Адам, Сюзанна и другие герои

С днем рождения, Швейцария!

Взрослым больше повезло: при желании они все-таки могут прочитать по-русски произведения писателей из Швейцарии. А вот швейцарской детской литературы мы вовсе не знаем. Несколько переведенных сказок не в счет. Хоть они и называются швейцарскими, но мало чем отличаются от сказок соседних стран, где говорят и пишут по-немецки.

Получается, вы держите в руках первую книгу, знакомящую сразу с тремя известнейшими детскими писателями Швейцарии.

А с самой-то Швейцарией вы знакомы? Вопрос, поверьте, не пустой. Ведь чтобы лучше понять и полюбить героев этой книги, надо хотя бы немного представлять страну, в которой они живут.

Что же знает большинство из нас, в том числе и взрослых, об этом государстве, лежащем в самом центре Европы, среди альпийских гор?

Ну прежде всего, что там жил легендарный борец за свободу своего народа Вильгельм Телль, который меткой стрелой сбил яблоко с головы собственного сына.

Что там почти два века не было войн.

Что там делают славящиеся на весь мир часы, сыр, шоколад.

Что там находятся крупнейшие банки и центры самых важных международных организаций.

Вот, честно говоря, и все. А мне кажется, для первого знакомства полезно держать в уме и кое-что еще.

Ну прежде всего, что многие наши великие соотечественники — Карамзин, Жуковский, Гоголь, Л. Толстой, Герцен, Достоевский, Суриков, Рахманинов, Чайковский — бывали там, вдохновлялись изумительной природой Швейцарии.

Что русские войска освобождали эту страну. Вспомните полотно Сурикова «Переход Суворова через Альпы».

Что при участии швейцарских архитекторов Солари, Трезини, Адамини возведены многие здания Московского Кремля, построены дворцы и соборы в Москве и Петербурге.

Что в семимиллионной Швейцарии говорят на четырех языках — немецком, французском, итальянском и ретороманском. Причем более двух третей всего населения пользуется немецким.

Ханс Манц, Эвелине Хаслер и Эмиль Цопфи как раз и представляют самую значительную часть швейцарской детской литературы — немецкоязычную.

Шестидесятилетний Ханс Манц любит играть словами, изобретать новые дразнилки, скороговорки, считалки и прочие звукоподражалки. Лично мне кажется, что к этому располагает само его веселое имя — Ханс Манц! Но он известен не только как остроумный словотворец. Им написано немало поэтичных повестей о самых обыкновенных швейцарских ребятах. Одна из них представлена в этой книге.

Эвелине Хаслер немного моложе X. Манца. Ребятам нравится, что к ним, юным читателям, писательница относится всерьез, не навязывает им своего мнения. Наоборот — она как бы предлагает самим оценить поступки героев той или иной повести.

Из всех троих Эмиль Цопфи самый молодой. Но на его счету уже немало хороших книг. Читатели наверняка чувствуют в нем старшего друга, прекрасно разбирающегося в их повседневных заботах. Он никогда не приукрашивает действительность. А порой даже показывает, как трудно бывает маленькому человеку в этом сложном мире. Одним из первых Эмиль Цопфи рассказал о непростых судьбах детей иностранных рабочих в Швейцарии. Раньше к таким проблемам детские авторы даже не обращались.

Еще сравнительно недавно детская литература Швейцарии напоминала заповедник, в котором царили тишь да гладь да божья благодать. X. Манц, Э. Хаслер, Э. Цопфи одними из первых словно бы подключили детскую литературу к настоящей жизни. В их книгах появились нормальные мальчишки и девчонки, которые заговорили нормальным, а не придуманным языком.

И что для меня удивительнее всего: оказалось, у швейцарской и у нашей детворы, несмотря на все различия, очень много общего! В том, как все они грустят и радуются, мечтают и шутят. В отношениях друг с другом и со взрослыми.

Да вы и сами в этом убедитесь, прочитав книгу. Она ведь для того и складывалась, чтоб далекая горная страна стала ближе и понятней.

И наконец об одном удивительном событии. Датой образования Швейцарии считается первое августа 1291 года. Стало быть, в 1991 году Швейцария справила свое семисотлетие.

С днем рождения, Швейцария!

Павел Френкель

Эмиль Цопфи

Сюзанна и семьсот тысяч гномов

и другие рассказы о Сюзанне

Перевод В. Седельника

Сюзанна и семьсот тысяч гномов

Однажды воскресным утром мама Сюзанны решила съездить в город, чтобы подыскать себе новое платье. Брать с собой Сюзанну ей не хотелось.

— Если я возьму нашу машину, то уже к обеду буду дома, — сказала она и заперлась в ванной. Ей надо было причесаться и переодеться.

Папа повязал фартук и принялся мыть оставшуюся после завтрака посуду. Сюзанна взялась было ему помогать, но очень скоро это ей надоело. Папа о чем-то задумался. Наконец он поднял голову, вышел в коридор и крикнул в ванную комнату:

— Поторопись, а то вернешься домой не раньше понедельника!

Мама ничего не ответила, она все еще переодевалась. И тут зазвонил телефон. Папа взял трубку. Когда он положил ее, из ванной вышла мама.

— Ну вот, — сказал папа, — дособирались. Только что звонил Майер. Надо ехать на работу. Опять что-то случилось с компьютером.

Мама едва не расплакалась от досады, но папа лишь пожал плечами:

— Только я могу его исправить, больше некому. Тут уж не до твоей весенней моды. Мода не волк, в лес не убежит.

Он снял фартук и стал надевать пальто.

— А не взять ли тебе с собой Сюзанну? — предложил папа.

От Сюзанны не ускользнуло, что мама как-то сразу поскучнела. Ей, видно, очень хотелось одной побродить по магазинам, в которых так много красивых вещей. Не для того ли она так шикарно оделась и подвела глаза фиолетовой краской?

— Я хочу с папой на работу, — решительно заявила Сюзанна и стала пританцовывать вокруг родителей. — Я помогу ему исправить сломанный компьютер.

Папа задумался на минуту.

— Ладно, — согласился он. — Весь ремонт займет не больше двух часов. Ты в это время поиграешь где-нибудь в уголке. Только смотри у меня, чтоб без озорства… — Он погрозил ей пальцем.

Сюзанна в ответ так сильно закивала головой, что волосы разлетелись во все стороны.

И вот они все вместе едут в город. Мама украдкой припудривает щеки, скрывает следы слез.

Огромное административное здание, в котором работал папа, стояло у самого озера. Внутри Сюзанна еще ни разу не была. Ей давно хотелось узнать, что делается за сверкающими стеклами окон. Высадив маму, они по крутому съезду спустились прямо в подвальный этаж. Сюзанну удивило, что все двери открываются, а потом закрываются за ними сами по себе. В подземном гараже даже свет включился автоматически, папе не пришлось нажимать на выключатель. Лифт стремительно поднял их наверх, и они вошли в просторный зал. Окна были так далеко, что до середины зала доходил лишь слабый свет. Не было ни души, только длинные ряды больших красных шкафов заполняли зал. В одних загорались и гасли разноцветные лампочки, другие напоминали магнитофоны с громадными катушками. У Сюзанны от волнения забилось сердце, когда она, держась за папину руку, шла через зал.

— А вот и наш компьютер, — сказал папа и остановился у низенького шкафчика со стеклянным окошком.

В воздухе стоял легкий гул, будто где-то вдалеке шумел водопад. Гул шел из шкафов. Сюзанна прислушалась. Но тут ее испугал неожиданно раздавшийся громкий треск. Аппарат за стеклянным окошком стал что-то писать. Листок за листком с огромной быстротой заполнялись буквами и цифрами. Затем машина выплюнула исписанные страницы и уложила их в высокую стопку.

— Видишь, как быстро соображает наш компьютер, — сказал папа. — Мы задали ему много трудных задач, и теперь он пишет ответы. Он так быстро работает, что может заменить сразу семьсот тысяч человек. — Тут папа чуть понизил голос, будто выдавал тайну. — Надо лишь научиться понимать его язык. Тогда он выполнит любое приказание.

Сюзанна от удивления забыла закрыть рот. Все казалось ей волшебной сказкой.

Она представила себе, как в этих красных ящиках сидят, тесно прижавшись друг к другу, семьсот тысяч гномов. Ну совсем как куры на шестке. Как они работают, считают и на своем языке перешептываются. А людям, которые не знают их языка, этот шепот кажется далеким гулом. Сюзанна завороженно слушала папу.

В центре зала в мягком кресле сидел человек. Вокруг него стояли шкафы с мерцающими лампочками. Гул здесь был еще слышнее. Человек неотрывно смотрел на экран какого-то аппарата, похожего на телевизор. Но показывали не фильм, на экране появлялись и исчезали какие-то значки и буквы.

— Доброе утро, господин Майер, — сказал папа и тоже стал смотреть на экран.

Майер показал на какой-то значок, и они с папой завели странный разговор. Сюзанна не понимала ни слова. «Наверно, это язык гномов, — подумала она. — Когда я вырасту, я тоже его выучу, а потом буду отдавать гномам приказы. Наверно, этот язык учат в школе…»

Ее усадили в углу зала за стол и дали целую кипу компьютерной бумаги. Сюзанна сразу же принялась рисовать гномов, одного за другим, пока не заполнила ими весь лист. Они были большеголовые, ведь им приходилось так много думать. Она рисовала и все время прислушивалась к гулу, доносившемуся из соседнего шкафа, надеясь понять хотя бы словечко. Но тут до нее долетели новые звуки, они напоминали шум мотора. Ей даже показалось, что она различает голоса. В волнении Сюзанна побежала к папе.

— Я слышу голоса, — пролепетала она. — Наверно, несколько гномов убежали из шкафа.

Папа как раз возился с большой магнитофонной катушкой. Он рассердился на Сюзанну за то, что она мешает ему работать. Но все же пошел посмотреть, что случилось.

За шкафами какая-то женщина пылесосила пол.

— Это всего лишь уборщица, — сказал папа и хотел тут же вернуться к своей работе.

Но Сюзанна знала женщину. Это была мама Марио, который ходил с ней в детский сад. Увидев папу Сюзанны, женщина испугалась и хотела ему что-то объяснить. Но папа ни слова не понимал по-итальянски. В этот момент показался Марио. Хитрец спрятался за одним из компьютеров.

— Извините нас, пожалуйста, — сказал он, переводя слова своей мамы. — Мне сюда нельзя входить. Но в детском саду каникулы, и маме пришлось взять меня с собой.

— Ничего, ничего, — рассмеялся папа. — Сюзанна ведь тоже здесь. Вы можете вместе поиграть. Только не мешайте нам работать.

Сюзанна показала Марио рисунки с гномами.

— Знаешь, кто это? — спросила она.

— Ясное дело, гномы, — кивнул он.

Она притянула к себе его голову и прошептала в самое ухо:

— Хочешь, я выдам тебе тайну? В этих шкафах сидит очень-очень много гномов. Семьсот тысяч! Они умеют считать и даже разговаривают.

— Ну ты даешь, — покачал головой Марио. — Гномы водятся только в Италии, в горах. И только моя бабушка умеет с ними разговаривать.

Сюзанна рассердилась.

— Мой папа тоже умеет разговаривать с гномами. Когда я вырасту, я тоже научусь. И они станут делать за меня домашние задания, — затараторила она, подражая взрослым.

Марио показал ей язык:

— Фи, болтушка. Я сам видел, что в этих шкафах спрятано. — Он сделал таинственные глаза. — Господин Майер умеет их открывать. У него есть ключ.

— И что же в них? — поинтересовалась Сюзанна.

— Ничего, только куча проводов, штепсели и все такое, — с важным видом ответил Марио.

Он взял рисунок и перечеркнул гномов.

— И твой папа совсем не умеет с ними разговаривать. Гномы говорят только по-итальянски. Когда я вырасту, я поеду в Италию, в горы, и поговорю с ними.

Это было уже слишком. Сюзанна с плачем побежала к отцу. Но в это время он вместе с господином Майером что-то разглядывал в шкафу, дверца которого была открыта.

— Ну, что там еще случилось? — спросил он нетерпеливо.

Сюзанна вцепилась ему в ногу и перестала реветь. Одним глазком она заглянула в шкаф. Господин Майер что-то искал в сплетении проводов. Наконец Сюзанна решилась спросить, правда ли, что в шкафу нет никаких гномов.

— Гномов? — рассмеялся папа. — Ну ты и фантазерка. Посмотри сама. Ну, где тут гномы?

Сюзанна подошла поближе. Но не увидела ни одного крошечного человечка с огромной головой.

— А откуда же гул? — спросила она.

— Это гудят вентиляторы, — объяснил папа. — Такой компьютер берет много электричества, и без вентиляторов в нем было бы жарко, как в печке.

Наконец господин Майер выбрался из шкафа. Он вложил Сюзанне в руку две крошечные черные пуговицы с тонюсенькими проводками.

— Вот, возьми двух своих гномов, — сказал он, смеясь. И добавил, обращаясь к папе Сюзанны: — Я заменил два транзистора. Видно, перегрелись. Теперь все в порядке.

Когда они уже сидели в машине, Сюзанна неожиданно спросила папу:

— Слушай, а почему ты не умеешь говорить по-итальянски?

Папа слегка смутился, а потом сказал:

— Ну знаешь, мне это совсем ни к чему. У меня и так голова трещит от других забот.

— Когда я вырасту, я выучу итальянский, — сказала Сюзанна, рассматривая двух черных человечков в своей руке. — Тогда я смогу поговорить с настоящими гномами.

Осложнения

Когда Сюзанна проснулась, за окном шел снег. Густые серые облака висели над городом. Легкие снежинки опускались на крыши и улицы. Сюзанна выскочила из-под одеяла, быстренько оделась и побежала по коридору на кухню.

— Мама, — радостно закричала она, — снег идет, снег идет! Я позавтракаю и пойду кататься на санках!

Она толкнула дверь на кухню. Но за столом сидел один папа. Перед ним стояла чашка кофе. Папа грустно смотрел в окно.

— Тише, — сказал он, когда Сюзанна влетела на кухню, и приложил палец к губам. — Тише, ты своим криком весь дом на ноги поднимешь.

Сюзанна удивилась, что папа еще не на работе.

— А где мама? — спросила она.

— В больнице, — тихо ответил папа. — Мы же тебе говорили, что маме скоро в больницу.

— Из-за малыша! — выпалила Сюзанна.

В последнее время мама, укладывая ее спать, частенько рассказывала о малыше, который должен у них появиться. Он рос у нее в животе. Мама даже разрешала ей приложить руки к животу и послушать, как он там шевелится. Теперь мама в больнице, где и появится малыш. Вот так сюрприз! Сюзанна запрыгала вокруг стола и радостно закричала:

— Ура, ура! У нас будет малыш, у нас будет малыш!

Но папа грустно покачал головой и сказал:

— Да успокойся же, Сюзанна. Этой ночью я отвез маму в больницу. Но у нее осложнения.

Папа озабоченно наморщил лоб, будто решал очень трудную задачу.

Сюзанна не решилась спросить, что это за штука такая — осложнения. Но по лицу папы было видно, что ничего хорошего они не сулили. Она разочарованно села на стул и сказала:

— Папа, я хочу есть.

— Ах да, разумеется… — Он оторвался от своих мыслей, подошел к холодильнику и открыл дверцу. — Совсем забыл. А ведь я специально приехал из больницы, чтобы приготовить тебе завтрак.

Он поставил молоко на плиту. Потом стал искать какао, хлеб и масло. Пока все нашлось, времени прошло немало.

— Молоко убегает! — успела крикнуть Сюзанна. Но было уже поздно, молоко с шипением полилось на плиту.

Папа стал вытирать тряпкой конфорку, но обжег себе палец и громко чертыхнулся.

«Вот если бы мама была сейчас дома», — подумала Сюзанна и робко спросила:

— А мама долго пробудет в больнице?

— Примерно неделю. Или чуть больше. Как получится, — буркнул в ответ папа. Он уже успокоился.

Целую неделю! Это же ждать да ждать. Особенно если каждое утро будет убегать молоко, а папа будет ругаться…

— Завтра приедет бабушка помогать нам по хозяйству, — сказал папа, будто догадался, о чем она сейчас думает. — Завтра мне опять на работу.

Когда Сюзанна получила наконец свое какао и бутерброды с медом, зазвонил телефон. Папа выбежал из кухни. Она услышала только несколько слов. Потом снова открылась дверь, и папа вбежал в комнату.

— Собирайся, сейчас едем, — закричал он. — Он появился.

— Кто? — растерянно спросила она.

— Малыш, кто же еще! — Лицо у папы уже не было таким мрачным, как раньше. У него будто камень с души свалился.

— Мальчик, — сказал он весело. — Теперь у тебя есть братик. Поехали, посмотрим, каков он из себя.

Папа вышел и скорее вернулся, держа в руках пальто и башмаки Сюзанны. Сюзанна тоже повеселела. Папа помог ей одеться.

— А как же с этими… со сложениями?

— Ты хочешь сказать, с осложнениями? — засмеялся папа. — Все, к счастью, обошлось, сказала сестра по телефону. А сначала врач думал, что придется делать операцию, чтобы вытащить малыша. Но все вышло по-другому.

Когда они ехали в больницу, все еще сыпал снег.

— Наверно, малыш не хотел выходить, потому что у нас очень холодно. А в животе у мамы ему было так тепло, — пошутил папа. Потом вдруг посерьезнел. — Плохо, когда малыш не сразу появляется на свет. Ему не хватает воздуха, а это опасно для жизни. Поэтому врач всегда начеку. При тяжелых осложнениях он даже разрезает живот.

В больнице Сюзанну оставили в приемной. Папа разложил перед ней несколько детских книжек с картинками и сказал:

— Побудь здесь немножко. Сначала я схожу к маме один, а потом приду за тобой.

Но его все не было и не было, и Сюзанне надоело сидеть и ждать. Ей хотелось увидеть братика. Она встала, чуть приоткрыла дверь и выглянула в коридор. По коридору туда и сюда сновали сестры в белоснежных халатах и накрахмаленных чепцах. На противоположной стороне коридора было много дверей. Над каждой дверью горела лампочка. Вдруг одна дверь открылась. Из нее вышла бледная женщина в длинном цветастом халате и медленно пошла по коридору. В другую дверь вошел какой-то дядя с букетом цветов в руках. Потом мимо проковыляла молодая тетя с огромным толстым животом.

«Совсем как у мамы в последнее время, — подумала Сюзанна. — Там все еще прячется малыш и не хочет выходить на свет. Это называется сложе…» — Она опять забыла трудное слово.

Ей захотелось тут же побежать к маме. Но она не знала, в какую дверь войти. Их было так много! Наверно, она сейчас показывает папе малыша… От этой мысли Сюзанне стало грустно. Только она собралась снова сесть за стол и заняться скучными книжками, как мимо нее промчалась сестра на самокате. От удивления Сюзанна вытаращила глаза. Самый настоящий самокат! В ту же секунду сестра промчалась в обратную сторону. Тут уж Сюзанна не могла удержаться. Она побежала вслед за сестрой.

У одной из дверей в конце длинного коридора стояли два самоката. Новенькие, выкрашенные в белый цвет рамы и подножки, сверкающие хромом рули, тугие резиновые шины. Сюзанна украдкой оглянулась.

«А хорошо, наверно, промчаться на таком роллере вдоль коридора», — подумала она.

Вокруг не было ни души. Она поставила одну ногу на подножку, другой легонько оттолкнулась… Удивительно, до чего легкий самокат… Катится почти сам по себе… Р-раз — и вот она уже на другом конце длинного коридора… Р-раз — завернула за угол и помчалась по другому коридору, еще длиннее. Катиться по гладкому зеркальному полу легко и приятно. Куда приятнее, чем по неровным плитам дорожки перед их домом.

