо позвонить тому, от кого она зависит.

– Легко сказать – позвонить…

– Легко, пока Москва рядом. Я имею в виду крейсер «Москва». Сможешь завтра к двенадцати подъехать в порт? Встретимся, где обычно. Я постараюсь обо всем договориться.

Атлантическая набережная была, наверное, самой комфортной частью города, потому что здесь даже в тридцатипятиградусную жару всегда дул свежий ветер с океана. Огромные пальмы раскачивали зелеными лапами, словно опахалом пытались сбить городу температуру. Под одним из деревьев три дородные негритянки с большими корзинами на головах, полные сушеной маниоки, весело болтали на смеси кимбунду и португальского. Они с интересом разглядывали белого человека в военной форме.

Вдалеке, на холме возвышалась построенная несколько веков назад португальцами крепость Сан-Мигел, повернутая фасадом к серому океану, пробуждавшему ее от мрачных мыслей гудками кораблей. Порт находился рядом, а дом далеко. Так далеко, что от одной этой мысли бросало в дрожь. Была в этих спонтанных, как казалось с земли, звуках вселенская тоска, долгая, протяжная, многокилометровая. Будто сама Родина дула в геликон и звала. Уходивший в открытое море корабль прогудел трижды, прощаясь с городом, который когда-то называли «жемчужиной империи». Его белый силуэт, набирая ход, начал уверенно отдаляться от берега, оставляя на нем грустно смотревшего ему вслед Олега.

– Ты чего такой кислый? – улыбнулся Гриша, пытаясь его подбодрить.

– Все в порядке, только вот что-то душа волнуется как море, – Олег неуклюже пошутил, пока они шли к стоявшему на якоре крейсеру.

– А ты как хотел? Думаешь, она там прохлаждается?

– Да, ты прав, но это для меня слабое утешение. В последнем письме она писала про тайник в ее душе, о котором я должен, видимо, догадываться. А я понятия не имею, о чем она говорила.

– Ну, вот сейчас все и прояснишь!

Связь с Москвой, пусть и не с первого раза, но была установлена:

– Алло, алло, – услышал женский голос в трубке Гриша. – Нажимай на кнопку и говори, потом отпускай и слушай, – протянул старпом трубку Олегу. Тот прижал ее к уху.

– Здравствуй, Лиза.

– Олег? Ты?

– Я.

– Ты что, в Москве?!

– Нет, нет, в Анголе. Звоню тебе с корабля. – Голос Лизы в трубке звучал даже чуть громче, чем обычно, непривычно отчетливо и казался таким близким, что возникало непреодолимое желание потрогать его рукой. – Друзья организовали, – посмотрел он на друзей, которые понимающе покинули рубку. – Ты только меня не перебивай, говорим по очереди. Расскажи первым делом, как Машуня? Давай!

– Все в порядке, если только не считать того, что мы с мамой теперь спим по очереди как солдаты. И неважно, какое на дворе время суток! – Лиза нервно засмеялась в трубку.

– Как летчики, – поправил ее Олег.

– Что-что? – переспросила Лиза, не услышав окончания фразы из-за того, что Олег перебил ее.

– Я говорю, как летчики. – Теперь Олег ответил уже после некоторой паузы, чтобы соблюсти регламент этого хитроумного, черт бы его подрал, телефонного общения через океан. – Наши ребята рассказывали мне, что в советской армии только военный летчик, когда его разбудят в три часа ночи и скажут, что вылет через час, послушно поплетется в столовую и прилежно съест все, что ему навалят в тарелку. Другие заявили бы, мол, не хочу, не могу я есть ночью, и так далее. – Олег понимал, что говорит это с единственной целью – немного разрядить висящее между ними напряжение. – Ты представляешь, а наш брат-летун, как хомяк, может есть в любое время суток. Потому что знает: кормить будут только по прилету, а в воздухе из-за вибрации вся его еда переварится ровно через час, и он будет голодным как волк! – Олег снова попытался изобразить смех. Лиза поняла, что он таким образом пытается ее успокоить и освободиться от неловкости, все еще сковывавшей обоих.

– Очень рада тебя слышать, дорогой мой, – продолжила Лиза, несколько успокоившись. – Читаю твои письма как книгу – это потрясающе! Как я могла отпустить тебя на целый год. Легче стало, внутри образовалось столько тепла к тебе, что ходишь и любишь. И знаешь кого? Себя! – сбивалась с мысли Лиза, собственным волнением.

– Ну ты же знаешь, все письма читаются, поэтому пишу только то, что не поддается цензуре.

– Понимаю. Наша переписка – это как выйти из строки вон! Я выхожу и читаю между строк.

– Я понимаю, что нежности в моих письмах крохи. Но я не хочу, чтобы ее читал кто попало.

– А мне плевать, пусть читают, в крайнем случае – пусть завидуют. Ты лучшее, что есть у меня! Я мечтаю обнять тебя, чтобы видеть, разглядывать, говорить с тобой. Когда уже ты вернешься?

– Думаю, через полгода, как и договаривались, буду твой. Раньше не получится, у меня же контракт.

– Ты там теперь один, в рубке?

– Да. Один.

– Никогда не подозревала, что меня этого лишат. Физической близости. Будто бы меня берегут, любят, любуются моей улыбкой и умом, как картиной, но не берут. Ты писал, что женщина выглядит настолько, насколько ее хотят. Я красивая, манящая. Но близости нет. Моя погода меняется ежеминутно. Поэтому не обращай внимания на мое настроение, точнее, его отсутствие. Нет настроения – нет писем. Помнишь, как у Булгакова? Что он подарил Мастеру… Покой! И у меня сейчас так. Спокойно. Только Маша иногда шалит.

– Расскажи, как там наша малышка?

– Хорошо. Ей везде хорошо. Поела – и спать. Особенно на свежем воздухе, засыпает на раз. Так что мы много гуляем здесь в парке с коляской.

– Как мама? – отжал кнопку и улыбнулся в трубку Олег.

– Не очень. У нее обнаружили макулодистрофию сетчатки. Один глаз стремительно слепнет, второй пока держится. Ей помощь нужна.

– Ты реже стала писать.

– Так много думаю о тебе, что даже писать некогда. Вот вру и краснею. Не знаю, не было настроения, может, и слов не было. Время замерло.

– А у меня дни летят как угорелые. Наконец-то время сжалось, песочные часы перевернуты, и пошел обратный отсчет. Каждое утро просыпаюсь и вспоминаю, блин… ты же есть у меня и Маша. Очень смешанные чувства. С одной стороны – восторг и душевный подъем от сознания масштаба события, и что именно ты его участник. А с другой – тревога и беспокойство в преддверии неизведанного и совершенно нового, потому что неизвестно, что будет завтра. Башню сносит. Сплошной адреналин. И это хорошо! В этом есть что-то настоящее.

– По телефону ты гораздо щедрее. Я уже начала думать, что ошиблась, что за скупого вышла. Шутки шутками, а ты зашел в мою жизнь весь, полностью, открытый и честный, да и я в твою тоже. Точнее, мы только заглянули, но очень, видимо, правильно и честно, и со всей душой. Мне очень страшно было, когда ты уехал, хоть я и не люблю показывать своих эмоций. Страшно, остаться на год без страховки. Я очень верю тебе. И спасибо огромное, что ты в моей жизни натворил. Добавить просто нечего…

– При всем моем красноречии, ты трижды права, все так и есть. Заглянул я в тебя на расстоянии и провалился весь куда-то в бездну твоей вселенной, неизведанной, загадочной и такой притягательной… Странно все это. Так раньше со мной еще не было. Может быть, я преувеличиваю… Не знаю. В потоке дел забываю про тебя. Мне кажется порой, что мы так мало знаем друг друга.

– Любопытно. Возможно, ты прав. Мало, очень мало. Этот твой звонок… как сон.

– Скоро он, к сожалению, закончится.

– Я тебе напишу письмо, Олег. Сейчас сяду и напишу, так что не волнуйся за нас с Машей. У нас все хорошо. Как же я соскучилась по твоему голосу!

В рубку зашел Гриша со старпомом. Старпом показал жестом на свое запястье, намекая на время.

– Целую тебя крепко, дорогая моя Лиза. Пиши мне.

– И я тебя целую, обнимаю, люблю тебя, слышишь, слышишь, слышишь… – Уже не говорила, а шептала в глухую трубку Лиза. Она села на диван, все еще прижимая трубку к лицу, будто та была компрессом от разлуки.

Лиза вдруг вспомнила их первую встречу: на подпольном концерте «Машины времени» в одном подмосковном ДК. Она была с компанией со своего факультета в Плехановском институте. Рядом с ней все время крутился Игорь, с которым у Лизы незадолго до этого завязался довольно вяло текущий роман. Впрочем, Игорь, казалось, стремился поспеть повсюду и не забывал оделять вниманием и других однокурсниц. Олег был там со своим товарищем Гришей и еще парой ребят с переводческого факультета иняза. Места Лизы и Олега были рядом, и во время концерта они перебросились парой фраз. От духоты Лизе стало плохо, и Олег вывел ее на улицу, привел в чувство. Так они и познакомились.

* * *

Из чайника на плите белой струйкой тянулся пар. Лиза сняла кипяток с плиты и ополоснула им заварочный чайник. Взяла пачку «грузинского» и, засыпая чай ложкой, случайно ударила ею о край. Чай рассыпался, Лиза начала нервно собирать чаинки со скатерти, потом наполнила емкость водой и накрыла крышкой. Продолжая выискивать взглядом чаинки на столе, Лиза позвала маму:

– Мама, я чай заварила, – громко крикнула она.

– Иду, – ответила мать. Она как обычно отдыхала в своей комнате, смотрела телевизор. Хотя громко сказано – слушала, потому что глаза ее быстро уставали, а зрение стремительно садилось.

Лиза поставила на стол две чашки: себе – чашку, а матери – большую фарфоровую кружку. Мама не понимала маленьких чашек, поэтому эта кружка с Медным всадником, подаренная питерской подругой, была ее любимая. На столе уже стояла вазочка с малиновым вареньем и овсяное печенье.

– Машунька спит уже? – спросила мать, накладывая варенье в розетку.

– Да, нагулялась сегодня, уснула без задних ног. – Лиза отложила в сторону пачку газет полугодичной давности, чтобы сесть на стул. На верхней газете был напечатан некролог по случаю смерти Косыгина. Мать узнала знакомый долгие годы портрет партийного руководителя:

– Все-таки мировой был мужик. Детей, говорят, любил.

– И что с того, мам? – Лиза удивленно взглянула на нее. – Да и тебе-то откуда это знать?

– Мой брат, дядя Федя, работал с ним в одном цеху на фабрике «Октябрьская». Он тогда еще много хорошего о нем рассказывал.

– Дядя Федя? – вспомнила своего дядю Лиза, который приезжал редко, но всегда с гостинцами. На сердце у нее потеплело.

– Если бы не он, экономика давно бы развалилась.

– Ага, как Брежнев, того и гляди развалится, – поддержала ее Лиза.

– Да, Косыгин – голова, вот увидишь, без него все рухнет.

– Уже рухнуло.

– Если хочешь знать, Косыгин единственный, кто в Политбюро голосовал против отправки наших в Афганистан.

– Откуда ты знаешь?

– Радио слушаю.

– Про Анголу ничего не показывали?

– Нет. Молчат. Может быть, там уже все закончилось? И твоего раньше отпустят. Раненых раньше должны отпускать.

– Да не раненый он, просто малярия была, слава богу, обошлось, – не верила своим же словам Лиза. – Его давно выписали.

– Все мужики что-то недоговаривают. Ой, боюсь, что долечиваться ему придется уже здесь, а это денег стоит. И как тогда жить дальше? – заправила она за губы ложку варенья.

– Ну что ты его раньше времени инвалидом делаешь? – задумалась Лиза над своими последними словами. Она размешивала в чашке давно растаявший сахар. Чувство неприкаянности и неопределенности выталкивало из души молодость. Она попыталась заесть ком в горле ложкой малинового варенья, но пока несла ее, сладкая капля упала на белую скатерть, будто та самая молодость. «Придется стирать», – она снова посмотрела на каплю, словно та была единственным ярким пятном в ее серой советской жизни.

– А что дома сегодня, как будто светлее? – заметила своим полуслепым взором мать.

– Я занавески постирала.

– То-то я вижу, в комнате пусто, как во время ремонта.

– Да, пусто, – допила Лиза чай и встала: – Пойду проведаю Машу. – Ей не хотелось переживать новых вопросов от матери. Притом что Лиза хорошо понимала, что та желает ей только добра. Нужно было как-то успокоиться, взять себя в руки.

Убедившись, что ребенок спит, Лиза накинула на себя драповое пальто и заглянула на кухню.

– Ты куда? – спросила мать.

– Прогуляюсь, пока она спит.

На улице, ведущей от дома в сторону парка, стоял ранний вечер, было еще светло. Лиза, сдерживавшая эмоции в разговоре с матерью, теперь уже дала волю слезам. Выплакавшись, она взяла себя в руки, тем не менее продолжая, уже в который раз, перемалывать все, что крутилось последнее время в ее голове. И вправду, кто она – замужняя женщина, с растущим здоровым (тьфу-тьфу!) ребенком, или так себе, не пойми что: брошенка, разведенка? Вон сосед-алкоголик – и тот у матери выспрашивал, что это, мол, она у тебя все одна да одна. Полтора метра с кепкой, с вечным «факелом» изо рта – и тот туда же!..

Вытерев глаза платком и надев темные очки, Лиза продолжала брести по улице. Вдруг со спины ее негромко окликнул подчеркнуто вежливый мужской голос: «Девушка, а девушка! Не подскажете, как пройти в библиотеку?» Опешив от странного вопроса, Лиза с удивлением повернулась и увидела приветливого молодого человека примерно ее лет, прилично одетого, в заграничных цейсовских очках-хамелеонах: «Лиз, не узнаешь, что ли?!»

Перед ней стоял Игорь Терехов из параллельного класса. Как и Лиза, после школы он поступил в Плехановский и даже серьезно ухаживал за ней до ее встречи с Олегом. Олег оказался напористее и проворнее. Как и она, удивленный неожиданной встрече Игорь рассказал, что навещал в больнице родственника, здесь неподалеку, что он на машине и может подвезти, правда, водит всего ничего:

– Деду-ветерану перепало за заслуги перед Отечеством. А тот, конечно, сам сесть за руль уже не может, вот внучку любимому и отдал. Правда, конечно, не без финансовой помощи родителей. – Игорь с гордостью продемонстрировал новую «копейку», припаркованную неподалеку.

Он предложил довезти ее до дома, на что Лиза, несколько смутившись, сначала ответила отказом. Однако подумав, что Игорь для нее сейчас – это человек, с которым можно хотя бы поговорить, согласилась:

– Ну хорошо. Только мне уже надо домой: дочка вот-вот проснется.

– Ух ты! – удивленно произнес Игорь. – Ты, оказывается, зря время не теряла. Ну, это мы мигом, – он радостно открыл дверцу, приглашая Лизу внутрь. – Машина – зверь!

Только в машине Игорь обратил внимание на ее глаза.

– Ерунда – заметив его взгляд, ответила Лиза. – Обычные будни начинающей и уже загнанной, как старая кляча, мамашки: подгузники, пеленки, пинетки-распашонки, – пропела почти в рифму. – Если хотя бы ночью можно было выспаться, но нет: у Машеньки зубки режутся, каждые пару часов приходится вставать.

Посочувствовав, однако не очень пропуская внутрь себя Лизины проблемы, Игорь пригласил ее завтра в кафе на встречу одноклассников:

– Приходи, мы уже столько лет не виделись, будет весело!

– Не знаю, не уверена, – уклончиво ответила Лиза.

Чтобы переключиться на более позитивную тему, Игорь вставил лежавшую в бардачке кассету в импортную магнитолу. «Дип перпл» играл свою знаменитую «Странную женщину», «Strange Kind of Woman». В ушах ритмично пульсировала роскошная басовая партия Ричарда Гловера.

– «Фирмá!» – самодовольно прорекламировал качество своей заграничной аппаратуры Игорь. – Ну, так придешь?..

Лиза вернулась домой через час, прошла на кухню, машинально поставила на плиту чайник и снова достала из шкафа печенье.

– Мама, иди чай пить.

– Как погуляла? – поинтересовалась мать, садясь на свое любимое место у окна. Она взяла в руки кружку, согревая руки, потом прижала ее к губам и сделала глоток.

– Помнишь моего ухажера на третьем курсе? – тут же забыла про вопрос Лиза.

– Беленький такой, как же не помнить!

– Пригласил меня завтра в кафе на встречу одноклассников. Мы ведь с ним еще в школе учились в параллельных классах. Вот, решили собрать всех, кто сможет, из «А» и из «Б». Отпустишь на пару часов? Я их сто лет не видела, – робко спросила Лиза.

– Ну что же, – вздохнула мать, отломила печенье и положила его в рот. Замолчала. Время тянулось бесконечно. – Иди, не век же тебе в четырех стенах со мной да с ребенком куковать. Сходи, проветрись, тебе не помешает, – запила свои слова чаем. Лиза, мгновенно просветлев, радостно улыбнулась в ответ.

В кафе, расположенном неподалеку от арбатских переулков, в пяти минутах от станции метро, было много народу. Игоря она пока не видела. За столом среди нескольких знакомых лиц Лиза заметила девушку, которая сидела чуть в стороне и неизвестно почему показалась ей знакомой. Лиза подошла к ней, видимо, потому, что все остальные были сильно увлечены собственными разговорами. Глаза их какое-то время смотрели друг на друга, пытаясь вспомнить, знакомы они или нет:

– Лиза.

– Надя. – Выяснилось, что она невеста одного из ее одноклассников – он просто позвал ее с собой, а работает она в Госконцерте, в международном отделе.

Вокруг было довольно тесно и дымно: все активно курили, будто бы желая показать, что их за это теперь никто не ругает. Под итальянские хиты люди выходили из-за стола на небольшой танцевальный пятачок, возвращались к своим местам за столом и уступали место друг другу, как в автобусе. Лиза смотрела на все и на всех, будто целую вечность их не видела и не выходила в свет. Она соскучилась по такой легкой и приятной обстановке, которая располагала к общению: на столиках горели свечи, а танцплощадка освещалась мерцающими в такт музыке разноцветными лампочками. Вместе с коктейлем «Шампань-коблер» молодая мать жадно вдыхала кислород свободы и между разговором с Надей продолжала наблюдать за людьми. Люди перешептывались с ней жестами и глазами, узнавая и улыбаясь, узнавая и прячась. Лица, которые она никогда не забудет и которые никогда не запомнит, доказывали постоянство мордоворота в природе. Близкие и недалекие, выпуклые и стертые, некогда родные и случайные, тех, кого увидит сегодня еще раз за последние несколько лет, и этого будет достаточно, чтобы похоронить навсегда в поле ее же зрения.

– Как тебе здешний репертуар? – снова отвлекла ее от мыслей Надя.

– Люблю Тото Кутуньо.

– Да, клевые песни пишет, – Надя отвернулась от нее, слушая то, что ей на ухо нашептывал сосед.

Лица-ежедневники, новости, вчерашние газеты, глянец, с настроением и без, далекие и недалекие, декорации, упаковки и фантики. Некоторые хотели спрятаться, но некуда – очень тесно и слишком мало одежды, нет ни шарфика, ни воротничка, ни шляпы. Ресницы, усы, бороды, гладко выбритые, беззаботные лица бывших студентов, обросшие щетиной забот. Прекрасные мордочки женщин с претензиями на красоту, с губами на поцелуи…

– Ты о чем все время думаешь? – снова одернула ее Надя. – Развлекайся!

– Пытаюсь отыскать знакомые лица, – улыбнулась Лиза. – Я здесь почти никого не знаю.

– Неужели так изменились? Давай познакомлю. – Надя, хоть и не училась в их школе, зато часто за прошедшие с окончания института годы, в отличие от Лизы, бывала в разных компаниях, где так или иначе оказывались ее однокашники, и потому хорошо была знакома почти со всеми.

– Напротив – Миша, помнишь вашего Знайку? – со смехом представляла Надя. – Рядом с ним его жена – Валя.

– Привет! – кивнула им сквозь шум Лиза.

– Лиза, как давно я тебя не видел! Ты куда пропала? – Известный школьный эрудит Михаил уже было собрался произнести подходящую к ситуации научную сентенцию, но Лиза опередила своим, ошарашившим его ответом:

– Я не пропала, просто дочь родилась.

– О, поздравляю! – удивленно и одновременно обрадовано произнес он. – Я всегда считал, что одноклассницы должны первыми становиться родителями и тем самым подавать пример нам, скромной и инертной половине человечества, – произнес Михаил и что-то шепнул на ухо своей супруге.

– Спасибо, Миша. Как у тебя дела?

– Все замечательно, закончил Бауманский, работаю на космос! Позже расскажу, а то моя Валя слишком ревнивая, постоянно требует внимания, – он показательно обнял супругу.

Валентина холодно поприветствовала Лизу и стала что-то рассказывать мужу. Рядом с Надей, с интересом поглядывая на Лизу, сидел не известный ей молодой человек.

– А рядом с тобой – это кто? – прошептала она на ухо Наде.

– Костя. Костян, Костик или просто Костя. Очень застенчивый и во всем положительный молодой человек. Не пьет, не курит, с девушками не гуляет. Хотя очень этого хочет, – игриво прокомментировала Надежда. – Что, понравился?

Лиза пожала плечами.

– Хороший мальчик, хочешь познакомлю? Костя, – Надя бесцеремонно подтянула его за рукав. – Познакомься, это Лиза, моя лучшая подруга сегодня.

Костя, невысокого роста парнишка, с еще не сошедшими с лица юношескими прыщами, протянул ей руку:

– Константин. Если угодно, Эдуардович. Но не Циолковский, – он деланно засмеялся, явно не в первый раз повторив заезженную шутку, желая понравиться девушке.

– И что, всегда так официально? – хохотнула Надя, добавив, обращаясь к Лизе, будто Костика уже не было рядом: – Кстати, этот перец тоже иняз закончил, как и твой Олег.

– Не может быть! – удивилась Лиза, радостно пожимая маленькую и влажную Костину ладонь.

– Олег? Хайдаров? – размеренно произнес Константин, взвешивая каждое слово и наслаждаясь обращенным к нему вниманием собеседниц.

– Да.

– Я… его знаю, – не спеша, с почти театральной паузой произнес Костик. – Он на третьем курсе учился уже, когда я поступил. Высокий такой. Правда, они на нас почему-то всегда смотрели свысока. Так что Олег ваш, скорее всего, меня даже в лицо не помнит, а при встрече и не признает, – шутливо заметил Константин Эдуардович. – И где же он сейчас?

– Далеко, – ответила Лиза.

– А, понятно, – смекнул Костя. – А вы почему не пьете?

– Отвыкла.

– Давайте я налью. Вино, шампанское? Или, может, виски «Johnnie Walker Black Label»? – старательно налегая на произношение, уточнил он, называя не числящийся в меню советского кафе буржуазный напиток. – Со льдом или с колой?

– Спасибо, у меня есть, – в доказательство она подхватила со стола бокал.

– Так, товарищи, минуточку внимания, а где же тост? – вдруг встрепенулся, обращаясь к Лизе и одновременно ко всем присутствующим, Михаил, видимо, успевший на некоторое время освободиться от чрезмерной заботливости своей жены. – Тихо! Лиза хочет сказать.

Все притихли после его слов, произнесенных громким, зычным баритоном. Посмотрев на Михаила с удивлением, она засмущалась, но все же встала.

– Лиза, сколько лет, сколько зим! – вдруг закричал ей с другого конца стола наблюдавший за ней все это время Игорь.

– Тихо! – снова призвал всех к тишине Миша.

– Друзья! Я, к сожалению, не умею говорить тосты. Но вот о чем я сейчас думаю, когда смотрю на вас, самостоятельных, в чем-то уже далеких, отдельных, состоявшихся, но все равно – таких родных, таких близких!.. И понимаю: зима, холод, темень за окном – это ведь совсем не важно, это ведь мелочь, ерунда. Правда?..

– А что же тогда важно? – с любопытством переспросил Игорь.

– Важно – с кем! – поднимает бокал Лиза. – Так вот, это я вам всем и желаю. Будьте счастливы рядом с тем, кто вам по-настоящему близок и дорог!

Стол на минуту сосредоточенно замолчал, потом все с воодушевлением подняли бокалы и дружно чокнулись.

– Так, товарищи, кустиком, кустиком! – призвал всех к дружному и более «кучному» чоканью поднятыми бокалами Михаил. – Прекрасно, Лиза! – не переставал он комментировать происходящее, уверенный, что без его конферанса праздник пойдет на убыль. – У таланта было две сестры, дорогая ты наша: ты и краткость. Великий русский путешественник Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло, открывший, как известно, Турфанскую впадину, когда его спросили… – В это время сидевшая рядом с мужем Валентина не дала ему договорить, больно ударив острым локтем в бок, отчего тот громко икнул и моментально сел на свой стул. Продолжил уже сидя: – А теперь выпьем за наших присутствующих здесь молодоженов, Васю и Люду, – объявил очередной тост новоиспеченный тамада.

– Вот представьте себе такой фантастический сюжет: встречаются Вася и Люда на кухне. «Люда, – говорит Василий, – я проснулся вчера, а тебя нет. Где ты была всю ночь?» – «А где ты проснулся, дорогой?» – Все поднимают рюмки, весело гогоча, и лукаво глядя друг на друга. – Друзья, хочу пожелать молодоженам, и не только им, а всем нам: просыпаться дома, в одной постели.

Бокалы возбужденно зазвенели. Лиза сделала еще один глоток, отметив про себя, что давно уже просыпается одна.

Неожиданно сидевший до сих пор в другом конце стола Игорь оказался рядом, наклонился и прошептал на ухо:

– Девушка, можно вас пригласить?

– Меня? – вздрогнула Лиза.

– Да, тебя.

– Ой, я так давно не танцевала, прямо забыла как это делается. – Игорь присел рядом. Лиза, уже чуть расслабившись, взглянула на пару, танцующую рок-н-ролл.