В какой-то нише сидели две тети в пестрых халатах и курили. Они удивленно повернули головы вслед Сюзанне, которая вихрем промчалась мимо них, разогнав клубы сигаретного дыма. Она нашла лифт, поднялась в нем на следующий этаж и помчалась по коридору назад. Отсюда в лифте она поднялась еще на один этаж. Так она забиралась все выше и выше. Добравшись до самого верхнего этажа, она таким же образом стала спускаться вниз. Время летело незаметно, и Сюзанна уже забыла, зачем она пришла сюда с папой, забыла о маме и маленьком братике. Люди удивленно провожали ее глазами, но никто не останавливал. Наконец какая-то медицинская сестра поймала ее за подол и прекратила этот слалом.

— Это ты Сюзанна Видмер? — спросила она и сделала сердитые глаза.

Сюзанна кивнула.

— Ну наконец-то, — проговорила сестра. — Тебя уже полчаса ищут по всей больнице.

Она взяла Сюзанну за руку и ввела в палату. Там на белоснежной кровати лежала мама. Она выглядела усталой и бледной. Папа сидел рядом на стуле и держал маму за руку.

— А вот наконец и ты, Сюзанна, — сказала мама и поцеловала ее в разгоряченный лоб. — Представляешь, у тебя появился маленький братик. Его зовут Максик. Как и того мальчика из книжки о дикарях. Помнишь?

— Максик, — растерянно пробормотала Сюзанна. Она испуганно оглядывалась в большой и светлой больничной палате.

— Тебе нравится его имя? — спросил папа. — Макс Видмер. Звучит неплохо, а?

Сюзанна молча кивнула и посмотрела на маму. Мама снова откинула голову на подушку и устало закрыла глаза. Папа сказал:

— Пошли. Пусть мама отдохнет. Роды — это, знаешь ли, нелегкое дело. Особенно роды с осложнениями.

Он поправил у мамы одеяло. Она уже уснула. Они тихонько шли вдоль коридора. Казалось, ему не будет конца. «Совсем другое дело, когда мчишься по нему на самокате», — подумала Сюзанна. Они подошли к большому окну. За ним виднелись кроватки, они были выставлены в ряд, как на витрине. И в каждой лежал малыш. Время от времени к ним подходили медсестры, вынимали то одного, то другого малыша, меняли ему пеленки и давали бутылочку с едой. Сюзанна не сводила глаз с малышей. Потом ей захотелось узнать, кто же из них Максик.

— Честно говоря, я и сам не знаю, — признался папа. — Я, правда, уже один раз видел его, когда его приносили к маме. Но здесь они все похожи друг на друга.

Он постучал по стеклу. Одна из медицинских сестер чуть-чуть приоткрыла дверь.

— Не могли бы вы нам показать Максика Видмера? — попросил папа.

Сестра дружелюбно кивнула, подошла к одной из кроваток и осторожно вынула из нее крошечного малыша. На нем была желтая распашонка и короткие желтые штанишки, из которых выглядывали голые ножки в вязаных пинетках. Малыш удивленно смотрел на новый, незнакомый мир.

— А вдруг это не Максик? — шепотом спросила Сюзанна.

Папа пожал плечами.

— А кто же еще. Смотри, у него на ручке маленькая бирка. На ней сестра сразу же после рождения малыша пишет его имя, чтобы потом не перепутать.

Папа подошел вплотную к стеклу и сказал:

— Взгляни-ка на его носик. У него такая же широкая переносица, как и у тебя. Самый что ни на есть видмеровский нос. Это идет от дедушки.

Сюзанне вдруг все показалось таким забавным, что она не могла удержаться от смеха и закричала:

— Смотри, смотри, папа, у него под носом тоненькие беленькие волосики. У Максика будут такие же усы, как у дедушки.

Тут малыш сморщил свой видмеровский носик, который стал похож на крохотную белую кнопочку. Личико его покраснело, и он заплакал, да так громко, что было слышно в коридоре. Теперь он и впрямь напоминал Макса из книжки о дикарях. Сестра положила его на стол. Сюзанне разрешили посмотреть, как его пеленают и накладывают повязки на пупок.

А затем был замечательный день. Сюзанна поехала с папой в город. В ресторане, куда они зашли пообедать, им подали настоящее меню. Мама написала им записку, в которой перечисляла, что еще надо купить для малыша. После обеда они ходили по магазинам, покупали марлю, распашонки и пинетки. Сюзанна все помогала выбирать, даже когда покупали маленькую расчесочку для Максика, складную детскую коляску и много других вещей. Когда они возвращались домой, машина была забита до отказа.

— Зато в кошельке ветер гуляет, — пошутил папа.

Вечером они сидели за кухонным столом. Папа накупил ворох открыток. Он надписывал адреса, а Сюзанна наклеивала на конверты марки. «У нашей Сюзанны появился братик» — было написано на обратной стороне открытки. А на лицевой стороне был нарисован аист, который держал в клюве колыбельку со спящим младенцем.

— А что аист будет делать с малышом? — удивилась Сюзанна.

— Видишь ли, — рассмеялся папа, — аист — это всего лишь сказка. Когда я был маленьким, детям рассказывали, что малышей приносят аисты. А когда случались осложнения, им говорили, что аист клюнул маму в ногу.

У Сюзанны вертелось на языке еще много вопросов. Почему раньше придумывали всякие сказки, а не говорили прямо, откуда берутся дети? Зачем нужно это смешное слово «осложнения»? Может быть, взрослые и впрямь выдумывают разные истории и слова, когда хотят скрыть что-нибудь от детей?

Сюзанна многое узнала и увидела в этот день, все спуталось у нее в голове. Вдруг ей представилось, как аист мчится на самокате по длинному больничному коридору, взмывает на лифте вверх, расправляет над крышей крылья и улетает, держа в клюве колыбельку. Малыш машет Сюзанне ручкой, к запястью у него привязана бирка с надписью: «Макс Видмер». И Сюзанна знает, что аист улетит далеко-далеко, в заморские края, и опустится на острове, где живут дикари…

Вдруг она очнулась и увидела, что она все еще сидит за столом, а напротив нее сидит папа. Он тоже задремал, положив голову на руки, и что-то бормотал про себя.

Сюзанна молча заклеила остальные конверты. Потом на цыпочках подошла к окну. За окном было темно. В полосе света, падавшей от уличного фонаря, все еще плясали пушистые снежинки. Они опускались, кружась, на землю, покрывали белым покрывалом улицы, крыши домов и тротуары. Все теперь выглядело иначе, казалось красивее. Если бы все осталось таким навсегда! Таким, как сегодня, когда миновали всякие там осложнения и вот-вот должна появиться в доме мама с маленьким Максиком.

В торговом центре

И снова раздался телефонный звонок. Звонила бабушка, спрашивала, свободна ли мама после обеда. Бабушке очень хотелось увидеть новый торговый центр в Шпрайтенбахе.

— Я только что прочитала о нем в газете, — сказала она. — Не магазин, а чудо! Там найдешь все, чего душа ни пожелает! Все, абсолютно все!

Папа отнюдь не был в восторге, узнав, что маме понадобится машина.

— Что же мне теперь — на работу опаздывать? — спросил он.

Но мама не сдавалась:

— Я так редко выхожу из дома. К тому же я давно ищу стеклянную подставку для зонтов — наш гардероб в коридоре без нее не смотрится.

Папа в конце концов уступил и поехал на работу трамваем.

После обеда мама стала готовиться к поездке. Сюзанне пришлось надеть новую белую юбку в складку, которую ей к Рождеству подарила бабушка. Они уже были готовы выйти из дому, а маленький Максик никак не хотел просыпаться. Плотно закрыв глазки, он мирно лежал в своей кроватке и спал, как сурок среди зимы. Видно, ему совсем не хотелось ехать в Шпрайтенбах.

— Пусть себе спит, — сказала мама. — Все равно скоро проснется. А бабушка уже ждет, — добавила она, взглянув на часы.

Мама все чаще поглядывала на часы, искала то одно, то другое. Сюзанне надоело ждать.

— Зачем мне эта дурацкая юбка? — ныла она. — И что особенного в этом торговом центре?..

Наконец мама не выдержала, вынула малыша из кроватки и положила в специальную сумку для грудничков. На всякий случай она запихала туда же несколько пеленок. Максик спал как ни в чем не бывало.

Бабушка уже давно ходила взад-вперед перед домом. Ее можно было узнать еще издали по черному персидскому пальто и шляпе с блестящими перьями. Она не любила ждать и была недовольна. Мама велела поздороваться с бабушкой, но Сюзанна быстро спряталась за сиденьями.

— Я торчу тут уже полчаса! — жаловалась бабушка, взбираясь на переднее сиденье. — Отец (так она называла дедушку Сюзанны) дал мне только пятьдесят франков. А мне так хочется купить наконец современную кастрюлю-скороварку. В торговом центре они наверняка дешевле, чем в городе. Но разве купишь что-нибудь на пятьдесят франков, — причитала она.

— Ничего, — утешила ее мама, когда они уже ехали по автостраде. — Если у тебя не хватит денег, я помогу.

Вот и Шпрайтенбах. Ну и машин же тут! Они дважды попали не туда, и им пришлось возвращаться, пока они не нашли подъезд к торговому центру. Вокруг было столько мигающих светофоров, указателей и дорожных знаков, что мама совсем растерялась. Наконец они попали на огромную стоянку, забитую автомобилями. Мама до тех пор ездила по кругу, пока полицейский не указал ей на свободное место.

Сюзанна ни разу в жизни не видела столько людей. Они нескончаемыми потоками входили и выходили через широкие двери. Те, что выходили, держали в руках сумки, свертки, разные предметы. Иные тащили на себе столы, стулья, кровати. Казалось, будто весь город переселяется из одного места в другое. На площади, где стояли автомашины, царила невообразимая суета. Люди укладывали купленные товары в машины или прикрепляли их к багажникам на крыше.

Максик все еще спал, когда они вынули его из сумки и уложили в складную детскую коляску. По широкому мосту они направились к огромному новому зданию на другой стороне улицы. Они попали в огромный холл. В нем царил полумрак, вместо окон вокруг — освещенные прилавки и витрины. У Сюзанны глаза разбежались, когда она увидела то, что выставлено в витринах. Телевизоров было великое множество, и все показывали разные программы. Из динамиков доносилась тихая музыка. Здесь можно было купить магнитофоны, одежду, еду, обувь, игрушки, куклы, велосипеды и даже настоящие автомобили. В холле то и дело встречались рестораны и кафе. В них сидели люди, ели сосиски и котлеты с жареной картошкой или спагетти и пили вино или пиво. Мама, бабушка и Сюзанна медленно шли от отдела к отделу, разглядывая все, что в них продавалось. В мебельном отделе бабушка даже опустилась в мягкое кресло и вздохнула:

— Не то что у нас дома. Куда там. С моими пятьюдесятью франками в кармане я и думать не могу о таких покупках.

Тут она снова вспомнила о кастрюле-скороварке, которую ей хотелось приобрести. А мама вспомнила о стеклянной подставке для зонтов.

— Надо подняться этажом выше, — сказала она. — Там хозяйственные товары.

И тут пришла пора радоваться Сюзанне. В торговом центре были не обычные лестницы и даже не эскалаторы, как в подземных этажах Главного вокзала, а настоящие движущиеся улицы. Они встали на такую улицу вместе с детской коляской и медленно поплыли вверх.

На втором этаже людей было еще больше, чем внизу. Посреди этого столпотворения проснулся наконец и Максик, приподнял головку и испуганно заморгал глазками. Увидев множество спешащих куда-то людей, он громко заплакал. Мама взглянула на часы.

— Совсем забыла. Его же пора кормить! — воскликнула она и стала испуганно шарить в своей сумке в поисках бутылочки с детским питанием.

— Не могла же ты забыть бутылочку дома, — с упреком сказала бабушка.

Мама пожала плечами. Она нашла только соску и пыталась всунуть ее малышу в рот, чтобы его хотя бы успокоить. Но куда там! Он засучил ножками и завизжал, как десяток недорезанных поросят на бойне. Прохожие останавливались, загораживая дорогу другим. Все говорили, перебивая друг друга. Каждый хотел дать добрый совет и показывал, куда нужно идти.

— Ребенка надо отнести в «Рай для малышей», — сказал один.

— Где-то должны же быть детские бутылочки. Здесь все можно купить, — утешал другой.

А одна женщина сказала:

— Кажется, в подвальном помещении есть зал для грудных детей, со столами для пеленания, бутылочками и всем, что нужно малышам. Я читала об этом в газете.

Бедная мама держала орущего Максика на руках и не знала, кого слушать. Большинство советчиков тут же устремлялись дальше, за своими покупками.

Какой-то человек показал, где находится справочное бюро. По длинной движущейся лестнице они снова спустились вниз, в крытые ряды.

Девушка в справочном бюро сделала испуганные глаза.

— Вам нужен врач? — спросила она и участливо посмотрела на Максика.

От крика его личико побагровело. Он всхлипывал и ловил ртом воздух.

— Нет, нет, нам нужна только бутылочка с питательной смесью, — в отчаянии проговорила бабушка, — если их вообще можно найти в этом торговом центре.

— Бутылочки со смесью? — девушка подняла подкрашенные черные брови и стала лихорадочно листать толстый справочник. — Смесь… смесь… вы имеете в виду детскую бутылочку?

— Да, да, — нетерпеливо сказала бабушка. — Бутылочку и ее содержимое. Пустой бутылочкой малыша не накормишь.

Девушка покраснела и попросила прощения.

— Знаете, я тут новенькая, — сказала она. — Но я думаю, что вам лучше всего пойти в аптеку на втором этаже.

— Ну разумеется, у нас есть детские бутылочки, — сказала продавщица в аптеке. — Причем с любой смесью: витаминной, овощной, медовой. Номер один для новорожденных, номер два для детей с трехмесячного возраста, — начала перечислять она. — Готовые к употреблению бутылочки с охлажденной смесью или со смесью в виде порошка, которую надо вскипятить. Но мы их уже почти не продаем… Кроме того, у нас есть все виды питания. В маленьких, средних и больших банках, большие продаем со скидкой…

— Как все усложнилось нынче, — вздохнула бабушка. — Раньше бутылочку называли просто бутылочкой, и все.

Но продавщица еще не закончила перечисление.

— Бутылочки и соски тоже имеются в широком выборе. Бутылочки из стекла и из пластмассы, с ручкой или без нее. Соски плоские, круглые, в виде сердечка…

Мама была на грани отчаяния. Наконец они направились к кассе, держа в руках все, что нужно для приготовления смеси.

— Тридцать два франка двадцать раппенов, — приветливо сказала кассирша, выбивая чек.

Теперь недоставало только воды.

— Вам лучше всего попросить воды в ресторане на первом этаже, — посоветовала кассирша. — У них всегда есть кипяток. Им вы и разведете витаминную смесь.

Легче сказать, чем сделать. Бедный Максик только тихо всхлипывал, когда наконец ему дали бутылочку с витаминной смесью. Но на этом мучения не кончились. После двух глотков Максика засорилась соска в виде сердечка. Понадобилась иголка, чтобы увеличить дырочку. Конечно, купить в торговом центре иголку не проблема. Но попробуй найди…

У мамы от волнения разболелась голова, ей пришлось принять таблетку. А у бабушки поднялось настроение только после того, как она выпила две чашки кофе и съела огромный кусок шварцвальдского торта.

— А теперь скорее на улицу, — сказала она, когда Максик справился со своей бутылочкой. — Пропади она пропадом, эта скороварка! А вдруг и скороварок у них целая сотня разных сортов и марок. Тогда сразу после покупки придется ехать отдыхать на курорт в Шварцвальд.

Лучше всех было Максику. По дороге домой он снова тихо и мирно спал в своей сумке.

«Наверно, ему снится бутылочка», — подумала Сюзанна. Она примостилась на заднем сиденье рядом с братиком и присматривала за ним. Ноги у нее от беготни были как чугунные, да и есть очень хотелось. Она незаметно вытащила из маминой сумки купленную про запас бутылочку и высосала ее содержимое до последней капли. Утомившись, она тихонько задремала. Сквозь сон она услышала голос мамы:

— Ах, я же так и не купила подставку для зонтов, ради которой мы поехали в торговый центр.

«А я так и не узнала, почему магазин назвали торговым центром, — подумала Сюзанна. — Что это за центр, в котором так трудно купить детскую бутылочку с питательной смесью?»

О пасхальном зайчике, который потерял корзинку с яйцами

Приближалась Пасха. В детском саду плели корзинки и устилали их цветной ватой.

— Для яичек, которые принесет пасхальный зайчик, — сказала фройляйн Кунц.

Она усадила детей вкруг и рассказала им историю о зайчике, который потерял пасхальные яйца. Когда он их наконец нашел, прошло столько времени, что из яиц выросли цветы. Они переливались всеми цветами радуги. Зайчик очень обрадовался, и с тех пор он расписывает пасхальные яйца яркими красками.

— Пасха — праздник, который приносит людям радость, — сказала фройляйн Кунц. — Дети получают в подарок раскрашенные яйца, а взрослые дарят друг другу цветы.

Потом все стали играть в игру, которая называется «найди яичко». Кто-нибудь был пасхальным зайчиком. Он ходил по кругу и угадывал, кто прячет в руке яичко. Тот, кто находил его, получал в подарок бумажный цветок. Последним искал Марио. Он долго ходил по кругу, не решаясь сделать выбор. Только когда Сюзанна подмигнула ему, он нашел то, что искал. За это ему вручили темно-красный бумажный тюльпан.

После обеда детский сад не работал. Сюзанна поела и выбежала во двор: авось удастся с кем-нибудь поиграть. День был холодный, на улице ни души. На детской площадке высилась куча мокрого песка. Качаться на качелях одной было совсем не интересно, и Сюзанна решила вернуться домой. Лучше поиграть дома с куклами или посмотреть телевизор, если позволит мама.

Она уже подошла к двери, когда увидела, что ее кто-то догоняет. Это был Марио!

— Сюзанна, подожди! — закричал он еще издали. — Моей мамы нет дома.

Он жил на Главной улице на первом этаже старого дома. Иногда он приходил в новый квартал, чтобы поиграть на детской площадке.

— Моя мама ушла в цветочный магазин — помочь фрау Берцани! — запыхавшись, сообщил он. — А мне скучно одному.

Было очень холодно, изо рта Марио после каждого слова вылетал клубочек пара.

— Мне тоже скучно, — сказала Сюзанна. На самом деле ей уже не было скучно, потому что она нашла себе товарища.

Они запрыгали по каменным плитам дорожек, которые вели от дома к дому через весь квартал. Потом они залезли на башню, потом спускались с горки до тех пор, пока она совсем не высохла, потом немножко покатались на качелях, но все это вскоре им надоело. Они уселись на ступеньках лестницы, ведущей в подвал.

— Скучная сегодня погода, — сказал Марио.

Он услышал эту фразу от фрау Берцани. Она не любила плохую погоду, потому что тогда люди покупали меньше цветов.

Вдруг Сюзанна вспомнила игру, в которую они играли в детском саду.

— Знаешь что, — сказала она, — давай обрадуем жильцов нашего дома. Ведь скоро Пасха.

— А как? — удивился Марио. — У нас же нет пасхальных яиц.

На его лице было написано недоумение.

— Да ведь взрослые дарят друг другу цветы! — крикнула Сюзанна. Она обрадовалась своей идее и помчалась наверх, прыгая через две ступеньки. — Пошли. Взрослые любят, когда им дарят цветы. Так сказала фройляйн Кунц.

Марио покачал головой:

— Цветы стоят очень дорого. Моей маме надо работать целый час, чтобы купить у фрау Берцани маленький букетик.

— Зачем покупать, — засмеялась Сюзанна. — Вон сколько цветов вокруг нашего дома.

Она взяла Марио за руку и потащила за собой. И в самом деле: справа и слева от дорожки, которая вела к подъезду Видмеров, на ухоженных клумбах росли цветы. Клумбы переливались всеми цветами радуги. Было холодно, чашечки цветов закрылись, но они все равно были очень красивы. Попадались даже полосатые, с тигриным узором, тюльпаны. Между ними стояли белоснежные нарциссы.

— Никто и не заметит, если мы сорвем несколько штучек, — шепнула Сюзанна на ухо растерянному Марио.

Сорвав несколько нарциссов, они сделали букет. Марио обвязал стебли цветов длинной травинкой — так делала его мама, когда работала в цветочном магазине. Букетик они положили в ящик для молока у дверей Майеров.

— Ну вот, одним мы уже приготовили радость, — удовлетворенно сказала Сюзанна. Права фройляйн Кунц, самая большая радость — это когда доставляешь радость другим…

Они стали работать еще старательнее. Букеты получались все крупнее, все красивее. Теперь Марио обвязывал ножки травой почти так же быстро, как и его мама. Когда они подошли к молочному ящику фрау Хуг, Сюзанна решилась сорвать несколько распустившихся тигриных тюльпанов. Потом они побежали за дом, потому что нарциссов у входа в подъезд больше не было…

Тут Марио стало не по себе.

— Давай убежим, — предложил он.

Но Сюзанна спокойно нарвала цветов для двух последних букетов.

— Цветы быстро вырастут опять, — успокоила она пугливого Марио. — Просто фрау Келлер добавит немножко удобрений.

Фрау Келлер жила на верхнем этаже. Ей принадлежал весь дом. Каждый день она работала внизу на клумбах, сажала цветы, рыхлила почву, поливала, удобряла. Цветы были ее гордостью. Беда, если чей-нибудь мяч закатывался на грядку. Она тогда ругалась на чем свет стоит… Когда дети засовывали последний букет в молочный ящик Видмеров, сверху открылось чье-то окно. Из него высунулась голова в бигудях. Тут и Сюзанна решила, что пора смываться. Они мигом скрылись за углом и помчались на Главную улицу.

Около шести вечера Видмерам позвонили. Сюзанна как раз ужинала. Услышав голос фрау Келлер, она оставила на столе недоеденный манный пудинг с малиновым вареньем и убежала в свою комнату.

— Все вытоптали эти сорванцы! — кричала в коридоре домовладелица. От ее трубного голоса дрожали оконные стекла.

У Сюзанны мороз пробежал по коже.

— Я стараюсь изо всех сил, выращиваю цветы вокруг дома, чтоб было красиво. А эти… эти… все уничтожили! — От гнева у нее сперло дыхание. — Если такое повторится, я выселю вас из дома! Мне ничего не стоит найти других жильцов, заботливых!

Она никак не могла остановиться, прямо-таки захлебывалась своими словами. Сюзанна чуть приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Ей вдруг стало жаль маму, которая непрерывно извинялась:

— Это больше не повторится, фрау Келлер. Мы будем впредь лучше смотреть за Сюзанной, обещаю вам…

Но домовладелица не знала жалости.

— И пусть этот мальчишка-макаронник не попадается мне на глаза, — прокаркала она. — Его водит сюда ваша Сюзанна. Если этим иностранцам хочется топтать цветы, пусть обзаведутся собственными клумбами, а не ходят в наш приличный квартал.

Фрау Видмер не знала, что сказать. Она молчала. И тут Сюзанна не выдержала. Она распахнула дверь и крикнула в коридор:

— Марио не макаронник, так нельзя говорить. Нам сказали об этом в детском саду!

Стукнув дверью, она заперлась на ключ. Мама долго звала и упрашивала ее:

— Сюзанна, открой, извинись перед фрау Келлер…

Сюзанна лежала на ковре, заткнув пальцами уши, и ничего не слышала.

Когда вечером пришел с работы папа, он застал маму в слезах.

— Фрау Келлер хочет выгнать нас из дома, — сказала она, всхлипывая и прижимая платок к глазам. — Дети вытоптали ее клумбы и оборвали цветы.

Тогда папа положил на стол два букета, которые он держал за спиной.

— Эти самые? — Он изо всех сил старался не рассмеяться. — Я купил у фрау Берцани букетик, чтобы порадовать тебя. Прихожу домой, а в ящике для молока лежит еще один, красивее моего.

Тут и мама не выдержала и улыбнулась. А папа сказал:

— Я было подумал, что цветы принес пасхальный зайчик. А это, оказывается, Сюзанна…

— Мы только хотели порадовать жильцов, — послышался вдруг робкий голосок. В дверях стояла Сюзанна в пижаме. Папа легонько шлепнул ее пониже спины.

— Вот-вот, кому радость, а кому горе.

Он рассмеялся и стал утешать маму:

— С домохозяйкой я поговорю. Не думаю, что она выгонит нас из-за нескольких цветочков. Пусть радуется, что мы еще платим ей такие деньги за эту квартиру.

Снова раздался звонок. Сюзанна быстренько спряталась за папину спину. Но это была старая фрау Хуг с первого этажа.

— Я пришла поблагодарить за прекрасный букет. Я видела, как дети положили его в ящик для молока. То-то я обрадовалась. Настоящий подарок на Пасху.

Выслушав фрау Хуг, папа громко рассмеялся. Мама пригласила соседку на чашку кофе, и Сюзанне пришлось рассказать обо всем. О детском садике, о пасхальном зайчике…

— Ах, чуть не забыла, я ведь тоже покрасила пасхальные яйца, — вспомнила фрау Хуг.

Она сходила к себе домой и принесла целую корзинку яиц, которые переливались всеми цветами радуги…

Красные собаки

Как-то за ужином папа сказал Сюзанне:

— Завтра я свободен. Мы с мамой хотим съездить в Базель, проведать тетю Розу, Максика мы берем с собой. А тебя отвезем в Швамендинген, к бабушке и дедушке.

Он немного помолчал. Когда Сюзанна на мгновение подняла лицо от тарелки, папа продолжал:

— Я уже звонил бабушке с работы. Она рада, что ты приедешь, и хочет сходить с тобой в зоопарк.

Дедушка с бабушкой жили на другом конце города в старом кооперативном поселке. За их домом начинался пустырь, на котором строились какие-то предприятия и дымила мусорная свалка. Небо было затянуто тучами и шел мелкий дождик, когда на следующее утро папа привез Сюзанну к своим родителям. Бабушка уже была на ногах, копалась в огороде. Увидев автомобиль, она подошла.

— Извини, что опоздали, — сказал папа, — на улицах сплошные пробки. Все куда-то спешат, ведь сегодня выходной.

Он высадил Сюзанну и стал разворачиваться.

— Будь осторожен на автостраде, она наверняка мокрая! — крикнула ему вслед бабушка. — И передавай привет Розе.

Но папа уже дал газ и не оглянулся.

Дедушка читал на кухне газету. Он был одет по-воскресному: жилет с шелковой подкладкой и кармашком для золотых часов, из-под жилета выглядывает белая сорочка с накрахмаленным воротничком, на шее старомодный галстук. Сюзанна пролезла под столом и присела рядом с ним на скамеечку. Дедушке пришлось рассказать ей о том, что написано в газете. Потом ей захотелось попробовать, вкусен ли дедушкин кофе. Наконец она принялась гладить и теребить его красивые седые усы. У дедушки было ангельское терпение. Он не обращал внимания на ее проделки и продолжал читать газету. Тем временем бабушка взялась за уборку. Сначала она вытерла пыль. Потом включила дребезжащий пылесос и стала пылесосить комнату. Бабушка терпеть не могла, если в квартире хоть где-нибудь оставалась пылинка или мусоринка. Все время она что-то чистила и убирала.

— В зоопарк пойдем после обеда, — ворчливым голосом сказала она, приоткрыв дверь на кухню, — но только если дождь перестанет.

Когда немного распогодилось, дедушка сложил газету. Он вышел в коридор, надел пиджак и стал причесывать перед зеркалом свои седые волосы.

— Ну, мне пора, — громко сказал он.

Бабушка молча продолжала уборку. Он надел шляпу, взял с подставки свой зонт с изогнутой ручкой и направился к двери. Но тут Сюзанна вцепилась ему в ногу.

— Куда ты, дедушка? Я хочу с тобой, — захныкала она.

Распахнулась дверь, и в коридор высунулась бабушкина голова.

— И думать забудь. Я не позволю тебе тащить девочку на сборище этих красных, — набросилась она на дедушку.

Дедушка провел рукой по усам и ничего не сказал.

— Ты останешься здесь! — крикнула она Сюзанне. — Я обещала твоему папе пойти с тобой в зоопарк. Да и деду лучше бы остаться дома. А то он опять простудится.

Услышав о «красных», Сюзанна сразу вспомнила про индейцев из телефильма. Ей очень хотелось увидеть, какие они в жизни. Она еще крепче вцепилась в дедушку и умоляла его до тех пор, пока он не сказал:

— Ладно. Надевай ботинки. Только быстро, а то уйдет последний трамвай.

А бабушке он сказал:

— Зоопарк не волк, в лес не убежит. Сходите туда в следующий раз.

Бабушка покраснела от возмущения и, хлопнув дверью, скрылась в комнате.

— В этом доме пока я командую! — крикнул ей вслед дедушка. Он взял Сюзанну за руку, и они заторопились к остановке.

В город они приехали самым последним трамваем, потом движение перекрыли. На стенах домов висели флаги и транспаранты. Улицы были полны людей. Многие держали в руках знамена и плакаты, на которых было что-то написано и нарисовано. Иногда над головами людей через всю улицу взмывали транспаранты. В толпе стояли барабанщики, музыканты из оркестра готовились к выступлению. Дедушка знал многих. Он то и дело приподнимал шляпу и здоровался со своими знакомыми. Кому-то он пожимал руку, с кем-то обменивался парой слов. Он явно радовался, что все, даже совсем молодые парни, называли его по имени.

Сюзанне все было страшно интересно. Она с нетерпением ждала момента, когда появятся «красные», о которых говорила бабушка. Но сколько она ни оглядывалась вокруг, ей нигде не попадались индейцы с перьями на голове, в мокасинах на ногах и с боевыми топориками за поясом. Не было и ковбоев в широкополых шляпах, которые в телефильмах всегда сражались с краснокожими. Она видела только самых обыкновенных людей. Длинноволосых парней, которые продавали газеты. Молодых женщин, которые пришли с малышами в детских колясках. Рабочих-трамвайщиков да почтальонов в форменной одежде.

Впереди заиграла музыка, и длинная колонна медленно тронулась с места. «Наверно, переодетые индейцы прячутся в толпе», — подумала Сюзанна. Она спросила об этом дедушку. Сначала он недоуменно покачал головой. А потом вдруг громко рассмеялся.

— Индейцы? Мне кажется, ты слишком много сидишь у телевизора. У нас нет никаких индейцев. Когда бабушка сказала про красных, она имела в виду не индейцев, а самых обыкновенных людей, прежде всего рабочих.

И он рассказал ей, что Первое Мая — это праздник трудящихся всего мира. Увидев ее разочарованное лицо, он добавил:

— Видишь ли, рабочим тоже время от времени приходится сражаться. За справедливость, за повышение зарплаты и за многое другое. Это совсем не похоже на то, что ты видишь в приключенческих фильмах про индейцев. Боевой топор давно закопан в землю. Но рабочим надо быть настороже. Когда нас начнут притеснять и наша жизнь ухудшится, мы снова выкопаем его.

Тут к дедушке обратилась молодая женщина. В корзинке у нее были маленькие флажки. Дедушка купил два флажка и один прикрепил к куртке Сюзанны.

— Ну вот, теперь ты тоже наша, красная, — сказал он.

Сюзанна немножко загордилась и бодро зашагала рядом с дедушкой в длинной колонне. Колонна двигалась по городским улицам. На тротуарах стояло много зрителей. Дедушка рассказал Сюзанне о тех временах, когда рабочие были очень бедны и посылали своих детей работать на фабрики.

Вот тогда-то они и начали объединяться и вместе бороться за справедливость.

— Я был вместе со всеми, когда рабочие Швейцарии объявили всеобщую стачку, потому что их жизнь стала невыносимой.

Сюзанна слушала, спрашивала, ей хотелось знать все до мелочей. Время летело незаметно, и вот они оказались на площади Гельвеции. Колонна рассеялась, люди собрались вокруг трибуны. Те, у кого были знамена и транспаранты, стояли в первых рядах. Знамена трепетали на ветру, было очень красиво.

Какой-то человек поднялся на трибуну и стал говорить. Усиленный громкоговорителями, его голос разносился по всей площади. Дедушка внимательно слушал. Сюзанна понимала немногое, поэтому она отправилась исследовать окрестный мир. То тут, то там она заглядывала в детские коляски, дразнила других детей, которые тоже скучали на митинге. Вдруг она заметила черноволосую голову, которая показалась ей знакомой. Она подкралась сзади и дернула за вихор. Это и в самом деле был Марио, он стоял, держась за руку своего папы. Марио обернулся и удивленно посмотрел на Сюзанну. В этот миг площадь заволновалась и зашумела. Оратор сказал что-то такое, что не понравилось многим. В одном конце площади демонстранты размахивали флагами, кричали, свистели и ругали человека на трибуне. Он поднял руки над головой и умоляюще крикнул:

— Тише, пожалуйста, тише!

В этом шуме и гаме Сюзанна немножко испугалась. Она быстренько простилась с Марио и пошла искать дедушку. Когда она подошла к нему, он тоже был очень сердит. Какой-то почтальон в форме, стоявший рядом с ним, ругался:

— Опять эти иностранцы устроили галдеж.

Тут дедушка схватил его за форменный китель и крикнул:

— Выбирай выражения, ты! Иностранцы тоже рабочие. Они тоже имеют право высказать то, что думают.

Все снова успокоились, кто-то заговорил с трибуны по-итальянски. Почтальон поправил свой китель и сказал:

— Ну, с меня хватит. Я пошел домой.

Дедушка промолчал. Он грустно слушал то, что говорил оратор, потом взял Сюзанну за руку:

— Пойдем в Народный дом, выпьем кофе. Видишь, опять начинается дождь.

В Народном доме Сюзанна получила стакан подогретого сока. Дедушка добавил в ее стакан немножечко кофе, потому что Сюзанна совсем замерзла. Потом он молча, с печальным видом, сидел за столом, листал купленную на площади газету и даже забыл про свой кофе, который совсем остыл. Сюзанна побоялась спросить, что с ним. Когда он поднялся и помог ей в гардеробе завязать шарф, она обняла его за шею и поцеловала в седые усы. Дедушка долго сморкался в большой желтый носовой платок. Потом он расплатился, и они вышли.

Поздно вечером, когда Сюзанна уже лежала в своей кроватке, она услышала, как папа разговаривает по телефону.

«Здравствуй, отец», — сказал он. «Значит, звонит дедушке», — подумала Сюзанна. Голос его поначалу был приветливым. Потом он ни с того ни с сего начал ругаться. Он кричал все громче и громче. Сюзанна разобрала только одно слово:

— Красные… красные… красные.

Она хотела встать, выйти в коридор и успокоить папу. Сказать ему, что красные совсем не такие злющие, как в фильмах про индейцев, а самые обыкновенные люди.

У Сюзанны день рождения

— На день рождения я хочу железную дорогу, — заявила однажды за ужином Сюзанна. — С паровозом и с вагонеткой для угля. И чтобы был товарный вагон, пассажирский вагон, почтовый вагон и вагон-ресторан. С рельсами, стрелками, сигналами и, конечно, с вокзалом, с большущим вокзалом…

— Не болтай за едой, — прервал ее папа. — Ты еще не доросла до модели железной дороги.

— Ты же девочка, Сюзанна, — поддержала папу мама. — А девочки не играют в железную дорогу. Вот когда подрастет наш Максик, мы, может быть, подарим ему такую. И ты, если захочешь, поиграешь вместе с ним.

Сюзанна упрямо отодвинула в сторону тарелку с рисовой кашей.

— А я хочу на день рождения железную дорогу. И чтобы с паровозом. Таким, как у дедушки в шкафу за стеклом. И с топкой, чтобы горел настоящий огонь, сверху лилась вода, тогда получится пар, который крутит колеса. И с гудком. И…

— Успокойся наконец и ешь! — сердито сказал отец и стукнул ладонью по столу.

Максик, который тоже сидел со всеми за столом в специальном стульчике, испугался и заплакал. Он захлебнулся и зашелся в кашле. Сюзанна вскочила из-за стола, выбежала на кухню и крикнула:

— Когда я вырасту, я стану машинистом, как дедушка. И у меня будет настоящий паровоз. И я поеду через Готтардский тоннель, прямо в Италию. Как дедушка…

Она зашипела, как паровоз: «Ш-ш — шу, ш-шу — шу». Мама поймала ее за руку, а папа строго сказал:

— Если ты и дальше будешь так себя вести, Сюзанна, то на день рождения не получишь ничего.

В наказание ей пришлось доедать рисовую кашу в своей комнате.

К счастью, до Сюзанниного дня рождения было еще несколько недель. Папа и мама забыли про спор о железной дороге. У них ведь так много других дел. А Сюзанна в саду перестала играть с куклами. Она подходила к шкафу, доставала деревянную железную дорогу и задумчиво играла с ней, пока звонок не возвещал, что пора убирать игрушки в шкаф. Фройляйн Кунц не переставала удивляться. Но она знала, что у детей появляются иногда свои причуды. И что лучше всего просто подождать, тогда они пройдут сами собой…

И вот наступил день рождения. Уже утром в саду был маленький праздник. Сюзанна рассказала всем, что обязательно получит в подарок железную дорогу. С настоящим паровозом.

— Мой дедушка был машинистом. И на своем паровозе он ездил через Готтардский тоннель в Италию.

Детям разрешили составить из стульев длиннющий поезд. Сюзанна сидела впереди и шипела, как паровоз: «Ш-ш — шу, ш-ш — шу». Иногда она брала в руки флейту и давала пронзительный гудок. Совсем как паровоз. Марио надел железнодорожную фуражку и повесил через плечо красную сумку. Щипцами он прокалывал билеты пассажиров, ехавших в поезде. Все дружно пели песенку, которой научила их фройляйн Кунц:

Черный, черный кочегар

Раздувает в топке жар.

Для чего же? — вот вопрос —

Чтобы ехал паровоз.

После обеда в большой комнате у Видмеров стоял огромный праздничный торт. Над ним возвышались шесть свечей. Вкусный аромат шоколада заполнял комнату. Мама опустила шторы и зажгла свечи. В комнату вошли дети, которых пригласила Сюзанна. Они сначала робели и разговаривали вполголоса, такой торжественной была атмосфера у Видмеров.

— Совсем как на Рождество, — прошептала Розина.

Марио не говорил ни слова. Горящими глазами он разглядывал свечи на торте и глотал слюнки.

— Рассаживайтесь, где кому нравится, — сказала фрау Видмер и начала разрезать торт на большие куски.

Рядом с каждой тарелкой стоял стакан малинового сиропа. Когда дети принялись за еду, она внесла еще одно блюдо — карамельный пудинг со сметаной.

— Это на потом, когда наиграетесь, — сказала она.

А играть, судя по всему, было во что. На столике в углу грудой высились подарки: огромная мозаика, книжка с картинками, новые купальные трусики, мягкое полотенце и надувной матрас. Бабушка, как всегда, связала новый белый пуловер. А в самом низу лежал большущий сверток, перевязанный красной лентой.

— Паровоз, — прошептал Марио и показал на сверток.

Сюзанна кивнула. Она не могла дождаться минуты, когда можно будет его открыть.

Когда дети поели, они стали показывать Сюзанне свои подарки. Марио вытащил рисунок.

— Это паровоз, — сказал он. — Смотри, вот это топка, это колеса, а это, — он показал на красное пятно, — это огонь. А вот здесь, — прошептал он таинственным голосом, — водяная помпа.

Это слово он услышал от своего папы.

— А у твоего паровоза помпа есть? — спросил он Сюзанну.