– Это Серега, – заметив ее заинтересованный взгляд, подсказал Игорь. – Маринка наша за него месяц назад выскочила. Закончил МГИМО, теперь едет в Бразилию помощником секретаря посольства. Ну, понятное дело, без «волосатой лапы» не обошлось. Скажи, а твой-то как?

– Олег? Служит.

– А где?

– Не могу тебе сказать, – и добавила шепотом: – Военная тайна!

– Ах, ах, у нас теперь одни «нельзя» и «не положено», так что ли?

– Точно. Я иногда думаю, со мной ли все это происходит?

– Ты знаешь, а я все последнее время тоже думаю, с нами ли все это тогда происходило?

– Что именно.

– Помнишь третий курс, поцелуи в парке Горького, до самого утра? Как не могли насмотреться друг на друга?

– Давно это было, Игорек.

– А мне все еще кажется, что это была любовь.

– А любовь – это не всегда то, что кажется.

– Не веришь?

– С верой у меня вообще плохо стало.

– А верить-то надо. Без веры никак. Так. – Игорь нервно огляделся по сторонам, будто что-то потерял: – Надо как-то двигаться, – обращаясь то ли к себе, то ли к Лизе задумчиво проговорил он. – Вот. Идея! Предлагаю прямо сейчас уйти отсюда по-английски и прокатиться на моем «Кадиллаке» по нашим старым местам…

Лиза на секунду задумалась, тряхнула головой и посмотрела Игорю прямо в глаза.

Они вышли из кафе и сразу же оказались на Гоголевском. Стоял осенний вечер, хотя по календарю давно уже был декабрь. В воздухе пахло дождем и романтикой. Игорь взял Лизу под руку и повел к припаркованным «Жигулям» первой модели, но Лиза его остановила:

– Погода хорошая, может, пешком?

– Хорошая? – удивился Игорь. – До сих пор понять не могу, где зима? Скоро же Новый год.

– Ну так ты идешь?

– Конечно, давай прогуляемся немного.

По внутренней дорожке бульвара, сквозь густые сумерки столицы, пара вышла прямо к памятнику Гоголю.

– Ты чего такая грустная: смотри, даже Гоголь – и тот улыбается, – указал на памятник Игорь.

– Скорее ухмыляется, а вот прежний вид имел очень даже печальный, – не согласилась Лиза.

– Какой такой «прежний»?

– Здесь же другой Гоголь стоял, он переехал во двор бывшей усадьбы графа Толстого на Никитском, где Гоголь провел свои последние четыре года.

– А зачем поменяли?

– Сталину не нравился грустный Гоголь.

– Покажите мне хотя бы одного человека, который нравился Сталину.

Лиза улыбнулась:

– Здесь пролегал его путь от дома к Кремлю. «Каждый раз проезжаю, смотрю на Гоголя, и плакать хочется, а не работать», – говорил он.

– Москва слезам не верит, – согласился Игорь. – Смотрела?

– Не раз. Можно сказать, мой любимый фильм.

– Помнишь сцену, где Катя Тихомирова встречается с Родионом на скамейке?

– Конечно.

– Это снималось здесь, на этом бульваре, только в начале, ближе к «Кропоткинской». Сейчас дойдем, покажу. – Игорь, словно регулировщик, правой рукой указал Лизе путь следования. Через несколько минут они остановились напротив дома номер один-надцать:

– Вот она, та самая, слегка обновленная.

– Ты серьезно? – Лиза посмотрела на сидевшую напротив них пожилую пару.

– Серьезнее некуда.

– Может, это они? – предположила Лиза.

– Ага, третья встреча, сорок лет спустя.

– А ты откуда знаешь?

– Я же на Мосфильме работаю.

– Тоже оператор? – улыбнулась Лиза.

– Актер второго плана.

– В массовке, что ли?

– Ну да, халтурил студентом. Сколько раз пришлось туда-сюда по бульвару пройти, я тут каждую травинку знаю. Я и раньше Гоголя не понимал, а в тот день просто возненавидел.

– Фантастику, наверное, любишь? – рассмеялась Лиза собственной формулировке.

– В смысле?

– С женой мужней шашни разводишь.

– В детстве мне нравился Кир Булычев, – проглотил шутку Игорь и выпустил из своей руку Лизы.

– Ты помнишь его «Сто лет тому вперед?»

– Про Москву две тысячи восемьдесят второго года?

– Да. Она начинается как раз с Гоголевского бульвара будущего.

– Помню, помню. Лесные пущи соседствуют с мягкими подогреваемыми дорогами, а вокруг здания, выращенные из коралловых бактерий. – Вдруг Лиза почувствовала, что рядом с Игорем ощущает себя легко и свободно, как в студенческие годы. Ведь, оказывается, можно еще поговорить просто о фильмах, о книжках или просто ни о чем, а не развивать бесконечно серьезные темы долга и ответственности.

– Ой, на меня капнуло.

Неожиданно поднялся ветер и принес с собой промозглый декабрьский дождь.

– Чую, сейчас начнется, бежим к машине!

Настоящий ливень из снега и дождя настиг их на полпути. Игорь скинул с себя пальто и попытался надежнее укрыть Лизу – от влаги и холода их тела будто склеились. Пока они добежали до машины, оба изрядно вымокли, особенно Игорь.

– Ты совсем мокрый, – пыталась согреть руки своим дыханием Лиза. Потом посмотрела на Игоря и попыталась стряхнуть воду с его мокрых волос.

– Поехали ко мне чай пить и сушиться, – сказал Игорь, едва машина завелась.

– Поехали, – неожиданно быстро ответила Лиза. – О чем ты думаешь? – спросила она, когда машина тронулась и оба немного пришли в себя.

– Был бы у тебя миелофон, как у Булычева в «Гостье из будущего», ты бы знала наверняка.

– Хорошо, что не знаю. Так надоело все знать заранее.

– Ничего не могу сказать: сюрприз.

Несколько дней назад на чеки серии «Д», купленные по сходной цене у товарища, в «Березке» на Васильевской, недалеко от Белорусского вокзала, Игорь приобрел роскошный заграничный ликер «Кюрасао», небесного цвета…

Из лиловой дымки выплыл под свет лампы чернокожий мужчина в чалме и подал ей бокал с голубым ликером. От мужчины пахло апельсиновой коркой, мускатным орехом, гвоздикой и еще какими-то неведомыми пряностями.

– Пожалуйте, барышня. Ваш «Кюрасао»! – воткнул он трубочку в бокал, словно цветок в вазу.

– Вы знаете, почему он так называется?

– Нет.

– Родина этого напитка – остров Кюрасао. Если в ликер добавить рома и кокосового молока, получатся «Голубые Гавайи», коктейль цвета Карибского моря, поверьте мне, я там родился. А вы где?

– В Москве, – ответила Лиза.

– Тогда что же вы не пьете?

– Я без тоста не могу.

– Давайте тогда я расскажу вам анекдот, мне его рассказал один мой одноклассник.

…Лиза вскочила в постели, как ошпаренная: «Маша!» В эту же секунду она сразу все вспомнила: и одноклассников, и анекдот, и Гоголя. Рядом лежал Игорь и мирно похрапывал, чему-то ухмыляясь во сне.

На минуту ее охватила паника. Она принялась собирать разбросанное по полу белье, джинсы, блузку, одеваясь на ходу. Обулась уже в прихожей, пулей выскочила из дома и бросилась к ближайшему перекрестку ловить машину. Остановилось такси:

– Вам куда?

– В Черемушки.

– Треха, – отвечает водитель. Лиза молча села.

По дороге она долго смотрела то в окно, то на водителя. Ей было не по себе, будто кто-то залез в ее внутренний мир и наследил. Наконец отвела лицо от окна и обратила внимание на водителя. Лицо его было печальным, как у прежнего Гоголя. Бывают лица унылые, из которых не выбраться, лица – трясины, со стекающей грустью бассетов, с глубокой морщиной на лбу, будто бы жизнь их – олицетворение задницы. У Лизы было впечатление, что она тоже вляпалась. «Сейчас мать устроит допрос, глядя в лицо, которое я потеряла на эту ночь. Хоть бы все спали», – посмотрела она в зеркало заднего вида и увидела серьезное лицо таксиста. «Хороший водитель. Молчит. Ничего не спрашивает. Нет ему никакого дела, откуда я еду и куда, а может, видит, что домой».

Лифт в доме не работал, пришлось подниматься пешком. У квартиры, отдышавшись, Лиза открыла замок ключом и тихо вошла. Запах родного дома подействовал как успокоительное. Внутри ни звука. Сняв обувь, она на цыпочках добралась до спальни дочери, чтобы удостовериться, что она спит. Мать тихо сопела в своей комнате. Облегченно вздохнув, Лиза прошла на кухню. За окном уже забрезжил рассвет. Она поставила чайник, потом выключила плиту. Ей захотелось вдруг в ванную, смыть с себя весь прошедший вечер.

Теплая вода преданно текла по ее лицу, шее, истосковавшейся по крепким мужским рукам, груди и изменившемуся от грубого кесарева сечения животу, унося с собой горечь, любовь и слезы.

* * *

Утром Лиза наводила порядок в квартире, когда зазвонил телефон. Ей не хотелось брать трубку, но звонивший оказался настойчивым. Она отложила швабру, вытерла руки о подол и подошла к телефону:

– Привет! – Это был Игорь. Он знал, что в понедельник Лиза дома с матерью и ребенком. – Как дела? Как выходные прошли?

– Прямо по мне.

– Не выспалась?

– Нет.

– Потому что спишь одна, – глупо пошутил Игорь.

– А ты, я вижу, выспался. Даже не встал проводить.

– А во сколько ты сбежала?

– Неважно. Короче, со сном по прежнему беда. Не уснуть, и все, все тревожит вокруг, и сна нет. Чувствую себя не очень. И что делать с организмом – не знаю. Стоит мне только не выспаться – и я уже никого не люблю.

– Здесь ты не уникальна. Это про всех женщин можно сказать.

– Ты же говорил, что я необыкновенная.

– Вижу, ты не рада, может, я вечерком перезвоню?

– Брось. Я очень рада. Знаю, что тебе от меня ничего не надо, и мне, впрочем, от тебя тоже, но одна мысль, что ты есть и у тебя все хорошо, безумно радует.

– Что новенького у тебя?

– Новостей особо никаких, есть несколько рабочих проектов, но они пока на стадии идей, поэтому рано рассказывать, работа отнимает кучу сил. А еще тот факт, та мысль, что муж контролирует мой каждый шаг, словно он не в Анголе, а под боком.

– Не густо.

– Еще порой чувствую себя сволочью, когда веду с тобой шашни, потому что он вынужден зарабатывать деньги там, иначе нам всем будет совершенно не на что жить. – Игорь молчал. – Вот, нажаловалась тебе…

– …Что нажаловалась – это правильно, а кому же еще? Я тоже не знаю, что происходит с твоим организмом. Думаю, что всему виною личная жизнь, еще я иногда тревожу своими притязаниями. Может, надо показаться врачу?

– Не хочу. Хочу, чтобы все наладилось само.

– Это в русском духе.

– Не сердись на меня. Мне от тебя ничего не надо. У меня почти все есть: здоровье, друзья, цель и планы на ближайшее будущее, я знаю чего хочу…

– Чего?

– Очень хочется лета, моря, качелей, и чтобы голова кружилась от любви.

– Лето, как давно это было, – вздохнул Игорь. – Очень странное было это лето, впрочем, как зима, – Игорь оставил слова Лизы без чувств. – Постоянно идут дожди, как в Англии. Я это лето провел в городе и почти не выезжал на природу с палаткой, такое впервые…

– Может, надо было попробовать без палатки? – пошутила Лиза.

– В смысле? – не понял Игорь.

– Выезжать иногда без палатки.

– А если дождь?

– Не романтик ты, Игорь. Иногда здорово путешествовать налегке без багажа. Помню, Олег в первый отъезд в Анголу даже бутербродов брать не хотел с собой.

– Опять ты меня сравниваешь. Да, я реалист.

– А между тем в жизни так не хватает волшебников.

– Да. На них всегда большой спрос.

– Спрос рождает предложение.

– Мне кажется, я тебе давно уже предлагаю. Еще с института или даже с десятого класса. Я же из-за тебя в Плехановку пошел.

– Хоть что-то ради меня, – рассмеялась Лиза. Потом добавила: – Не так все это должно быть. Не так мучительно.

– Мне кажется, ты драматизируешь.

– А что, я не женщина?

– С самой большой буквы.

– Мне кажется, что с самой-самой маленькой. А как это изменить, как изменить жизнь, совершенно не представляю, – задумалась Лиза. – Все, что хочется мне, абсолютно нереально или я просто не представляю, как это сделать реальным. Пусть крошечными шажочками, но приближаться к тому, что действительно хочу. А я топчусь на месте под колпаком обстоятельств или, в лучшем случае, бегу по кругу.

– А что ты хочешь?

– Я же тебе уже сказала.

– А если серьезно?

– Если бы я знала. И самое страшное, что и Олег этого не знает, поэтому и уехал в эту командировку. В общем, мне нужен тот, кто знает.

– Я?

– Ты ведь тоже не знаешь.

– Одно знаю – все хотят быть счастливыми.

– Только чувство долга мешает. Хорошо тем, у кого его нет.

– Если хочешь быть счастливой, меняй чувство долга на чувство юмора.

– Нет, чувства это надолго. Я хочу сказать, что променяла бы чувство долга на чувства, на обычные человеческие чувства, а не звонки, – грустно улыбнулась в трубку Лиза.

Она проболтали еще полчаса ни о чем. Как ни странно, Лизе после этого разговора стало легче, она даже забыла про уборку, которую затеяла.

Письмо от Олега

Привет, Лиза! Как дела? Как здоровье? Давно не писала, да и я тоже… Сегодня ровно 200 дней, как я здесь! Оглядываюсь назад, вроде бы быстро пролетело, просвистело время, как вертолет над головой. На самом деле это, конечно, очень много… Может быть, потому что я считал дни. Мысленно я с тобой.

Знаю, что ты мне ответишь: «Мысленно я и сама умею», – поэтому мысленно тебя целую. Много ли человеку надо для хорошего настроения, заряда бодрости, желания жить и трудиться… Пытаюсь все время окунуться в круг твоих забот. Не проблем, а забот. Это нормально. Рабочие моменты. Так все живут. «… в суете городской, и потоке машин…» Усталость – в радость, от маленьких побед и свершений – тоже хорошо. Лишь бы не уставать от жизни, и чтоб все было в кайф, даже трудности…

…как всегда, философствую, хлебом не корми. Как наша Машенька? Растет? Шалит? Это, наверное, потому что избалована мамой слегка. У меня все по-прежнему, жарко и душно здесь, но я уже потихоньку привык. Ребята хорошие, отличные! Про здоровье не спрашивай, все в порядке. Пиши, как дела. Жду! Люблю! Обнимаю тебя и дочь.

Сороковины

Сорок дней со дня гибели от неизвестной болезни Александра Комова. Григорий, который едва был знаком с Александром, все равно обещал накануне Олегу прийти к нему, чтобы помянуть коллегу. Должен был еще подъехать Костик, приехавший накануне в составе новой группы переводчиков. Он встретил того неожиданно этим утром, сидя в полусонной прострации и наблюдая за дымом своей сигареты. Вдруг из кумара курилки рядом появилось знакомое лицо. В институте он был на курс младше. Естественно, Олег, тогда уже «дембель», не знал его по имени или фамилии, помнил только лицо. Расспросив Костика о последних новостях, Олег пригласил его присоединиться к ним вечером:

– Заходи, отметим твой приезд, поговорим. У меня, правда, день сегодня не самый веселый, но все равно кое-что расскажу о премудростях ангольской жизни, тебе будет не вредно послушать.

– А во сколько?

– Давай часам к семи…

Костик был пунктуален и появился даже раньше Гриши. Они выпили по одной, потом по второй. Олег рассказал ему, что делает в Анголе, и спросил коллегу, куда его собираются распределить:

– Боб завтра собирает нас, вновь прибывших переводяг, тогда и узнаю, – ответил Константин. – Может, что подскажешь?

– Ну, старик в Луанде, конечно, поспокойнее: в какие бы командировки ты ни летал, куда бы тебя судьба ни занесла, спать ты будешь всегда в столице, а это уже даже не полдела, а главное. – Олег закурил и налил еще по одной. – Но уверен, Боб все понимает, и в самое пекло, в бригаду, на передовую он тебя, новобранца, вряд ли пошлет, даст немного пообтесаться здесь при миссии, на базе ПВО или на отдельных переводческих поручениях, типа «подай, принеси, пошел вон». А дальше уже от тебя зависит. Твоя задача – постараться закрепиться там, где тебе придется по душе и где поспокойнее. Чтоб по ночам под обстрелами не прятаться и в землянке не жить.

Гриша опаздывал, и бутылка экспортной «Столичной», принесенная Костиком, быстро подошла к концу. Костик, непривычный к таким темпам, заметно захмелел и, вероятно, чисто из добрых побуждений рассказал Олегу, что прямо перед отъездом, на встрече плехановских, где он оказался совсем случайно, видел его жену Лизу. Причем большую часть вечера она провела в компании с мало знакомым ему парнем, кажется, тоже из Плешки:

– Ты извини, брат, я свечку не держал и утверждать не буду, но, по-моему, к твоей Лизе подбивал клинья какой-то хмырь. Игорь, кажется. Они сначала все сидели вдвоем, он ей что-то пел на ухо, а потом резко ушли…

После этих слов у Олега все закипело, будто спирт вступил в непредсказуемую реакцию с ревностью. Он вскочил и схватил Костика за грудки:

– Ты что несешь, салага? Какой такой Игорь?!

– Откуда я знаю, может ты его и не помнишь. Неприметный такой. Сел жене твоей на уши, я уж не знаю, о чем они там лясы точили.

– Ах ты, сука, – занес кулак над лицом Костика, который мгновенно съежился, лопоча в свое оправдание:

– Старик, я ничего не утверждаю. Просто хотел, чтобы ты знал. Может, и показалось.

В этот момент, услышав еще снаружи крики и суету, в комнату влетел Григорий:

– Э-э-э! – Григорий приобнял Олега правой рукой, отводя от Костика. – Чувствую, праздник уже в самом разгаре!

Олег вырвался от Гриши и снова кинулся на Костю с кулаками. Удар из-за принятого на грудь спиртного получился корявый – он попал Костику в плечо. Тот испуганно заскулил.

– Хорош, что ты как маленький, ей-богу! – Григорий схватил друга за плечи и усадил на стул.

– Да как ты смел, урод! Лиза, она… она же святая! – Олег уже был готов разрыдаться от переполнивших его чувств: обиды, неверия и отчаяния, что он уже не может ничего изменить.

– Святая, святая. – Гриша сел рядом с ним и, успокаивая, обнял друга за плечо. – Давай-ка, остынь.

Костя потирал плечо и смотрел на Гришу, как на адвоката, который должен был защитить его поруганное достоинство.

Гриша не заставил суд долго ждать, заметив смягчающие обстоятельства: – О, да вы тут нормально отпили! – он убрал со стола пустую бутылку: – Ты уж извини, братишка, – обратился он к Костику, – у нас здесь народ нервный, можно сказать, через одного контуженный. Война, старик, дело такое. Здесь про любимых женщин нельзя плохо говорить. Можно и по роже получить. Усек?

Костя согласно покачал головой.

– Ну, я пойду тогда.

– Да, бывай.

Он вышел за дверь.

– А я ведь чу… чувствовал! – Олег влажными от пьяных слез глазами смотрел на товарища.

– Да кого ты слушаешь? Ничего не доказано, так значит, ничего и не было! А на нет и суда нет, как говорят.

– Ну, ладно. Давай лучше выпьем, – успокоившись, предложил Олег. – В конце концов, не баб же мы здесь обсуждать собрались. Помянем лучше Сашку. Земля ему пухом!

– Помянем. – Григорий, почувствовав, что Олег пришел в себя, встал, подошел к кондиционеру, взял с фанерки под ним пару банок португальских сардин, открыл их и поставил на стол. Увидев, что Олег полез в карман за сигаретой, Гриша достал зажигалку и дал ему прикурить.

– Вот скажи мне, друг, – Олег глубоко затянулся и выпустил в потолок дым, – …почему никто в Союзе не может говорить о том, от чего Саша Комов умер, где он находился все последние месяцы своей жизни, почему с ним вдруг приключилась эта «саркома», которая на самом деле какая-то местная африканская хрень, не изученная ни одной медициной мира? Ну почему, ответь мне, – Олег попытался было подняться, но Григорий усадил его на кровать, убедив, что ему надо остыть. – Почему мы должны молчать, когда приедем, что мы служили здесь, в Анголе? Почему нужно говорить, что на самом деле, это был какой-то там крайний Север, где тундра и вечная мерзлота и где нам якобы платили эти сраные чеки Внешпосылторга? А главное, Гриш, – Олег вдруг ни с того ни с сего рассмеялся в голос и продемонстрировал ему свое бронзовое от солнца лицо, – главное, с какого это бодуна мы все, как один такие… такие загорелые?!

Григорий сделал очередную, пока безрезультатную попытку усмирить друга:

– Олег, ну хорош уже орать, а? Тут стены чуть толще простыни, все слышно! Мало ли, кто там бродит под окнами. На завтра Бобу все доложат.

Чуть снизив напор праведного гнева, Олег все же не унимался:

– Хорошо. Я не буду спрашивать других, я спрошу тебя: почему моя жена не может сказать подругам, что ее муж работает в Африке, помогает местному населению отстраиваться в условиях затяжной гражданской войны и защищать свою страну от тех, кому это не нравится? Вот скажи, какого хрена для посторонних мы, комсомольцы, здесь называем себя членами «физкультурной» организации, а коммунисты проводят, видите ли, не парт-собрания, а собрания «профсоюзной» ячейки? Потому ли только, что, – Олег попытался изобразить голос диктора Кириллова – в соответствии с международными договоренностями, деятельность советских политических объединений запрещена за рубежом? Или же потому, что мы и наши бесценные руководители, – он снова перешел на псевдодикторский баритон, – во главе с товарищем Генеральным секретарем ЦК КПСС, председателем президиума Верховного совета на самом деле хорошо понимаем, что делаем здесь что-то недостойное, неправильное, неприличное? Нет, – лицо его в одну секунду стало чересчур серьезным и оттого еще более комичным, – во всем этом в равной степени неправы и мы, и они. И мы, и они… И я, и она…

Олег вдруг уставился перед собой в одну точку и стал исповедоваться ей, невидимой, словно иконе:

– Слышишь Лиза, я тоже не прав из-за того, что это произошло с тобой! А ведь это уже случилось, просто ты еще об этом не знаешь! Не знаешь!.. – В пьяном исступлении Олег стал колотить голым кулаком в стену, продавив в ней внушительную вмятину. – Как, Гриша? Как? – он вновь вернулся из минутной прострации в реальность. – Помнишь того летчика, ангольца, с которым я был в плену? – Олег был на сильном взводе. Слова его, как трассирующие пули, вылетали из обветренных губ, оставляя след. – Я все время спрашиваю себя: за что они его? Ты можешь мне ответить, за что?..

– За революцию. А мы здесь помогаем братскому народу. Нам так всегда объясняли – и в школе, и в кино, и в книжках.

– Вот, я тоже раньше так говорил. И ты знаешь, когда меня перещелкнуло? Когда мумию Нето обратно в Москву везли, чтобы надеть ей очки: мол, его здесь без них никто не признает. Все революционеры в розовых очках. Все! Мы в том числе, – нервно засмеялся Олег, потом замолчал. Глаза его нервно и возбужденно блестели. – Гриша, Гриша, я чувствую себя человеком, которому вот так же отрубили руки. Хрясь! Но свои. Свои же люди!

– Олег, ты, по-моему, бредишь. Успокойся!

– Это раньше я бредил. О какой братской помощи ты говоришь? Лозунг этот – дешевка, в которую и сам я верил: не нужны им ни алмазы ангольские, ни нефть. Им просто надо заразить своей красной малярией всю Африку. Вот если бы они, аскеты и бессребреники, думали не о мировой революции, а о том, как бы самим зажить получше да побогаче, да как детей пристроить учиться где-нибудь в Англии… Может, когда они нажрутся до отвала, тогда и нам вслед за ними будет легче и свободнее? Может, за границу начнут выпускать без выездной визы?

– Да брось ты, Олег. Они там наверху о народе думать не будут: ни когда всю жизнь спят на досках или ходят в одном френче, как Сталин, ни когда лоснятся от жира и богатства. – Григорий встал и поплотнее, от посторонних ушей, прикрыл входную дверь.

Олег тем временем, словно не слыша его слов, продолжал выдавать накипевшее за месяцы раздумий, наив-но полагая, что его нетрезвые откровения никому до этого не приходили в голову:

– Да, ты и сам прекрасно об этом знаешь, так просто удобнее верить в светлое будущее. А у меня не только будущее, у меня как будто земля ушла из-под ног. Была Родина – и нет ее. Точнее сказать, меня у нее нет. Продала с потрохами. Им ведь откровенно плевать на нас, Гриша!

Олег, хоть и пытался что-то доказать, все больше путался в словах и мыслях, будто их вырывали из разных уголков его мозга, беспорядочно и наобум:

– …Москва перед Олимпиадой, ты помнишь ее? Как они надраивали эту свою ржавую красную машину до блеска, лишь бы произвести впечатление? Не столица огромной страны, а кустарная фабрика по производству ярких, но дешевых впечатлений, где каждый мелкий чинуша мнит себя творцом истории, а каждый мент – одновременно прокурором, палачом и судом присяжных в одном лице.

А Высоцкий? Как они хотели зарыть, закопать его поскорее и поглубже, чтобы никто и никогда не услышал больше его голоса. – Олег снова высвободился из рук Григория: – Ведь мне только отсюда, из Анголы, где рядом ни близких, ни родных, все вдруг стало видно как на ладони, это их лицемерие и вранье. Тех, кто отправляет тебя в «командировку». Когда войной то место, куда тебя заслали, не называется. Хотя там так же гибнут люди. И не только от пуль и взрывов, а от вполне себе гражданских дизентерии и воспаления легких, от этой чертовой малярии!