— Конечно, есть, — ответила она. — У него есть все, как у настоящего паровоза.

И Сюзанна стащила со стола сверток, перевязанный красной лентой. Он был почему-то легкий, подозрительно легкий. Мама принесла ножницы, разрезала ленточку и… рраз… два. Из обрывков бумаги появилась коробка, в которой лежала большая кукла.

— Какая красивая! — воскликнула Розина. — Смотри, Сюзанна, она закрывает и открывает глазки.

— А еще, — быстро вставила фрау Видмер, — она умеет говорить «мама», если ее положить на спинку. А вот здесь… — она взяла со стола еще один пакетик, — здесь много всяких платьиц. Полный чемоданчик.

Сюзанна молчала. Печальными глазами она смотрела на куклу.

— Она даже стоять умеет, — сказала мама, вытащила куклу из коробки и поставила на стол.

«Мэ-мэ», — пропищала кукла голосом, похожим на блеяние козленка.

— Не нужна мне эта глупая кукла, — всхлипнула Сюзанна, и слезы потекли у нее по щекам. — Я хочу паровоз.

— Ты же не мальчишка, Сюзанна, — сказала мама. Она была очень расстроена.

Но было уже поздно. Сюзанна убежала в свою комнату, залезла под одеяло и горько разрыдалась. Мама и дети не знали, что делать.

— Садитесь и съешьте хотя бы пудинг, — сказала наконец фрау Видмер.

Но даже Марио кусок не лез в горло. Розина еще немножко поиграла с куклой. Вот бы ей такую!.. Потом она положила ее обратно в коробку и попрощалась с ребятами.

— Я нарисую Сюзанне еще один паровоз, красивее, чем этот, — шепотом пообещал Марио.

Дети ушли.

Сюзанна не вышла из своей комнаты даже к ужину. Позвонила бабушка и спросила, подошел ли ей новый пуловер. Сюзанне надо было поблагодарить бабушку, а она забарабанила кулачками в дверь и закричала:

— Я буду машинистом, буду машинистом…

В половине девятого она уснула прямо на полу. Мама вытерла ей влажным платочком слезы с лица, уложила ее в кровать и немножко посидела рядом. Папа куда-то ушел, и ей было очень грустно. Среди ночи Сюзанна вдруг проснулась. Ее кто-то разбудил. Открыв глаза, она увидела, что рядом с ее кроватью стоит человек в синем кителе с белыми полосками и в черной кепке на голове. Сюзанна удивленно глядела на него. Тогда его седые усы вдруг задрожали, он засмеялся и уже не мог остановиться. Да это же дедушка! Сонная Сюзанна села на кровати. Перед ней на одеяле стоял паровоз. Он был такой большой и тяжелый, что глубоко вдавился в пуховое одеяло. Многочисленные колесики, рычаги и колбочки сверкали чистотой.

— Я его только что вычистил, — улыбаясь, сказал дедушка. — Смотри за ним как следует. А мне он больше не понадобится.

Он снял с головы свою кепку и нахлобучил на растрепанные волосы Сюзанны. Свет снова погас. Сюзанна долго не могла уснуть. Она все время ощупывала паровоз. Прикоснувшись пальцами к дымовой трубе, буферу или дверце топки, она снова облегченно опускалась на подушку. Закрыв глаза, она представляла себе, что стоит в кабине машиниста. К паровозу только что подсоединили на вокзале длинный состав, входят и выходят люди. Она стала засыпать и видеть во сне, как дежурный по вокзалу махнул ей жезлом: отправление. Она нажала на рычаг. Из трубы вырвался пар. Раздался пронзительный гудок. Люди заторопились. Колеса паровоза медленно пришли в движение. Зафыркали и зашипели поршни. Из трубы показалось белоснежное облачко пара… Оно приняло форму пуловера… Шшш-шу, шшш-шу…

Стучат колеса. Подпрыгивают вагоны на стрелках. Быстрее, быстрее. Вокзал остается далеко позади. Поезд взбирается на арочный мост и поднимается высоко над городом. Сигналя колокольчиками, закрываются шлагбаумы. За шлагбаумами стоят прохожие и машут руками. А вот и детский сад, в полном составе. Фройляйн Кунц в красном платье. Размахивает флажком Марио. Розина держит в руках куклу. Сюзанна изо всех сил нажимает на рычаг. Паровоз издает пронзительный гудок: ту-ту-у-у!

Далеко впереди через дорогу перекинут мост. Там на рельсах стоит человек и размахивает красным флажком.

— Стоп! — кричит он. — Сто-о-оп!

— В чем дело? — спрашивает Сюзанна кочегара, который подбрасывает уголь в топку. На мгновение он отрывается от работы и проводит рукой по седым усам.

— Централизованный пост, — говорит он равнодушно.

Человек впереди отчаянно сигналит флажком.

— Сто-о-оп! — кричит он. — Дальше нельзя! Путь закрыт! Девочке не положено…

Это ее папа.

— Что же мне делать? — спрашивает Сюзанна кочегара.

Централизованный пост все ближе и ближе. Кочегар широко распахивает дверцу топки. В топке бушует пламя. Он берет лопату и подбрасывает в топку уголь.

— Вперед! — кричит он. — Только вперед! Нам надо проехать через Готтардский тоннель. За ним Италия…

Сюзанна нажимает на рычаг. Ту-ту-у-у! — гудит паровоз.

Человек с флажком отпрыгивает в сторону. Путь открыт. Начинается длинный прямой отрезок, который ведет к Готтарду, проходит через тоннель и устремляется дальше, в Италию…

Второе августа

Первого августа праздновали День Конфедерации. Сюзанна достала свой цветной фонарик — лампион. Он был сделан в форме солнца — с нарисованными глазами и смеющимся ртом. Папа зажег прикрепленную внутри свечку, и вся семья Видмеров, с Максиком в коляске, зашагала к школе. На широкой площади была построена сцена. Впереди висел громадных размеров швейцарский флаг. Вокруг стояли люди и благоговейно слушали человека на сцене. Сильно жестикулируя, он что-то выкрикивал в микрофон.

— И пусть начнется дома, — воскликнул он и взмахнул руками. — И пусть начнется дома, что воссиять должно…

Его слова хрипели в громкоговорителях, развешанных на деревьях. Не разобрать, как ни прислушивайся. Только и слышно: «Отечество… отечество… отечество…» Это напоминало Сюзанне ее пластинку со сказками: когда игла проигрывателя попадала в трещину, повторялось одно и то же: «… и молвил волк… и молвил волк… и молвил волк…»

Сюзанна громко рассмеялась — и тут же получила от папы подзатыльник. Хор пел: «О родимый край! О мой отчий дом!»[1] Мама подпевала. Потом все захлопали в ладоши, да так громко, что Максик заплакал. В ночное небо взлетали ракеты, лопались в верхней точке и фиолетовыми кометами опускались на землю или рассыпались дождем зеленых кузнечиков. Над самыми головами с ревом пронеслись вертушки. Кто-то громко выругался. «Костер… костер!» — заволновалась вдруг толпа. На соседнем холме поднялись к небу снопы искр. Ветер донес запах керосина. Из штабеля дров высоко взметнулось пламя. На другом конце города тоже полыхал костер. Праздник удался на славу. Сюзанне купили половинку жареной сардельки и бутылку кока-колы. Затем семья Видмеров отправилась домой. Максик спокойно спал в своей коляске.

— Мы с папой еще немного погуляем, — сказала мама, целуя Сюзанну на ночь. — Ты только не бойся, мы скоро вернемся. В туалете будет гореть свет.

За окнами все еще взлетали в небо ракеты. Какой уж тут сон. Сюзанна встала на постели и посмотрела в окно. На балконе соседнего дома огненными брызгами вспыхнул вулкан. В ярком свете искр было видно, как папа и мама, взявшись за руки, идут по мощеной дорожке к выходу на улицу. Стукнула калитка. Вулкан вдруг потух, и стало темно.

Поздно ночью Сюзанна проснулась. На кухне был слышен шум. Папа ругался. Голос мамы прерывался всхлипываниями. Грохнул упавший на пол стул. Распахнулась дверь на кухню. Сюзанна не совсем расслышала слова, которые выкрикнул папа из коридора. Кажется, «…не вернусь больше домой…» или что-то в этом роде. Хлопнула входная дверь. Послышались торопливые шаги по дорожке. Она узнавала их на слух. Случалось, она и раньше просыпалась по ночам от криков на кухне, хлопала входная дверь, раздавался стук шагов… Папа ушел из дома. Она повернулась к стене и укрылась с головой одеялом. Когда в комнату вместе с полоской света вошла мама и склонилась над Сюзанной, она крепко закрыла глаза и притворилась спящей.

На следующее утро в комнате Сюзанны ярко светило солнце. Было воскресенье. Мама в халате ходила по квартире. Лицо у нее было бледное, заплаканное. Волосы на голове растрепались. Она молча приготовила завтрак и подогрела для Максика бутылочку с питательной смесью.

— Пошла бы ты на улицу поиграть, — сказала мама Сюзанне после завтрака. — Тебе нужно чаще бывать на свежем воздухе. Может быть, встретишь Марио или еще кого-нибудь из своих друзей.

В это время громко заплакал Максик.

— Я полежу немножко, — тихо сказала мама. — У меня голова разболелась, я страшно устала.

Сюзанна дважды обошла вокруг дома. Было прекрасное теплое утро. На улице ни души, нет даже Марио, который обычно приходил почти каждый день. Еще бы, ведь сегодня воскресенье. Все дети уехали со своими папами и мамами за город, на природу. Верно, уже поджаривают колбасу на берегу Кошкина озера, купаются и играют в бадминтон. В нормальное воскресенье Видмеры поступали точно так же… Сюзанна посмотрела на окна своей квартиры. Ставни закрыты, шторы опущены, как будто все выехали из дома. Мама наверняка уже лежит в постели, страдает от головной боли и от своих забот.

«Прочь отсюда», — решила Сюзанна и побежала со двора. На улице как раз остановился трамвай. Она успела нажать кнопку и вскочить в вагон. Ей было все равно, куда ехать. Втянув голову в плечи, она сидела на скамейке, пока ее не вывел из задумчивости голос контролера:

— Предъявите проездные билеты!

Билета у Сюзанны не было, хотя ей только что исполнилось шесть лет! Она вскочила и пошла к задней двери. Вагон был полупустой. Контролер очень скоро оказался рядом. В отчаянии Сюзанна нажала на кнопку, но дверь не открылась.

— У тебя есть билет, девочка? — густым басом дружелюбно спросил контролер.

Опустив глаза, она покачала головой.

— Тебе шесть уже исполнилось? Или еще нет?

Сюзанна молчала. Не лгать же ей, в самом деле.

— Наверно, ты убежала из дому, а? — спросил старый контролер. У него были такие же глаза, как у дедушки…

Трамвай остановился.

— Пошли со мной, — сказал контролер.

Сюзанна вышла из вагона. Вслед за ней стал спускаться старик. «Бежать, — мелькнула в голове Сюзанны мысль, — немедленно бежать». И она изо всех сил помчалась по улице, не обращая внимания на машины. Мимо автомата по продаже проездных билетов, мимо домов.

— Осторожнее, не попади под колеса! — крикнул ей вдогонку контролер. Он постоял, покачал головой и снова поднялся в трамвай.

Сюзанна что есть мочи мчится по улице. Мелькают дома, переулки, подземные переходы… Когда она, запыхавшись, наконец остановилась, то увидела, что находится на большой площади в центре города. Во все стороны разбегались широкие улицы, звонили трамваи, сигналили автомобили, останавливались у светофоров, мчались дальше. От машин рябило в глазах. Сюзанна села на ступеньки лестницы, которая вела в дом, облицованный мраморными плитами, и стала наблюдать за автомобилями. Куда идти? Она даже не знала, по какой улице бежала. На другом конце площади высилось огромное здание. Наверно, папина контора. Многочисленные окна были похожи на пустые, выплаканные глаза… «Папа наверняка пошел в свою контору», — подумала Сюзанна. Она решила найти его и попросить вернуться домой. Он ведь, когда уходил, не раз говорил, что ему нужно на работу, в контору.

— Иди, иди, — печально говорила мама, — ты ведь женился не на мне, а на конторе.

Конечно же, он в конторе! Сюзанна ничуть в этом не сомневалась. Только разве на конторе женятся?

Она опять бежала по улицам. Нещадно палило солнце. Шторы на витринах магазинов были опущены: воскресенье. «По воскресеньям никто не работает, никто, кроме моего папы. Потому что он женат на своей конторе», — подумала она и помчалась дальше. Один раз она подошла к зданию, похожему на папину контору. Обошла вокруг. Нет, не то. У входа дома, в котором работал папа, был фонтан, в нем плавали кувшинки. В воде отражалось все здание и кусочек неба в придачу.

Сюзанна продолжала поиски. На одной из площадей она увидела вчерашние подмостки и трибуну. Двое рабочих сворачивали огромный швейцарский флаг. Другие складывали на грузовик столы и скамейки. Асфальт вокруг был усеян обрывками бумаги, окурками, обгоревшими ракетами и вертушками. Появился еще один рабочий — с огромной метлой. Сюзанна устала от бега, присела на скамейку и стала наблюдать. Вскоре человек с метлой оказался рядом.

— Не мешай, — сказал он. — Видишь, мы убираем.

Сюзанна медленно шла по мостику, перекинутому через озеро. В зеленоватой воде резвилась рыба. Иногда на солнце сверкало белое рыбье брюхо. Сюзанна шла и шла, пока не устала окончательно. Улочки, в которых она заблудилась, были такие узенькие, что в них даже не пробивалось солнце. Там было сумрачно и дурно пахло. Из окон ресторана потянуло чем-то вкусным. Сюзанне ужасно захотелось есть. Медленно переставляя ноги, она потащилась дальше.

На углу дорога была перекрыта шлагбаумом. Посреди улицы стоял экскаватор. Дергаясь взад и вперед, он рыл траншею. Внизу копошились рабочие с кирками и лопатами, в грязных комбинезонах. На краю траншеи стоял высокий человек, подавал знаки экскаваторщику и что-то приказывал рабочим. На голове у него был желтый шлем. Сюзанна села на штабель досок и стала смотреть. В траншее показалась толстая труба. В одном месте она лопнула. Рабочий стал вырезать поврежденное место автогеном. Железо поддавалось легко, как бумага, только искры разлетались веером, как вчера вечером на соседском балконе… Но вот пламя погасло. Отрезанную трубу обвязали веревкой, и экскаватор вытащил ее, а вниз опустил новую трубу.

Когда рабочий в желтом шлеме проходил мимо Сюзанны, она спросила:

— Почему они работают? Сегодня же воскресенье.

— Труба лопнула, — проворчал он. — Не работает водопровод. Надо его немедленно исправить, ведь твоя мама хочет сварить кофе.

Он не спускал глаз с траншеи, где рабочие устанавливали новую трубу… Когда они закончили, он снова подошел к Сюзанне.

— Не пора ли тебе домой? — спросил он. — Водопровод снова в порядке. Наверно, твоя мама уже приготовила обед.

Сюзанна покачала головой.

— Я ищу папу. Он ушел ночью работать и не вернулся, — сказала она. И добавила шепотом: — Он женился на конторе.

— И ты наверняка заблудилась? — спросил рабочий. Глаза его смотрели приветливо.

Сюзанна взглянула на траншею и кивнула.

— Как тебя зовут?

— Сюзанна Видмер.

— Видмер. Так, так. А где ты живешь?

— В Цюрихе.

Рабочий снял свой шлем и почесал в затылке.

— В Цюрихе Видмеров хоть пруд пруди. Я думаю, лучше всего отвести тебя в ближайший полицейский участок. Они быстро разыщут…

Сюзанна мгновенно повернулась и хотела дать стрекача, но споткнулась о груду земли. Пока она поднималась, рабочий поймал ее за руку.

— Совесть, значит, мучает. Что ж ты такого натворила?

Сюзанна покраснела и пролепетала:

— Я ехала на трамвае без билета. А потом убежала…

Рабочий громко расхохотался.

— Есть хочешь? — спросил он.

Еще как. Ее желудок урчал, как мотор экскаватора. Все было ясно без слов.

Вскоре они сидели за столиком во дворе столовой. Перед Сюзанной стояла тарелка с мясом и целой горкой жареной картошки. Она ела картошку и запивала яблочным соком из пивной кружки. Вокруг стола, сняв комбинезоны, сидели рабочие. Они ели мясо с картошкой и пили пиво. Только Артур, который привел Сюзанну, пил яблочный сок. Он был десятник. За едой она рассказала ему обо всем. О первом августа, об ораторе, который был похож на ее поцарапанную пластинку, о костре, о фейерверке и о вулкане на соседском балконе… И о том, как она утром убежала, чтобы отыскать папу. Только о том, как папа с мамой ругались ночью на кухне, она не сказала ни слова…

— Ты, значит, хотела поиграть с Марио, а потом убежала? — спросил Артур.

— Да, с Марио, он ходит со мной в детский сад.

— А как фамилия твоего Марио?

Фамилию Сюзанна забыла. От волнения. Она только помнила, что в ней было что-то общее с усами.

— С усами? — удивился Артур.

Вдруг его осенило.

— Эй, Карло! — крикнул он рабочему, сидевшему на другом конце стола. — Не знаком ли ты с итальянцем по фамилии Уссини?

— Уссини? — засмеялся Карло и слизнул соус от спагетти со своих собственных усов. — Ты хочешь спросить, как будет «усач» по-итальянски? Баффи…

— Да, Баффи, — облегченно воскликнула Сюзанна. — Его фамилия Баффи. Папа Марио тоже работает с трубами. Он делает отопление.

— Сходи-ка и посмотри в телефонной книге, нет ли там итальянского усача, — попросил Артур Карло и залпом выпил свой сок.

Потом они заказали по чашечке кофе, не спеша выпили, заказали еще по чашечке и закурили. Сюзанне принесли огромную порцию мороженого со сливками, украшенного сверху узором японского зонтика. Когда она расправилась с мороженым, около столовой остановилась и засигналила машина. Из нее выскочил Марио.

— Вот она, вот она! — закричал он.

Вслед за ним вышел его папа. Его усы были красиво расчесаны. Рабочие засмеялись. Потом показался папа Сюзанны, а за ним и мама с Максиком на руках. Она уже не была бледной и заплаканной, как утром, щеки ее были припудрены розовой пудрой. Она подвела глаза, накрасила длинные ресницы и стала похожа на молодую папину сослуживицу, которая однажды подарила Сюзанне шоколадку. Артур принес еще стульев. Все уселись за стол. Получился замечательный праздник — второе августа. Куда лучше того, что отмечался первого числа.

Тетя Роза и паромщик

Тетя Роза, сестра Сюзанниной мамы, жила в Базеле. Приезжая в гости, она всегда привозила целую банку базельских пряников. Большая, как барабан, жестяная банка доставалась одной Сюзанне. Привозила тетя и другие подарки: сшитые ею мягкие игрушки, деревянные автомобили, посуду для кукол с красивой росписью. Однажды она подарила Сюзанне корабль. Он был длинный и узкий. Сзади возвышалась надстройка, похожая на хижину. В ней виднелось рулевое колесо.

— Это паром, — объяснила она. — В Базеле через Рейн ходят три парома. Ими управляют старые шкиперы. Один паром называется «Орел», другой — «Лев», а третий — «Дикарь».

— А это какой? — показала Сюзанна на свой кораблик.

— Не знаю, они все похожи друг на друга, — засмеялась тетя Роза. — Вот приедешь когда-нибудь к нам в Базель на каникулы, тогда мы каждый день будем кататься на паромах.

Сюзанна не возражала, ей нравилась тетя Роза. Она почти всегда была веселая, много шутила, любила поиграть и поговорить с Сюзанной.

Тетя Роза не была замужем, у нее не было мужа. Иногда мама говорила в задумчивости:

— Наверно, она так уже и не выйдет замуж.