Гриша, у нас же у всех малярия, у всей страны малярия! И мы все дрожим перед этой властью, как в лихорадочном припадке! От одного ее слова. Мы и живем по режиму, мы даже дрожим по режиму! И умираем. Дохнем! А потом нас везут отсюда в цинке и хоронят втихаря, без имени и воинских почестей, будто никакой войны нет и не было. А женам нашим платят пособие за утерю кормильца. Но только чтобы они – ни-ни! – никому ни слова: «поскользнулся, упал…», а очнулся в морге!

– Олег! – Григорий уже совсем выбился из сил и, казалось, был готов закатать Олега в одеяло. – Прошу тебя, не ищи справедливости там, где она и не ночевала. И хорош уже, голова от тебя кругом идет, честное слово!

Минут через двадцать ему удалось-таки поставить точку этим все более путаным, «без руля и без ветрил» эмоциональным извержениям и, наконец, уложить друга в постель. Григорий накрыл Олега парой теплых шерстяных одеял, погасил верхний свет и сел чуть в стороне, чтобы переварить услышанное, а главное – убедиться, что тот спит.

Впереди был обычный рабочий день. Командировка на войну продолжалась.

Бригада

На следующее утро, еще до того, как ночевавший в ту ночь в миссии Олег успел уехать на аэродром, старший переводчик вызвал его к себе в кабинет.

– Хайдаров, а ну-ка садись, – пригласил он. – Что за крамольные беседы ты тут ведешь с гражданскими специалистами? Это кто, интересно знать, у тебя «менты, прокуроры, палачи», а? Это что за упаднические настроения? Или тебе в Союз раньше времени захотелось?

– Никак нет, – по уставу ответил Олег старшему по званию. – Не захотелось.

– А то смотри, я устрою. Легко! Если, как мне тут докладывают, ты здесь за деньгами, а не чтобы выполнить свой патриотический долг, то, может, я чего не понимаю? Может, ты тут и вправду «африканской чумой» какой заразился и тебе нужна помощь?.. Так доктора пришлю! – Боб резко оборвал свой монолог и велел Олегу снова зайти после работы: – А я тебе пока лекарство поищу…

Вечером Коновалов вручил ему командировочное предписание об отправке на юг Анголы, на линию фронта, в одиннадцатую бригаду ФАПЛА.

* * *

Городок Онджива, недалеко от границы с Намибией, куда Олег Хайдаров был командирован в качестве переводчика советника одиннадцатой ангольской бригады, всегда ощущалась нехватка специалистов, особенно переводчиков. «Вылетишь туда завтра с утра, на АН-26», – сообщил ему старший.

Ближе к вечеру Олег, получив в хозчасти советской военной миссии фапловскую, цвета хаки форму без знаков различия, которую носили здесь все офицеры, работавшие в бригаде, независимо от звания, чтобы не вызывать лишних вопросов.

Следующим утром он отправился на аэродром, куда его доставил шофер из военной миссии. По приезду на место тот передал ему большой холщовый мешок писем для советников и специалистов одиннадцатой бригады, все с одним и тем же адресом «Десятки»: «Москва-400». Эти весточки от родных и близких накапливались в миссии, некоторые по месяцу и больше, в ожидании, когда их, наконец, прочтут. В бригадах было обычным явлением, что письма из Союза приходили пачками, когда подворачивалась очередная оказия. И такими же пачками их читали и потом по десять раз перечитывали, узнавая сразу целый ворох домашних новостей. Причем последовательность приходивших с родины посланий часто была вовсе не хронологической: письмо, отправленное пару недель назад, могло прийти через три месяца и, наивно ожидая ответа на какой-то конкретный вопрос, можно было получить его с таким опозданием, что смысла в ответе не было уже никакого. Бывало так, что поссорившись по какому-то пустяку (а такое, при столь долгой разлуке с близкими и при слишком обострившемся восприятии всего происходящего, случалось сплошь и рядом), сидящий в бригаде командировочный все равно еще долгое время, расслабившись, получал признания в любви, напомаженные «поцелуйчики» и прочую эпистолярную лирику, а потом вдруг – бац! – и «ну и козел же ты, Петя/Вася/Коля, как я все это время с тобой жила?!».

Разыскав на стоянке кубинский АН-26, Олег представился командиру корабля, симпатичному «кубашу» Орландо, с которым пару раз пересекался, помогая Вениаминычу и завхозу отряда решать бытовые вопросы. Командир сообщил, что минут через пятнадцать он собирается запускать двигатели.

Кубинцы в Анголе летали без бортпереводчика, как это было на работавших здесь советских лайнерах, чьи функции вполне успешно выполнял штатный член команды, радист, выучивший необходимые авиационные термины и фразы, используемые в переговорах с диспетчером и с другими бортами в воздухе. Радист нередко дополнительно связывался и со своими, «кубашами», лучше фапловцев знающими все, что творится вокруг аэродрома. Это было особенно ценно на юге, где диспетчерами часто назначали не слишком грамотных солдат-ангольцев, быстро обучив их нехитрым, как ошибочно считалось, навыкам ведения радиопереговоров и слежения за обстановкой в воздухе. Между тем хороший авиадиспетчер для экипажа, особенно в сложных метеоусловиях и при сложной военной обстановке, иногда как опытный и надежный поводырь для слабовидящего: одна его неверная команда, данная в результате неправильной оценки воздушной обстановки, уже не говоря об ошибочных данных, касающихся атмосферного давления на земле, по которым пилот выставляет высотомер, – и пиши пропало.

После двух с половиной часов полета до Лубанго они начали снижаться над аэродромом, выстреливая тепловые «ловушки» от стингеров. Благополучно сев, экипаж был встречен объятиями земляков и сбивчивыми расспросами о том, как там, какие новости «на Большой земле» и на родине. Олег же, попрощавшись с командиром и экипажем, пошел искать свой транспорт до Ондживы. Показав водителю командировочное удостоверение, guia de marcha, в котором был указан конечный пункт назначения, он занял место в крытом брезентом кузове ГАЗ-66 вместе с фапловцами, и уже через несколько минут, в сопровождении БТР, они вырулили на дорогу, ведущую в Ондживу, и прибыли туда, слава богу, без приключений часа через четыре.

Онджива, небольшой городок с несколькими одно-этажными домиками, где жили советские специалисты и советники, и разместившимися вокруг них круглыми и прямоугольными домами местных жителей с крытыми соломой крышами и плетеными из прутьев, словно корзина, стенами. Он был крайним южным постом, где стояла бригада правительственных войск и где еще хоть в какой-то степени сохранялась «советская власть» или то, чем она здесь называлась. Советники и переводчики, проживавшие тут, занимались подготовкой личного состава одиннадцатой бригады ФАПЛА, ремонтом техники, планированием боевых операций и организацией охраны следовавших на север, в Лубанго, транспортных колонн правительственных войск, воевавших с группировкой УНИТА.

Далеко к северу от Ондживы базировалась кубинская авиация, которая, тем не менее, иногда привлекалась при атаках на унитовцев в этом районе.

Хоть это и мало кем соблюдалось, но прибывавший в командировку «в бригаду» советник или переводчик по требованию начальства писал завещание – как бы мрачно это ни звучало – на случай своей возможной гибели.

Бригада ФАПЛА стояла на позициях в нескольких километрах от Ондживы. Городок тоже охранялся фапловцами, хотя наши советники были здесь вооружены постоянным, находящимся при них в кобуре пистолетом и личным автоматом, который выдавался при выезде на учения или на военные операции. По-серьезному, без поддержки с земли и воздуха от подразделений Южно-Африканской республики, соваться в Ондживу унитовцы боялись: в основном они действовали ночью, исподтишка, особенно когда из Лубанго привозили продовольствие, боеприпасы или, что бывало крайне редко, заказы, сделанные через «Совиспано» для наших специалистов. Кубинцев в этих районах Анголы было не встретить: согласно международному договору, Куба не могла дислоцировать своих военных южнее 16 параллели.

Дальше вниз, на юг, начиналась территория Намибии, контролируемая ЮАР, и все это пространство уже было совсем не спокойным. Повсюду рыскали унитовцы, и местные жители, а также работающие здесь специалисты время от времени натыкались на следы их присутствия и подрывной деятельности: обстрелянный автобус, подорвавшийся на мине транспорт. Наших «на югах» недолюбливали, но терпели, отчасти потому, что советская транспортная авиация привозила сюда провиант, оружие и прочее, что часто рано или поздно оказывалось в руках все тех же унитовцев. Про местных жителей говорили, что днем они мирно пашут землю или работают в советском военном городке, а ночью минируют дороги или бродят с автоматами в поисках наживы.

Кроме постоянной боевой угрозы со стороны УНИТА, в Ондживе существовала реальная опасность подхватить малярию, которой болели обычно один за другим, как только кто-нибудь подхватывал эту неприятную гадость: вещь излечимая, но при случающихся рецидивах она может посадить печень и другие жизненно важные органы. Небезопасной была и местная фауна, реки, где крокодил однажды утянул зазевавшегося рыбака-ангольца, а стая пираний за считанные секунды выела своими острыми как бритва зубами морду коровы, которая неосмотрительно зашла попить воды. При этом природа вокруг была просто ошеломительной. Олег поражался красоте африканских ландшафтов и бурной растительности налитых влагой лесов. Время от времени, обычно ночью, какая-нибудь группа унитовцев обрабатывала поселок и его окрестности из миномета. В большей степени это делалось для острастки, чтобы помнили, кто здесь истинный хозяин. Тем не менее, на случай таких обстрелов перед каждым домом, включая хибары местных жителей за пределами городка, вырывались окопы, в которые прятались сразу же, как слышался хлопок, возвещавший о начале обстрела.

По закону подлости обстрелы случались, когда население поселка – советские специалисты и фапловцы – устраивали себе банный день, либо оживленно, с комментариями смотрели в открытом импровизированном кинотеатре фильм.

Баню, построенную здесь рукастыми и смекалистыми специалистами еще прежних «призывов», всячески оберегали, если нужно было, ремонтировали. Топили примерно раз в десять дней. Вместо березовых использовали эвкалиптовые веники, которые давали удивительный аромат. Сначала мылись те немногочисленные женщины, которым удалось прибыть сюда из Союза к несказанной радости своих одичавших мужей, а потом мужчины. Жены специалистов и советников, кстати, вели себя не менее достойно, чем их мужья, и стойко переносили все неудобства бытовых условий, максимально, насколько это было возможно, приближая их к привычным, домашним. Никаких жалоб, а женские капризы были здесь явлением неведомым и забытым, как говорится, до лучших времен. После баньки мужчины любили попить пальмовый сок – «малаву», местный слабоалкогольный напиток, который добивался из ствола дерева тем же способом, что и березовый. Он казался легким, безобидным, но после нескольких стаканов ударял по голове так, что человек нередко отключался. Не исключено, что это действовал не столько алкоголь, сколько слабый наркотик, содержащийся в стволе или коре пальмы.

По прибытии, с оказией – приехавшим в Ондживу офицером, поэтому довольно быстро, дня через три – Олег получил письмо от жены, которая сообщила, что все у нее хорошо, все по плану.

Здравствуй, мой любимый муж.

У меня все хорошо. Сейчас яркое солнце, знаю, как оно тебя уже достало. Меня – еще нет. За окном старый дуб, его ветви, как дороги для белок. И они, глупенькие, думают, что сами выбирают дорогу, не зная, что дуб рос сто лет, отращивая свои ветви, расправляя их, чтобы потом указать ими белке путь… А я в своем колесе.

Я тут нашла вечернюю подработку по английским переводам. Рутину всякую перевожу, но для начала пойдет. Отработала первые три дня. Потом три дня выходных. Удобный график. Ты знаешь, это весьма странно работать с оглядкой – а тебя рядом нет. Я как будто вошла в спокойную гавань ожидания тебя и в ней нашла покой. Теперь нахожу его в себе, но пока это пугает. Моя-то жизнь вулкан. Была. С тобой. Просто я сейчас в ужасе от покоя. Смотрю в глаза твои на фотографиях. Разглядываю. В них грусть, это как же нужно все видеть и чувствовать? Даже тревога. Наверное, ты беспокоишься за меня. Не стоит. Так и хочется сказать: расслабься. С тобой рядом человек, в котором счастье. Мы все время были слишком близко – слепые, и только на расстоянии происходит озарение. Ты же единственный мужчина, мне больше нравится, когда я пишу мальчик, у которого Ее тайная жизнь и Ее отчаянье, есть ключ к тайнику Ее сердца, недоступному никому. А сам знаешь, войдя в тайник, где много всего, ты не выбросил этот ключ… а то есть идешь по наитию. Ты спрашивал, как у нас с мамой? Мужчина чувствует первым, но узнает обо всем последним. Тут и происходит самое удивительное…

А ведь не хотела тебя беспокоить, но слишком много накопилось непонимания, я про маму. Когда я вижу твоих, мы с ней говорим на разных языках, не говоря уже о делах. Нет, конечно, мы не ругаемся, но я чувствую, как старею от компромиссов, искусственно улыбаться все труднее, все труднее называть ее мамой и выращивать это в себе. Отец твой все больше молчит, будто ни о чем не догадывается, понятно, что он на стороне мамы.

Знал бы ты, какие истерики во мне бушуют. Бытовые. Я пока еще держусь, но чувствую, что рано или поздно придется – сорвусь. Вот, не хотела расстраивать, а расстроила.

Извини.

Люблю тебя. И не забывай: я всегда рядом.

Твоя Лиза.

В отличие от писем Лизы, родительские, полученные с той же пачкой корреспонденции, были довольно ровные и положительные: что все у них хорошо, что Лиза заезжает в гости, они замечательно ладят. Писала матушка, своим скошенным влево, неизвестно у кого под-смотренным почерком. Почерк этот Олег еще в школе научился лихо подделывать, помечая уверенной взрослой подписью якобы проверенный и одобренный ею дневник. Дело дошло до того, что вскоре он оказывал такую же дружескую помощь своим не слишком успешным в учебе товарищам.

Из отца лишней эмоции и тем более письменного слова было не выдавить. Хотя писал он очень красиво, почти каллиграфически, несмотря на свои всего лишь четыре класса начальной школы, которую пришлось бросить из-за войны и необходимости зарабатывать на жизнь. В 14 лет он уже стоял за токарным станком, а в 15 ему однажды довелось «подкормить», как он выражался, отца привезенной из деревни мукой, разведенной в теплой воде. Тот служил в ополчении под Москвой, где они рыли окопы, а казармы их оказались в паре километров от дома. Увидев родителя в потрепанной солдатской шинели и в тряпичных обмотках вместо сапог, родной сын его поначалу не узнал: дед, с которым сам Олег никогда не виделся, почему-то выглядел непривычно толстым и неповоротливым, как нынешний космонавт. «Ничего себе они там на фронте жируют!», – поделился отец со своим старшим братом. На что тот резко и раздраженно процедил сквозь зубы: «Заткнись, дура! Это он опух! От голода».

В письмах Олег отвечал всем довольно сдержанно, стараясь не комментировать личную жизнь. Как и его родители, он прекрасно знал о прозрачности почты, знал, что письма читают не только близкие, но и другие люди, которые следуют инструкциям и живут приказами. Послания на родину были наполнены рассказами о погоде, о местном укладе жизни и обязательно венчались позитивной концовкой, типа:

Лиза, Дорогая, не жди милости от природы и от людей. Будь добра, улыбайся. Ибо улыбка твоя – это и есть лето!

Очередным пришедшим из Анголы письмом была открытка ко дню рождения:

Привет, моя хорошая! Ну вот и настал этот день! Поздравляю тебя С Днем Рождения!! Даже не знаю, что тебе пожелать в этот день, я у тебя уже есть. Знаю только точно, что ты очень хороший Человек, самый лучший для меня… Женственности в тебе с избытком. Я пожелаю тебе… мужества (мужественности). Немного… чтоб стойко переносить все тяготы и лишения, которые выпадают осадками в твоей душе. Самое кошмарное из которых – мое отсутствие. Я знаю. Говорят, что стоящим людям Господь дает большие испытаний, страданий и сил, чтобы они стали еще прекраснее.

Будь такой же красивой и обаятельной, как всегда; жизнерадостной, веселой и озорной; не болей депрессиями и другими болезнями! Желаю тебе спать по ночам сладко и просыпаться с улыбкой на губах в моих объятиях.

Целую! Обнимаю! Твой ангольский муж Олег.

Письма из дома до военной миссии шли от недели до двух, а до бригады, конечно, гораздо дольше – бывало, что и до месяца. Если только им не «давал пинка» в Луанде, куда они первоначально прибывали, какой-нибудь приезжавший в Ондживу командировочный. Они отправлялись не на конкретный адрес в Союзе, а на закодированный почтовый ящик. Письма из Анголы, Эфиопии и других горячих точек, где были наши военные советники, прибывали в так называемую «Десятку» и оттуда, уже из Москвы, они переправлялись к адресатам. Легко можно было предположить, что таким образом письма люстрировались, проверялись на благонадежность и охрану гостайны цензором-особистом. Как несколько позже Олег узнал от кубинцев, они и вовсе отправляют и получают письма, даже не запечатывая, зная, что их содержание все равно просматривается. Олег как-то, шутки ради, положил в конверт внешпосылторговский рубль – «чек» из тех, что отоваривали в «Березке». И хоть купить на него там было нечего, до адресата то письмо так и не дошло.

* * *

Из жизни в бригаде среди множества прочих Олегу запомнился один смешной, но чуть не ставший трагедией эпизод – как, впрочем, многое в ангольской жизни.

Однажды поздним вечером несколько советских спецов, включая и его, переводчика, задумали набрать ананасов, которые росли в изобилии на одной из местных фазенд, километрах в трех от их поселка. Тогда Олег, полагавший, как и многие его сверстники с детства, что ананасы растут на пальмах, впервые увидел, что это не так: растение представляет собой куст со смотрящими в стороны заостренными листьями, такими же, как на самой головке плода, но значительно больших размеров. И вот внутри этой «розочки» из твердых острых листьев на высокой ножке растет сам плод. Набрав половину кузова ананасов и заполнив ими в несколько рядов пол ГАЗ-66, они уселись вокруг на скамейки и отправились в обратный путь.

Проезжая один из попавших на пути КПП, сидевший за рулем завхоз Андрей, видя, как фапловец-часовой жестом показал ему остановиться, наверное, на секунду забыв, что он в воюющей стране, а не в Союзе, решил проехать не останавливаясь. Может быть, он решил, что достаточным пропуском для часового было то, что за рулем белый, скорее всего, советский. Так зачем останавливаться? Начнет еще расспрашивать, откуда, мол, ананасы, ну и всякое прочее. Короче, не царское это дело. Часовой же, то ли от долгого и нудного стояния на посту, то ли оскорбившись на такое невнимание к его персоне, снял с плеча автомат, незаменимый во всем мире Калашников, да и пальнул очередью вдогонку по машине, попав прямо в кузов. Компания тут же бросилась на пол, все зарылись лицами в эти самые злополучные ананасы. Две пули продырявили брезентовую обшивку кузова, одна расплющилась о его металлический каркас, но, слава богу, никто не пострадал. Потом на ананасы Олег, а вместе с ним и все, кто был тогда в машине, еще долго смотрели без всякого энтузиазма.

Окончательная развязка этой истории случилась несколькими днями позже, когда работавший с группой наших советников водитель-анголец в разговоре с Олегом заметил, что вокруг них, в радиусе пяти-десяти километров, полно фазенд, где растет огромное количество фруктов, только никто их не собирает. «А что так?», – простодушно поинтересовался Олег, рассказав про их почти доверху наполненный ананасами кузов. И анголец ответил, что на ту фазенду местные не ходят, поскольку унитовцы, вместе с ее ушедшим в лес хозяином, в свое время, чтобы не воровали урожай, понатыкали там мин…

В бригаде Олег провел уже неполных три месяца и ждал скорой замены. По негласной традиции, переводчиков, закончивших военный вуз и направленных в командировку в бригаду, старались менять через полгода, гражданских, как менее подготовленных к участию в боевых действиях, – через три месяца. Позже это правило соблюдать перестали.

В один из тех дней ожидания смены и хотя бы временного возвращения в Луанду, 25 августа 1981 года – он не предвещал ничего особенного – на военный городок налетела юаровская авиация. Это было одно из самых мощных наступлений войск ЮАР за все предыдущие годы, операция под кодовым названием «Протея». Целью ЮАР были не столько ангольские военные подразделения, сколько расположенные в Намибии и на территории соседней Анголы лагеря СВАПО, вооруженной политической организации Юго-Западной Африки, которую всячески поддерживало и прикрывало ангольское правительство, а вместе с ним и его союзники – советские и кубинцы. Вероятно, терпению юаровцев настал конец, и они решили наказать ангольцев за помощь сваповцам, а заодно разгромить их распложенные неподалеку от ангольской границы лагеря.

Городок был бомбардирован и обстрелян с воздуха, и через несколько минут после начала бомбежки с неба посыпались листовки. В них сообщалось, что поселение взято в кольцо и предлагалось сохранить эти листки и присовокупить к ним при капитуляции приведенных с собой пленных или убитых фапловских офицеров или советских военных советников. На размышление давался один день.

На следующий вечер, когда стало понятно, что фапловцы вряд ли выдержат натиск противника, старший группы советников, расквартированных в Ондживе, несмотря на полученный по рации шифрованный приказ от советника командующим Пятым военным округом «держаться до последнего, в плен не сдаваться», отдал приказ на самостоятельный выход из окружения на имеющейся в распоряжении технике, за исключением той, что было решено сжечь, чтобы она не досталась противнику.

Юаровские истребители «Миражи» появились ниоткуда и прицельно бомбили поселок и утюжили его очередями из крупнокалиберных пулеметов.

Однако при первом же временном затишье, когда истребители начали заходить на второй круг, Олег и еще группа военных побежали к ГАЗ-66, чтобы скорее покинуть зону обстрела и прорваться на север, к своим. Ближайшее от Ондживы место, где были кубинцы – Матала, километрах в трехстах пятидесяти. Туда из Луанды регулярно летали АН-26, жизнь там была почти мирной, а до столицы было чуть более двух часов лета.

Занимавшийся в бригаде ремонтом техники Николай Стрельцов, с которым Олег успел подружиться, крикнул ему, чтобы тот бежал к грузовику, добавив, что сам он будет прорываться в составе второй группы: ему еще предстояло сжечь несколько оставляемых ими машин.

Отъезжая с набившейся в кузов ГАЗ-66 небольшой группой советников, Олег увидел, как высокий, на шнуровке армейский ботинок прапорщика прошило осколком. Слегка прихрамывая, он, тем не менее, побежал за стену здания, где стояла часть техники. Как только машина успела вырваться из города, не более чем через минуту брошенная едва различимым в небе «Миражом» бомба попала в стоявший рядом с домом прапорщика УАЗик. Находившиеся всего в нескольких метрах от него советник замполита бригады, а также жена Николая, изрешеченные осколками, тут же упали замертво.

В кузове грузовика, кроме Олега, было четверо советников и супруга одного из них.

Отъехав от городка всего на пару километров, один из сидевших за рулем фапловцев увидел в небе еле заметную точку – юаровский «Мираж», летевший на высоте не менее четырех тысяч метров. Скомандовав «Воздух!», он заставил всех высыпать из крытого брезентом кузова и рассредоточиться по окружавшей их саванне. Попадание в машину было таким же точным, как и во время бомбардировки Ондживы, и теперь они оставались без транспорта, за несколько сот километров до ближайшего крупного населенного пункта, где были фапловцы и кубинцы.

Двигаясь и днем, и ночью – когда приходилось пересекать потенциально опасные участки, стараясь избежать плена и не погибнуть от пуль унитовцев, – группа преследовала лишь одну цель – выйти к своим и сделать это не будучи схваченными. Ни еды, ни воды, ни рации у них с собой не было. Пытаясь хоть как-то утолить голод, они набрели на неубранное поле с еще не созревшим земляным орехом. Плоды его росли, как картофельные клубни, в земле, скорлупа недозревшего ореха была еще мягкой, а сам он внутри был белым, совсем еще небольшим, но приятным на вкус. Нежные и сладкие сердцевины будущих орехов позволили хоть немного забыть о голоде и иметь с собой небольшой запас на менее удачные дни. Пить приходилось прямо из оставшихся после дождя луж и небольших, частично заболоченных водоемов. Несмотря на жару и влажность, после того, как один из советников к концу первого дня ужасно обгорел, все поняли, что голубая легкая рубашка с коротким рукавом, которая была частью фапловской униформы – не самая лучшая одежда для того, кто бредет долгими часами по саванне под палящим солнцем. Они натянули на себя теплые, на ватной подкладке форменные куртки защитного цвета. Тело под ними почти сразу же становилось влажным от пота, но зато кожа была защищена от прямых солнечных лучей, и под курткой образовывался свое-образный, пусть и не очень комфортный микроклимат. Олег теперь на своем опыте понял, почему кавказские горцы не расстаются с шерстяной буркой и папахой: под ними они чувствуют себя волне защищенными и не рискуют получить солнечный удар даже в самую жаркую погоду.

Несколько раз они проходили настолько близко от палаточного лагеря унитовцев, что слышали музыку – современную, западную. На второй день голод стал ощущаться еще сильнее, и, руководствуясь первобытным инстинктом, начали искать в лесу съедобные корни, высохшие грибы, редкие ягоды. Кто-то вспомнил, как ангольцы обучали его есть мякоть небольших плодов кактуса, освобожденного от кожуры и мелких, едва заметных крючкообразных иголок. Еда была вполне сносной, даже вкусной, но застрявшие в пальцах и, что самое неприятное, на языке иголки потом еще долго беспокоили. Даже если это делалось в некоем подобии перчаток в виде обрывков целлофанового пакета, один-два кактусовых заусенца после снятия кожуры все равно неизбежно оказывались в мякоти и потом – во рту.

Исход длился восемь суток. Первые два дня «Миражи» не оставляли их в покое, продолжая окучивать пулеметными очередями. Потом они стали прятаться в небольших пролесках, попадавшихся на пути, и юаровцы постепенно потеряли их след. Со временем они научились слышать и замечать самолеты задолго до начала налета, заблаговременно прячась под деревьями или в небольших ложбинах.

В начале второй недели пути они увидели далеко на горизонте пригородные хижины. В бинокль у стоявшего на подступах к одноэтажным каменным строениям часового Олег разглядел знаки различия ФАПЛА и понял, что они наконец-то пришли.

* * *

– Как он? – спросил доктор у медсестры, едва зашел в кабинет. Он сел рядом с пациентом и взял его руку.

– Кажется, приходит в себя. Вчера всю ночь бредил, после аминазина как-то успокоился. – Медсестра Оливия все еще слышала в своей голове страстный, как в наркотическом бреду монолог пациента, где португальские слова смешались с русскими:

«Я здоров… я абсолютно здоров… Я знаю, я знаю, через неделю, через неделю, на поезде… Лиза, мне надо идти, я опаздываю на поезд… здесь очень жарко, как жарко, включи вентилятор, у тебя есть вентилятор?.. я должен идти, мне надо на поезд… какое тебе дело?.. я еду в Тенк[29]… алмазы везу, алмазы… у меня не будет места, не надо никаких бутербродов!.. не надо… куда ты одеваешься?…жди в Москве… нет, в Москве опасно…встретишь меня в Тенке через неделю? Лиза? Встретишь? Я приеду из Луэны… да не нужны мне твои бутерброды…».

– Хорошо, вечером тогда повторите аминазин, – вернул он руку Олегу, – ему нужно как следует выспаться.

Олега положили на реабилитацию в военный госпиталь в Луанде. Первый день он проспал, поскольку ему сделали инъекцию, чтобы организм мог успокоиться и войти в норму после пережитого стресса. Очнувшись следующим утром и почувствовав небольшой прилив сил, Олег попросил себе бумагу и шариковую ручку и просто стал описывать все, что его окружало и все, что с ним происходило, – просто чтобы быть уверенным, что он не сходит с ума. Это стало первыми строчками его будущего дневника:

Белые стены, белый потолок, белые халаты, черная медсестра. Ее зовут Оливия, почти как чудное дерево, которое посадили рядом с моей койкой. Оливия была настоящим оливковым деревом, в тени которого я прятался от белых стен, пытался встать на землю, обрести чувствительность к тому, к чему прикасался: то как крестьянин, который только ждал урожая, не понимая всей ее истинной красоты, то как спутник, уставший от путешествия, то как мебельщик, желающий сколотить из нее стол, то как ремесленник, желающий выточить из нее оберег и носить его на своей шее.

Мы говорили с ней на португальском, хотя говорил больше я, она только улыбалась, покачивая кроной своих черных волос, спрятанных под белым колпаком. Я рассказывал ей о своей жизни, о своей Родине и что я не люблю оливки, точнее сказать, пробовал их однажды, и они мне не понравились.

– Это были плохие оливки, – смеялась белым-белым снегом эмали Оливия.

– Наверняка, – отвечал я ей. – А ты хорошая?

– Очень, – отвечала она.

Я действительно не испытывал ничего вкуснее, чем Оливия, распробовал я ее внеземной вкус несколько позже. Может быть, именно с того момента и вернулась чувствительность к моим пальцам.

Позже Оливия рассказала мне о матери, которая не работала и занималась домом, хотя дом – это громко сказано, скорее, хибара, где не получившая из-за войны никакого образования женщина пыталась создать уют. Сколько ее помнила Оливия, она все время ждала отца, который добывал алмазы в шахтах, в компании «Диаманг». «Ты мой самый лучший алмаз» – любил приговаривать отец, сажая Оливию на колени и запевая какую-нибудь душевную песню. Видела она его редко, так как он приезжал в деревню только по выходным и по праздникам. Иногда он устраивал праздник всему поселку, если его бригада находила крупный алмаз, но потом такие праздники случались все реже, как и счастья в его глазах с каждым годом становилось все меньше. Рабы не могут быть счастливы. По сути своей родители ее были рабы, Оливия – нет, слишком ровной была спина, слишком уверенной походка. Я все время носил ее голос в своей голове, он успокаивал меня словно море. Он всегда находился где-то рядом.

Сколько я ни расспрашивал местных, история Оливии напоминала мне истории легенд и мифов, которые уходили далеко в прошлое. Она была похожа на ту самую масличную ветвь, со времен Великого потопа принесенную голубкой отчаявшемуся Ною. Я ныл, я действительно ныл, не от боли, от досады, что руки мои меня не слушаются.

Я конечно рассказал ей о мифах Древней Греции, сказание о ценнейшем подарке, который преподнесла людям богиня Афина, – оливе, выросшей из скалы. Подарке, который оказался даже важнее воды…

– Нет, вода важнее. Раненые всегда просят воды, – возразила она.

– Это те, что тебя не знают, а те, что знают, зовут Оливию, а потом уже воду.

В доказательство мне пришлось рассказать библейскую историю о том, что оливковую ветвь принес на ковчег Ноя голубь, что возвестило о завершении потопа и о возможности вернуться на сушу. Оливия застенчиво улыбалась моим незатейливым комплиментам. Видно было, что ей приятно, а я в этот момент чувствовал себя добрым самаритянином, ласкающим ее самолюбие. Всех женщин объединяет одно – время от времени они испытывают жажду из-за недостатка теплых слов. Хотя в госпитале Оливию все любили. Здесь в белых стенах красного крестового похода у нее была своя сестринская миссия. Подарить душевную любовь тем, кого жизнь разлюбила.

Олег быстро шел на поправку, во многом благодаря помощи заботливой медсестры. Теперь он уже мог самостоятельно ходить на терапевтические процедуры, а белые стены, которые преследовали его теперь повсюду, больше не раздражали. Но с течением времени, с каждым приходом Оливии Олег к удивлению стал ощущать, как сквозь черную крону все сильнее пробивается свет. Белокурое солнечное лицо его жены Лизы.

Доктор, только что встретив его в коридоре, передал Олегу письмо из Союза. И какое!

Он направился к своей палате, на ходу отрывая сбоку тонкую линию конверта, чтобы достать оттуда послание. Через секунду оно оказалось в его руках. Понюхал бумагу. Прочесть решил уже в палате, чтобы никто не мешал. То, о чем писала Лиза, будто бы спонтанно переложив свои рваные мысли на бумагу, нисколько его не удивляло: он привык к тому, что когда Лиза потеряна и не знает, как себя выразить, мысли и слова льются из нее нескончаемым потоком, при полном отсутствии логики:

… Вот, ты просишь о себе написать, а вроде, ты и знаешь обо мне все. Люблю романтику, но в то же время комфорт, чистоту, красоту и уют. Люблю бросать одежду, где попало, люблю все разбросать и навести атомную войну на кухне, когда готовлю. Люблю пить вино, пока делаю ужин, а сидеть за ужином с вином не люблю. Здорово, когда приходишь домой, а тебе радуются, что бы ни было. И так же здорово встречать любимых и дорогих людей. Ненавижу спорить и оправдываться. Не люблю чужих детей. В лучшем случае могу быть к ним равнодушной и не могу найти с ними контакта. В детстве мама заменяла мне весь мир, и без нее мне ничего не хотелось. Очень мечтала всегда о полной семье, о сильном мужчине, отце. Обожаю разговоры по душам, когда оба на одной волне. Секс нравится только, когда безумно влюблена, без этого чувства не испытываю влечения вообще. Очень хочу обратно в семью!!!! Сильно-сильно!!! У Маши режутся первые зубки.

После стука дверь отворилась. Это была Оливия.

– Письмо от жены?

– Почему от жены?

– Глаза грустные.

– Да, пишет, что у дочери первый зуб скоро появится.

– Зачем же тогда грустить? Поздравляю, – улыбнулась Оливия так, будто новорожденный ребенок и все первые радости, связанные с его взрослением, для нее вполне обыденное явление. Или лишняя ответственность и даже обуза в эти нелегкие для страны времена?

– Я, наверное, потом зайду, – Оливия стояла в нерешительности посреди комнаты. Два шага до койки, два шага до двери.

Олега охватила безысходная и необъяснимая тоска.

– Нет, не уходи.

Он действительно не хотел, чтобы она уходила. И она это поняла. Белый халат упал с ее плеч, под ним ничего, только ночь. Оливия собирала Олега по кусочкам, когда он после выхода из окружения оказался в госпитале. Собрала по крупицам воедино, как мозаику, ведь после всего пережитого, от неимоверного стресса и физического истощения Олег не мог держать даже чашку в руках. Оливия научила его чувствовать заново. Тело Оливии, ее кожа стали тем самым лекарством, которое вернуло Олега к жизни, хотя чувства Олега по-прежнему принадлежали Лизе.

Оливия была проводником. Все равно что находиться со своим любимым человеком посредством другого. Именно она позволила ему, еще неделю назад бестелесному призраку – научиться вновь ощущать.

В тот день в его дневнике появились новые записи:

Оливия будто была создана Всевышним для моего выживания – она способна была расти здесь, на белой больной засушливой почве госпиталя, обходиться без любви, лишь раздавая ее. Для меня, европейца, эти качества казались настоящим чудом. Сколько же лет было этому прекрасному дереву? На вид – не больше двадцати, на мудрость – 2 тысячи лет. Подтверждая свою символическую роль, Оливия являлась для меня магической связью между землей и небом, только благодаря ей я здесь задержался еще. Не только я, все почитали ее, а когда она улыбалась, каждый раненный чувствовал себя победителем Олимпийских игр в Древней Греции, награжденный оливковым венком. Это красивое дерево с движениями словно из серебра олицетворяло мудрость и благородство. Для всех она была символом возрождения.

Когда мы лежали вместе, я не мог натрогаться ее тела, будто пытался подушечками пальцев рассмотреть ее кожу. Оливии это нравилось.

Желание делало ее кожу то черной, то перламутрово-изумрудной, либо взор мой затягивал темно-фиолетовой цвет, часто с влажным оттенком, от нее пахло морем. Она будила во мне то глубокое, дикое и желанное. Желание это было маслянистым, вязким, топким, я увязал и тонул в омуте его объятий. Я собирал оливки нашей любви, то сотрясая ствол ударами своего туловища, то языком, то вручную, и руки мои становились все более послушными. Поцелуи ее были плотными, влажными, то сладкие, то терпкие, полные… всех существующих витаминов и минералов. Губы мясистые, насыщенные, и я не сомневался в том, что полезные. Манго, а не губы. С каждым поцелуем я ощущал, как витамины впитываются в меня, а мясо ее губ продолжало твердить мне: «Все будет хорошо. Вот увидишь».

В палату постучали. От неожиданности Олег мгновенно отпрянул от Оливии и искусственно-деловым тоном поинтересовался, кто там, будто стучали не в больничную палату городского госпиталя, а по меньшей мере, в его персональный министерский кабинет.

– Это я, Погодько, – послышалось из коридора.

– Серега? – А, ну, погодь-ка… э-э, у меня процедура, – попытался неловко скаламбурить Олег. – Он спешно поцеловал Оливию в ее маленькое темное ушко и проводил до двери:

– Заходите, товарищ старший лейтенант! – Олег открыл дверь в палату, впуская Сергея и одновременно прощаясь с медсестрой:

– Большое спасибо, камарада Оливия, все ваши предписания будут выполнены на сто процентов!

Приветливо сверкнув своей фирменной золотой фиксой, Погодько зашел в комнату, любопытно покосившись на медсестру. На Сергее был накинутый на плечи белый халат, он слегка приобнял Олега, боясь потревожить его выздоравливающий организм:

– Ну, доктор говорит, ты идешь на поправку? – поинтересовался он, когда Оливия уже закрыла за собой дверь. – И, по слухам, не без помощи твоей драгоценной медсестры! – Погодько одобрительно цокнул языком. – А я еще вчера к тебе заезжал, пока ты дрых без задних ног. Так и не дождался, да и доктор сказал, лучше тебя не тревожить. Так вот, пока я с ним выяснял, что ты и как, он мне много чего не только про тебя, а и про нее рассказал! Эта твоя Оливия – прямо местная Мать Тереза: она мужа вытащила на себе с поля боя, потом три дня его, раненого, тащила к своим. Правда, она еще не знала, что он ее муж. Поженились они уже позже, после Независимости. А тогда это был один из полевых командиров их движения, близкий кореш Агостиньо, его доверенное лицо. Потом он руководил МПЛА в Конго, а Оливия стала его ВПЖ.

– ВПЖ?

– Военно-полевой женой одного руководителя МПЛА. Он даже был включен в состав партийной делегации на Двадцать четвертом съезде КПСС во главе с известным тебе Ниту Алвешем, главой внутренней администрации. Тебе еще интересно?

– Да-да, очень.

– Так вот, самое забавное случилось потом. Алвеш этот выступал на съезде от имени правящей партии, и тогда даже ходили слухи, о том, что с Агостиньо у Москвы появились разногласия, мол, она теперь ставит не на Нето, а на Ниту. – Сергей усмехнулся своей, как ему показалось, удачной шутке. – Ниту Алвеш и его сторонники, включая мужа нашей Оливии, не во всем соглашались с партийной линией. Закончилась вся эта история тем, что его поддержала часть офицеров и интеллигенции. Они организовали бунт против МПЛА. Случилось это двадцать седьмого мая семьдесят седьмого: взяли штурмом столичную тюрьму, чтобы освободить заключенных там диссидентов и прочих несогласных. Понятное дело, власть на это молча смотреть не стала, Алвеш и его офицеры и солдаты были арестованы, «фракционеров» хватали пачками на улицах, бросали в тюрьмы, пытали, казнили. МПЛА тогда поддержали наши и, главное, кубинцы: «кубаши», те вообще, говорят, сами участвовали в допросах и в пытках.

– А что стало с ее мужем?

– Я смотрю, тебя личная жизнь твоей спасительницы волнует больше, чем судьба страны, где ты исполняешь интернациональный долг! – Сергей изучающее посмотрел на Олега. – Вижу, ты прямо запал!

– Не то слово – взрыватель, – развел руками Олег.

– Не морочь себе голову. Про мужа ничего не знаю, скорее всего, расстреляли, как и всех остальных. Спроси ее сам.

– Ты в своем уме?

– Нет, в твоем, – усмехнулся Серега и посмотрел на дверь, за которой раздался легкий стук. Не дожидаясь ответа из палаты, дверь отворилась, и в палату снова вошла Оливия с медикаментами.

– Я пойду покурю пока, – сказал Сергей и встал со стула, показав жестами, что ненадолго выйдет.

– Оставайтесь. Это быстро, – улыбнулась Оливия.

– Не-не, иди-иди, покури, – посмотрел с улыбкой на товарища Олег. – Мой друг просто ревнует меня к вам, Оливия. А ему ведь у него дома семеро по лавкам, престарелые родители, жена и еще другая женщина. Иди уже! – Олег снова выразительно взглянул на Погодько. – Жизнь проходит, а ты все еще здесь…

– Ладно, скоро вернусь, – тот показал сигарету, которую достал из пачки, будто это были песочные часы. – Перекурю и вернусь. Жизнь измеряется перекурами, – добавил он. – Или пеплом. – Серега заткнул сигарету за ухо и вышел из палаты.

– Это твой друг? – спросила Оливия, надевая стерильные перчатки и раскладывая перед собой спиртовые ватные шарики, одноразовый шприц с иглой, ампулу с препаратом.

– А что, похоже? – перевернулся Олег на живот и сдвинул вниз штаны, оголив ягодицу.

– Да, я его здесь еще вчера видела.

– Он тоже тебя узнал.

– В смысле?

– Рассказал мне о твоих подвигах.

– Вот как? – Оливия взяла ампулу с лекарством и встряхнула ее, слегка постучав ногтем по кончику. – Я его не помню, – резко провела она пилкой по стеклу. – Ты расстроен? – она отломила кончик ампулы.

– Нет, просто неожиданно все как-то. Мне казалось, ты вне всей этой суеты, этой революции, этой войны.

– Если бы так! Она у меня под кожей. И теперь всегда там будет сидеть, – набрала она в шприц препарат из ампулы и подняла его вертикально, выдавив наружу воздух и пару капель лекарства.

– Оливия, я думал, что ты с другой планеты, – произнес Олег.

– Только не надо меня обожествлять. Рано.

– Хорошо, не буду.

– Так-то лучше, ты не строй иллюзий насчет меня и насчет революции не строй, – взяла медсестра ватку, смоченную спиртом, и протерла ею бледный кусок кожи, чтобы сделать укол. Спирт стал испаряться быстрее иллюзий, по крайней мере, об этом свидетельствовал его запах.

– Я не все знаю. А теперь и не знаю, хочу ли знать все.

– Извини, если я тебе сделала больно, – воткнула Оливия иглу в ягодицу.

– Ты про укол? – засмеялся Олег.

– Может, это и к лучшему, – медленно ввела она лекарство из шприца, аккуратно вытащила иглу и протерла ранку.

– Что именно?

– Все. Тебе трудно понять, что здесь происходит? Здесь полная задница, – почувствовал Олег, как Оливия улыбнулась.

– Ты про мою? – усмехнулся Олег. Он поднял вверх штаны и повернулся на бок.

– Твоя худая, как у настоящего романтика. Я сразу поняла, что ты романтик, – с любовью посмотрела она на него.

– Почему ты так решила?

– У тебя кожа тонкая. Ты приехал сюда черт знает откуда, черт знает куда, чтобы помогать черт знает кому. Даже черт этого не знает. Только во власти – толстокожие люди. Поэтому и сама она справедливая, но только на словах.

Тем временем Серега вернулся с перекура и снова зашел в палату. Увидев Оливию, сидящую на краешке кровати Олега, и почти мгновенно оценив обстановку, он сказал:

– Я вижу, что укол сделан, моя помощь никому не требуется, так что я, пожалуй, поеду в отряд. Скажу Вениаминычу, что пациент скорее жив, чем мертв и даже идет на поправку, чего желает и всем остальным! – Олег и Сергей пожали друг другу руки, Погодько попрощался с Оливией и почти мгновенно покинул палату, понимая, что при таком раскладе он изначально был третьим лишним.

– …Власть никогда не бывает справедливой, – продолжил прерванную беседу Олег, давая Оливии понять, что считает начатый разговор принципиально важным.

– Это верно, но ведь она, по крайней мере, хотя бы должна к этому стремиться. Стремиться к всеобщему примирению. А оно невозможно, пока мы всех не накормим. Enquanto não houver pão para todos não haverá reconciliação, – произнесла Оливия, сидевшая в белом халате подле него, будто ангел истины, посланный свыше, чтобы пролить свет на происходящее. – Ты понимаешь?

– Примирения не будет, пока хлеба не хватит для всех. – Олег попробовал произнести сказанное Оливией на русском. – Яснее ясного!

– Ты не представляешь, как мне надоели эти жирные сытые рожи в военной форме. Я знаю, это они виноваты в гибели моего мужа и тысячи других, тех, кого они назвали «фракционерами», – затлел огонек гнева в глазах Оливии. – Наклеят на людей ярлыки, а дальше – твори, что хочешь. Ату их! Извини, мне следовало рассказать тебе об этом раньше. Трудно это все вспоминать, поэтому я и люблю больше молчать, – Оливия погладила Олега по волосам. – Да, я была на войне, служила в партизанских отрядах медсестрой, попадала под обстрелы, бомбежки, выносила бойцов и выхаживала их. – Она отпустила его голову и взяла в руки Олегову ладонь. Руки Оливии казались необычайно холодными, тяжелыми. Воспоминания обгладывали душу, что сразу же прибавило ей несколько лет, сделало взрослой, земной. Она случайно вышла за рамки, где он ее случайно встретил, и уже не узнавал.

– Мужа тогда тоже схватили, как и многих, я ходила с передачами в тюрьму, пыталась что-то о нем узнать, пока мне не сказали, что не надо больше сюда ходить. Его расстреляли.

– Ты кого-то винишь во всем этом, лично? – выдавил из себя Олег.

– Мы в таких случаях говорим о пресловутой рыбе и о том, что она гниет, как всегда, с головы. А это сам Нето – «Мангуши», «Старик», как его называл муж и все, кто входил в ближний круг вождя. Самым суровым и безжалостным из них – на самом верху, а не среди тупых исполнителей – по мнению многих выживших жертв этих партийных чисток, был Тито. Тито Шангонго. – Олег почувствовал, как в горле у него образовался ком. Оливия избавила его от необходимости реагировать на услышанное, хладнокровно продолжив свой рассказ: – Я была на восьмом месяце, только это меня и спасло, иначе и меня бы сначала затаскали по допросам, а потом так же посадили бы и казнили. После того, как родила, я стала работать в госпитале, так как дома было невыносимо, здесь хоть немного можно отвлечься от мыслей.

– Кто у тебя?

– Дочь. Сара. Ей сейчас три с половиной. Мать с ней сидит, пока я на работе. Она переехала ко мне, как только все более-менее успокоилось.

Здесь Оливия осеклась, потому что перед ее глазами появилась улыбающаяся дочь, потом скорбное лицо матери, а за ними – лицо Тито Шангонго, именно оно гарантировало ей позже, что семья ее будет в безопасности, именно Тито устроил ее на работу в госпиталь, где она тащила дальше свой крест – теперь уже Красный. Она вспомнила джунгли людей, через которые ей пришлось продираться, чтобы только увидеть Тито, как долго искала с ним встречи, понимая, что только он мог повлиять на судьбу мужа, вытащить его из тюрьмы.

Первый пункт закрыть было непросто, точнее сказать – просто невозможно. Только спустя время, рискуя жизнью, ей наконец удалось выйти на людей из близкого окружения Тито. Невольно на коже Оливии выступили мурашки, как всякий раз, когда она вспоминала ту первую встречу, когда ей завязали глаза и долго везли неизвестно куда, потом провели к нему в кабинет, где она встретилась с ним лицом к лицу. Что-то было в этом лице чарующее, несмотря на то, что оно было в темных очках, голос его, глубокий и спокойный, внушал доверие. Оливия помнила как сейчас, когда в ответ на ее мольбу Тито вдруг замолчал, подошел к ней сзади и обнял за плечи: «Твоего мужа казнили сегодня утром вместе с другими фракционерами. Их расстреливали на краю пропасти Тундавала, рядом с Лубанго. Это ущелье глубиной в четыреста метров стало братской могилой для тысяч ангольцев. Мне передали, что “Старик” был вне себя от злости, что он орал на подчиненных, требуя казнить по малейшему подозрению и доносу, топал ножками, стучал по столу детскими кулачками и все время повторял, что на разборки и следствие времени нет! В руководстве Партии говорят, было казнено тридцать тысяч человек. Некоторые называют цифру в восемьдесят тысяч. Девятая бригада ФАПЛА, перешедшая на сторону фракционеров и Ниту Алвеша, была разоружена и расформирована кубинцами». Голос Тито был все такой же сдержанный, почти спокойный, но слышать его уже не было сил. «Не верю! Гады, бандиты, убийцы!» – Оливия разрыдалась на плече Тито. Тот терпеливо выдержал этот крик скорби и одновременно гнева, поглаживая ее по голове: «Поплачь, поплачь, девочка, тебе это необходимо…».

* * *

Гриша, используя свои широченные связи, которыми он оброс за месяцы регулярных прилетов в Анголу, словно океанический лайнер моллюсками, делал все, чтобы помочь Олегу вернуться в строй. После предпринятых поисков решения проблемы ему удалось через своих гражданских сделать почти невозможное – заручиться поддержкой врача-вьетнамца, работавшего в кубинском госпитале. Врач поставил Олега на ноги, применив редкую и почти неведомую в то время в СССР методику иглоукалывания. Несмотря на то, что поначалу вопрос стоял так, что его могли отправить долечиваться в Союз, Олег, практически полностью восстановившись, был оставлен на службе в Анголе и снова возвращен на летную работу.

Перед отъездом из миссии от дежурного Олег узнал, что после налета на Ондживу юаровцы захватили в плен прапорщика Николая Стрельцова и переправили его в столицу, Преторию. В местную прессу случайно просочилась заметка о «русском уорент-офицере второго класса», который при задержании во время операции против организации СВАПО на юге Анголы, оказав сопротивление, застрелил юаровского солдата. «Пропаганда у них на Западе работает не хуже нашей», – подумал тогда про себя Олег, и потому верить новости не спешил. Еще сообщалось, что Стрельцова долгое время держали в одиночной камере, и за убийство военнослужащего ему грозило не менее сотни лет каторги – считай, что пожизненно. Если бы не Международный Красный крест и Эмма Йенсен, чье имя упоминалось в сообщении, о прапорщике так ничего бы и не узнали. По словам дежурного, там же в Претории, в одном из столичных военных моргов содержатся и тела двух женщин, одна из которых – жена Стрельцова, Полина: «Значит можно надеяться на нескорый, но все-таки обмен», – заключил Олег и отправился в отведенную ему в миссии комнату собирать пожитки.

Лиза

Из разговоров с другом в последнее время, прямо его об этом не спрашивая, Григорий, тем не менее, понял, что Олег так ничего и не написал Лизе ни об окружении, ни о восьми сутках своих мытарств, ни о том, что его здоровье с огромным трудом и неимоверными усилиями врачей удалось восстановить. Гриша понимал, что молчать об этом его заставляло не только нежелание беспокоить жену и близких, но и случившаяся близость с Оливией, которой он стыдится как проявления своей слабости. Однако, будучи другом и вовсе не чужим Лизе человеком, Гриша посчитал, что не может держать ее в неведении. Смягчая детали, как мог, он в общих чертах рассказал ей в письме о том, что произошло с Олегом еще совсем недавно, начав, конечно же, с того, что сейчас он уже в полном порядке. Письмо удалось передать с отъезжавшим в Союз специалистом из Гидропроекта, так что уже на следующий день (невероятно!) оно было опущено в московский городской почтовый ящик в приложенном к нему московском конверте с самым что ни на есть реальным городским адресом Лизы. Минуя военную цензуру, письмо дошло до нее через 48 часов после того, как было отправлено с оказией из Луанды.