Сюзанна слышала, как она сказала однажды папе со вздохом:

— Ах, если бы Роза нашла себе мужа. Тогда все было бы хорошо…

Сюзанна не поняла, что мама хотела сказать. Что было нехорошо у тети Розы? Какое отношение все это имело к мужу? Ей хотелось расспросить тетю Розу обо всем самой. И когда тетя Роза снова приехала в Базель и целый день играла с Сюзанной в куклы, девочка набралась смелости и спросила:

— Тетя Роза, а почему у тебя нет мужа?

Тетя Роза ничего не ответила. Она молча смотрела в окно. Потом положила на кровать куклу, которую одевала, и так же молча вышла из комнаты.

Несколько дней спустя зазвонил телефон. Мама сняла трубку. Прошло много времени, прежде чем она вернулась в комнату. Лицо у нее было серьезное.

— Что случилось? — спросил папа.

— Розу снова положили в больницу.

— Как? Опять? — папа поднял голову от газеты.

— Да. Нам надо бы навестить ее…

— Только без меня, — покачал головой папа. — Я туда больше не поеду.

— Ну что ж, тогда я поеду одна, — тихо сказала мама.

Сюзанна ничего не понимала. Что значит «положили» и почему папа не хочет ехать в Базель? Родители молчали.

— Мамочка, я поеду с тобой в Базель, — вырвалось вдруг у Сюзанны. — И мы пойдем с тетей Розой кататься на пароме. Она мне давно обещала.

— Ах, Сюзанна, тете Розе сейчас не до катаний, — сказала мама. На глазах у нее выступили слезы. Она тихо всхлипнула. — Но ты можешь поехать со мной. По крайней мере, я не буду одна…

Она встала и вышла на кухню.

— Что с тобой, мамочка? — спросила Сюзанна, когда мама укладывала ее в постель. Она обвила руками ее шею.

Мама села на край кровати и зажгла ночник.

— Тетя Роза снова заболела, — сказала она. — Однажды она уже долго лежала в клинике, и мы с папой навещали ее.

— А что у нее болит? — спросила Сюзанна.

— У нее странная болезнь, — объяснила мама. — На нее вдруг находит тоска, да такая, что ее ничего больше не радует и ей хочется умереть. Это называется депрессия.

Сюзанна вспомнила, как тетя Роза в последний раз вдруг ни с того ни с сего загрустила и не захотела с ней больше играть. Вот и у мамы глаза стали очень грустные. Она наклонилась к Сюзанне и прошептала:

— Знаешь, мы все немножко больны этой болезнью. Но у тети Розы болезнь зашла дальше, чем у других. Потому что она не вышла замуж и осталась одинокой.

Сюзанна уснула с паромом в руках. Ей приснилось, что она сидит с тетей Розой в маленьком паромчике. На ней белое платье, а глаза у нее веселые, как раньше. Сзади в будке стоит старый шкипер, весь седой, с длинной бородой. Через два дня Сюзанна с мамой отправились в Базель. Они взяли билеты на скорый поезд. В Базеле они ехали сначала на трамвае, а потом на автобусе. Сердце Сюзанны громко застучало, когда они подошли к большому старому дому. Она не отпускала мамину руку. С серого неба сыпался мелкий дождик. Недалеко дымила высокая труба.

— Это клиника, — шепотом сказала мама, когда они подошли к самому подъезду.

Сюзанна медленно поднималась по каменной лестнице, готовая в любой момент повернуть обратно. «Психиатрическая клиника» — так было написано на вывеске. Сюзанне эти слова ничего не говорили. Она заметила, что и папа с мамой не любили об этом вспоминать. Когда они заводили разговор о психиатрической клинике, их охватывала грусть. Болезнь тети Розы каким-то образом была связана с грустью.

«Психиатр… театр, — проговорила про себя Сюзанна. — Наверно, в этом доме развлекаются, как в театре. И тетя Роза тут снова повеселеет, станет разговорчивой».

Ее удивила царившая вокруг тишина. Ничего веселого тут не было. Медицинская сестра, сидевшая у входа, шепотом объяснила, куда идти. Они вошли в дом. Им встретились две старухи. Они сидели и смотрели печальными глазами на Сюзанну и маму. Пройдя через дом, они очутились в парке, заросшем высокими деревьями и кустарником. Рядом с тропинкой были небольшие пруды, в которых плавали кувшинки и резвились золотистые рыбки. Какие-то большие птицы ходили вдоль берега и длинными клювами искали что-то в иле. Время от времени они издавали неприятные крики. У Сюзанны стало нехорошо на душе. Разве тетя Роза сможет здесь вылечиться и снова повеселеть?

Они подошли к низкому зданию, притаившемуся за кустами. У входа стояла старая медицинская сестра. Она говорила не шепотом, как первая, а во весь голос.

— Сегодня посещения не разрешаются, — объявила она и сердито оглядела пришедших. — Но раз вы специально приехали из Цюриха, я пущу вас ненадолго.

В большой комнате длинными рядами стояли кровати. На кроватях лежали женщины. Кое-кто спал, другие листали журналы или читали книги. Среди них было много старушек с длинными седыми волосами. Но попадались и молоденькие, совсем девочки. Одна сидела на кровати, выпрямившись и сложив на груди руки, и тупо смотрела в угол. У окна лежала тетя Роза. У нее было бледное лицо и желтоватая кожа. Мама и Сюзанна подошли к кровати. Тетя Роза смотрела на них пустыми, печальными глазами. Казалось, она их не узнает. Сюзанна достала коробку конфет с шоколадной начинкой, которую она еще дома завернула в свой рисунок, и положила на столик рядом с кроватью. На рисунке была изображена река, вдоль берегов стояли дома, по реке плыл паром, а на пароме стояли паромщик с седой бородой, тетя Роза и Сюзанна…

— Здравствуй, тетя Роза, — робко прошептала она.

Тетя словно очнулась ото сна. В глазах появилась жизнь. Она откинула с лица прядь волос и огляделась. Увидев коробку с конфетами и рисунок, она даже улыбнулась.

— Ах, Сюзанна, ты так добра, — сказала она. Две слезинки скатились по ее щекам. Она вытащила из-под одеяла руку и протянула ее маме. У запястья рука была перевязана. — Смотри, что я опять натворила, — сказала она печальным голосом. — Меня ничего больше не радует.

— Роза, Роза, — покачала головой мама, — и когда только ты поумнеешь…

Она села на край кровати, взяла тетю Розу за руку и стала о чем-то с ней шептаться. Сюзанна почти ничего не понимала.

— Тебе надо забыть о нем, — повторяла мама.

— Не могу, — говорила тетя Роза и ожесточенно трясла головой. Рядом с ней на кровати лежала кукла. Она была одета как настоящий младенец — в пижамку из мохнатой ткани и непромокаемые колготки с подгузником. Сюзанна знала эту куклу: ее звали Рене, дома у тети Розы Рене спал в настоящей детской кроватке. Сюзанна стала играть с Рене, но вдруг тетя Роза стала кричать на маму:

— Тебе легко говорить! У тебя есть муж, семья, все. А я…

Ее сотрясали рыдания.

— А я всегда одна. Я этого больше не выдержу. День напролет вкалываю в конторе, а вечером меня ждет пустая квартира и телевизор…

Сюзанна прижала Рене к себе. Она поняла: быть одному — это ужасно. Ужасно для тети, и для нее тоже, когда родители куда-нибудь уходили, а она просыпалась среди ночи и никого не заставала. Тогда со страха ей хотелось умереть. А тетя Роза всегда одна. Правда, с ней Рене, но Рене не умеет разговаривать, он пластмассовый…

Мама погладила тетю Розу по голове.

— Быть может, ты еще найдешь себе мужа или друга. Ты же еще не стара.

Тетя Роза перестала плакать. Она долго смотрела на маму, глаза ее снова стали пустыми. Вдруг она громко засмеялась. Это был странный смех. Не смех, а скорее крик. Сюзанна испугалась. Подбежала медицинская сестра, уложила тетю Розу на подушку.

— Успокойтесь, фройляйн Граф, — уговаривала она ее, — успокойтесь.

Тетя Роза смеялась, всхлипывала и металась в кровати из стороны в сторону. Все заволновались. Подошла тетя доктор, отодвинула Сюзанну в сторону, закатала у тети Розы рукав и сделала ей укол. Сначала она сопротивлялась, потом успокоилась. Мама положила ладонь ей на лоб и сказала:

— Потерпи, Роза. Здесь к тебе хорошо относятся. Тебе непременно помогут.

— Как же, помогут, — сказала тетя Роза с горечью, едва шевеля губами. — Колют да пичкают таблетками. Помогает на день или два. А когда возвращаюсь домой, все начинается сначала.

— Вам пора уходить, — сказала маме старая медсестра и сердито посмотрела на нее. — Вы же видите, фройляйн Граф плохо.

Мама кивнула.

— Скажи тете «до свидания», — велела она Сюзанне.

Сюзанна все еще прижимала к груди куклу. Она ничего не ответила. Усталая тетя Роза, закрыв глаза, тихо лежала в своей кровати. Сюзанна посмотрела на нее. Потом она увидела рисунок на столике. Подойдя к кровати, она прошептала тете на ухо:

— Когда ты вернешься домой, я приеду к тебе в Базель. Я буду жить с тобой, и мы каждый день будем кататься на пароме.

Тетя Роза открыла глаза и удивленно посмотрела на Сюзанну.

— Я останусь с тобой долго-долго. Тогда ты не будешь одна и тебе не надо будет никакого мужа.

Тетя Роза устало улыбнулась.

— Ну конечно, ты права, Сюзанна. Когда ты приедешь ко мне, нам нужен будет только паромщик…

Старая медсестра сердито фыркнула:

— Ну, хватит. Пора.

Сюзанна быстренько сунула Рене под одеяло: пусть лежит рядом с тетей. Затем она взяла маму за руку, и они вышли.

Испортилось отопление

Однажды в воскресенье папа никак не мог найти свои черные брюки.

— Я их только что выгладила и положила в шкаф, — крикнула из ванной комнаты мама.

— Да нет там никаких брюк! — возразил папа, не прекращая поисков. Он уже надел белую рубашку, повязал черный замшевый галстук и выглядел очень забавно, бегая в носках по комнате в поисках брюк.

Родители Сюзанны собирались в театр.

— Мы идем в театр, — объяснила мама, — потому что завтра у меня день рождения.

Уже целых полчаса она сидела в ванной комнате и наводила красоту.

На кухне закашлялся и заплакал Максик. Мариэтта, нанятая на этот вечер няня, сварила кашу и пыталась покормить Максика с ложки, а он обжег себе ротик. И снова у Видмеров все пошло кувырком. Только Сюзанна сидела тихонько в кожаном кресле перед телевизором и сосала шоколадную палочку. Показывали мультик. Забавные, неуклюжие человечки прыгали с дерева на дерево. Срываясь вниз, они шлепались о землю, подскакивали, словно мячики, и снова взмывали вверх… Сюзанна решила тоже попробовать. Она прыгнула с кресла на кресло, спружинила и опустилась на диван… точно на только что выглаженные папины брюки. Ну, теперь поднимется шум. К счастью, кто-то позвонил в дверь. Папа натянул другие брюки и побежал открывать. На пороге стояла старая фрау Хуг, которая жила этажом ниже.

— В нашем подвале что-то затрещало. Вы не слышали? — заикаясь от волнения, спросила она. — Всего минуту назад. А сейчас подвал полон дыма…

— Да входите же, фрау Хуг, — пригласила мама, выходя из ванной комнаты. Она была в купальном халате, с розовым полотенцем вокруг головы. — Присядьте и расскажите спокойно, что случилось.

— Отопление сломалось, вот что! — воскликнула все еще бледная от испуга фрау Хуг. — Когда раздался треск, я спустилась вниз, но в подвале полно дыма, не видно ни зги…

— Надо сказать домовладелице, — предложил папа.

Фрау Келлер, хозяйка дома, жила прямо над ними, в специально надстроенном аттиковом этаже.

— Я уже пыталась, — запричитала фрау Хуг, — но фрау Келлер в отъезде. А по радио обещали заморозки. Если замерзнет вода в трубах, не миновать беды. Со мной такое однажды уже было, в холодную зиму шестьдесят третьего…

Папа пощупал радиатор. Он и впрямь быстро остывал.

— Пойду посмотрю, — сказал он спокойно. — Вполне может быть, там нет ничего страшного. Пробка перегорела или что-нибудь в этом роде.

Через десять минут он вернулся.

— Плохи дела, — объявил он, вытирая кухонной тряпкой измазанные копотью руки. — Фрау Хуг права, испортилось отопление. Надо искать слесаря. Жаль, мы не знаем, заключила ли фрау Келлер договор на гарантийный ремонт.

Он сел к телефону и стал обзванивать слесарей-сантехников.

Почти все говорили одно и то же:

— Сейчас никак не могу. Загляну на следующей неделе.

— Но к тому времени трубы замерзнут, — упрашивал папа. Голос его становился все мрачнее и мрачнее.

— Какого черта вы звоните так поздно, да еще в выходной! — набросился какой-то слесарь на папу.

Папа в ярости бросил трубку на рычаг.

— Посули им жирный куш — мигом заявятся. А попроси помочь, так отговариваются, да еще и наглеют.

— А ты сам не мог бы исправить? Ты ведь когда-то изучал это дело? — в отчаянии спросила мама.

— Но у меня же ни запчастей, ни инструментов, — покачал головой папа. Он сел за кухонный стол и обхватил голову руками. — Будем держать военный совет, — сказал он. — Все думают, кто может нам помочь.

Они сели вокруг стола, а Мариэтта стала готовить кофе. Невеселый это был военный совет. Никому не приходило в голову, как исправить отопление. В квартире становилось все холоднее, это чувствовали все…

Только Сюзанна втихомолку радовалась. Теперь папа с мамой не уйдут, и пока они будут возиться с отоплением, ее никто не отправит спать.

«Слесарь»? Это слово смутно напомнило ей о чем-то… Утро в детском садике. Они сидят вокруг воспитательницы, и каждому надо рассказать о том, что делает его папа. Первым поднимает руку Марио. «Мой папа слесарь», — гордо заявляет он. Помогая себе руками, он объясняет, как его папа сваривает трубы, монтирует радиаторы и подключает водяной насос.

Тут Сюзанна радостно рассмеялась.

— Давайте позовем папу Марио. Он слесарь… — нарушила она гнетущую тишину.

Не прошло и пяти минут, как она уже была в пальто и бежала впереди папы по мощеной дорожке к Главной улице, на которой в старом доме жила семья Баффи. По крутой неосвещенной лестнице они поднялись на самый верхний этаж. Папа постучал в узкую деревянную дверь. Открыл какой-то мужчина в рубашке с короткими рукавами. Это и был папа Марио. Из-за его спины раздался голос:

— Сюзанна, заходи! Давай поиграем!

Марио протиснулся мимо отца к двери, схватил Сюзанну за руку и потащил в комнату. Следом пошли их папы. В маленькой кухне пахло чем-то очень вкусным. На столе еще стояли тарелки, Сюзанне сразу же дали порцию пиццы, и она принялась за еду. На стуле сидела мама Марио, держала на руках малыша и кормила его из бутылочки. Не говоря ни слова, синьор Баффи поставил на стол стакан и налил в него вина из плетеной бутыли. Затем снова сел за стол.

— Гм… я, собственно, пришел из-за отопления, — сказал папа Сюзанны, отведав глоток вина. — Нам срочно нужен слесарь-сантехник.

— А, отопление капут? — улыбаясь, спросил итальянец на ломаном немецком. — Ho capito. Vengo subito…[2]

Он досуха вытер тарелку куском хлеба. Потом встал, открыл шкаф и достал из него чемоданчик с инструментами и комбинезон. Он еще раз подлил папе вина, надел куртку и кивнул:

— Allora, andiamo…[3]

Не успел он повернуться к двери, как раздался вопль:

— Я хочу с вами, возьмите и меня.

Марио вцепился в папину ногу и заревел, как бегемот. Не помогли ни уговоры, ни две оплеухи, он все ревел и требовал взять его с собой. Ничего не поделаешь, пришлось синьору Баффи уступить. Мама Марио тоже оделась, укутала потеплее своего малыша, и вся компания зашагала по мощеной дорожке к подъезду Видмеров. Марио и Сюзанна вприпрыжку бежали впереди всех, держа в руках чемоданчик с инструментами.

Фрау Хуг, Мариэтта и мама Сюзанны все еще сидели на кухне. В квартире заметно похолодало. Увидев всю компанию, они от удивления широко раскрыли глаза.

— Ну что же, — сказала мама, — чем больше в комнате людей, тем теплее.

Мариэтта еще раз заварила кофе. Мужчины сразу же спустились в подвал, Марио и Сюзанна побежали следом. Не каждый же день портится отопление! Такое нельзя пропустить. Подвал и в самом деле был полон дыма. Электрическая лампочка тускло освещала мокрые склизкие стены. Стояла страшная вонь. Папа Марио осмотрел поломку и озабоченно покачал головой.

— Мамма миа, — приговаривал он, орудуя в сплетении труб пассатижами и гаечными ключами.

Наконец он все выяснил.

— Не можно сделать. Вот, водяная насос капут. — Он показал на покрытый сажей аппарат. — Мотор горела.

— И что же теперь? — спросил папа Сюзанны.

— Ставить новая.

— Поставить не трудно, да где взять? — Папа беспомощно постучал пальцем по сгоревшему насосу. — Не воровать же?

Сантехник задумался.

— Если Ренато, моя начальник, дома, тогда, может, будет повезет. У него ключи от склад.

Мужчины пошли звонить, потом сели в папину машину и укатили.

Вернулись они нескоро. Мама отправила Мариэтту домой.

— Все равно поход в театр отменяется, — сказала она. — У нас тут свое представление, не хуже, чем в театре.

В коридоре послышались голоса. Это возвратились мужчины. Ренато, десятник синьора Баффи, осторожно нес под мышкой новый водяной насос. У него как раз были гости, поэтому вместе со всеми в машине приехала его жена, а также шурин с женой и тремя детьми.

— Он разбирается в электричестве, — смущенно объяснил папа и пригласил всю компанию в гостиную.

И вскоре произошло чудо. В трубах забулькала вода. Фрау Хуг приложила руку к радиатору и ликующе объявила:

— Нагревается, он снова нагревается!

Мужчины прихватили из погреба пару бутылок вина.

— Такой трудный ремонт надо обмыть, — смеясь, сказал папа. Сам он, правда, ничего не делал, только наблюдал.

Сантехники быстро и ловко сняли вышедший из строя насос, установили новый и заменили два предохранителя, а заодно и кусок обгоревшего кабеля. Фрау Хуг сварила кофе. А маме пришлось поставить на стол праздничный пирог, приготовленный на завтра.

Этот вечер Сюзанне очень понравился. Никто не вспомнил, что ей давно пора в постель. Она играла с Марио и другими ребятами, их никто не ругал, и они носились друг за другом по коридору и по комнатам. Фрау Келлер дома все равно не было, а фрау Хуг все еще готовила для гостей кофе…

Было уже около полуночи, когда мама Сюзанны вдруг испуганно вскрикнула:

— Да что же это я, весь вечер хожу с полотенцем на голове!

Она совсем забыла о розовом полотенце, которым повязала голову в ванной. Все засмеялись.

— Не снимайте, пожалуйста, оно вам к лицу, — сказал Ренато.

— É una bella donna[4],— поддакнул ему шурин.

— O bella, ciao…[5]— запели мужчины.

Песня была такая славная, что фрау Хуг тайком смахнула слезу. И много позже, когда Сюзанна уже лежала в постели, до нее еще раз донеслись с улицы слова замечательной песни:

— О белла, чао, белла, чао, белла, чао, чао, чао…

Николаус и Мурзилка

Дни стали короче. К вечеру на улицы все чаще опускался туман. Однажды фройляйн Кунц зажгла свечу, собрала вокруг себя детей и сказала:

— Скоро к нам придет Николаус[6].