* * *

В кухню, где среди ночи все еще горел свет, вошла мать Лизы и сразу увидела залитое слезами лицо дочери. Лиза сидела в верхней одежде, словно только что вернулась с улицы или, наоборот, собиралась уходить. Увидев мать, она обняла ее и еще сильнее зарыдала у нее на плече.

– Ты к этому, к Игорю своему, что ли?

– Нет, с чего ты взяла?

– Я хоть и плохо вижу, но слышу пока хорошо. Он же звонит тебе каждый день.

– Звонит.

– Не нравится мне все это. Некрасиво это.

– Мама, в жизни вообще мало красивого.

– Это правда. Бабы рожают – мужики пьют. Я когда родила, пришел твой отец. Ему сказали, что дочь. Так тот только рукой махнул и ушел. Не поздравил. Ничего. Я помню, ревела. В палате. А через месяц, хоть и говорят, если кормишь грудью, не забеременеешь. Но не я. Месяц! Куда опять-то? Пошла на один-единственный аборт в своей жизни. А он сказал, ты моего сына убила! Если бы он не пил – не гулял, и я бы, наверное, не сделала этого. И был бы сын! Мне сказала потом медсестра. Я ведь тебе об этом никогда не рассказывала, все в себе носила.

Лиза смотрела на мать с нескрываемым удивлением. Никогда в жизни она не была еще с ней такой откровенной.

– Зачем я тебе это все рассказываю, сама не знаю. Просто вижу, что-то с тобой неладное творится. Хочется уберечь от глупых ошибок.

– Когда я готова любить так, как хотела до этого всю жизнь, я знала, как сделать человека счастливым. А он уже столько времени далеко, не со мной.

– Разлюбила?

– Нет, наверное. Просто перестала скучать по нему. Было такое чувство, будто душа зачерствела. До этого самого дня. – Лиза показала матери письмо в конверте с московским адресом.

– Что это, от него? – она тщетно пыталась разглядеть строчки своим полуслепыми глазами: – Читай сама!..

Лиза, продолжая глотать слезы, прочитала вслух пришедшее сегодня послание от Григория.

– А теперь слушай, девочка моя. Я ничего не буду тебе говорить, – успокоила она Лизу, гладя ее светлые, коротко стриженые волосы. – Но если он тебе дорог, ты должна сама найти способ съездить к нему и во всем признаться. Как говорят, если любит – простит.

– Мама, ну как ты не поймешь? Конечно, я люблю его! Но как же мне перелезть через эту границу, через этот чертов «железный занавес»? Это же не Ленинград, не Прибалтика и даже не ГДР. Это вообще край света!

– Тем более надо ехать, – настойчиво повторила мать. – Безвыходных ситуаций, девочка моя, не бывает. «Если очень захотеть, можно в космос полететь». Думай! А если у тебя все сложится, ребенка возьму на себя. В конце концов, приглашу сестру со мной пожить, тетю Нину, она поможет, будет мне лишней парой зрячих глаз.

* * *

В последующие дни Лиза, сделав несколько неудачных попыток «зацепиться» хоть за какие-то связи и полезные в ее деле контакты, через случайные разговоры вышла на Надю, невесту ее одноклассника, с которой тот был на недавней встрече выпускников в кафе. Она сказала Лизе, что по линии Госконцерта ансамбль «Народная мозаика» в скором времени едет на гастроли в «дружественные» страны Африки, среди которых будет и Ангола: там «Мозаика» проведет неделю. Лиза договорилась с Надей о встрече и стала ее упрашивать взять с собой в качестве кого угодно, рассказав всю правду, почему ей это так нужно. Надя обещала подумать.

Через пару дней Надя позвонила Лизе и назначила ей встречу у администратора ансамбля, а до этого все ей в двух словах объяснила:

– Оформим тебя как музыканта-ложкаря, а на самом деле будешь порученцем по всем бытовым вопросам, – объяснила она. – Португальский-то знаешь?

– Так, более-менее, муж научил, – ответила Лиза, смутившись от вранья.

– Ну, тогда и с переводом, где нужно, поможешь: проблемы-то все известные: расселить народ, накормить да спать уложить. Я сейчас тебя отправлю к нашему главному по командировкам. Только ты уж там не плошай! – заговорщицки подмигнула ей Надя.

Она набрала внутренний номер и сказала некоему «Николай Иванычу», что сейчас подошлет к нему девушку, свою родственницу, которую она очень просит оформить в ближайшую поездку по югу Африки:

– Да, с «Народной мозаикой». Ну, а уж я-то в долгу не останусь, – загадочно произнесла Надежда и, положив трубку, попросила Лизу мигом отправиться в кабинет кадровика-администратора в другом конце коридора.

Лизе повезло: во время встречи кадровик, невысокого роста человечек с реденькими, зачесанными наверх откуда-то почти из-за уха волосами, в сшитых из атласных «семейных» трусов нарукавниках с резиночками, постоянно отвлекался на беспрерывные телефонные звонки. Потому проверить с пристрастием, знает ли Лиза португальский, он просто не имел возможности, тем более что он и сам языка не знал. Взяв со стола газету «Правда» и попросив ее перевести новость о приеме Л. И. Брежневым в Кремле президента Анголы Жузé Эдуарду душ Сантуша, он почти не слушал ту тарабарщину и отсебятину, которую Лизой выдавала за якобы португальскую речь. Когда Лиза закончила «переводить», мужчина с удивлением воскликнул:

– Что за язык? Одни шипящие: прямо какой – то «уш-ш замуш-ш невтерпешш-ш»… Как вы только на нем разговариваете?

Оторвавшись наконец от звонков и от бумаг – вероятно, какого-то финотчета – Николай Иванович внимательно оглядел Лизу:

– И где же это таких делают, скажите-ка мне на милость? – Заметив недоуменный взгляд Лизы, он пояснил: – Я говорю, чьих будете, что заканчивали?

Лиза ответила, что закончила финансовый факультет Плехановского института.

– А язык тогда, еще такой редкий, откуда? – недоуменно поинтересовался кадровик.

– Муж научил, он у меня иняз закончил.

– Муж-муш объелся груш-ш-ш… – несколько растерянно, опять думая о чем-то своем, пробормотал Николай Иванович. – Ну ладно, что с вами делать, давайте собирайтесь, переводчики нам нужны. Ступайте пока. А через недельку позвоните Наде, она вам все расскажет.

Когда Лиза собралась уходить, кадровик набрал местный номер и сказал:

– Надя, оформляй там у себя новенькую. Пусть заполняет анкеты, делает прививки, а ты пока похлопочи насчет загранпаспорта.

– А к Бабуле ей не надо, Николай Иваныч? – услышала Лиза голос Нади в трубке. Потом она узнает, что Бабуля – руководитель того самого ансамбля русских инструментов «Народная мозаика».

– Александр Мартыныч занят еще больше, чем я. Мое слово крайнее, ты знаешь. Ну, идите, что стоите? – сказал он на прощание Лизе и опять схватил телефонную трубку, поправляя сползший с локтя нарукавник…

В коридоре Лиза расцеловала вышедшую из своего кабинета Надю и спросила, как она может ее отблагодарить. «Вернешься, там разберемся: отблагодаришь, так просто не отделаешься», – то ли пошутила, то ли пригрозила Лизе ее «спасительница». Из-за близости гастролей оформление паспорта заняло всего неделю, и Лиза, имевшая возможность общаться с мужем письмами, поняла, что предупредить его о приезде она не успеет: придется искать его уже в Луанде.

* * *

Вечер субботы. В луандском аэропорту на разные полосы, с разницей в пять-семь минут садятся военно-транспортный Геркулес С-130 из алмазной столицы Дунду и межконтинентальный реактивный лайнер ИЛ-62М из Москвы. Гриша и Лиза поочередно спускаются вниз, каждый со своего трапа, движутся в сторону здания аэропорта и через какое-то время их пути пересекаются…

Гриша, увидев и услышав речь соотечественников, стал с интересом рассматривать прибывших московским рейсом, что живущие в Анголе советские специалисты, оказавшись в аэропорту, делали всегда, без исключения: посмотреть на только что прибывших с далекой родины было всегда не просто любопытством, а еще и возможностью до нее дотронуться, пусть даже взглядом. По советским меркам почти все пассажиры приземлившегося самолета были одеты очень прилично, и, судя по всему, в «загранке» были не впервые. Один из них, молодой стройный парень, явно спортсмен, был облачен в супермодный для того времени серый джинсовый костюм – «варенку», и не какой-нибудь самопал, а настоящую фирмý. В нескольких метрах сзади от себя Гриша услышал громкий разговор – мужской и женский голоса – о какой-то гостинице. Обернувшись, он увидел импозантного невысокого мужчину с повязанным на шее элегантным платком – и… Гриша не поверил своим глазам, – Лизу!

Лиза была ошарашена такой неожиданной встречей и сдерживалась как могла, чтобы только не закричать от радости. Собрав всю волю в кулак, едва заметным жестом, она дала Грише понять, что ему не нужно выдавать их знакомства. Чем-то это напоминало известную сцену свидания из фильма «Семнадцать мгновений весны». Поняв, что в сложившейся ситуации ему придется включить гостеприимство аборигена и все свое обаяние, Гриша представился помпезному мужчине с платком на шее, который и оказался тем самым Бабулей:

– Григорий Соболев, к вашим услугам. Чем могу помочь дорогим соотечественникам?

Худрук коллектива, Владимир Иванович Бабуля объяснил Григорию, что они прилетели сюда на гастроли, завтра у них концерт, а тут все идет к тому, что заселение в гостиницу продлится неимоверно долго: каждый человек должен заполнить анкету с паспортными данными, осмотреть номер и так далее. Переводчица же – Бабуля недовольно кивнул на Лизу – говорит, что группа слишком большая, и меньше, чем за три часа она не управится. – А нам ведь репетировать уже надо, завтра концерт!

– О, так ведь я тоже переводчик! – парировал Гриша. – Я могу поехать с вами. Отель «Панорама», говорите? Я там знаю кое-кого, помогу чем смогу. – Гриша сел в автобус вместе с музыкантами, на одно сиденье с Лизой. Пока они ехали, та вкратце шепотом рассказала ему, каким образом здесь очутилась.

В отеле «Панорама», некогда современном и импозантном, а за годы независимости и гражданской войны превратившемся в большую развалюху, но с таким же прекрасным видом на океан, Гриша, как мог, разрешил проблему с заселением. Помогая заполнить анкету яркой, в теле вокалистке, певице-народнице Вале Кружилиной (завистники ее таланта и сценического обаяния за глаза называли ее «Кружилиха»), Гриша обратил на женщину заинтересованное мужское внимание. Валентина тоже пару раз не без интереса взглянула на Григория. На ней был модный оранжевый льняной комбинезон, русые волосы сплетены в толстую, до поясницы косу. С виду она была старше Григория, лет, наверное, на пять, но в свои примерно тридцать лет была чрезвычайно притягательна. Гриша, будучи человеком свободным, сразу положил на нее глаз.

Размещение группы из примерно трех десятков человек, как ни крути, заняло достаточно времени, поскольку где-то в номере не было розеток (а как же тогда подключить кипятильник или электроплитку, без которых ни один советский человек не покидал пределы родины?), где-то на полу из-за протечки водопровода красовалась лужа воды, кое-где сотрудники отеля уже успели выкрутить лампочки «для дома, для семьи». Все это время, без малого пару часов, разделив обязанности с Лизой по размещению группы и взяв на себя языковую часть – выяснение отношений с администрацией – Гриша провел у стойки «ресепшн», отстаивая законные права своих земляков.

Переругиваясь больше для проформы, чтоб не забывали о своих обязанностях, с сотрудниками отеля, Гриша параллельно успел поближе познакомиться с Валей, узнав, что та родилась в казахстанском Павлодаре, закончила консерваторию как певица-народница и работает с Госконцертом и ансамблем народной песни и пляски Александра Бабули уже пару лет. К ансамблю, составлявшему костяк коллектива советских артистов, специально к этой поездке были приставлены надерганные из самых разных сфер профессиональные творческие единицы: от гимнастов-эквилибристов до яркого, восточного вида фокусника азиатской внешности Сергея Ивановича, который уже не терял времени зря перед концертом и дефилировал по холлу отеля, разминая голос, вероятно, таким образом, настраивая себя на предстоящее выступление.

Гриша договорился с Валей, что после размещения покажет ей город, на что та охотно согласилась, поскольку единственной перспективой для нее перед завтрашним концертом было лежать с книжкой в номере и ждать, пока ее, наконец, сморит сон. Лизе Григорий объяснил, что с Олегом из-за позднего времени можно будет связаться только завтра, что он и обещает сделать. «Положись на меня, я сам все устрою», – сказал он ей на прощание.

Вечерняя Луанда

В Анголе, даже в столице, просто так посидеть в баре в те годы было невозможно. Как и в СССР, ночные питейные точки располагались здесь в крупных международных отелях. В бар пускали только «гостей» – тех, кто в них проживал. Однако для Гриши, который уже давно освоился в Луанде и, как говорили местные, sabia o esquema – «знал схему» – данное обстоятельство не являлось проблемой. По дороге в «Панораму» Григорий заехал в «Куку», на площадь Кинашиш и попросил портье высотки связать его с номером проживавшего здесь приятеля-кубинца. Спустившись буквально через минуту, Мигель (так звали товарища Гриши) тут же все устроил и заверил его, что зарезервированный столик на имя «амиго Грегóрио» будет его ожидать весь вечер, когда бы он ни соизволил появиться. И вообще, пусть компаньеро знает, что двери его номера в этом отеле всегда открыты для него и его друзей, «в меру и в любом количестве», – произнес Мигель любимую тогда русскоговорящими кубинцами фразу писателя Михаила Жванецкого.

Спустя полчаса после того, как весь коллектив был размещен в отеле, Гриша подкатил за Валей на служебном авто, произведя на уроженку казахского заштатного городка неизгладимое впечатление. Они посидели в баре на седьмом этаже, воспользовавшись зарезервированным Мигелем столиком и правом на обслуживание, а потом отправились в город, по одному из главных проспектов, в сторону так называемого Острова.

Остров Луанда – растянувшийся полумесяцем и уходивший в открытый океан участок земли – изначально действительно существовал отдельно от материковой части столицы. Однако довольно скоро португальцы, приплывшие к этим берегам в XVI веке, соединили его с городом непротяженной насыпью, по которой сейчас легко можно доехать до самой крайней точки этой теперь уже песчаной косы или полуострова на автомобиле.

Дорога лежала вдоль подножья холма, над которым возвышалась величественная средневековая крепость Сан-Мигел. Коса была обрамлена водой с обеих сторон, ее окружали замечательные песчаные пляжи, а через залив была хорошо видна бывшая деловая часть города и знаменитая набережная, которую называли визитной карточкой города. Считалось, что с некоторыми городами мира, в том числе с Луандой, нужно знакомиться именно с моря. Те, кто приплывал в город на корабле, характеризуют вид на набережную как изумительный и неописуемый. Посреди грандиозных колониальных построек, самое запоминающееся из которых, несомненно, здание нынешнего Народного банка Анголы, по всей длине проспекта в два ряда росли пальмы, бросавшие плотную, освежающую тень на длинный, тянувшийся змейкой тротуар «калсада», особый вид португальской мостовой, выложенной мелкой, преимущественно белой и темной брусчаткой. Раньше проспект носил имя основателя города: таким образом городская колониальная администрация пыталась увековечить его память в названии одной из самых знаковых столичных улиц. Однако имя так и не прижилось, и жители еще с колониальных времен продолжают называть ее просто «Набережная».

При португальцах это было самое оживленное место города, с многочисленными ресторанчиками и кафе, гуляющими парами, семьями, компаниями молодежи. Сейчас оживленность и прежний ажиотаж отдыхающей публики остались, но, конечно, никакой уличной торговли уже не было, разве что здесь все еще, как в прежние времена, можно было встретить мальчишек, разложивших на тонких старых покрывалах какие-нибудь поделки из дерева или камня. В начале набережной, в ее южной части возвышалось похожее на гигантскую свечку здание бывшего Коммерческого банка, Banco Comercial de Angola, что всегда подтверждали и соответствующие инициалы на его крыше. После независимости среднее слово в названии банка как обозначающее слишком буржуазное и потому чуждое явление решили заменить на более пролетарское и народное – Popular. Однако задача эта в условиях, когда все белые архитекторы и строители покинули страну, для новых властей оказалась непосильной. Латинская буква «P», которой доверили представлять на крыше высотки это самое сакральное слово, будто взбунтовалась: то ли в результате ошибки при установке, то ли, как водится, из-за нехватки пресловутых «кирпича и раствора», она еще долгие месяцы оставалась перекошенной, грозя свалиться с заоблачной верхотуры на ожидавший этого каждую божью секунду город. Спрашивается, чем не символ наступившего нового времени?..

Доехав уже поздним вечером до самой крайней точки Острова, Гриша припарковал машину и предложил Вале искупаться. На пляже уже не было ни души. Вода со стороны залива, у правого бока косы, смотревшего на город, была тихой и гладкой, словно это был вовсе не океан, а сильно соленое озеро. Наплевав на условности, они разделись догола и долго, словно дети, плескались и плавали, после чего, изможденные, вывалились из воды на песок и занялись любовью, неспешно и самозабвенно. Далеко за полночь они вернулись в Валин номер в «Панораме», откуда Гриша вышел только утром.

Как и предполагалось, следующим вечером в большом столичном кинотеатре под открытым небом, носившем имя Карла Маркса, наибольший фурор на ангольцев, пришедших на концерт советского коллектива, произвели действия фокусника Сергея Безрукова. Его номер с монетками, которые он «вытаскивал» у зрителей то из-за пазухи, то из кармана или из-за уха и с победным звоном бросал к себе в железное ведро, оказался самым популярным и был повторен на бис. Олег, которого эта интрига захватила не меньше, чем простых ангольских зрителей, потом узнал у самого Сергея секрет этого нехитрого трюка: держа ведро между большим и остальными пальцами правой руки, он прижимал ими пригоршню монет. «Собирая» левой рукой денежный урожай, якобы спрятанный на теле или в карманах зрителя, он по-хозяйски «сбрасывал» его в ведро, одновременно освобождая по одной-две монеты, зажатые между пальцами и его внутренней стенкой. Микрофон на длинном проводе, который он продолжал держать в той же левой руке, обеспечивал громкое, слышное на весь зал падение звонкой монеты на дно металлической емкости.

Номера, в том числе и собственного коллектива, объявлял руководитель «Народной мозаики», а переводил конферанс Гриша, вызвавшийся подменить уставшую с дороги и чуть приболевшую Лизу. Объявляя номер Вали, Гриша чувствовал себя особенно гордо, оглядывая свою новую подругу на сцене и угадывая под ее цветастым народным сарафаном статное тело, которым он любовался всю прошедшую ночь. Поймав на себе взгляд Гриши, севшего на первый ряд и буквально раздевавшего ее глазами, Валя, не прерывая необычайно страстную народную песню «Матушка» из репертуара Лидии Руслановой (кто мог подумать, что Гриша когда-нибудь полюбит это дремучее советское старье?!), незаметно улыбнулась Григорию со сцены уголком своих изящных, чуть припухлых губ:

Эх, матушка, грустно мне,

Боярыня, скучно мне…

Боярыня, грустно мне.

Понимая, что Гриша сейчас, как тетерев на току, никого и ничего не слышит и не видит, кроме ее по-деревенски крепкой, стройной фигуры и божественного грудного голоса, Валя со сцены медленно оглядела его с ног до головы и слегка прищурила озорной взгляд:

Время молодцу жениться,

Пора ехать, ехать со двора…

Ко Настасьину двору…

После концерта с Лизой и Валей за компанию они направились в советскую военную миссию, где на следующий день «Мозаика» должна была также выступать, уже перед нашими советниками и специалистами. Целью была выстраданная для Лизы встреча с Олегом, который и не подозревал, какой сюрприз и даже больше – шок! – его ожидает. Подойдя к воротам миссии Гриша попросил кубинца-охранника через дежурного вызвать к воротам переводчика Хайдарова, что тот и сделал. Своих спутниц он попросил сесть в его «Рено» и не высовываться.

Обменявшим рукопожатием с Олегом, Гриша доверительно шепнул ему:

– Брат, ты только не волнуйся.

– А в чем дело? – непонимающе посмотрел на него Олег. – Ты знаешь, я сегодня так напахался, что мне уже не до шуток, да и спать охота.

– Сейчас я познакомлю тебя с двумя очаровательными дамами, и одну из них ты точно знаешь, – заинтриговал его Гриша.

– Да что ты мне голову морочишь? – начал вскипать Олег, пока Гриша вел его к машине. Гриша открыл зад-нюю дверцу, и Олег увидел Валю и Лизу. Немая сцена. Григорий предложил Валентине выйти прогуляться, посоветовав Олегу с Лизой сесть в машину, подальше от чужих глаз, и спокойно все обговорить.

– Мы прогуляемся и вернемся через пятнадцать минут, – предупредил Гриша, – а потом готовься ехать на Кинашиш, в «Куку», Мигель нас уже ждет. Там сможете договорить.

Григорий с Валентиной взялись за руки и неспешно удалились. Олег открыл переднюю пассажирскую дверь «Рено» и предложил Лизе сесть. Закрыв дверку, он обошел машину и сел на место водителя.

– Как странно. После того, как ты долго-долго едешь, летишь, потом снова едешь, кажется, что жизнь только из этого и состоит, из вечного движения. Вперед. – Лиза достала из сумочки сигарету и пару раз повернула ручкой на дверце, приспуская стекло со своей стороны. – Скажи, а твое время здесь двигалось в какую сторону? Неужели всегда вперед и так ни разу не останавливалось? Вот как сейчас?

– Ноль часов ноль минут. Ты об этом? – попытался уточнить Олег.

– Пожалуй, так будет точнее всего. Когда только от тебя, уже не от обстоятельств или от других людей, зависит, заведутся ли часы и снова по-деловому затикают, тик-так, тик-так, и все снова пойдет своим чередом. Или же эти самые ходики с охрипшей кукушкой надо будет выбросить, чтобы купить новые.

– Ты думаешь, старые уже ходить не будут? Что мастер уже ничего не исправит? – Он внимательно посмотрел в ее увлажнившиеся глаза.

– Мастер – это ведь мы, разве нет?

– И то, что между нами.

– И тот, кто между нами, – уточнила Лиза.

– Как она, Маша, расскажи мне о ней поподробнее? – Олег вдруг решил бросить этот пафосный, как ему в какой-то момент показалось, обмен репликами.

– Хорошо. Я тебе говорила, по телефону, когда ты звонил с корабля: ей везде хорошо. На тебя очень похожа. Если обидят или, если даже посчитает, что ее обидели, может долго молчать, дуться, а потом зато все выдать, так, чтобы никому мало не показалось. Тут тебе и истерика, и слезы, и обиды – на всех и на вся.

– А у меня что – и обижаться уже повода нет? Или Игорь уже не повод? – Олег зло чиркнул зажигалкой и закурил, нервно опустив вниз стекло со своей стороны.

За окном, в двух шагах от них, сидящих в тесном авто, расцветала роскошная африканская ночь. Кусты и деревья, каждый во что горазд, отдавали накопленный и нагулянный за день аромат цветов; ветер, который и днем дул не слишком сильно, сейчас будто выключили, отчего слышались звуки цикад и тропических лягушек, невидимых в траве, но издававших монотонный и необычайно громкий, навязчивый перезвон, похожий на вечное соло маримбы, ангольского ксилофона.

Лиза ничего не ответила, и они сидели молча, пока Олег, усилием воли откинув в сторону тяжелые мысли, не прервал воцарившуюся тишину:

– Я даже представить себе такого не мог! Кому из ребят скажешь – не поверят. Чтобы жена взяла и приехала. Не по вызову к мужу, через «Десятку», не в командировку, «по делу срочно», а просто, минуя парткомы, кордоны и прочие там комсомольские характеристики, условности и запреты! Ты понимаешь, что ты, блин, круче декабристки? Ведь даже тогда не было выездных виз из Союза, которые нужно было получать. Мандатных комиссий, собеседований и всякой прочей ерунды! А как ты переводчицей вдруг заделалась? Я же помню, ты всего пару слов и знала по-португальски, типа, кому се шама и меу номе э Лиза?

– Выучила! – сказала она с лукавой улыбкой. – А если серьезно, то в Госконцерте в кадрах сидит такой божий одуванчик в нарукавниках, Николай Иванович, что к нему на каком языке ни обращайся, он все за чистую монету примет. Пришлось немного пофантазировать, включить нерастраченное актерское мастерство. Ты же мне сам говорил, что переводчик, даже если не знает, что говорить, молчать не должен никогда. Для него это смерти подобно. Вот я и не молчала и плела всякую тарабарщину!

Оба рассмеялись. Олег снова внимательно посмотрел на Лизу и, наверное, только сейчас, впервые за эту короткую встречу успел разглядеть такие родные черты ее лица – морщинки в уголках глаз и смешной, дорогой сердцу маленький носик, вокруг которого россыпью красовались мелкие веснушки…

– А вы, я смотрю, тут совсем не грустите! – Гриша и Валя вернулись с прогулки, светясь, словно два начищенных тульских самовара.

– Ба! – попытался съязвить в ответ Олег, – и вы тоже здесь. А какие загорелые!

– Хорош трепаться, – перебил его Григорий. – Мигель нас уже полчаса как ждет. Забирайтесь назад, поехали!..

В номере Мигеля Орландо, его кубинского друга, уже собралась довольно шумная компания: он сам, военный врач, учившийся в Союзе и сносно говоривший по-русски, и пара его приятелей-кубинцев. Из советских в компании был баянист Виктор, домристка Лена, приветливая дама средних лет и приятной наружности, большой ценитель джин-тоника и хороших сигарет, а также Марина и Саша Филиппенко, очень симпатичная молодая танцевальная пара, а в жизни – муж и жена. Всех их, благодаря усилиям Гриши, правдами и неправдами, удалось выудить из номеров и под покровом стремительно опустившейся на Луанду ночи в два захода доставить к зданию «Куки». Бабуля, строго-настрого запретивший всем употреблять перед завтрашним концертом спиртное, как доложила разведка из числа членов «Мозаики», в это время уже тихо сопел у себя в комнате.

На столе красовались несколько бутылок с заграничными напитками, к которым Витя, Саша и Гриша присовокупили две бутылки джина «Гордонс» и одну «Московской». Имелась и бутылка бразильской кашáсы, довольно противной на запах водки из сахарного тростника, по большому счету, аналога кубинского рома, с которой никто не знал, что делать. Мигель, сожалея, что в супермаркете, где они днем с товарищами отоваривались, не оказалось кубинского рома, показал простой способ «облагородить» кашасу, а заодно и продемонстрировал, как ее употребляют сами бразильцы: в обычный стакан кладется несколько кубиков льда, нарезанная дольками половина лайма, все это дело засыпается – желательно коричневым тростниковым – сахаром и потом толчется и измельчается до единообразной кашицы, как в ступе, деревянным или пластмассовым пестиком. После этого в стакан, примерно до середины, наливается тот самый вонючий самогон из сахарного тростника, содержимое перемешивается – и напиток преображается: неприятный привкус сменяется изысканным ароматом лайма, сдобренного небольшим количеством сахара и почти сорокаградусной крепостью кашасы. Красота! Бразильцы, по месту происхождения, штату Сан-Паулу и по наименованию его жителей, «кайпира», называют напиток ласково и уважительно – «кайпиринья».

После того, как собравшиеся мужчины выпили по первой, а дамы одобрительно вкусили по паре глотков кайпириньи, разговор продолжился тем, что советские артисты, собравшиеся за столом, не хотят жить на гастролях по указке Бабули, который тщательно следит за «облико морале» своих подопечных:

– Он мне не Карабас-Барабас, а я ему не Буратино! – в сердцах воскликнул баянист Витя и тут же предложил выпить до дна за кубинско-советскую дружбу, как будто ища у «компаньерос» защиты от их изверга-худрука.

Разговор время от времени расползался на «междусобойчики», поскольку каждому хотелось высказаться, а перевод, который обеспечивал Гриша, не всегда успевал за горячими мыслями и словами собравшихся. Периодически внимание собеседников приходилось собирать в кучу дежурными патриотическими тостами, на которых хоть как-то концентрировалось растекавшееся в разные стороны коллективное сознание. Кубинцы, не очень привыкшие к крепким напиткам, пьянели быстрее, но их советские товарищи, будучи более стойкими к алкоголю, тем не менее, брали количеством и частотой тостов, столь же успешно достигая нужной им кондиции.

Мигель начал рассказывать об Эфиопии, где советские и «кубаши» выполняли миссии, сходные с теми, что им приходится выполнять и здесь, в Анголе. Когда они с Григорием отошли в сторону от стола, чтобы не дымить на всегда берегущую свой голос Валентину, размякший от спиртного кубинец по секрету сообщил ему, что в Эфиопии он переболел несколько раз малярией, и на ее фоне у него развился цирроз. Как врач он прекрасно понимал, что жить ему осталось недолго. Гриша как мог попытался отвлечь кубинца от тяжелых мыслей и поведал ему, что к его другу Олегу приехала жена, и у них сейчас происходит довольно тяжелый разговор. В ответ Мигель как истинный сын горячего и страстного кубинского народа предложил тост за любовь.

Ребята из «Мозаики» были поражены, узнав, что кубинцы являются врачами-добровольцами и работают в Луанде по договору, подписанному между двумя правительствами: зарплаты они не получают, в отличие, кстати, от неплохо зарабатывавших советских специалистов, гражданских и военных. Единственное, на что они могут рассчитывать, правда, в неограниченных объемах – это на еду, спиртное и сигареты, имея полное право приглашать к себе друзей и угощать их за счет ангольской стороны.

Гриша, как и многие молодые люди его поколения, умел немного играть на гитаре. Взяв у Мигеля инструмент, он исполнил песню, которую нашел как-то в одном кубинском песеннике:

– Я никогда не знал ее мелодии, и поэтому придумал свою. А певца вы должны хорошо знать, – сказал он, обращаясь к «кубашам». Это – ваш мастер революционной песни Освальдо Родригес.

Услышав известное имя, кубинцы воодушевились. Мигель добавил, что он очень хорошо знает Освальдо и предложил:

– Давай запишем твою версию на магнитофон, и я передам ее Освальдо. Если она ему понравится так же, как и его собственная мелодия, амиго Грегóрио, я тебе обещаю, что попрошу его спеть ее специально для тебя на очередном конкурсе песни в польском Сопоте, договорились?

Григорий запел «El Amor Se Acaba», о том, что любовь может кончиться, если ее, как тлеющий огонь, постоянно, ежечасно и ежеминутно, не поддерживать:

– Я посвящаю это исполнение своему другу, чья любовь, к моему большому сожалению, дала трещину, – сказал прежде чем запеть Гриша, обращаясь к закрытой двери в комнату, где по-прежнему выясняли отношения Олег и Лиза.

Освальдо Родригес был известен и даже популярен в СССР. Певец был слеп от рождения, и на сцену его обычно выводил помощник или кто-то из музыкантов. При этом голос у него был просто потрясающий. Песни Родригеса были не только революционными, но и вполне себе лирическими. Мигелю исполнение Григория понравилось, хотя он был знаком и с оригиналом.

В конце записи, когда Мигель уже нажал на паузу на кассетном магнитофоне, от входа в соседнюю с гостиной комнату послышались аплодисменты. Это аплодировали Лиза и Олег, чьи глаза светились недавним примирением и любовью, которую они все-таки смогли уберечь и сохранить.

Присутствующие в комнате взорвались ответными, еще более громкими аплодисментами. Кто-то стал спешно открывать шампанское…

Лиза и Олег стояли будто приклеенные друг к другу, и весь оставшийся вечер больше уже не расставались, как мальчик и девочка из младшей группы детского сада на прогулке, которые боятся потеряться.

К песенному процессу подключилась «тяжелая артиллерия»: Валя, недолго отказываясь, после настойчивых просьб собравшихся, затянула а капелла известную во всем мире песню «Подмосковные вечера». Кубинцы встретили их обожаемую «Las Noches de Moscú» на ура и просили Валю повторить ее как минимум раз пять за весь вечер. Один из друзей Мигеля, слушая ее, все время плакал, почти рыдал. Он не на шутку запал на Валю, и во время их совместного разговора, когда Григорий что-то ему объяснял, посетовал, что не может так же хорошо изъясняться на русском, как он, Гриша говорит на испанском: «Тогда бы Валя точно стала моей уже сегодня ночью».

Григорий решил не расстраивать симпатичного, чуть подвыпившего кубинца тем, что этой ночью Валя снова будет с ним.

Утром, уходя из номера Валентины, Григорий услышал от нее, что ансамбль, скорее всего, через полторы недели еще раз появится в Луанде после гастролей по нескольким соседним странам юга Африки. Оба были рады, что новая встреча ждет их совсем скоро.

Однако уже на следующий день Гриша и Валя отправились в аэропорт провожать Лизу: ее афера с португальским провалилась, и разозленный Бабуля, которому к тому же сообщили, что его музыканты полночи гуляли неизвестно где и еще «общались с иностранцами», настоял на том, чтобы она, отдельно от «Мозаики», вернулась в Союз, мол, такая переводчица нам не нужна, а в Лесото мы как-нибудь обойдемся анг-лийским, которым худо-бедно владеют некоторые из членов коллектива.

Но разве это уже было важно? Главное, чего добивалась Лиза от этой безумно авантюрной поездки – это увидеть Олега и объясниться с ним. И ей удалось. А остальное ерунда.

– Береги дочку, – сказал ей на прощание Олег, – и передай, что папа скоро вернется.

– А ты для нас обязательно сбереги себя, – ответила Лиза.

Валя попросила Гришу, чтобы он не забыл уточнить в посольстве точную дату возвращения «Мозаики» в Луанду после намеченных у них гастролей в Свазиленде и Лесото, куда они отправлялись завтра.

– Не беспокойся, я все уточню. А оркестр и фанфары на встрече обязательно будут.

– Болтун! – оборвала его Валя. – Смотри, не попади до этого в какую-нибудь заваруху!

– Ни за что, теперь у меня есть вполне осязаемый стимул, – засмеялся Григорий, крепко обнимая девушку за талию и, незаметно для других, чуть ниже. Валя резким, но привычным жестом убрала его руку, пряча в уголке рта лукавую улыбку.

«Народная Мозаика» после успешных гастролей в Свазиленде и Лесото, здесь же, в южной части Африки, снова перед отлетом в Москву вернулась на несколько дней в Луанду, чтобы дать завершающий отдельный концерт перед сотрудниками советской военной миссии, нашими гражданскими специалистами и друзьями кубинцами.

Григорий приехал заблаговременно на аэродром и встретил Валю прямо у трапа самолета с огромным букетом невиданных тропических цветов. Валины подруги по ансамблю стали подкалывать ее, в шутку умоляя не проспать завтрашнее выступление, а Гришу попросили относиться к певице как к хрустальной вазе, ибо на ней «весь концерт держится»…

«С чего начинается Родина?»

– Как все прошло? – спросил сидевший за столом европеец с густыми темными усами, в камуфляже и темных очках вошедшего в кабинет элегантного мулата, почти белого с аккуратно постриженной треугольной бородкой, державшего в руке увесистый кожаный кофр. На стене комнаты висел портрет вождя, чучела диких животных и большая шкура анаконды, которые вот-вот готовы были наброситься на присутствующих. В этой компании, среди звериных оскалов казалось, будто в любой момент тебе могут перегрызть глотку. На столе лежала карта Африки, на ней – пачка документов. Пепельница с миллионом окурков «Житан» заирского производства закрывала Анголу, сладкий кусок саванны у океана с прослойкой джунглей и плоских покрытых зеленью гор, где в зарослях богатой флоры и фауны прятались страдания и нищета рабочих, шахтеров и крестьян. Видно было, что в глазах у человека в больших солнечных очках было совсем не солнечно, ему хотелось поскорее завершить дело. Душу тяготили камни, которые надо было обработать, прежде чем везти их в Европу, где под пристальным взглядом ювелиров они откроют все грани своего драгоценного характера.

– По плану, – ответил мулат, который на первый взгляд казался кратким и немногословным. Или предельно настороженным.

– Это хорошо, что по плану. Значит, радио не врет. Оно со вчерашнего дня трещит об ограблении почтового вагона и о кожаном саквояже с металлическими вставками: тридцать кило необработанных алмазов, предназначавшихся для южноафриканской «Де Бирс»!

«Мне говорили, что ты никому не доверяешь, кроме себя», – взглянул на пепельницу мулат.

«Этому интеллигенту с щегольской бородкой верить, пожалуй, не стоит, – подумал европеец, пододвинув поближе прикрытый газетой револьвер, нервно перекатывая во рту зубочистку: давно хотел бросить курить, пытаясь одну привычку вытеснить другой. В результате их стало две. – Интеллигент, твою мать!..»

– Все хорошо, если не считать машиниста, – напряженно выдавил из себя мулат, ставя саквояж на стол и неотрывно следя за руками человека в камуфляже.

– А мы и не считаем, – оборвал его португалец. – Одним машинистом больше, одним меньше, – усмехнулось его лицо. – Охранника тоже шлепнул? – увидев, что мулат утвердительно кивнул, военный перекрестился: – Шику, земляк, покойся с миром! Ты же мне сам обещал, что этим все и кончится…

«Интеллигента» почему-то немного отпустило. Он уже мысленно переправил алмазы в Европу. Фальшивые сертификаты о том, что они добыты и проданы законным путем, лежали у него в кармане. Скоро камешки с сопровождающими их бумагами закончат свой путь в торговых центрах Нью-Йорка, Тель-Авива, Лондона и Брюсселя. Скоро он сможет сбросить эти камни с души на плечи чьих-то дорогих жен и смазливых цыпочек!

Человек в очках открыл саквояж и улыбнулся: «Этого хватит не на один десяток лет!». Он любил камни. Пусть даже они, необработанные, по цвету напоминали грязную одежду женщин и детей, которая промокла от пота на плантациях под палящим солнцем. По крайней мере, они ничем не пахли, только будущими деньгами.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как в обеих головах шуршат мысли.

Военный внимательно рассматривал алмазы, будто решил лично познакомиться с каждым камешком.

– Как договаривались? – спросил человек в камуфляже. Мулат снова кивнул. Его собеседник выплюнул зубочистку, выгреб из кофра двумя руками несколько пригоршней камней, сгрузил их на большую алюминиевую миску стоявших на столе весов, уравновесив ее с противоположной стороны пятикилограммовой гирей. Потом он добавил к сверкавшей на солнце горке еще пару пригоршней – до тех пор, пока стрелка весов не остановилась посередине, на нулевой отметке. Достав из-за пазухи холщовый армейский вещмешок, он аккуратно пересыпал туда содержимое миски, затянул веревку и положил все это на пол рядом с собой:

– «Врагу – ни пяди родной земли!» – он достал очередную сигарету.

«Ага, и ни грамма из ее недр в собственный карман», – мысленно продолжил за него «интеллигент».

«Свалить, небось, собираешься? – ввязался в их молчаливый диалог военный. – А мне плевать! С такой кучей “кукурузы” я и сам, пожалуй, смажу пятки».

– Курить будешь? – спросили усы.

– Бросил, – ответил «интеллигент», закрывая саквояж.

– Это правильно. А я вот никак не могу. Дольше жить будешь.

– Это вряд ли.

Человек в камуфляже снова усмехнулся, но с аргументом согласился: «На этой твоей службе – и нашим и вашим – рано или поздно приставят пистолет к башке или повесят на дереве. Не одни, так другие».

Прощаясь, мулат испытующе посмотрел на португальца. В облике этого пса войны, служившего преданно и неистово сначала одной родине, потом другой, он не видел ничего человеческого, только чувствовал внутреннюю духоту и смертельную усталость. Военный, сняв очки, в свою очередь так же внимательно посмотрел в карие очи подельника и тоже ничего в них не узрел: «Если в ком-то еще и тлел огонек революционного романтизма, то в этих глазах он давно и бесповоротно погас…».

* * *

После того, как их постоянный бортпереводчик Александр Комов заболел и был отправлен в Союз, экипаж ГВС работал все время с разными бортовиками, которых выделяла военная миссия. Выпала эта участь и Олегу – до того, как из Союза приедет постоянная замена.

Генерал Петруньковский летал на своем АН-26, в основном, когда надо было проинспектировать расквартированные на юге и на севере страны бригады ФАПЛА. В остальное время экипаж сам справлялся с отдельными поручениями. В тот день Олегу предстояло полететь в две соседние с Анголой страны – Конго-Браззавиль и в Заир или так называемое Бельгийское Конго – и вернуться назад тем же вечером. Две столицы, Браззавиль и Киншаса, находились хоть и в разных государствах, но всего лишь на разных берегах одной и той же крупнейшей реки Африки, Конго. Поэтому перелет между ними даже у не слишком скоростного АН-26 занимал самое большое пятнадцать минут: практически только взлет и посадка. Тем не менее, на поручения, данные экипажу, в каждой из столиц планировалось потратить по нескольку часов. Поэтому, чтобы все успеть и обернуться за один день, подробно согласовав с диспетчерской вышкой в Луанде полетный план, они вылетели в семь утра и уже через полтора часа сели в Киншасе. Как в Луанде и других международных аэропортах, радиопереговоры с диспетчерской вышкой велись на английском, поэтому никаких сложностей для Олега они не представляли. Выделенная для советского борта полоса ГВСовскому АН-26, способному, в отличие от АН-12, садиться и на более короткую бетонку, показалась довольно комфортной. Совершив мягкую посадку, экипаж вырулил на стоянку и заглушил двигатели.

Одноэтажное здание аэропорта Киншасы, столицы тогдашнего Заира, около десяти лет назад переименованного из Демократической республики Конго ее нынешним правителем Мобуту Сесе Секо[30], мало чем отличалось от воздушных ворот ангольской столицы. Разница была лишь в том, что вокруг говорили не на португальском, а преимущественно на французском, которым Олег худо-бедно, но тоже владел.

У командира была назначена встреча с представителем советской консульской службы, и он отпустил свою команду в «увольнительную» в город, который начинался прямо тут же, за воротами зала прилетов, приказав через три часа всем быть на месте. Поскольку второй пилот, штурман, борттехник и радист уже не раз бывали в Киншасе, у них были с собой кое-какие карманные деньги в местной валюте, заирах. Несмотря на постоянную инфляцию, их должно было хватить на то, чтобы прогуляться по городу, купить мелкие сувениры и посидеть где-нибудь за чашкой кофе. На большее не было ни средств, ни особого желания: Заир был такой же полунищей страной, как и соседняя Ангола. Поэтому было решено, что ребята отправятся пешком в город, а Олег пока поищет, где ему поменять имевшиеся у него в достаточном количестве ангольские кванзы. Время «Ч» – час дня, когда все должны быть в здании аэропорта.

Выйдя на улицу, Олег решил поспрашивать местных, которых, в отличие от только прибывших или улетающих, можно было легко вычислить по безмятежным лицам, неторопливой походке, а многих – еще и по характерной, местного покроя рубашке с изображением Мобуту в его ставшей фирменной леопардовой шапочке, больше похожей на чересчур «гламурную» и дорогостоящую солдатскую пилотку. На третьем прохожем он выяснил, что обменных пунктов ни в аэропорту, ни в городе не существует. Однако все денежные операции, а также покупки любых товаров, включая западную и японскую электронику, можно приобрести на городском рынке, что в нескольких кварталах от аэропорта. Хайдаров тут же вспомнил, что Саша Комов как раз в одну из своих поездок в Заир приобрел там кучу пластинок. Среди них два по-настоящему бесценных диска британской прогрессив-рок группы Van Der Graaf Generator, выпущенных в семьдесят пятом и семьдесят шестом годах ее классическим, во главе с Питером Хэммиллом составом, – Godbluff и Still Life. С тех пор, как Олег переписал пластинки на свой приобретенный через «Сов-испано» 94-й «Шарп», он начинал с них практически каждое утро.

Как выяснилось уже минут через тридцать, когда он добрался до рынка, периодически уточняя дорогу у встречавшихся на пути горожан, там можно было купить хоть черта лысого: не только электронику, аудиокассеты местного производства, сигареты – заирский паленый «Ротманс» не самого лучшего качества, бытовую технику, детские памперсы, гигиенические прокладки, губную помаду, ювелирные украшения и прочее. Причем, как выяснилось, в качестве альтернативной валюты продавцы охотно брали за приобретаемый товар не только доллары, что нисколько не удивляло, но и ангольские кванзы. Олег подумал, что по сумасшедшей атмосфере, постоянному не затихающему ни на секунду людскому гур-гуру, по тому как метущаяся от прилавка к прилавку, от продавца к продавцу толпа управляет тобой, словно песчинкой, подхватывая и унося куда ей заблагорассудится, киншасский рынок походил на своего собрата «Роке Сантейру», что располагался практически в городской черте Луанды, на огромной территории между портом и нефтеперерабатывающим заводом. Хотя здешние размеры, просторы, накал страстей и коммерческого азарта были, пожалуй, гораздо более впечатляющими.

Найдя по гремевшим из двух подвешенных над тентом динамиков огромный прилавок с дисками и кассетами, Олег понял, что может здесь застрять до следующего утра. Помимо не известных ему заирских поп-коллективов и исполнителей, суперпопулярных в то время ансамблей и солистов с Кубы, а также известных и за пределами Анголы групп Jovens do Prenda и Merengues, здесь была довольно представительная секция западной музыки. За прилавком возвышался элегантный молодой человек в ярко-голубом пиджаке, надетом на футболку с треугольным вырезом, в розовых, идеально отглаженных брюках и лакированных остроносых туфлях. Этот стиляга из Киншасы с едва заметной улыбкой на губах вопросительно посмотрел на Олега, за долю секунды почти безошибочно просчитал его музыкальные пристрастия и вынул из плотной стопки пластинок запаянный в целлофан конверт:

– S’il vous plaît monsieur, обращаю ваше драгоценное внимание на недавно вышедший уникальный альбом дуэта Jon and Vangelis. Джон – это никто иной как Джон Андерсон, как вы понимаете, выдающийся вокалист группы Yes!

– Хм, – задумался Олег, – а Вангелис, случайно, не клавишник ли из трио «Дитя Афродиты»?

– О, monsieur, вы поразительно хорошо осведомлены в том, что касается современного рока.

– Ну, творчество группы, где вокалистом выступал Демис Руссос, вряд ли можно назвать рок-музыкой. Так что ж, получается, что Джон Андерсон тоже опопсел?

– Нет, уверяю вас, юноша. Вангелис – признанный всеми пионер электронной музыки, причем всегда тяготевший к прогрессивному року. Кстати, Yes перед уходом из коллектива Андерсона серьезно рассматривали его как клавишника, который бы заменил не кого-нибудь, а самого Рика Уэйкмена! Данный альбом – свидетельство плодотворного влияния двух супермузыкантов нашего времени, не сочтите мои слова слишком высокопарными! Совместное творчество пошло на пользу им обоим. Уверяю вас, вы не пожалеете. И, рискну предположить, это их первая, но не последняя работа, видит бог! – Заирский стиляга чуть картинно вознес руки к небу.

«Ему бы не на рынке торговать, а на сцене выступать или прогуливаться в компании “золотой молодежи” где-нибудь в Театральном квартале на Бродвее или, на худой конец, на улице Горького, – подумал про себя Олег. – Не удивлюсь, если узнаю, что все заработанное здесь он без малейшего сожаления тут же, за соседним прилавком спускает на свой моднячий “прикид”».

Олег и Ален, так звали продавца, расстались хорошими друзьями после того, как коллекция переводчика-меломана пополнилась двумя не известными ему первыми дисками Ван дер Грааф и имевшимися у него в записи пластинками Дженесис – двойником The Lamb Lies Down On Broadway и альбомом 1975 года A Trick of the Tail, на котором вокалистом после ухода Питера Габриэла уже выступил их мало кому известный барабанщик Фил Коллинз. Кроме этого, Олег не удержался и прибрел битловские Rubber Soul и так называемый «Белый альбом».

В его следующий приезд Ален обещал познакомить Олега с настоящим заирским чудом по имени Папа Вемба, которого у них зовут «королем румбы»:

– В детстве он пел в церковном хоре, а мать его, вы представляете, была профессиональной плакальщицей: она исполняла ритуальные песнопения на похоронах, провожая усопших в последний путь! В прошлом году он уехал в Париж и, кстати, начал работать вместе с вашим Питером Габриэлом. – Ален, казалось, был готов говорить о своем земляке бесконечно. – Это настоящая душа Африки, когда я его слушаю, я понимаю почему и, главное, для чего я родился африканцем…

В здание аэропорта Олег вернулся примерно за полчаса до оговоренного времени. В зале вылетов было довольно людно, часть пассажиров не спеша собиралась вокруг ворот на посадку рейса «Киншаса – Брюссель». Среди них, к своему изумлению, он вдруг увидел знакомое лицо. Это был Тито Шангонго. На нем были большие темные очки и дорогой легкий пиджак, однако Олегу узнать своего давнего знакомого, с которым они провели не один час в горячих политических спорах, было несложно. Не желая вставать в выстроившуюся очередь, Тито сидел в одном из сцепленных в несколько рядов кресел. Под ногами у него стоял средних размеров коричневый кожаный кофр, чьи углы были искусно отделаны металлическими набойками. В голове Хайдарова моментально сложились воедино жестокое убийство машиниста электропоезда и его помощника, дерзкое ограбление и упоминавшийся в новостях кожаный саквояж.

Почувствовав на себе посторонний внимательный взгляд, Шангонго мгновенно, огляделся по сторонам, однако, увидев Олега, сразу успокоился и поприветствовал его кивком головы.

– И ты называешь это «идейными соображениями»? – подойдя к Тито, с горькой усмешкой спросил Олег, вспоминая их первый пылкий, преисполненный идеологической нравственности разговор в Москве. – И куда же это мы собрались, подальше от родины-матушки? Сдается мне, что где-то я уже слышал про этот чемоданчик, камарада Тито… Один убит выстрелами из револьвера, другой сброшен с поезда и погиб, разбившись о насыпь – я все правильно говорю?

– Почти правильно, – ответил Тито, тоже по-русски. Меньше всего ему здесь хотелось встретить тех, кто его знает. – Плюс еще один, которому пришлось отрезать язык, чтобы так громко не орал от страха. Да чтобы разболтать о случившемся желания не возникло!

– Тито, так ты мне никак угрожаешь?

– Да, пожалуй, что нет, Олег. За то время, что мы знакомы, я тебя достаточно хорошо изучил. Ты слишком принципиальный человек. И абсолютно любое доносительство считаешь недостойным тебя как личности.

По громкоговорителю объявили о начале посадки на брюссельский рейс. Тито встал, взял в правую руку кофр и спокойно направился в сторону стойки. – А за «идеологические соображения» и за то, что тебе голову морочил, ты меня уж извини: они, убеждения, как и все в этом мире, могут меняться. Да и родина, как у вас говорят, «там, где жопа в тепле!».

Впереди у Тито была Европа, и мысль о ней грела не только задницу. В голове недавнего революционера кипела уже совсем другая жизнь. В ней находилось пятнадцать килограммов перехваченных им и его сообщником алмазов, которые сделают его богатым и позволят забыть о деньгах до конца жизни. В Брюссель, европейскую столицу контрабандных алмазов, он ехал на переговоры с компанией «Омега», скупавшей камушки по всей Африке и закрывавшей глаза на их происхождение. Следующим шагом предстояла сделка по контрольному пакету инвестиционного холдинга «Африка-Израэль инвестмент лимитед», созданного еще в 1934 году инвесторами из Южной Африки на территории подмандатной Палестины, исторической вотчине «Де Бирс». Намечалась покупка израильтянами крупнейшего в Анголе алмазного рудника. Тито всегда казалось, что видит все на два шага вперед, и он еще не знал, что рудник накануне был отбит правительственными войсками у повстанцев. И что израильтяне уже наладили контакты с новым президентом и практически получили эксклюзивное право на покупку ангольских алмазов, что было гораздо безопаснее, чем покупать кровавые алмазы у боевиков УНИТА.