Дети очень обрадовались. Они стали рассказывать, к кому из них Николаус уже приходил, как он выглядел и что сказал.

Особенно старалась Сюзанна. Николаус приходил к ней каждый год. Правда, он не был такой нарядный, как в книжке с картинками, которую им показала воспитательница. На нем была обыкновенная черная накидка и большие сапоги, а подарки он приносил в мешке из-под картошки. Когда он поднимался по лестнице, раздавался звон маленького колокольчика. Николаус стучал в дверь и входил. Сюзанна его ничуть не боялась. Когда она рассказывала ему стихотворение, над окладистой седой бородой светились добрые глаза. Он развязывал свой мешок и доставал столько пряников, орехов и мандаринов, что их хватало на всю семью. Перед уходом Николаус присаживался с папой за стол и выпивал стаканчик вина. Он никогда не ругал Сюзанну и не грозил ей розгами. Ей казалось, что это никакой не Николаус, а просто добрый старичок. Или ее дедушка.

Однажды в пятницу, ближе к вечеру, наступил долгожданный миг. Дети сидели вокруг воспитательницы и играли, когда послышался громкий стук в дверь.

— Войдите, — крикнула фройляйн Кунц.

Отворилась дверь, и в комнату вошел громадного роста человек в огненно-красном плаще с белой оторочкой. Это был Николаус. За ним ввалился еще кто-то в черной накидке с капюшоном и с тяжелым мешком за плечами.

— Здравствуй, Николаус! — хором крикнули дети.

Получилось не очень громко. У Николауса был такой мрачный вид, что все слегка оробели.

— Дети, поздоровайтесь и с Мурзилкой, — напомнила фройляйн Кунц.

— Здравствуй, Мурзилка! — уже смелее крикнули дети, когда он, кряхтя, опускал на пол свой тяжелый мешок.

— Мы идем издалека, — начал Николаус густым басом, обводя детей строгим взглядом. — Всю ночь напролет шли мы по лесу. Мурзилка нес мешок с подарками. Я уже стар, мне он не по плечу.

Николаус провел рукой по длинной седой бороде и подал знак Мурзилке.

— Мурзилка славный помощник. Скоро он сам станет Николаусом.

Тем временем на глазах у удивленных детей Мурзилка достал из мешка толстую книгу в золотом переплете и протянул Николаусу. Тот открыл ее и полистал.

— Ну что же, давайте посмотрим, как вы себя вели, — сказал он, надел очки и стал читать.

В книге было написано о том, что каждый натворил в течение года…

— А теперь ты, Сюзанна. Ты так стукнула Марио деревянной игрушкой по лицу, что пришлось вызывать врача. Так или нет?

У Сюзанны запылали щеки. Она уже давно забыла об этом случае. Да и Марио забыл. Кое-как, заикаясь от испуга, она продекламировала стихотворение, которое специально выучила к этому дню. Наконец все дети услышали о своих проделках и прочитали свои стихотворения. Николаус снова подал знак Мурзилке. Пришла пора развязывать мешок. Каждый получил пакет с пряниками, мандаринами и орехами. В благодарность дети спели песенку «Славный, добрый Николаус…». И вот уже он, стуча сапогами, идет к двери.

— Нам еще идти да идти, — говорит он на прощанье.

Мурзилка с пустым мешком идет следом. На пороге он оборачивается и машет детям рукой. Воспитательница берет большую розгу, которую принес Николаус, и прикрепляет ее к стене. Потом вешает на стену шоколадные шарики и соломенные звезды. Дети начинают обуваться.

— Это вовсе и не настоящий Николаус, — утверждает Сюзанна. — У него борода из ваты и накрашенные щеки.

Прощаясь с фройляйн Кунц, она говорит:

— Настоящий Николаус придет сегодня вечером к нам домой. У него в руке колокольчик, и глаза не такие сердитые, и розги он никогда не приносит.

Весь вечер прождала Сюзанна своего Николауса. Она много раз выходила в коридор и прислушивалась, не звенит ли его колокольчик. Маленький Максик давно уже спал в своей кроватке. Папа посмотрел на часы и сказал:

— Обычно он приходил ровно в семь. А сейчас уже половина девятого.

Он включил телевизор. Но передача про Николауса уже давно закончилась.

— Придется тебе идти спать без Николауса, — сказал он наконец. — Он ведь уже приходил к вам в детский сад. Когда я был маленький, Николаус приходил только один раз.

— В детском саду был не настоящий Николаус, — не соглашалась Сюзанна.

— Наверно, у него много работы. Он придет утром, — утешила мама.

Расстроенная Сюзанна в конце концов отправилась спать.

Она не слышала, как папа, поговорив по телефону, испуганно сказал маме:

— Дед заболел. Он в больнице, в плохом состоянии.

Когда утром Сюзанна проснулась, папы уже не было дома. После завтрака они с мамой поехали на трамвае в Швамендинген. В квартире у бабушки и дедушки никого не было.

— Дедушка в больнице, — объяснила мама. — Папа и бабушка у него. Он тяжело заболел.

Она собрала со стола посуду и принялась за мытье. Потом убирала квартиру, пылесосила коридор, вытирала пыль с мебели в гостиной мягкой бабушкиной тряпкой. Без дедушки квартира показалась Сюзанне пустой и печальной. Обычно он сидел на кухне на скамеечке, пил кофе и читал газету. Она бесцельно бродила по комнатам, мешая маме убирать. Мама была не в духе и отругала ее. По лестнице Сюзанна поднялась на второй этаж. Когда бабушка была дома, она не разрешала ей подниматься наверх и заходить в спальню…

Она тихонько открыла дверь. Посреди комнаты стояла большая двуспальная кровать, покрытая вышитым покрывалом. С одной стороны кровати стоял большой полированный шкаф. На ночных тумбочках лежали кружевные салфетки, а у окна высился старомодный комод с большим зеркалом. Сюзанна внимательно все рассмотрела, подошла к комоду и осторожно открыла один из ящиков. Там были блестящие пуговицы для манжет в пустой коробке из-под табака, стопка желтых носовых платков, штопаные носки. Любопытство Сюзанны росло. Один за другим она обследовала все ящики бельевого комода. Потом попыталась открыть большой шкаф. Ключ никак не хотел поворачиваться. Наконец дверца со скрипом открылась. На вешалке спереди висела черная накидка. Рядом лежала белая борода, а на сложенном мешке из-под картошки маленький колокольчик.

Видно, Николаус все заранее приготовил, но что-то помешало ему прийти.

Сюзанна вытащила все это из шкафа и положила на кровать. Она надела на себя накидку. Накидка оказалась такой длинной, что когда Сюзанна ходила по комнате, ее края волочились по полу. Сюзанна приклеила себе бороду и перекинула через плечо мешок. Одной рукой она держала мешок, а в другую взяла колокольчик. Чтобы увидеть себя в зеркале, она забралась на кровать.

«Вот теперь я Мурзилка, самый настоящий», — подумала она и принялась звонить в колокольчик. Она звонила долго, время от времени поглядывая на себя в зеркало. Вдруг распахнулась дверь. На пороге стоял папа. Она увидела в зеркале, что у него бледное, серьезное лицо и покрасневшие глаза, как будто он плакал. Папа посмотрел на нее и ничего не сказал. Через некоторое время он подошел к кровати и вымолвил:

— Пойдем, Сюзанна. Дедушка скончался…

Рождество

Незадолго до Рождества фройляйн Кунц собрала вокруг себя детей и спросила:

— Вы уже приготовили записки с рождественскими желаниями? Их надо положить на подоконник, тогда младенец Христос возьмет их[7].

Сюзанна закивала головой, вскочила со стула и выпалила:

— Да, да, я составила большущий список желаний, я нарисовала все, что хочу получить в подарок.

Марио, который, как всегда, сидел рядом с Сюзанной, сложил руки на коленях и молча, с печальным видом смотрел в пол. А Сюзанна, вся раскрасневшаяся, с горящими глазами, продолжала рассказывать:

— Я получу в подарок новые санки из красного пластика, новые лыжи и лыжные ботинки, книжку с картинками и еще… и еще большую куклу с настоящими волосами.

Утром в канун Рождества детский сад блестел чистотой. На столиках лежали еловые веточки, на каждом стульчике — мандарин с зажженной свечкой. Когда дети вошли в комнату, фройляйн Кунц опустила на окнах шторы. В полумраке все было очень торжественно. Сначала она рассказала детям сказку, а потом все ели фигурное рождественское печенье, которое сами же и помогали готовить из теста. Утренник вышел на славу. Только Марио был не в духе.

— Мама заберет меня в половине одиннадцатого, по дороге с работы, — сказал он воспитательнице. — Нам надо укладывать чемоданы, и я до вечера побуду у фрау Берцани.

Дети пели песню, когда раздался стук в дверь. Фройляйн Кунц сняла со стены рождественскую звезду[8], которую Марио смастерил из соломы. Она протянула ему руку и сказала, обращаясь к детям:

— Марио уезжает от нас в Италию. Он больше не вернется, поэтому скажите ему «до свидания».

Она повязала ему шею красным платком и помогла надеть ботинки. Марио взял маму за руку, и они пошли к выходу. Свободной рукой мальчик крепко держал рождественскую звезду. Не успели они скрыться за углом, как дети затеяли новую игру — в рождественские ясельки. Но теперь у них не было пастуха — Марио.

Вечером Сюзанна куксилась и ничего не ела. Уговоры мамы не помогали. Она не взяла в рот ни крошки, зато засыпала папу вопросами:

— Где находится Италия? Как туда попасть? Долго ли ехать на поезде? Празднуют ли в Италии Рождество и есть ли там младенец Христос? Можно ли в Италии кататься на лыжах?

Папа устал после работы и прикрикнул на нее:

— Отстань, наконец, со своими глупыми вопросами. У меня и без тебя голова гудит, как пчелиный улей.

Он встал и вышел, хлопнув дверью. Мама решила уложить Сюзанну в постель. Но в этот вечер в доме Видмеров было неспокойно. Мама несколько раз отрывалась от телевизора, потому что Сюзанна плакала в своей комнате, кричала и швыряла игрушки в стенку. Снизу постучала в потолок фрау Хуг. Чтобы не слышать Сюзаннины вопли, папа включил телевизор на полную мощность. Мама так и этак старалась успокоить ее. Ей даже дали полистать книжку с картинками, приготовленную для рождественского подарка. Это помогло, но ненадолго. В половине десятого она снова заговорила об Италии и о Марио, который никогда больше не вернется. Расстроенная мама чуть не плакала. Папа выключил телевизор и сел за телефон. Сначала он позвонил фройляйн Кунц, потом на вокзал, наконец, стал объясняться с кем-то на ломаном итальянском. Сюзанне разрешили встать. Мама вымыла ее зареванное лицо, надела на нее новую кроличью шубку и шапочку. Потом Сюзанна вместе с папой спустилась в гараж. Она прижимала к груди сверток — один из своих рождественских подарков.

Сюзанна еще ни разу не видела город ночью. Ей казалось, что сиявшие повсюду разноцветные огни зажжены специально ради Рождества. Когда они пришли на вокзал, в просторном холле у самого потолка висела огромная рождественская звезда. Та самая, о которой рассказывала фройляйн Кунц, подумала Сюзанна. Но тут она заметила, что у людей, сновавших взад-вперед по вокзалу, были вовсе не радостные лица. Все куда-то торопились, и никто не смотрел на звезду у потолка, сиявшую над ними. Людей было великое множество. Сюзанну толкали со всех сторон, и она была рада, что впереди идет и прокладывает дорогу папа. Крепко вцепившись в его руку, она старалась не потерять зажатый под мышкой сверток с подарком.

Они шли вдоль длинного перрона. Прямо на дороге лежали вороха чемоданов и свертков, приходилось их обходить. Множество итальянских семей стояли на перроне и ждали поезда. Многие были с детьми, а одна женщина прижимала к груди спящего младенца. Он был еще меньше, чем Максик, оставшийся с мамой дома.

«Attenzione, attenzione»[9],— раздалось вдруг из громкоговорителя. К перрону медленно подошел поезд. Он еще не остановился, а люди уже прыгали в вагоны. Через открытые окна им подавали чемоданы и коробки. В одно мгновение состав заполнился пассажирами и багажом.

Сюзанна с папой дошли до самого конца перрона и повернули обратно.

— Смотри внимательнее, быть может, ты еще увидишь Марио, — сказал папа.

На другой стороне перрона тоже толпились люди, они дожидались своего поезда. Было видно, что они озябли.

«Attenzione, attenzione», — снова захрипел громкоговоритель. Поезд медленно тронулся. Люди на перроне махали отъезжающим руками. Потом ярко освещенные окна все быстрее замелькали перед глазами.

— Помаши и ты, — сказал папа Сюзанне.

Но было поздно: она увидела только оранжевые фонари последнего вагона, который уменьшался на глазах и вскоре исчез. Сюзанна повернулась и потащила за собой папу к выходу. Ей хотелось заплакать, а сверток с куклой, которую она собиралась подарить Марио, швырнуть в темный провал, где блестели рельсы. Но она, шагая рядом с папой, мужественно сдерживала слезы. Снова затрещал громкоговоритель: «Attenzione, attenzione». Подошел поезд и к противоположной стороне перрона. И опять люди прыгали на подножки, подавали в окна чемоданы.

— Они уже никогда не вернутся из Италии? — спросила Сюзанна.

— Почему же, — ответил папа. — Кое-кто вернется.

В конце перрона, где кончались рельсы, на чемодане сидел маленький мальчик. Он был один. На голове у него была меховая шапка-ушанка, а вокруг шеи обернут красный шарф. Точно такой, как у Марио. Сюзанна остановилась и вдруг протянула мальчику рождественский сверток.

— Хочешь?

Мальчик испуганно втянул голову в плечи и отвернулся. Тогда Сюзанна просто положила сверток перед ним на чемодан и пошла вместе с папой через огромный вокзал к выходу, домой.

Там, где живут гномы

Летом Видмеры поехали на юг. Свой отпуск они проводили в домике на берегу моря. Каждое утро они спускались к пляжу. Папа и мама лежали в шезлонгах под тентом, а Максик спал в тени на шерстяном одеяльце.

Проснувшись, он часто плакал, его пугали сновавшие вокруг люди. Весь пляж был усеян воткнутыми в песок зонтами от солнца. Их было так много, что краями они касались друг друга. Под каждым лежали в шезлонгах люди и жарились на солнце. Чаще всего Сюзанна играла у воды в полном одиночестве. Она строила каналы, дамбы и замки. Сперва это доставляло ей удовольствие, потом надоедало. Тогда она ложилась на песок, подпирала голову руками и смотрела, как волны медленно слизывают ее постройки. Иногда, если повезет, далеко на горизонте проплывал большой корабль. Сюзанна скучала.

Однажды вечером вся семья сидела на террасе. Они только что поужинали, папа закурил сигарету. С моря дохнуло прохладой, Сюзанна представила себе, что она парусник, и стала раскачиваться взад-вперед на плетеном стуле, как на волнах.

— А у меня для тебя сюрприз, — неожиданно сказал папа. — Завтра мы не пойдем на пляж. Завтра мы поедем в горы.

Он подошел к перилам террасы и показал в сторону, противоположную морю. За автострадой поднимались холмы. Они были видны только вечером, днем их скрывала дымка.

— Навестим твоего друга Марио.

От неожиданности Сюзанна едва не свалилась со стула.

— Навестим Марио? Но он же уехал далеко-далеко.

Сюзанна жадно ловила ртом воздух.

— Но и мы забрались на край света, — засмеялась мама. — Отсюда до Абруццких гор, где живет Марио, рукой подать.

Сюзанну рано отправили в постель. Но она долго не могла заснуть. В голову лезли мысли о том, что Марио рассказывал ей о своей деревне. Горы там достают до самого неба. В темных лесах водятся волки и медведи. А на самом верху, в скальных пещерах, живут гномы… Иногда по ночам они спускаются вниз и помогают людям, попавшим в беду. И тем, у кого много работы… Ей чудилось, что маленькие человечки шепчутся о чем-то за окном. Но это всего лишь шумело море. Сюзанна уснула.

Когда папа разбудил ее, было еще темно. Мама заворачивала в бумагу бутерброды. Потом они выехали. Максик спал на заднем сиденье. Проснулся он только тогда, когда они свернули с автострады и оказались на узкой тряской дороге, проложенной в тесном ущелье. Глубоко внизу шумела река. Справа и слева тянулись к небу высокие деревья. Людей не было видно. Только время от времени попадались одинокие крестьянские усадьбы. В тени лежали коровы и лениво жевали жвачку. Дорога становилась все уже. Часто встречались маленькие тоннели и мосты. Скоро дорогу уже трудно было различать. Они вышли из машины и достали бутерброды. Максик получил свою кашу. Папа потянулся, сделал несколько упражнений, чтобы размяться, и втянул в себя свежий горный воздух.

— А мы, случайно, не заблудились? — спросил он маму.

Мама вынула из сумочки листок бумаги.

— Это план, который дала мне фрау Берцани.

Папа углубился в изучение рисунка.

— Мы едем правильно, — сказал он. — Надо еще миновать перевал, за ним дорога пойдет в долину. Там, я надеюсь, мы и найдем Марио.

Сказать по правде, Сюзанна не так уж и часто вспоминала о своем друге. Она снова и снова вглядывалась в горы, которые и впрямь доставали почти до самого неба. Еще чуть-чуть, и их вершины заденут за белые облака, плывущие, словно корабли, по синему небу. Сюзанна ни капельки не сомневалась, что в ущельях живут гномы. Когда, закусив и отдохнув, они поехали дальше, она не отрываясь смотрела на дорогу: а вдруг неожиданно появится гномик?

В полдень они остановились у старой часовни. Окна и двери были забиты досками. Крыша провалилась. За развалинами поднимался крутой холм. Наверху работал крестьянин. Он шел за плугом, который неторопливо тащили два белых вола. Из-под копыт животных клубилась желтая пыль. Увидев машину, крестьянин остановил волов и по свежевспаханной борозде стал спускаться к Видмерам. Прикрыв глаза рукой, он всмотрелся в приезжих. Потом закивал головой и крикнул:

— Доброе утро. Вы кого-то ищете?

Папа вышел из машины, поздоровался с крестьянином за руку и спросил, где живут родители Марио.

— Баффи живут наверху, в деревне, — крестьянин показал на вершину холма.

Только теперь они заметили несколько домиков, прилепившихся на выступе. Сложенные из серых камней, они напоминали обломки скал, скатившиеся с горы. Папа спросил, откуда крестьянин знает немецкий язык.

— Я ведь тоже работал в Швейцарии, как и мой шурин Баффи, — сказал он и смахнул платком желтую пыль с лица. — Десять лет я проработал на стройке. Но работа кончилась, и я вернулся в Абруццы. Земля тут, правда, неважнецкая, — он стряхнул пыль с платка, — но ведь надо же как-то жить. Не так ли?

Папа кивнул и предложил крестьянину сигарету. Крестьянин зажал ее в губах и прикурил от папиной зажигалки.

— Большое спасибо, — сказал он. — Мне пора за работу, а то мои волы превратятся на солнце в жаркое. А вы поднимайтесь в деревню. Мой шурин работает в школе.

Мама тоже вышла из машины. Она разложила складную коляску и посадила в нее Максика. По тропинке, круто поднимавшейся вверх, они пошли к деревне. У первых же домов прогуливались куры и что-то искали в разрытой земле. Из отверстия в стене высунулся розовый пятачок. Вслед за тем раздался ужасный визг. На улицу выскочил поросенок и помчался с визгом прочь. Многие дома были разрушены и смотрели на мощеную улицу пустыми глазницами окон. Двери были заколочены наглухо. В домах никто не жил. Лишь на маленькой площади они заметили старика. Он сидел у дверей на солнце, опершись руками на палку. Видмеры поздоровались с ним, и он приветливо закивал головой. Но он ни слова не понимал по-немецки, а только тряс головой, улыбался и кусал свой седой ус. Лишь когда папа сказал «скуола, скуола», он кивнул и показал палкой на противоположную сторону улицы. Скорее всего, он опять ошибся. Школы нигде не было видно. Во всяком случае, белого здания с высокими окнами. Дом, на который указал старик, был весь в трещинах. Вместо дверей темнел провал, окна были заклеены газетами.