Он холодно попрощался с Олегом и уже подходил к стойке регистрации, где должен был сдать камни в багаж. Олег долго провожал его взглядом, будто забыл сказать что-то важное. Неожиданно сзади на Тито накинулась женщина. Она повисла на его шее ожерельем из самого дорогого ангольского алмаза.

«Оливия?!» – чуть не сел на месте Олег. Он не мог поверить своим глазам. Внутри у него что-то оборвалось: видимо, Оливия была последней каплей яда, который он только что принял, едва увидел знакомый чемодан, полный драгоценных иллюзий. По громкоговорителю еще раз объявили посадку на брюссельский рейс. «Принимай все как есть, – пронеслось у Олега в голове. – Это лучшее лекарство от иллюзий».

На обратном пути в Луанду он сидел молча, уставившись в одну точку, прерываясь только на ведение переговоров с диспетчером. Радист на коротких волнах поймал международную службу московского радио, передававшую новости из Союза и музыкальные программы «для соотечественников за рубежом». Диктор приятным голосом произнесла: «Здравствуйте, дорогие товарищи! Вы слушаете круглосуточный информационный, общественно-политический и художественный эфир, адресованный советским гражданам, находящимся за пределами нашей страны. Авторский коллектив желает вам успешной службы и скорейшего возвращения домой!»

После короткой паузы в наушниках сквозь небольшие помехи на коротких волнах, которые удавалось преодолевать высотой полета, послышался голос Марка Бернеса:

С чего начинается Родина?

С картинки в твоем букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе…[31]

Голос певца мягко обволакивал сознание и погружал все глубже в уже такой знакомый, почти привычный мир не оправдавших себя грез и надежд. Перед глазами стояла стройная фигура Оливии с неестественной, перекосившей ее тонкие губы улыбкой, а в ушах по-прежнему звучала фраза Тито: «Родина – там, где жопа в тепле!»

Последние слова, которые он до этого всегда воспринимал с юмором и улыбкой, почему-то особенно резанули Олега. Тем временем по радио зазвучала непонятно как там оказавшаяся песня малоизвестного полуподпольного советского рок-ансамбля. Ни названия песни, ни коллектива не прозвучало, и понять, что это была именно группа «Воскресение», позволил лишь хорошо узнаваемый голос Алексея Романова. Не исключено, что звукооператор в студии просто воспользовался глубоко ночным московским временем и отсутствием начальства, чтобы поставить своих кумиров в эфир и тем самым добавить в их исполнительскую биографию факт трансляции по Всесоюзному радио.

Звучала никому еще тогда не известная «По дороге разочарований». Олег не сразу заметил, что по щекам его текут слезы…

«Не последний, а крайний»

После проводов жены для Олега опять продолжились рабочие будни на АН-12. Запорожцы, вместе с другом Серегой Погодько, уехали на родину, и теперь он уже летал с прибывшим в Анголу несколько дней назад экипажем из Джанкоя. Серегу, который вскоре после приезда домой собирался заехать в Москву, к родственникам жены, Олег нагрузил небольшой посылкой для Лизы и парой писем.

Как-то на аэродроме в Луанде один кубинец-лейтенант попросил Олега прихватить его с собой в Менонге. Там его должны были встретить, чтобы доставить до бригады к полковнику, у которого лейтенант служил адъютантом. Кубинцам советские летчики никогда не отказывали, всегда шли навстречу. Но, как на грех, адъютант вез своему начальнику две бочки спирта, по двести литров каждая. Многие кубинцы учились в СССР, и там наши соотечественники научили их не только командовать войсками, но и пить чистый либо разбавленный водой спирт. Казалось бы, большой тайны в том, как сделать из 90-градусного медицинского спирта водку, никогда не существовало и существовать не могло. Однако секрет все-таки был: чтобы разбавленный напиток не становился неприятно теплым от происходившей в стакане простейшей химической реакции, его на несколько секунд нужно было прикрыть ладонью. Знавший эту небольшую хитрость демонстрировал окружающей его компании неофитов свой богатый жизненный опыт и знание законов сурового советского общежития. А уж умевший без единой гримасы на лице выпить полстакана чистого спирта, занюхав его коркой (желательно черного) хлеба, пребывал у прошедших Союз «кубашей» что в Анголе, что у них на родине в непререкаемом авторитете.

Командир корабля Евгений Листов, Женя, молодой двадцатишестилетний парень, успевший до Анголы полетать в воюющей Эфиопии, когда Олег доложил ему о кубинце, моментально просек ситуацию и принял мгновенное решение. Он попросил Олега не спеша и доходчиво объяснить «компаньеро», что если бочки залиты под завязку, то на высоте пробку от повышенного давления обязательно выбьет и весь спирт разольется по салону. Мало того, что это расточительно, но в воздухе еще и очень опасно. Поэтому, говорит командир, обращаясь к генеральскому адъютанту, придется от каждой бочки по чуть-чуть отлить, чтобы между спиртом и пробкой была воздушная подушка.

– Много? – спросил испуганный кубинец, уже предвидя нагоняй от начальства.

– Нет, примерно вот столько. – Женя жестом, которым рыбаки показывают, какого карася или щуку они изловили, продемонстрировал чуть не поседевшему от ужаса лейтенанту примерное расстояние, которое должно разделять поверхность спиртовой массы от закрывавшей бочку пробки. Получилось сантиметров двадцать, даже, как говорят украинцы, «с гаком» от каждой емкости. Учитывая общий объем в четыреста литров, экипажу и техникам отряда АН-12 достались две 20-литровые канистры спирта.

В выходные был организован грандиозный коллективный сабантуй. С субботы на воскресенье, целые сутки, в отряде АН-12 невозможно было встретить практически ни одного трезвого человека. На тех немногих, кто по какой-либо причине, в том числе и по долгу службы, вынужден был воздержаться от возлияний, смотрели с удивлением и искренним сожалением. Все объяснялись друг другу в любви и дружбе и потом еще очень долго вспоминали этот день. Одним из самых ярких впечатлений вечера для всех стал кардинально преобразившийся образ старшего штурмана Васильича, замсекретаря «профсоюзной» организации отряда. Будь он лет на 30 моложе, в школе ему непременно дали бы характеристику, типа: «пионер – всем ребятам пример». За исключительную субтильность и худобу, узкое продолговатое лицо и длинный греческий нос его иногда за глаза называли «наш Бухенвальд». Он был исключительно положительным и исполнительным человеком, строгим и правильным и ни разу никем не был замечен не только за рюмкой-другой перед ужином, так сказать, для аппетита и на сон грядущий, но даже за стаканом местного пива в руке, когда по субботам военная миссия иногда устраивала пивной день для советских спецов. Здесь же Васильич явно перебрал дармовой забортной водицы, нежданно-негаданно обрушившейся на отряд. Он весь вечер перемещался по коридорам, словно тонкий, болтающийся шнурок и заглядывал то в одну «отдыхавшую» компанию, то в другую, почти обреченно принимал из рук коллег очередную чарку сорокаградусного веселящего зелья и продолжал свой путь дальше. С промежутками в пару минут (и это в течение добрых трех часов, пока он, наконец, не утихомирился!), штурман произносил одно и то же почти философское восклицание, которое, как ему казалось, исчерпывающе определяло все происходящее с ним и с вверенным ему и командиру коллективом: «Ребята, я худею!..»

* * *

С джанкойцами Олег летал на АН-12 с бортовым номером 11111, который считал для себя счастливым. В радиоэфире, если эта цифра правильно, как надо произносилась, звучала особенно козырно. Можно было промямлить по-английски: Луанда, Луанда, «Аэрофлот» Один, Один, Один, Один, Один или даже Один, Один, Один, Дубль, Один просит разрешения снизиться на высоту…», еще при этом запутаться в таком обилии единиц. И тогда опытные летчики только по тому, как невыигрышно, без шика и достоинства произносится бортовой номер, сразу понимали, что летит новичок, неумеха; «сапоги», называли таких. А можно было то же самое сказать гораздо более презентабельно, емко и красиво, например: «Аэрофлот» Одиннадцать – Сто одиннадцать, – и тогда весь эфир мысленно цокал языком и восхищался – вот, мол, опытный экипаж в воздухе, бывалый, да и переводчик у них то, что надо, видно, что огонь и воду прошел! Еще, как это ни парадоксально, Олегу безумно нравилось, как летчики озвучивают цифру пятьдесят. В этом тоже было что-то необычайно притягательное. Они говорили не «пятьдесят», не «полтинник», а полстá: полста семьдесят, полста девяносто. И в этом жаргонизме тоже было что-то недосягаемое для человека постороннего; по нему определялась принадлежность к касте или, наоборот, непосвященность в маленькие ключевые тайны профессии. Все это, конечно, можно было бы назвать мишурой, чем-то условным и надуманным. Но то, как экипаж представляет себя в воздухе, общаясь с диспетчерской вышкой или с попутными и встречными участниками радиообмена, всегда было и будет чрезвычайно важным. Представительный голос, хорошая дикция, чуть уставший, деловой, но при этом слегка безразличный тон и, конечно же, соблюдение терминологии радиопереговоров и эфирной дисциплины – все это было неотъемлемой частью воздушного этикета, уважения к себе и окружающим: по одежке встречают, оказывается, не только в России.

Сами ребята джанкойцы – летчики и техники – были такие же славные, как запорожцы. С командирами Женей Листовым и потом Володей Дыденко Олег отработал без малого два их летных срока, пять месяцев, с двумя экипажами. Как и до этого два летных коллектива из Запорожья, они тоже привезли с собой из Союза запас продуктов на полный срок командировки: в Анголу самолеты летели полупустыми, о перевесе думать не приходилось, чай не «Аэрофлотом» летели, а сами по себе, поэтому каждый летчик и техник был отягощен более чем солидным багажом, куда кроме личных вещей входили «долгоиграющие» припасы: всевозможные консервы, рис, макароны, супы в пакетиках, специи и прочее. Помимо этого был еще и огромный общий продуктовый запас для ежедневной готовки завтраков, обедов и ужинов. Для этого к отряду были прикомандированы рядовые-срочники, два повара-узбека, Саша и Дима, а на самом деле – Санжар и Джумá. Веселые молодые ребята, со своим специфичным среднеазиатским задором. Джумá или Дима, как он предлагал для простоты себя называть, по матери был казанским татарином. Они с Олегом иногда практиковались говорить на смеси татарского и узбекского, очень похожих между собой. Сам он, родившись в Москве, татарский знал лишь на начальном уровне, благодаря каким-то «штучным» воспоминаниям от редкого, преимущественно, в детстве, общения со своими многочисленными, не говорившими по-русски бабушками и тетушками. Впрочем, русский ребята-повара знали вполне неплохо.

Джумá из этих двоих был, пожалуй, наиболее ярким юношей: имя его по-арабски означает «Пятница» – день, когда мусульмане совершают традиционный пятничный намаз. Поэтому Джумá с Олегом время от времени в шутку обращались друг к другу как их любимые литературные герои Робинзон и его верный слуга-туземец Пятница, часто веселясь по этому поводу, как дети. К тому же парень был безумным фанатом лошадей: с детства уверенно сидел в седле и, завидев случайно в городе гужевую повозку с запряженной в нее клячей, мог потом еще долго обсуждать ее достоинства и недостатки. А еще Пятница страстно любил играть в шахматы, правда, чаще всего проигрывал. Но всегда очень старался.

– Саня, что сегодня на обед?

– Аш.

– Суп значит по-узбекски, – комментировал Дима.

– Не только по-узбекски, Пятница, – соглашался Олег.

– А на второе что?

– Палов…

– А что так грустно?

– Мяса нет. Плов без мяса, что узбек без плова. Вчера еще должны были получить, но так и не привезли пока.

– А какое мясо нужно?

– А какое есть?

– Слонятина подойдет?

– Не знаю, никогда из нее не готовил.

– Плов из слона не получится, – рассмеялся Джумá.

– Почему не получится?

– Риса столько не найдем.

Санжар тоже засмеялся:

– Потом жевать до самого дембеля.

– Да нет, мясо у него мягкое, надо просто уметь готовить.

– Ты что пробовал?

– Да.

– Серьезно?

– Мамой клянусь, – улыбнулся Олег Санжару, в шутку изображая его акцент. – Я знавал одного ангольца, он отлично слона готовил.

Ребята недоверчиво посмотрели на переводчика.

– Шучу, но один раз такое было. Застряли мы как-то в Лубанго из-за неполадки руля высоты. Командир заметил это еще на посадке, а уже на земле борттехник все тщательно проверил и выдал нам свой вердикт: без помощи из Луанды нам отсюда не взлететь.

Ну, раз такое дело, знакомые ребята из штаба округа и политуправления Южного фронта помогли нам разместиться в местной гостинице, сказали, самой приличной в городе. Она была построена еще при португальцах, Grande Hotel da Huíla. Уила – название провинции, «h» в начале слова в португальском никогда не читается. А наши спецы, понятное дело, все как один, произносили это слово так, как велит великий и могучий русский язык. Но, как говорится, сейчас не об этом… Так вот, поскольку времени у нас было предостаточно до того, как из Луанды прибудут наши техники, мы приняли приглашение от наших советников из военной миссии и местного ангольца-натуралиста, директора недавно вновь открытого краеведческого музея, съездить в бывший в национальный парк Бикуар, примерно в двух часах езды к югу от Лубанго. Район этот считался более-менее безопасным. Раньше в парке обитали до полутора сотен видов птиц и несколько десятков видов животных: от леопардов и львов – до зебр и тех самых саванных слонов. Конечно, война многих животных распугала и раскидала по всему югу Анголы, значительная их часть «эмигрировала» в соседнюю Намибию, но все-таки. И вот там-то мы его и увидели. Правда, не в самом жизнеутверждающем для него виде. – Олег сделал короткую паузу: – Пацаны, вы «Кинг-конга» смотрели?

– Нет.

– Неважно, потому что рык, который мы тогда услышали, подъехав к огромному, в десять обхватов баобабу, был, наверное, раз в десять громче, чем у той несчастной киношной гориллы.

Метрах в ста за баобабом виднелась воронка от подорвавшейся мины. А рядом с воронкой лежала огромная туша взрослого слона. Когда мы, соблюдая все меры предосторожности, чтобы тоже случайно не наткнуться на мину, подошли ближе, он уже не дышал. Взрывом его разорвало на огромные куски мяса. Натурально, говорю я вам: это выглядело так, будто его разобрали на запчасти! Гора мяса и реки крови – все дымится. Запах пороха и крови. А мы не ели с самого утра, голодные, готовые сожрать слона сырым. Но никто не знает, с чего начать, что можно есть, что бесполезно. Тут наш анголец нам объяснил, что у слона едят только ноги, хобот и глаза. И начал рыть яму. Потом мы заполнили ее мелкими сучьями, сверху. Все это подожгли и дали полностью прогореть, пока не образовались угли. После разгребли еще горячий пепел, заложили в него ноги, хобот и мясо с головы. Все это засыпали углями, а сверху разожгли новый костер, когда тот прогорел, достали мясо. Убрали верхнюю корку. Внутри получился студень, немного непривычный на вкус, но с солью было ничего. Остальное загрузили в ГАЗ-66, потом неделю вся наша военная миссия в Лубанго того слона доедала.

– Я же сказал, для плова не пойдет, – усмехнулся Джумá. – Ладно, давай в шахматы.

– Опять шахматы, – вздохнул Санжар. – Что вы в них нашли?

– Там же кони! – мечтательно пояснил Джумá.

– И слоны, – рассмеялся Олег.

* * *

Ближе к середине ноября в миссии Олегу уже назвали дату возвращения в Союз, 27 число. Гриша, для которого этот вопрос столь резко никогда не стоял, поскольку он периодически курсировал между Луандой, Москвой и Якутском, тоже вскоре готовился уехать, в отпуск. Несмотря на то, что никто особо не загадывал, обратный рейс у них пришелся на то же 27 ноября. Оставалось только долетать несколько дней и где-то между ними заехать в миссию, чтобы получить расчет – толстую, как недавно ребята-летчики получили, пятисотрублевыми купюрами «котлету» чеков Внешпосылторга, советских заменителей свободной конвертируемой валюты – и, как говорится, гуляй, Вася!

За трое суток до намеченного отъезда, когда в отряде был день предполетной подготовки, Олег попросил завхоза Эдуардыча подбросить его до миссии, а там уж он сам как-нибудь на попутке вернется. Финчасть закрывалась на обед в 13.00, на часах было 11, вполне можно было успеть получить расчет, подкупить что-нибудь в магазе, там же в миссии, и вечерком устроить что-то вроде отвальной.

Как только он, поприветствовав кубинца-охранника, закрыл за спиной ворота военной миссии, его тут же окликнул дежурный офицер:

– Хайдаров, тебе Коновалов передал, чтоб перед бухгалтерией зашел в кабинет к начфину. Что-то он от тебя хочет.

На вопрос Олега, зачем, дежурный лишь пожал плечами, добавив, что Боб с Главным улетели в командировку.

Протасов сидел в своем заваленном бумажными папками кабинете и, несмотря на исправно работавший кондиционер, периодически вытирал лысеющий лоб носовым платком:

– Ну, Хайдаров, я тебя слушаю, – вместо приветствия произнес подполковник. Его красное лицо, вероятно, с глубокого похмелья, еще не восстановило естественный цвет. На лбу проступали капельки пота, рядом со столом на подоконнике Олег заметил початую банку финского пива.

– Не понимаю, о чем вы, товарищ подполковник, – и вправду недоумевая, парировал Олег.

Протасов взял из кипы бумажных папок верхнюю, раскрыл ее и начал читать:

– Из донесения сотрудника военной миссии СССР при Народной Республике Ангола, фамилию опустим. – Он выразительно взглянул на переводчика, криво улыбнувшись. – «Хайдаров Олег Тимурович во время работы с экипажем АН-12 из города Запорожье был неоднократно замечен мной при успешной продаже местному населению дефицитных спиртных напитков иностранного производства с целью получения в обмен местной валюты по спекулятивной цене и в обход официально установленного курса…». Это, как говорится, документ, между прочим, конкретный, дальше некуда! И статья за валютные операции у нас на родине, которую ты здесь распродаешь направо-налево, тоже вполне себе конкретная, восемьдесят восьмая УК РСФСР. Ее еще «бабочкой» называют. Не слыхал? От трех лет и до бесконечности. До смертной казни![32]

– Я, товарищ Протасов, родиной не торгую, а от иностранных спиртных напитков стараюсь избавиться как от чуждого советскому человеку продукта. – Олег пытался отшутиться, однако с первых слов подполковника понял, что тот настроен более чем серьезно.

– Так, значит, ты признаешь факт валютной спекуляции?! – Протасов, сидевший за столом, подался вперед, будто желая весом своего обрюзгшего тела выдавить из Олега признание.

– Факт дружеской безвозмездной помощи ангольским товарищам, а также нашим кубинским друзьям-интернационалистам, конечно, признаю: в стране голод, война, постоянный стресс. Людям нужно иногда расслабиться, а мне не жалко.

– Ишь ты, как завернул! – Протасов замотал головой, как будто этим жестом хотел разом развеять хлипкие аргументы переводчика. – Деда Мороза из себя строишь, благодетеля?!

– Никак нет, товарищ подполковник. – Хайдаров, казалось, немного утвердился в своей придуманной тут же на ходу версии и продолжил. – Вот рядом с нашим отрядом, в соседнем подъезде живут кубинские летчики МИГ-17. Они ведь не как мы грузы всякие там возим, а летают бомбить унитовцев. И по ним, конечно, стреляют в ответ. Спасает только то, что они всегда держат нужную высоту. Вот их радист ко мне на днях подошел: руки дрожат, лицо бледное, никак не успокоится. Говорит, летали в район Луэны, на северо-восток, так он под собой в иллюминатор видел вспышки на земле от выстрелов по ним из ПЗРК. Говорит, дай что-нибудь выпить, нам с ребятами стресс снять. Так как мне ему после этого не подарить бутылку «Московской»? У нас целый магазин в миссии для этого добра есть, а у них – ничего, как хочешь, так и выкручивайся! И о каких деньгах может идти речь: они же нам как братья, к тому же социально близкие, кубинский пролетариат и крестьянство?! – Олег чувствовал, как входит в раж и уже сам верит всему, что говорит. Хотя своему кубинскому другу Хуану, радисту, он и правда пару раз дарил какое-нибудь алкогольное питье, хорошо понимая, что ребятам иногда приходится совсем не сладко.

– Ты заливай, да знай меру! – Протасов строго посмотрел на переводчика, давая понять, что на этом этапе разговор окончен. – Ехай-ка ты к себе в отряд, а завтра чтобы принес мне подробную объяснительную про все свои торговые дела. Я тут списочек твоих подвигов составил, с датами и местом. По каждому и отчитаешься. А двадцать шестого числа к половине одиннадцатого снова подгребай ко мне в кабинет, и мы решим, куда ты отсюда поедешь – домой или, как говорится, «в места не столь отдаленные». Еще наш особист, может, подъедет: у него к тебе тоже вопросы накопились – про унитовский плен и про твои тамошние геройства…

Покидая территорию миссии, у выхода Олег столкнулся со знакомым капитаном-ангольцем и попросил того подбросить его в порт, где, по расчетам, должен был находиться Григорий. Еще накануне они с представителем «Якуталмаза» в Луанде начали приемку груза с оборудованием из Союза и, судя по объемам, сегодня разгрузка еще продолжалась. Предположения оправдались, и когда они с капитаном подъехали к причалу, Олег сразу увидел Гришу, который отдавал распоряжения команде ангольцев, гражданских и военных, работавших в порту.

– Плохи дела, дружище! – Хайдаров рассказал товарищу о недавнем разговоре с Протасовым. – Этот хмырь подполковник все-таки дождался своего часа. И, главное, как все хитро подгадал, за три дня до отъезда в Союз!

– Так, не паниковать! – Григорий был внешне спокоен, решив при этом, что Олегу можно и поволноваться: так лучше думается. – Запорожцы, говоришь? Кто у тебя тогда командиром был? – Гриша внимательно посмотрел на Олега. – Будем для начала искать решение в Союзе: мир не без добрых, а главное, не без влиятельных людей!

– Толя Тельняш, – ответил, немного подумав Олег. – Серега Погодько писал, они сейчас все в Запорожье, переучиваются с АН-12 на ИЛ-76. Скоро двенадцатые полностью заменят.

– Ты не торопись, не спеши его списывать. Твой антошка еще полетает, не остановишь. Вот увидишь!.. – Григорий на секунду замолчал. – Тельняш, Анатолий… Постой, так он же в Афгане с вашим нынешним ГВСом Петруньковским служил!

– И что? – Олег пока не понимал хода мыслей друга.

– И что! – Гриша уже радостно потирал руки, просветлев от удачно найденного решения. – Организуем через Тельняша письмо-поручительство Главвоенсоветнику. Мол, так и сяк, он, «майор Анатолий Тельняш, Герой Советского Союза, прошедший горячие точки – Демократическая Республика Афганистан, Ангола, – ручается перед командованием Вооруженных сил и лично перед Главным военным советником ВС СССР в НРА, генералом Петруньковским, что переводчик Хайдаров во время несения службы, а также в свободные от службы часы, исключая сон в строго охраняемом здании, все время находился рядом с ним в качестве переводчика Отряда АН-12 и ни в каких противоправных действиях, тем более валютных операциях, уличен не был». И все! «Дата, подпись, отпечатки пальцев!» – Гриша зачем-то процитировал фразу из «Бриллиантовой руки» и почти так же, как герой Папанова, громко, во весь рот рассмеялся:

– Теперь за тобой – срочно! – телефон Тельняша в Запорожье. Звонить, как понимаешь, будем от старпома, с корабля.

– У Сереги точно есть. – Олег достал из кармана записную книжку, с которой никогда не расставался, и открыл страницу с нужным номером. Григорий тут же направился к причалу крейсера «Москва», увлекая за собой Олега:

– Давай, время – деньги!

Старпом оказался на судне, и через вахтенного они его довольно скоро обнаружили. Услышав немного сбивчивые объяснения друзей, он повел их в радиорубку, и уже через десять минут (благо Погодько находился в это время у себя дома) у них был домашний телефон бывшего командира Олега. Тельняш не стал важничать и набивать себе цену и, осознав серьезность положения Олега, своего боевого товарища, пообещал, что через полчаса прибудет в штаб авиаотряда и оттуда телеграммой направит соответствующий текст на адрес военной миссии в Луанде и копию – на борт крейсера, чтобы он тоже был на руках у ребят.

– Ну вот, часть дела сделана! – Григорий удовлетворенно потер руки.

– Часть? Ты считаешь, что ткнуть этому Протасову в морду копией письма Петруньковскому будет недостаточно?

– Старик, гарантировать не могу, – задумчиво произнес Гриша. – Но есть подозрения, что Протасов легко может предложить нам ею подтереться, и вот тогда уже крыть будет нечем! Предпочитаю иметь лишний козырь в кармане. Но для этого надо будет немного, как говориться, пораскинуть мозгами. Ты послезавтра летаешь?

– Да, – ответил Олег. – Утром в Менонге, а после обеда – в Кабинду.

– Отлично. – Гриша, прощаясь, протянул товарищу руку. – Давай, я должен идти, а то мои грузчики уже начали разбредаться.

Пока они разговаривали, Олег краем глаза наблюдал за ангольцами, которые разгружали контейнеры «Якуталмаза». Увидев, что Григорий занят и отвлекся, они сначала устроили затяжной перекур, а потом стали потихоньку поглядывать в сторону стоявшего рядом судна, где такие же, как они оборванцы, перебивающиеся случайными заработками в порту, разгружали армейские продуктовые пайки. Часть грузчиков от контейнера «Якуталмаза» довольно скоро переместилась туда якобы помочь, а на самом деле, чтобы чем-то поживиться.