— Какая же это школа? — удивился папа.

Но тут из дверного проема вышел человек. В одной руке он держал трубу, а в другой — клещи. Это был синьор Баффи. Сюзанна его сразу узнала. Из-за его спины выскочил босоногий мальчик… Марио!..

— Синьор Видмер, — удивленно воскликнул Баффи, увидев гостей. Сияя от радости, он поздоровался со всеми за руку и даже Максика вынул из коляски и поцеловал.

— Пойдемте же в дом, — сказал он, — вы наверняка проголодались с дороги.

Марио уже умчался. Баффи жили в просторном доме, вместе с бабушкой, которую Марио называл «нонна». Вскоре все сидели за столом на кухне. Синьор Баффи угостил папу и маму вином. В маленькой кухне с низким потолком стоял чудесный запах. На плите в чугунном горшке варилась баранина.

— Вам повезло. На прошлой неделе одна овца сломала ногу. Теперь у нас мяса вдоволь.

Нонна с озабоченным видом ходила по комнате. Фрау Видмер наблюдала, как она из оливкового масла и разных растений готовила вкусный соус. Пахло острыми приправами. Все пряности бабушка давала понюхать маме и предлагала угадать, как они называются. Сюзанна вглядывалась в лицо бабушки. На нем было множество морщинок и складочек, оно напоминало каменную стену деревенского дома. Но глаза смотрели приветливо.

— А она покажет нам гномов? — шепотом спросила Сюзанна у Марио. — Помнишь, ты мне рассказывал, что твоя нонна умеет разговаривать с гномами?

— Может быть, — тоже шепотом ответил Марио. — Я спрошу у нее. Но чаще всего они приходят по ночам. Днем они спят в своих пещерах.

Он показал на видневшиеся из окна высокие горы. Сюзанна увидела, что верхушками они уже касаются неба…

Синьора Баффи принесла тарелки и приборы. Вскоре на столе дымилось блюдо с мясом и сковородка, полная спагетти. У Сюзанны громко заурчало в животе. В дороге она сильно проголодалась. Густо посыпанные тертым сыром и политые острым соусом, спагетти таяли во рту. Вошел крестьянин, который встретился им на пахоте. Он повесил шляпу на гвоздь, вымыл руки и тоже сел за стол. Это был дядя Марио. По-немецки он говорил лучше, чем синьор Баффи.

— Многие жители нашей деревни снова возвращаются из-за границы, — рассказал он. — Для нас там нет больше работы. Поэтому нам надо как следует отремонтировать школу. — Он положил на тарелку мяса и спагетти и налил себе вина. — Раньше люди уезжали отсюда с детьми, и школа нам была просто не нужна. Она почти совсем разрушилась. Да и многие дома тоже. Но нам еще повезло.

— Я сейчас ремонтирую отопление, — сказал папа Марио. — Каждый делает то, что может. Один вставляет окна, другой возводит стены, третий штукатурит. У общины нет денег, чтобы нанять рабочих.

Крестьянин поднял стакан с вином и чокнулся с папой:

— Ваше здоровье, синьор Видмер… Сначала мы отремонтируем школу, школа — самое главное. Потом проведем электричество. Потом возьмемся за дорогу. Правда, наш священник считает, что в первую очередь надо подновить старую часовню. Но мы сначала сделаем то, без чего нельзя обойтись.

Нонна сварила на плите кофе. Взрослые из крохотных чашечек пили черный, ароматный напиток. Марио потащил Сюзанну на улицу. Ему не терпелось показать ей много интересных вещей. Новый свинарник, который его дядя построил для свиней всей деревни. Водяное колесо, которое приводилось в движение горным ручьем и давало электричество. Тайник, в нем он прятал старые ржавые инструменты и утварь из заброшенных домов. И наконец, школу, где его отец сваривал трубы для нового отопления. Школьный класс размещался в крохотном помещении. Даже комната в детском саду, в Цюрихе, была просторнее. Старые парты жалобно скрипели, когда за них садились. Посреди комнаты на треноге стояла доска. Марио очень гордился «своей» школой.

— Осенью я буду здесь учиться, у нашего священника. Поэтому мой баббо уже сейчас делает отопление. Чтобы зимой мне не было холодно.

— Холодно? — удивилась Сюзанна. — Разве здесь бывает зима?

— Еще какая, — важно подтвердил Марио. — Снегу наметает по самые окна. А по ночам слышно, как воют волки. Поэтому мой дядя заделал дыры в стенах. Потом вставят новые окна и двери. И покрасят краской.

Сюзанна не переставала удивляться. Все казалось ей странным и удивительным. Сначала надо построить школу, а потом посылать в нее детей. В Цюрихе школа была всегда. Но куда интереснее ходить в школу, где отопление сделал твой папа.

— Здесь еще очень много работы, — с важным видом сказал Марио. Он гордо, как настоящий учитель, расхаживал по маленькой комнатке. — Все будут помогать. Школа — самое главное.

— А гномы? — вспомнила Сюзанна. — Ведь они же все умеют. Значит, и вам могут помочь. Давай спрячемся. А вдруг они сейчас сюда придут.

Ждать пришлось долго. Наконец Марио не выдержал:

— Знаешь, давай лучше попросим нонну, чтобы она их позвала.

Солнце уже перебралось на другую сторону долины и скрылось за вершиной горы. Подошли взрослые. Все провожали гостей к машине. Даже старая нонна ковыляла с клюкой в руке вниз по улице. Она несла мешочек с травами и пряностями, которые собиралась подарить фрау Видмер. Старик, все еще сидевший на прежнем месте и жевавший ус, поднялся и пошел следом. Навстречу поднимался, пыхтя, человек в длинной черной одежде. Это был священник. Кивком головы он поздоровался со всеми и присоединился к процессии. У часовни собралась почти вся деревня. Итальянцы шумно, наперебой восхищались большим красным автомобилем Видмеров.

Дядя Марио положил в багажник завернутый в бумагу кусок баранины, связку сухих грибов и плетеную бутыль вина. Хлопнула крышка. Видмеры сели в машину.

Папа уже завел мотор, но Сюзанна опустила стекло и крикнула Марио:

— Ты мне так и не показал, где живут гномы.

Марио что-то сказал бабушке. Он показал рукой на вершины гор, где собиралось темное облако.

— Они живут вон там, наверху, в глубокой пещере.

Нонна тоже вытянула клюку в направлении гор, что-то пробормотала и перекрестилась. Темное облако над голыми утесами зловеще увеличивалось. Видимо, собиралась гроза. К машине подошел дядя, посмотрел на Сюзанну и сказал:

— Нам сейчас не помогут никакие гномы. Мы все сделаем сами, своими руками. У нас нет времени ждать маленьких человечков с гор.

Он улыбнулся, отступил в сторону и помахал рукой. Машина тронулась. Марио стремительно взобрался на стену полуразрушенной часовни, достал из кармана платок и стал им размахивать. Когда на перевале Сюзанна в последний раз обернулась назад, он все еще стоял на стене и махал платком. Издали он казался таким маленьким, будто и сам превратился в гнома.

Эвелине Хаслер

Помни про секрет, Нелли!

Перевод П. Френкеля

Как из-за жвачки получился затор

Нелли и ее мама сидели в комнате у окна.

Уютно устроившись рядышком, локоть к локтю, они почти улеглись на подоконник.

Они смотрели вниз на проезжающие мимо автомобили и жевали жевательную резинку.

— С улицы вы похожи на двух огромных, толстых кошек! — сказал как-то отец и сам рассмеялся.

Ну и что? Нелли ничего не имела против кошек.

В деревне, где они жили прежде, их было полным-полно! Разлегшись на подоконнике, кошки лениво щурились на солнце. Но теперь Нелли с родителями жила не в деревне, а в городе, на самом его краю, в каменном доме рядом с шоссе.

Сегодня, воскресным вечером, машины двигались плотным потоком, еле-еле, словно две металлические змеи: одна выбиралась из города в направлении скоростного автобана[10], другая, наоборот, вползала в город.

— Гляди, затор у остановки! — крикнула Нелли.

— Так ведь воскресный вечер, и погода отличная. Самое время для разъездов.

Мама лениво перекатывала жвачку от щеки к щеке.

Ее отговаривали переезжать из деревенской тишины в эту квартиру на городской окраине. Буквально в двух шагах от шоссе на выезде к автобану! Но квартира была недорогой, а им приходилось экономить.

— Переезд обойдется нам недешево, — предупреждал тогда отец. — Но если мама начнет прирабатывать, то потом мы сможем переехать в более спокойное место.

Но маме и здесь было хорошо. Шум и запахи, доносившиеся с улицы, ее не раздражали. Во всяком случае, пока. Они ведь обосновались тут всего три недели назад. В деревушке, на ее вкус, было слишком уж тихо. А здесь хоть есть на что посмотреть!

— Еще жвачку, Нелли?

— Угу, с удовольствием.

Мама протянула пакетик, и Нелли выудила из него очередную белую подушечку.

Особые жевательные резинки.

Толще обычных. Потому что внутри у них крошечное озерко из лимонного сока, который брызгал при каждом укусе. «Особые жвачки Фишера» — было написано на упаковке. «Пусть жевательная резинка украсит вашу жизнь».

Мама тоже положила в рот новую жвачку. И они снова высунулись из окна.

Внизу кто-то нервно загудел.

— Ишь ты, нервы у него, видите ли, сдали. — Мама показала на зеленый автомобиль. — Нахал! Вырулил из колонны и погнал вперед!

Зеленый обошел шесть машин. Потом решил снова втиснуться в строй. Да куда там! Он явно не учел настроения других водителей. Они не оставляли ему ни малейшей щелочки. Ехали впритирку, бампер к бамперу.

Зеленый напирал.

Остальные загудели: ту-у-у! Т-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

От такого воя перепонки могли лопнуть.

— Все как с ума посходили, — возмутился отец и подошел к окну: автомобильный оркестр оторвал его от чтения газеты. — По воскресеньям в людей словно бес вселяется. Одни не чают, как из города вырваться, а другим до смерти в него попасть надо. Если б каждый оставался на своем месте, глядишь, улицы были бы пустые!

Отец недовольно покачал головой и снова уселся за газету. Он хотел, чтоб его не беспокоили. Работа на ткацкой фабрике давалась нелегко, грохот станков вызывал головную боль. Самое большее, что он позволял себе, — съездить в воскресенье на стадион и посмотреть футбольный матч: его друг, Макс Гертнер, играл за красно-белых.

— Ну и наглец! — громким шепотом возмущалась мама. — Прет, как танк!

Зеленый бочком втиснулся в колонну, так, что только багажник торчал.

Колонна встала, чтобы впустить Зеленого. Никому не хотелось заполучить вмятину или царапину.

Обидно! Выскочка заслуживал штрафа! Зеленый проезжал прямо под окном. «Он у меня сейчас получит», — решила Нелли. Она высунулась из окна и выплюнула жвачку, которая, описав дугу, — чпок! — шлепнулась прямо на крышу машины.

— Поросенок! — пожурила мать. Но уголки губ у нее при этом подозрительно дрогнули.

Жвачка на автомобильной крыше смотрелась как яркое отчетливое пятно.

— Счастливого пути! — крикнула Нелли вслед Зеленому.

За мостом, где машины круто взбирались в гору, можно было различить их номерные знаки.

— Бернец! — воскликнула Нелли. — Моя жвачка сегодня вечером приедет в Берн! Там она сможет навестить дядю Николауса!

Маме вдруг тоже страсть как захотелось плюнуться жвачкой. Порой, находясь вместе с Нелли, мама забывала, что она взрослая. Правда, ненадолго. Слишком ненадолго для Нелли.

— Внимание, беру на прицел Красного! — Мама подалась вперед.

Чпок! Белая метка приклеилась к красной крыше.

— Высший класс, — похвалила Нелли. — Посмотрим, какой у него номер!

Две пары глаз впились в горку за мостом. Мама первой увидела номерной знак.

— Итальянец! Моя жвачка укатит дальше, чем твоя! — ликовала она. — Моя увидит пальмы и море.

Нелли еще угодила в одного мюнхенца и в грузовик из Базеля.

Мама тоже попробовала еще раз, но жвачка упала на дорогу.

— Не слабо! Твоя жвачка устроит затор! — улыбнулась Нелли.

Мама засмеялась.

— Какими глупостями вы там занимаетесь? — крикнул отец из глубины комнаты. — Закройте, наконец, окно! Дикий грохот!

— Ну и что! — ответила мама. — Меня лично это совсем не раздражает!

— Толстокожая! — Отец оторвался от газеты, глаза его весело блестели.

Мама сделала вид, будто не расслышала. Нелли украдкой покосилась на нее. Толстокожая? Это у слонов кожа толстая. А у мамы кожа была светлой и тонкой. Мама не была худой, что правда, то правда. Мамины крупные пухлые руки, лежавшие на подоконнике, заменяли ей подушку. Бедра у нее тоже были солидные. Ноги — как две мощные колонны.

— Я для тебя слишком толстая? — громко спросила мать, выпрямляясь и закрывая окно.

— Да что ты, — ответил отец. — Ты мне нравишься какая есть.

Отец сказал так не просто, лишь бы утешить маму, Нелли знала это точно. Ведь мама вовсе не была бесформенной. Наоборот — на расстоянии трех шагов она казалась очень даже гармонично сложенной. К тому же у нее было соразмерное, полноватое лицо и красивые волосы. Они были густые, блестящие, с каштановым отливом. Когда она смеялась, щеки становились круглыми, как яблоки. А над левым уголком рта обозначалась ямочка.

В деревне мать считалась одной из самых красивых женщин. С тех пор как они переехали в город, волосы ее утратили блеск, а под глазами легли темные круги.

— Тебе нездоровится? — спросил ее на днях отец.

— Да так, немного устала. — Она провела рукой по лбу, как бы отгоняя невеселые мысли. — Работа в универсаме доканывает меня. Просто еще нет навыка. Скоро все будет получаться автоматически.

Мать работала только до обеда. Но уже после десяти часов большой универсам напоминал растревоженный улей! И мама сидела как раз в том месте, где люди стекались в огромные очереди, — за одним из восьми кассовых аппаратов!

Однажды Нелли постояла около ее крутящегося стула и все внимательно изучила. Товары подавались к ней на ленточном транспортере: кремы для обуви, говяжьи языки, туалетная бумага, пачки маргарина. С помощью ножной педали она останавливала ленту. Правой рукой нажимала на клавиши с цифрами, а левой поворачивала товары к себе той стороной, где была указана цена, после чего перекладывала их один за другим в металлическую тележку. Когда все цены на товары были пробиты, она нажимала правой рукой клавишу «сумма» и отрывала чек; левая рука отталкивала наполненную тележку в сторону и подтягивала к кассе пустую. Уфф, у Нелли от одного наблюдения за всем этим голова пошла кругом.

Порой мама начинала нервничать. То она не могла найти ценник, то нажимала не ту клавишу. В таких случаях люди в очереди проявляли беспокойство, некоторые даже ворчали.

— Со мной поначалу тоже такое случалось, — успокаивала ее кассирша слева. — Только не надо волноваться.

Иногда мама даже во сне продолжала отбивать чеки, она ворочалась, бормотала: «Один франк восемьдесят пять! Сто шестьдесят три!» — пока папа не начинал ее тормошить, чтобы она успокоилась.

— Хватит того, что ты днем работаешь, за сны тебе никто не заплатит, — говорил он.

С каждым днем она все увереннее обращалась с кассовым аппаратом, все больше цен знала наизусть.

Да, мама у Нелли была упорной, за что бы ни бралась — всегда своего добивалась. А главное — умела постоять за себя.

И даже тех, кто оборачивался ей вслед и шушукался, она умела поставить на место: вот что особенно поражало Нелли. Недавно при ней две женщины в автобусе перешептывались: «Посмотри-ка вон на ту толстушку! Не мешало бы ей поменьше есть!» Мать повернулась к ним и приветливо улыбнулась. У тех кумушек просто челюсти отвисли.

Нелли так никогда не сумеет! Если кто-то кричал ей вдогонку: «Тумба» или «Жиртрестина», она переживала. Нелли ведь тоже была упитанной.

Нет, конечно, не такой, как ее мать, но ведь у десятилетней лишние килограммы больше бросаются в глаза. Мать была выше ростом и уже поэтому выглядела стройнее. Нелли же, напротив, казалась себе, с какой стороны ни глянь, неуклюжей и расплывшейся. Как раз вчера она опять в этом убедилась!

Они обошли с мамой три магазина, но нигде не смогли купить ей джинсы. Для детских размеров она была слишком велика, а для женских — слишком мала. Обычные брюки, которые они в конце концов купили вместо джинсов, сидели плохо. Над поясом образовалась колбасина.

«Сарделька» — так порой дразнили ее еще деревенские одноклассники.

Чего тогда было ждать от городских?!

«Как нарочно — к Аните!»

— Ты ведь не боишься? — спросила мама за завтраком в первый учебный день.

Нелли ничего не ответила: кусок хлеба застрял у нее в горле. Мать смотрела на нее озабоченно.

— Ты ведь всегда хорошо училась.

— Само собой… — Нелли запила какао с трудом проглоченный кусок.

— Тогда какие проблемы?

— А вдруг надо мной будут смеяться?

— Если начнут допекать тебя, ты должна показать зубы. С самого же начала, слышишь? Это отобьет у насмешников охоту, вот увидишь.

Нелли кивнула.

— А если кто из учителей что-нибудь скажет?.. Как тогда, в деревне, перед каникулами учитель Маттле сказал, чтоб я не увлекалась леденцами на палочке, от этого, мол, толстеют…

Мамины глаза заблестели. На переносице пролегла глубокая складка.

— Маттле! Дубина неотесанная! Да что он в этом смыслит! Будто дело в леденцах — в нашей семье это наследственное. У всех у нас лишние килограммы. Особенно у женщин. Видела б ты мою бабушку! С маминой стороны!

— Мою прабабушку?

— Да, которая из Голдингена. Знаешь, сколько она весила? Сто одиннадцать кило! «Видная личность», — говорили люди. С огромнейшим уважением говорили они это про твою прабабушку. А работать она могла за троих! Когда ее муж безвременно ушел из жизни, она, не долго думая, взяла в свои руки управление всем подворьем. А слуг туда-сюда гоняла — чисто фельдфебель!

Нелли представила себе прабабушку, женщину-великаншу. «Вот бы и мне такой сильной стать, — подумала она. — Тогда б мне нечего было бояться. Сверкнула бы глазами, и все бы языки проглотили. Стоило лишь мизинцем пошевелить, чтоб у всех поджилки затряслись. Прикрикнула бы разок и…»

— Ешь, Нелли…

Нелли вяло жевала бутерброд. Капля клубничного джема упала на платье.

— Осторожно! — крикнула мама.

Это ведь она сама сшила платье. На папиной фабрике дважды в неделю распродавали различные ткани с дефектами. Мама выбрала материю в эдакую розоватую крапинку, поскольку считала, что нежные тона особенно подходят к Неллиным каштановым волосам. Но Нелли розовый цвет не нравился. Он какой-то поросячий! И как назло, именно это платье она должна была надеть в первый учебный день.

— Оно тебе больше идет, чем брюки, — сказала мама. — В нем ты выглядишь свежо и мило.

Час спустя тридцать пар глаз изучающе разглядывали Неллины платье, волосы и лицо.

Нелли стояла перед классом; учительница положила ей на плечо руку, словно хотела защитить от чего-то.