Олег давно заметил, что в Анголе и, наверное, вообще в Африке – то ли из-за особенностей климата, повышенной (по сравнению с Союзом – в семь раз!) солнечной радиации или иных причин, – чувство голода наступает резко и неожиданно. Казалось бы, ты плотно позавтракал, до обеда остается еще пара часов, но вдруг будто бы внутри у тебя начинает шевелиться червячок, требующий срочно что-нибудь съесть. И, главное, что это чувство невозможно преодолеть, перетерпеть, переждать. Поэтому, вероятно, влекомые подобными ощущениями, Гришины грузчики потянулись к соседнему контейнеру и чуть ли не на глазах у наблюдающего за разгрузкой принялись вытягивать из упакованных в целлофан пайков кто что: банку сгущенки или сосисок, консервированные португальские сардины, упаковку джема, нарезанные ломтики ветчины или сыра в вакуумной оболочке. Было понятно, что такого рода мелкие кражи являются неотъемлемой частью процесса разгрузки и почти что входят в стоимость оплаты труда. Но, боже, как они, вечно голодные молодые ребята, это делали! Открыв, например, пол-литровый пакет молока, они выпивали ровно столько, чтобы насытиться и, даже если в емкости оставалась еще половина, они ее выбрасывали и брались за что-то другое; выковыряв пальцами из плоской прямоугольной консервной банки пару сардин, они так же бросали под ноги остатки еды, надкусывали и оставляли недоеденными ветчину, хлеб, сыр. Олегу было прекрасно понятно, что страна не доедает, голодает, что у этих парней дома такие же забывшие чувство сытости родители, младшие сестренки и братишки с полупустыми животами. Но, спрашивается, почему не сохранить часть еды на потом, почему не положить оставшееся в карман, взять домой, припасти себе на ужин? То ли эти несмышленыши подспудно понимали, что завтра прибудет точно такой же контейнер с гуманитарной помощью, что они снова будут его разгружать и опять наедятся до отвала? То ли в Африке испокон веков, с самых давних времен все поступают так – от хищных животных до людей – никогда не хранят еду, ибо она может испортиться? Ведь тушу африканской красавицы, черной антилопы, которую загрыз лев, затем вслед за ним доглодают шакалы и доклюют грифы, белоголовые сипы и стервятники до идеально белых, блестящих на солнце косточек?

У животных ведь, по большому счету, как у людей, своя иерархия и свои жизненные законы: есть благородные и гордые львы-идальго, есть работяги – всякая лесная и саванная мелочь и шушера, круглые сутки промышляющая в поисках пищи и ничего другого не знающая; есть свои паразиты, приживалы, вертихвостки и содержанки, грязные «шакалы», «павлины» и «трутни» – как в прямом, так и в переносном смысле, – есть падальщики, бездельники, ловеласы и даже лоботрясы. Немудрено, что живя с ними бок о бок, – а в Африке эта близость особенно ощутима, – люди во многом заимствуют свое поведение среди равных себе особей – у зверей. И еще неизвестно, кто поступает мудрее: тот, кто всю историю своего существования пожирает и уничтожает без разбора себе подобных, или тот, кто делает это лишь для сохранения жизни и собственного рода…

Григорий отвлек его от внутренних рассуждений, хлопнув Олега по плечу:

– Двадцать пятого вечером, если все будет нормально, и меня никуда не дернут, я у тебя в отряде. Авось, к тому времени что-нибудь придумается.

* * *

За два дня до намеченного возвращения в Союз у Олега были два «крайних» ангольских рейса, один с утра и другой после обеда – если, конечно, Протасов отстанет от него и оставит свои идиотские угрозы. Гриша, обещавший расставаясь с ним в порту, что будет в этот вечер у него, заскочил на аэродром перед самым их утренним вылетом. Он подъехал на всех парах, буквально на минуту, только чтобы сказать, что сегодня в отряде появиться не сможет, поскольку находится в полном цейтноте, а вечером еще работает на переговорах с приехавшим в Луанду министром цветной металлургии СССР:

– Телеграмму Петруньковскому от твоего командира я у старпома забрал, остальное завтра, в десять тридцать, прямо в кабинете начфина в миссии. Все узнаешь, как говорится, по ходу дела. Не дрейфь, все будет хорошо! – Гриша умчался так же стремительно, как и еще пару минут назад подрулил к уже убиравшему стремянку АН-12-му.

На подлете к Менонге экипажу пришлось основательно понервничать. Связавшись с кубинцами, что он всегда делал, подлетая к любому из южных аэродромов, Олег услышал в наушниках тревожную новость: накануне с одной из сопок на подлете к городу по их АН-26 стреляли из ПЗРК, судя по всему, из «Стрелы-3», бьющей на три километра. Благодаря выпущенным тепловым ловушкам ракета среагировала на одну из них и ушла в сторону. Диспетчер порекомендовал советскому экипажу снижаться, строго следуя правилам: по спирали и только над городом, без отклонений. Но, слава богу, все обошлось.

Второй полет был на север, в Кабинду – час туда, час обратно, которые Олег и за рейсы-то не считал: ФЛЕК, еще одна оппозиционная правительству повстанческая группировка, Фронт освобождения Кабинды, к тому времени уже почти выдохлась, один дым остался. Большой опасности для прилетающих туда самолетов город не представлял. При этом, на всякий случай, на посадку в Кабинду, ангольский анклав внутри территории Заира, все равно заходили со стороны океана, а не суши: как говорится, береженого бог бережет.

Вернувшись в Луанду, самолет, как обычно, до того, как его покинет экипаж, еще какое-то время находился на стоянке с включенными двигателями: летчики получали замечания и указания от командира по итогам дня. Олег тоже минут пять сидел безмолвно на своем месте рядом с СПУ, специальным переговорным устройством. Он глядел вокруг себя, будто запоминая на всю отведенную ему далее жизнь ставшие родными шпангоуты и стрингеры, образующие затянутый изнутри дерматином каркас самолета, чуть замутненные накрапывающим дождем иллюминаторы, открытую дверь в кабину пилотов, откуда доносился деловой и спокойный, приглушенный шумом затихающих двигателей разговор экипажа. Олег безмолвно прощался со своим АН-12-ым, четвертым по счету за прошедший год с небольшим и за примерно восемьсот часов в небе Анголы…

* * *

В 10.20 Хайдаров подъехал к советской военной миссии. Григорий был уже внутри, на территории, и поприветствовал его деловым кивком головы:

– Не суетись и отвечай, когда тебя спросят. Я договорился с Протасовым, что тоже зайду к нему с письмом, которое касается твоего дела.

– Дела? Меня уже судят? – Олег нервно усмехнулся и последовал за товарищем, минуя дневального, в кабинет, на котором было написано: «Начальник финансовой части Протасов М. В.».

Подполковник сидел за своим столом и, увидев Хайдарова и сопровождавшего его Григория, съязвил:

– Защитничка с собой привел, лейтенант?

Гриша протянул ему пакет с телеграммой:

– Михаил Викторович, я, как вы помните, из «Якуталмаза», вот мне просили для вас передать копию письма товарищу генералу.

– А ты, стало быть, типа, суд присяжных или как там его? – Протасов несколько умерил свой сарказм, при этом понимая, что рекомендательное письмо – оно и есть всего-навсего «рекомендательное».

– Все эти ваши писульки, товарищ Соболев, они у вас на гражданке, может, и срабатывают. А у нас поступают так, как велит закон военного времени и наша партийная, точнее, профсоюзная совесть. – Протасов строго посмотрел на висевший по правую руку от него портрет Л. И. Брежнева с густыми, задранными вверх бровями. – И совесть наша не дремлет!

Подполковник открыл конверт и торопливо пробормотал себе под нос текст телеграммы:

– «…всегда находился при командире отряда и при экипаже… отличник боевой подготовки… пытливый, усердный и настойчивый в изучении матчасти… совестливый и самокритичный, в быту скромен, во внеслужебных контактах с местным населением не замечен». Не замечен! – Протасов заметно оживился. – А вот Горохов Николай Валерианович, между прочим, твой сослуживец и коллега, – Хайдаров, слышишь? – как раз в этих внеслужебных контактах тебя и уличает!

Григорий слегка подтолкнул Олега, чтобы тот не молчал и что-то ответил:

– Товарищ подполковник, да Горохов сам все время с местными бразильцами трется. Чему у них, у капиталистов можно примерному комсомольцу научиться? Я, конечно, ни на что не намекаю, но, как говорится, «а судьи кто?». – Григорий снова незаметно ткнул Олега локтем в бок, намекая, что тот уже говорит лишнее.

– Судьи – те, кто надо! – Протасов чуть повысил голос. – Наш советский суд, как известно, самый гуманный суд в мире! Короче, что я тебе скажу, Соболев. Твое желание выручить своего друга-фарцовщика, наверное, заслуживает понимания. Но не более того. Ты разве не видишь, что он совсем распустился, как вы, молодежь, выражаетесь, оборзел? Все нормальные советские граждане сдают валюту, как завещал великий классик… тьфу, как его? – Подполковник наморщил лоб, пытаясь вспомнить фамилию автора.

– Булгаков, Михал Афанасич! – Гриша поспешил вовремя вставить фамилию полузапрещенного в СССР писателя.

– Во! Так что, Хайдаров, телеграммой своей можешь вытереть себе задницу! И готовься, дело это я передаю в военную прокуратуру. Там тобой займутся люди серьезные, не чета мне, доброму и мягкому. Они тебе объяснят, почем фунт лиха и прочно вдолбят в твою башку, что взрослых, особенно старших по званию, надо уважать!

Олег опустил голову в пол и стал мысленно прощаться на неопределенное время с Лизой и Машенькой. Когда слово снова взял Гриша:

– Товарищ Протасов!

– Ну, Соболев, что еще? – подполковник уже закрывал папку с личным делом Хайдарова, откладывая ее в сторону.

– А позвольте вернуться к внеслужебным контактам?

– Что же тебе не ясно, вроде, уже все обсудили? – Протасов приподнялся со стула, давая понять, что аудиенция закончена. – Я и так вам слишком много времени уделил, у меня уже обед стынет и рюмка греется.

– Всего одну секундочку! – Григорий приоткрыл дверь кабинета начфина, выходящую в коридор, и буквально за рукав выудил оттуда молодую анголку лет 25, невысокую, но стройную, с крепким африканским задом, в смелой короткой юбке и легкой кофточке с глубоким декольте, щедро открывавшим пышную, необъятных размеров грудь. – Вот, познакомьтесь. Если угодно, вновь: Мария де Консейсан Жетулиу Варгаш, уличное прозвище – Мария «Имакулада» или «Непорочная», девушка, простите, товарищ подполковник, легкого, даже наилегчайшего поведения; ареал трудовой деятельности – площадь Кинашиш и прилегающие к ней дурно пахнущие переулки Луанды. Мария утверждает, что хорошо и даже близко вас знает, о чем написала соответствующее заявление Главному советнику военной миссии СССР при Народной Республике Ангола. Копия заявления, для использования – на ваше усмотрение – девушкой прилагается. – Григорий положил бумагу на стол перед финансистом, повернув текст так, чтобы Протасов смог его без труда прочитать.

Подполковник, все это время стоявший, словно замороженный, в том же положении, в котором начал было подниматься, чтобы выдворить друзей из комнаты, так и не разогнув коленей, плюхнулся обратно в кресло.

– Не соизволите ли прочесть? – поинтересовался Гриша не без легкой иронии в голосе. Протасов продолжал молчать и даже едва дышал, будто сел на кол и боялся причинить себе дополнительную физическую боль излишними телодвижениями. – А, не желаете? Ну, тогда позвольте мне. – Григорий взял бумагу со стола и начал уверенно переводить с листа, особенно четко, почти по слогам проговаривая ключевые, на его взгляд, слова:

Камарада Протáссиу, все время просивший меня называть его просто «Мищща», познакомился со мной неподалеку от отеля «Кука», где я работала с клиентами, и пригласил меня в снятый им специально для встречи номер восемьсот семнадцать на восьмом этаже. – Григорий сделал короткую паузу и взглянул на подполковника. Лицо начфина было усеяно крупными как горошины каплями пота, одна из них, самая большая, в ту самую секунду уже висела на кончике носа и была готова упасть на папку с делом Олега Хайдарова. – Далее, – продолжил Григорий, – камарада Мищща зашел со мной в туалетную комнату гостиничного номера и со словами «лавáр-лавáр, лимпа-лимпа»[33] наполнил ванну горячей водой, высыпал туда полную пачку какого-то белого порошка, размешал и потом долго мыл и тер мою кожу во всех местах при помощи губки, которую он называл «мащáлку». Губка и фрагмент коробки от белого порошка с его названием прилагается в качестве вещественного доказательства.

На этих словах Гриша взял у Марии пакет, из которого извлек пресловутую советскую «холостяцкую» мочалку с двумя белыми лямками и кусок от упаковки загадочного порошка, на котором читалось по-русски: «“Дарья”, стиральный порошок. Стирает чисто и придает блеск!». – Потом камарада Мищща трахал меня до половины седьмого утра следующего дня, иногда повторяя что-то на своем языке, насколько я могла запомнить: «будит-будит трубащиста, щиста-щиста-щиста-щиста» и еще дважды заставлял меня купаться в уже холодной ванне. Когда Мищща заснул, я ушла из отеля. Больше мы не виделись, хотя я трижды, но без всякого результата пыталась встретить его у ворот военной миссии, где он работает. На следующий день после того свидания с камарада Протáссиу я вся покрылась пятнами и крупными прыщами неизвестной мне и моим докторам болезни, от которой не могу до конца освободиться до сих пор…

Глядя все это время на подполковника Советской армии, еще несколько минут назад грозного и недоступного, а теперь жалкого и тщедушного, Олег сначала тихо поражался этой трансформации, а потом уже едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Григорий тем временем продолжал играть свою роль одновременно общественного обвинителя и защитника невинно пострадавшей молодой особы, и ему было не до смеха. Видя, что Протасов, похоже, сегодня не произнесет уже ни слова, а к концу дня просто, как говорится, нарежется до потери пульса, Соболев оставил ему на столе зачитанное только что заявление Марии с пометкой «копия» в правом верхнем углу. Затем он медленно, так чтобы начфин успевал фокусировать взгляд на его действиях, забрал со стола папку с делом Олега, для убедительности потряс ею в воздухе перед красным, хоть прикуривай, лицом финансиста и тихо, на цыпочках, увлекая за собой Хайдарова и девушку, вышел вон из кабинета…

Эпилог

Олег шел по улице Горького навстречу Николаю Стрельцову, который позвонил ему накануне и предложил встретиться, пока он еще в Москве. Мимо Олега, навстречу и параллельно с ним, шли люди в осенних плащах и куртках. Людской поток, казалось, не прекращался здесь ни днем, ни вечером, толпа двигалась вперед и назад, каждый из нее считал, что идет по делу, и его путь имеет конечную, важную цель. Голова Олега разрывалась от мыслей и сомнений:

«Что я знал о жизни? Мне казалось, что все – до тех пор, пока я не оказался в Африке. Ничего, ничего я не знал о жизни, ровно как и о себе: ничего я не знал, на что способен и на что способны люди в джунглях нечеловеческих условий, и способны ли вообще. Потребовалось тринадцать месяцев Африки, чтобы провалить экзамен по предмету о жизни и смерти, о свободе и рабстве, о любви и жалости. Все ответы, которые существовали до этого путешествия, были абсолютно неверны, они даже были губительны, весь багаж знаний небогатого личного и богатого литературного опыта превратился разом в макулатуру.

Там я понял, что такое боль, я ее увидел, взял на себя, я ее вынес с поля боя, спас, чтобы она еще долго жила во мне и не отпускала. Я пропустил ее сквозь нервы, словно электрический ток, который заставил под высоким напряжением светиться лампочку, чтобы в сумраке джунглей найти хоть какую-то дорогу, не выход – о нем можно только мечтать.

Свобода – вот и все, за что боролись эти люди, рядом с которыми я на своей шкуре испытал многое, будто ставил на ней опыты. Свобода – это и есть путь, все остальное – багаж. Багаж, с которым я приехал в эту страну, я освобождался от него медленно и болезненно, словно проходил сквозь фильтр, чтобы очистить душу от всякой материи, корысти и человечности. Поэтому я, изо дня в день пробираясь сквозь джунгли к свободе и едва достигнув ее океана, рвался обратно рубить заросли, чтобы протащить контрабандой свои чувства через малярию, страдания, унижения, предательство и преданность. Один укус какой-то самки – и все: тебя бросает в дрожь, колотит малярия, – как и в жизни. Будто этой самкой была самая большая любовь. Ангола обняла и не хотела отпускать. И дело было не только в духоте, что первой бросалась в глаза. Будто душ здесь было в разы больше чем везде, и дышали они чаще, оттого такая нехватка воздуха, вакуум и запах пота, Ангола потела революцией, пахла затхлой кровью, сушеными бананами и шкурой неубитого слона. На войне человечности в людях все меньше, людей в людях по минимуму, душа становится хилой, они теряют ее стремительно, в конце концов оставляя от себя неодушевленное тело с равнодушной крокодиловой кожей. Полное бесчувствие.

Душа боится войн, она бежит от них, ей страшно. Страх – еще одна величина войны. И точка совпадения графиков боли и страха становится памятной точкой твоей жизни. Остальное пространство заполняют мысли и слова, когда страшно.

Люди состоят из слов, всем хочется выговориться, перед смертью особенно. Будто слова могли тебя как-то спасти, особенно переведенные, те, что уже перевели на свой, на родной берег. В чем-то мне было легче, у филолога слов в разы больше, чем у остальных. В чем-то – сложнее. Мне пришлось продираться через уникальную культуру местных африканских племен, но не в качестве любителя этнографического туризма, а военного переводчика. Переводя с португальского вперемешку с кимбунду, я на самом деле переводил себя вброд, через широкую реку революции, борьбы за независимость, нищету, рабство, злобу, месть, плен и страдания, на берег простой самобытной жизни, о которой так мечтали обычные ангольцы. Ритуальные костюмы войны цвета хаки, милитаризованные обряды смешались с кровью, потом, духотой и традиционными народными танцами, в центре которых находился я.

Жизнь и смерть варились в одном котле под ритмы барабанов, гитар шинглу, звонких колокольчиков лонгу, киссанджи и маримбы, музыкального лука мбулумбумба среди густых лесов и просторных саванн, среди слонов, гиппопотамов, антилоп, зебр, обезьян, львов, шакалов и гепардов. Речь идет не только о диких животных – ту же классификацию можно было применить и людям, с которыми мне довелось встретиться здесь, дружить и воевать, жить и выживать. В этом зоопарке я ясно осознал, что ко всему можно привыкнуть: и к удушающему пассату тропического климата, от которого рубашка срасталась с кожей, и к холодному Бенгельскому течению, что отбрасывало все дальше и дальше мое человеческое, уносило в океан мысли о тепле родного очага. В конце концов, климат – это не погода, это люди. На войне, вот где души – пустыни, а характеры – перепады температур, когда термометр мог легко опуститься до 0 °C, и вчерашний друг – стать врагом.

Поначалу я выпадал в осадок от подобных пассатов, но позднее стал привыкать, все-таки война не для тех, кто хочет с нее вернуться. Не все смогли к ней привыкнуть, те, что привыкли, уже относились к войне скорее как образу жизни, чем как к образу смерти, как у меня было вначале. Иногда жизнь была здесь прекрасным пляжем, который вытянулся во весь свой Атлантический рост вдоль океана, иногда хоронила в недрах полных черного золота и алмазов. Чтобы понять, что здесь происходит, мне пришлось пройти через этот преломляющий свет, чувства, жизни, калейдоскоп, где каждый день, как новая грань на камне души.

В этой национальной борьбе, перетянутой поясами тропического пассата, в парах бобов и кукурузы, в ароматах калулу и муамбо, под острым соусом пири-пири, я оказался непосредственным участником чрезвычайной миссии, в буквальном смысле бальзамом на душу одного покойного партийного вождя, которого руководство партии решило забальзамировать. Несколько позднее я стал революционером, который наряду с чьей-то свободой, отчаянно боролся за свою. Тогда я еще не знал, что всякого революционера в итоге ждет разочарование, потому что свобода, за которую так неистово бьется революция, у каждого своя, и каждый имеет на нее свои притязания. Так от романтического образа революционера, что бежит вперед со штыком и в бушлате, остался только штык, который теперь торчал из моего сознания и не давал ни думать спокойно, ни дышать полной грудью. Я приехал сюда, чтобы оставить в вечности одно тело – а в результате похоронил многое внутри себя. Умирал от тоски, жары и малярии, но выжил только благодаря одной встрече. В тени этого спокойного, теплого и живучего талисмана я зализывал раны освободителя, растерявшего свои идеалы, утратившего чувство прекрасного, человека, утонувшего в бесчеловечности».

После долгих месяцев, проведенных в разных тюрьмах ЮАР, после того, как его водили на фиктивный расстрел, угрожали сотней лет каторги, прапорщик Николай Стрельцов был, наконец, освобожден из юаровского плена при содействии ООН и общества Красного Креста. Прежде чем отправиться к себе на малую родину, в Казахстан, привезенный в Союз разными бортами, сначала в столицу Замбии, Лусаку, потом в Москву, он находился здесь уже второй день. Сегодня он провел несколько часов в «Десятке», оформляя необходимые бумаги для отправки домой в родную часть, где после небольшого отпуска планировал попроситься в командировку в Афганистан. Правительство Южно-Африканской республики заплатило ему за выпавшие на его долю мытарства и страдания пусть и небольшую, но положенную государством сумму в местной валюте. От советской родины за пятнадцать месяцев, проведенных в тюрьме, он не получил ни копейки…

Стрельцов стоял у Елисеевского гастронома и смотрел на двух девушек, по виду старшеклассниц, с безмятежным видом поедавших мороженое. Атмосфера вокруг в то не слишком холодное, солнечное осеннее утро была необычайно расслабленной. Впереди, вниз по улице виднелись очертания башен Кремля, их звезды, подсвеченные лучами солнца, были особенно яркими. Мимо шел неплотный, но по-будничному деловой поток машин. К девушкам подбежала их подружка, и они, весело рассмеявшись, направились вверх по улице Горького, к Бульварному кольцу, в сторону кинотеатра «Россия», на очередную комедию.

Стрельцов заметил подходящего Олега и вместо приветствия растерянно спросил, кивнув в сторону убегавших девушек:

– А они вообще знают, что вокруг происходит?..

КОНЕЦ

Примечания

1

Ж. Сарамаго, «Слепота», пер. с порт. А. Богдановского.

2

УНИТА – аббревиатура порт. União Nacional para a Independência Total de Angola – Национальный союз за полную независимость Анголы.

3

МПЛА – от порт. Movimento Popular de Libertação de Angola – Partido do Trabalho (Народное движение за освобождение Анголы – Партия труда), основателем которой был упомянутый ранее Антонио Агостиньо Нето.

4

Партийное прозвище первого президента независимой Анголы.

5

т. е. американский сбор табака.

6

т. е. товарищ Тито.

7

День начала партизанской освободительной войны против португальского колониального режима.

8

Доктором в Анголе и других португалоязычных странах уважительно именуют человека с высшим гуманитарным образованием.

9

Борьба продолжается, победа неизбежна! (порт.)

10

ФАПЛА (Forças Armadas Populares de Libertação de Angola) – Народные вооруженные силы освобождения Анголы.

11

Из песни «Главное, ребята, сердцем не стареть», слова С. Гребенникова и Н. Добронравова.

12

Из песни «Никого не будет в доме», слова Б. Пастернака.

13

Из песни «Мне нравится», слова М. Цветаевой.

14

«Баллада о прокуренном вагоне», стихотворение А. Кочеткова.

15

Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов, руководивший деятельностью всех профсоюзных организаций в СССР.

16

Десятое управление военного сотрудничества Министерства обороны Советского Союза.

17

Есть там кто-нибудь? (англ.)

18

Раздавим южноафриканских расистов и их приспешников! Врагу – ни пяди нашей земли! От провинции Кабинда до Кунене – один народ, одна нация! Да здравствует Ангола, прочный оплот революции в Африке! (порт.)

19

А ну, иди отсюда, пошел прочь! (порт.)

20

Чоп-чоп! Я хочу есть! (порт.)

21

Аэропорт Луанда, добрый день, это Аэрофлот 12101, Луанда – Менонге, вылет в 9.15, время прибытия – 11.00, эшелон полета – 180, просьба разрешить запустить двигатели. (англ.)

22

Аэрофлот 12101, завести двигатели разрешаю.

23

Ларингофон, микрофон, который крепится на шее, у гортани.

24

Тупицы… вашу мать! (порт.)

25

Город на юге Португалии, где в январе 1975 года было подписано соглашение между португальским правительством и тремя главными национально-освободительными движениями Анголы, которое должно было обеспечить равное представительство всех политических сил в будущих органах власти.

26

Португальская тайная полиция.

27

Поддерживавшийся соседним Заиром и США Национальный фронт за освобождение Анголы (от порт. FNLA – Frente Nacional para Libertação de Angola).

28

Только для Вооруженных сил.

29

Железнодорожный узел в Демократической республике Конго, тогда – Заире.

30

Выдав сепаратистам лидера борьбы за независимость Патриса Лумумбу и узурпировав власть, Мобуту правил страной до конца 90-х, после чего ей было возвращено прежнее название. Вместе с США и Китаем Заир поддерживал оппозиционное правящей в Анголе МПЛА – Партии Труда прозападное движение ФНЛА и его главу Холдена Роберто, с которым Мобуту находился в родственных связях по линии жены.

31

Песня «С чего начинается Родина», слова М. Матусовского.

32

Статья «Нарушение правил о валютных операциях» была отменена в 1994 году. В 60-е годы за приобретение и продажу иностранной валюты в особо крупных размерах могли расстрелять.

33

Мыть-мыть, чистая-чистая. (порт.)

Content

Ринат Валиуллин, Ринат Валиулин
Алмазы для Бульварного кольца

Предисловие от авторов

Бульварное кольцо

10 сентября 1979 года

Тело Нето живет и побеждает!

Дел – выше крыши!

«Happy New Year!»

«Предолимпийский балдеж»

Патриаршие

Высоцкий

«Десятка»

«Здесь – Ангола!»

Отряд АН-12

Ангола: день за днем

Александр

Тоска по дому

Сороковины

Бригада

Лиза

Вечерняя Луанда

«С чего начинается Родина?»

«Не последний, а крайний»

Эпилог

Примечания