— Это ваша новая одноклассница, — представила она Нелли. — Где у нас свободное место?

Никто не откликнулся.

Все лишь молча глазели.

Глазели, как рыбы, которые тычутся тупыми носами в стекло аквариума.

— Ну и толстушка! — прошептал мальчик в первом ряду.

Учительница, уже немолодая женщина по фамилии Трудельбек, пропустила это мимо ушей.

Не взгляды, а ледяные иглы. Они слегка покалывали. Щеки у Нелли запылали. Кто-то уронил на пол карандаш.

Нелли услышала, как одна девочка тихо сказала другой:

— Вот бы мне такие волосы.

А соседка ответила:

— Жаль, что толстая, а лицо у нее хорошенькое.

Учительница торопливо откинула со лба вьющуюся прядь — у нее их было по меньшей мере сотня, таких прядей, тронутых сединой и плотно облегавших голову — как шапка.

— Где у нас свободное место? — переспросила она. Голос ее прозвучал слабым фальцетом, словно сошел на нет.

— У Рольфа! — выкрикнул кто-то.

Ученики, хихикая, повернули головы. Рольф, паренек с белокурыми волосами, залился краской.

— Ей же одного стула мало, — процедил он сквозь зубы, еле слышно.

Но у Нелли был хороший слух. У учительницы, по-видимому, тоже. Она с трудом взяла себя в руки. Ее глаза грозно смотрели поверх очков, губы сжались в тонкую полоску.

Наконец она сказала:

— Раз никто сам не вызвался, придется мне определить Нелли место.

Она повела Нелли по проходу между двумя средними рядами парт — в самый конец. Все снова повернули головы и зашушукались. В воздухе прошелестели некоторые имена. Учительница остановилась.

Последняя парта по центру, левая ее сторона была свободна.

Злорадное оживление пробежало по рядам.

— Надо же, как нарочно — к Аните!

— Самую толстую к самой красивой!

— Ну и парочка — загляденье!

Нелли села и скользнула по соседке робким взглядом. Та сидела как изваяние. Делала вид, будто списывает что-то с доски. Рослая. С легкой курносинкой. В профиль линия ее губ и подбородка казалась изящной. Светлые волосы, стриженные лесенкой, над висками завивались в колечки; мочки ушей с золотыми клипсами в виде сердечек оставались открытыми.

Такая стрижка сейчас была в моде. В джинсовых лавках, куда Нелли заходила несколько дней назад, большинство продавщиц носили такую же прическу. Анитин бордовый свитер шел к юбке с рисунком в крупную бордовую клетку.

«Бордо — это цвет сезона», — сказала маме одна работница на ткацкой фабрике. Но мама это, конечно же, пропустила мимо ушей. Нелли даже сейчас приходила в ярость, вспоминая об этом. Она принялась выкладывать на парту свои письменные принадлежности.

Один раз Анита удостоила ее взглядом, и Нелли быстро кивнула ей. Анита кивнула в ответ. Не то чтобы по-настоящему кивнула, а так, лишь слегка наклонила голову, будто с ее темечка могла соскользнуть корона-невидимка.

«Принцесса», — подумала Нелли.

На переменке девочки стайками кружили по двору. Все обсуждали одно и то же: предстоящий общеклассный турпоход. Вообще-то класс собирался пойти в поход еще до каникул, но тогда на несколько недель зарядили дожди, альпийские луга превратились в сплошное месиво, а горные вершины запорошило снегом.

Наверняка теперь, после каникул, им больше повезет.

— Может, в пятницу пойдем, — сказала одна девочка. — Тогда физкультуру отменят. Училка только и знает, что заставлять нас, как обезьян, лазать по шесту на одних руках. Меня от этого воротит!

— Брось, физкультура самое милое дело! — перебила ее другая. — Я бы лучше в четверг пошла. У нас как раз в этот день два часа математики. Письменная и умственная.

— Умственная не говорят, — поправила ее та девочка, что была за пятницу. После чего она вопрошающе оглядела остальных. — А кстати, что вы наденете в поход?

И тут все взоры устремились на Аниту. Она, очевидно, слыла авторитетом в вопросах моды. Сперва Анита уставилась куда-то ввысь, словно ответ можно было прочитать на облаке. Потом ее взгляд с облачных высот переместился на землю и остановился на Нелли. Незабудковые, мечтательные, слегка помаргивающие глаза смотрели на нее.

Они очень шли к ее нежно-розовому лицу.

«Принцесса», — подумала Нелли во второй раз за это утро. Потом она услышала тихий голос Аниты:

— Ну, я надену шорты.

— Шорты очень практичны для горных путешествий, — подтвердила бойкая темноволосая девочка, которую звали Кристина.

— Я тоже за шорты, — поддакнула им Габи, худая и невысокая.

— Спорим, почти все наденут шорты, — высказалась третья девочка.

…Маме не терпелось узнать, как прошел день.

— Да все хорошо. — Нелли отвела глаза и сделала неопределенный жест рукой.

Отец отложил газету и попросил, чтобы Нелли рассказала подробно.

Но желания рассказывать у нее не было. Так, упомянула вскользь о том и о сем, а все неприятное опустила.

— Вот видишь, ты и в городской школе быстро освоишься, — обрадовался папа.

Сам он тоже уже пообвык немного: грохота ткацких станков почти совсем не замечает. Сегодня вечером он чувствует прилив бодрости и желание что-то этакое предпринять. Так что он, пожалуй, сходит с Максом Гертнером в «Тихий уголок» — сыграть в кегли. Маме после ужина тоже захотелось немножко подвигаться. В магазине она день-деньской торчит на одном месте, при кассе и транспортере. Как в клетке.

— А знаешь, Нелли, давай съездим в центр города. Прогуляемся мимо витрин!

Нелли нашла предложение великолепным.

Витрины Нелли могла рассматривать до бесконечности. В деревне ничего подобного не было. Особой фантазией отличалось оформление магазинов игрушек. В одной из витрин была устроена плюшевая лужайка, на которой резвились зайцы со львами, а косули с тиграми — ну прямо как в раю. Больше всего Нелли понравилась кабаниха с шестью годовалыми малышами, кабанята были в белую полоску, казалось, будто они влезли в пижамы. Звери были совсем как живые, так и хотелось протянуть руку и погладить их. Как жаль, что их разделяло стекло!

Маме тоже нравились магазины игрушек. Но ее интересовали одни только куклы. А особенно ее восхищали их наряды: тут были куклы в народных костюмах, куклы в купальных халатах, куклы в теннисной форме, куклы в бальных платьицах. Мама не могла налюбоваться на кукол.

— Нелли, посмотри на платье с оборками, вон на той, черненькой! — Она указала на одну из кукол с миниатюрной талией и бархатным бантом. Мало того, платье на ней было розового цвета. Маминому восторгу не было предела. — Что-то в этом духе мне хотелось бы сделать для тебя. Только без бархатного банта. И с кружевным воротничком. Кружевные воротнички сейчас снова в моде. Ты будешь выглядеть в нем, как на старинной фотографии!

— Но мне больше хочется шорты, — сказала Нелли.

— Шорты? Что еще за блажь?

— В поход все девочки из класса наденут шорты.

— Твоего размера нигде не найдешь. К тому же для школьных турпоходов платье куда удобнее. Оно совершенно не стесняет при движении. Если завтра куплю материал, то, наверное, успею сшить еще до вашего похода.

«Этого только не хватало», — подумала Нелли. А вслух она сказала:

— Но я хочу выглядеть как все!

Теперь рассердилась мама:

— Перестань! Толстым людям шорты не идут!

До сих пор мама никогда не употребляла слово «толстый». Она заменяла его на «упитанный» или «полноватый». Например, недавно она сказала: «Ты была упитанным младенцем, Нелли». Она сняла с буфета фотографию в посеребренной раме: Нелли в нежном возрасте. На редкость сладкий младенец. Пухленький со всех сторон. С ямками на локтевых сгибах. «Рекламное фото для детского питания», — умилялись тогда дядя и тетя.

— Но мне шорты хочется, — сказала Нелли упрямо.

Мама не промолвила больше ни слова. Молча шли они рядом по торговой улице к автобусной остановке. Витрины отбрасывали на асфальт полосы света. Нелли шагала по темным и светлым полям и приговаривала про себя:

«Совершенно — точно — куплю — себе — шорты — тайком — куплю — иначе — и быть — не может — на — свои — сэкономленные — карманные — деньги — совершенно — точно».

Обратно ехали в полупустом автобусе, но киоск на конечной остановке седьмого маршрута был еще открыт. Маме понадобилось купить пачку сигарет.

— А мне, пожалуйста, жвачку купи, — попросила Нелли. — Или нет, лучше шоколад с мятой!

Мама купила и то, и другое. Дружно жуя, двинулись они по пешеходной дорожке к дому. Вишневые деревья на лужайке между первой и второй башней казались в наступивших сумерках черными, словно обведенными тушью.

Жили они в третьем, последнем перед мостом, доме. Навстречу им из подъезда вышел пожилой человек с велосипедом, который он катил перед собой.

— Добрый вечер, господин Зиштохай, — сказала мама. — Куда это собрались в такую поздноту?

— Да вот хочу нарвать немного одуванчиков для Гакеляи.

— Так ведь уже темно!

— У меня карманный фонарик есть. — Старик засмеялся.

— Гакеляя — это кто?

— Моя курица! — Старик опять засмеялся, потом закашлялся.

— Вот как! — сказала мама с удивлением.

Когда они с Нелли поднимались по лестнице, мама объяснила:

— Господин Зиштохай живет под нами. Он с причудами, но, как уверяет госпожа Рихард, очень славный, мухи не обидит.

Госпожа Рихард жила на самом верхнем этаже. Нелли иногда видела ее с детской коляской и маленьким ребенком, которого звали Карл. Нелли порой слышала, как он орал по ночам. У него, должно быть, невероятно мощные легкие, раз его голос проникает в Неллину комнату через два этажа!

«Клей для туфлей»

Все последующие дни небо было затянуто тучами, моросил мелкий дождичек. Какой уж тут поход. Вот жалость!

Нелли вошла в школьную колею. Но у нее оставалась одна проблема: соседка по парте, Анита, заговаривала с ней лишь о самом необходимом. Нелли порой казалось, что Анита сидит не рядом с ней, за партой, а восседает на каком-то облаке.

Мама вошла в магазинную колею.

Она теперь работала на кассовом аппарате почти что со скоростью автомата. Заведующий даже похвалил ее.

В один из вечеров мама сказала Нелли:

— Моя коллега с третьей кассы ждет ребенка. И меня попросили некоторое время поработать за нее в обеденные часы. Это значит, я не смогу вам готовить обеды. Отец, правда, все равно обедает в столовой. А ты справишься, если тебе самой придется что-нибудь сготовить?

— Ну конечно, — сказала Нелли не раздумывая.

Мама внимательно посмотрела на нее.

— Я сама с собой размышляла. Тебе, подумала я, уже десять лет. Ты безусловно сможешь сделать себе глазунью с ветчиной…

— Или спагетти, — подхватила Нелли, — или яичницу. Или суп из пакетика.

— Отлично. Стало быть, с голоду не умрешь. А на ужин мы соорудим настоящую еду — с мясом, картофелем и овощами. Идет?

— Еще бы! — ответила Нелли.

Подумаешь, какая сложность приготовить что-нибудь на скорую руку!

Нелли уже не раз наблюдала за готовкой. А на Рождество она получила маленькую плитку с электрическим шнуром, который включался в розетку. И тогда конфорки по-настоящему нагревались. Конечно, все было игрушечным: сама плита, конфорки, сковородки. В самый раз для горсти риса, чашечки супа. Человека, естественно, этим не накормишь. Даже младенца. К примеру, такой младенец, как Карл Рихард, живший на последнем этаже, выказывал могучий аппетит. Его кормили каждые четыре часа, а он тем не менее частенько кричал от голода.

— Знаешь, давай-ка устроим генеральную репетицию, — сказала мама. — Берешь кусочек масла, кладешь на сковородку, видишь?

«Знаю все это как дважды два», — подумала Нелли. Она взглянула на медленно оплывающий кусок масла. В полном отчаянии скользил он по раскаленной поверхности сковородки. Он таял. Лужица жира покрылась пузырями.

Шлеп! Это на сковородку легла ветчина. Жир заурчал.

— Скорее переворачивай! Иначе ветчина будет сухой и жесткой.

Мама подсунула под ломтики ветчины деревянную ложку. Затем разбила о край сковородки яйцо. Она проделала это очень скоро и ловко. Желток плавал поверх ветчины, а разлившаяся вокруг жидкость, как по мановению волшебной палочки, вмиг стала белой и твердой.

— Сможешь теперь сама?

— Еще бы!

В понедельник она начнет готовить сама. Нелли с нетерпением ждала этого дня. В двенадцать часов она кратчайшим путем устремилась к дому.

В подъезде она с разбегу налетела на господина Зиштохая.

— Да ты, видно, чертовски спешишь, — пробормотал он, поправляя очки, которые сползли на кончик носа после столкновения с Нелли. — Мама поджидает с супом?

— Нет, с сегодняшнего дня я буду готовить сама.

— Чертовски интересно!

Господин Зиштохай все еще продолжал одобрительно кивать головой, а Нелли уже взбежала вверх по лестнице. Ключом, висевшим у нее на шее, отперла дверь. На пороге она остановилась, не решаясь зайти внутрь.

Двери комнат, выходивших в прихожую, были распахнуты настежь. Ни шороха, ни звука.

На стареньком коридорном половике лежала тень, ее она раньше никогда не видела.

— Фу, какая трусиха! — сказала она сама себе.

Она пошла в кухню, достала из холодильника яйцо, ветчину и принялась за готовку. Все шло как по маслу. Только когда разбивала яйцо, она капельку промедлила: желток и белок, смешавшись, залили ветчину.

«Ловко, нечего сказать!» — замечала в таких случаях мама.

Хорошо, что сейчас ей не надо было выслушивать эту дурацкую присказку! Ей-то, во всяком случае, наплевать, что получилась яичница-размазня. В желудке так и так все перемешается, верно?

Еда была готова. Да, постой-ка, забыла накрыть на стол! Ей ведь хотелось все устроить красиво. Тогда обед доставлял гораздо больше удовольствия. Итак, сперва красная соломенная подстилка. Затем мамина хорошая посуда с золотой каемочкой и васильками. Бумажная салфетка. Хрустальный стакан. В него еще — цветок с куста герани. На белой салфетке это выглядело празднично.

«Теперь хоть гостей принимай, — подумала Нелли. — Может быть, принцессу? Почему бы и нет!»

— Прошу к столу!

Сделав реверанс, Нелли открыла кухонную дверь. Вошла принцесса. Она милостиво улыбнулась и провела рукой по коротко стриженным светлым волосам. Ее незабудковые глаза часто помаргивали.

Нелли пододвинула гостье стул, потом быстро села сама.

— Угощайтесь!

Нелли, которая сейчас была принцессой Анитой, принялась за еду. Она элегантно обращалась с вилкой и ножом, отставив мизинец. Малиновый сок она отпивала крошечными, птичьими глотками. Это было довольно мучительно, потому что Нелли очень хотелось пить. Но она ведь знала, как должна вести себя настоящая принцесса.

— Вам понравилось? — спросила она, когда тарелка опустела.

Принцесса Анита кивнула. Ее трудно было разговорить.

До разговора столь важная особа, по-видимому, не могла снизойти.

После трапезы Нелли препроводила принцессу за дверь. Теперь ей надо было вымыть посуду; нельзя же требовать от ее высочества, чтоб она лицезрела мытье грязной посуды.

Во вторник и в среду Неллин обед также состоял из глазуньи с ветчиной. Лучше и не придумаешь. К тому же появился навык, желтки теперь оставались целехонькими.

Принцесса всякий раз была тут как тут и больше не привередничала. Жаль только, рот она открывала лишь для еды и улыбки. Нелли с удовольствием бы с ней побеседовала. О своем классе или же о том, что приготовить завтра.

Потому что ей глазуньи, честно говоря, приелись.

На другой день Нелли возвращалась из школы домой под дождем и, укрывшись зонтиком, пела:

Надоела, надоела

Мне глазунья с ветчиной!

От нее я одурела

И хочу еды иной!

В десять минут первого она раскрыла створки кухонного буфета и решила делать спагетти. Для скорости она поставила кипятить воды меньше, чем требовалось. Но когда спагетти были готовы, они так слиплись, будто их обмазали клеем.

«Принцессу я сегодня за стол не посажу, — огорченно подумала Нелли. — Я ей просто не открою дверь».

Она по-быстрому накрыла на стол, на сей раз без соломенной подстилки, золотой каемочки и васильков.

Спагетти получились чудовищно безвкусными. Большую часть она спустила в туалет. «Клей для туфлей», — буркнула она себе под нос. А потом рассмеялась, вспомнив мамино: «Ловко, нечего сказать!»

В пятницу Нелли приготовила суп с лапшой. Способ приготовления был указан на пакетике.

Уже к следующей неделе Нелли была сыта готовкой по горло.

Она считала, что затраты чересчур велики. Во всяком случае, для одного.

Голод можно утолить и бутербродами. Она намазала маслом два куска хлеба, положила сверху холодное мясо. Получилось неплохо. А главное, очень быстро.

Если намазывать бутерброд на весу, то можно обойтись без тарелки, а значит, и без последующего мытья посуды. Можно также спокойно обойтись без принцессы и без хороших манер за столом. Она водрузила локти на стол и, давясь, жевала хлеб с мясом. А если, случалось, между зубами застревала ниточка ветчины, то Нелли просто-напросто орудовала во рту мизинцем. Жирные пальцы облизывались и тщательно вытирались о брюки.

Сидя за столом и пережевывая пищу, она внимательнейшим образом прислушивалась к самым тихим шорохам в квартире.

Поначалу она думала, что без людей бывает очень тихо. Но теперь заметила: даже у, казалось бы, мертвых вещей есть свои голоса.

Время от времени поскрипывал деревянный потолок. Из крана в раковину падали капли, при этом звук был такой, будто костлявый палец постукивал по стене — ток-ток-ток.

Дождь нежно-мелодично шуршал по оконному стеклу. Даже стул, на котором сидела Нелли, не был безгласным. Порой он скрипел и кряхтел, будто без всякой охоты нес свою ношу.

Но самые немыслимые звуки издавал холодильник. Обычно слышалось лишь электрическое жужжание. Но когда он внезапно включался, то весь сильно вздрагивал, и стены его начинали трястись так, словно в холодильнике кто-то заперт и рвется наружу.

В таких случаях Нелли сразу же открывала дверцу холодильника. Но там никого не было.

Иногда, сидя за столом, Нелли воображала, что в холодильнике живет маленький человечек. По прозвищу господин Холодок. На голове у него — шерстяная шапка с кисточкой и северным узором и еще отворотами для ушей. Лицо его посинело от холода, а глаза напоминали ледовые полыньи.

Господин Холодок с его красным, вечно насморочным носом вызывал острое чувство жалости.

Нелли решила быть с ним поприветливей.

— Добрый день, господин Холодок! — обращалась к нему Нелли, как только включался мотор холодильника.

— Да, да, я здесь, господин Холодок! — Это когда холодильник начинал ходить ходуном.

Так ей было спокойней на душе: рядом находился господин Холодок, и она не одна сидела на кухне.

Обед из жвачек и шоколада

Путь в школу оказался очень интересным.

Выяснилось, что ей почти по дороге с одним из одноклассников, который жил с другой стороны автобусной станции, в первом доме-башне.

Мальчика звали Фридер.

Год назад он переехал сюда с родителями из другого города.

По дороге домой Фридер обычно рассказывал об их прежней жизни. В том городе они жили на берегу озера. Из окна он видел пристань, к которой причаливали пароходы: ежедневно по пять раз летом и по два раза зимой. А перед отплытием пароходы издавали такой громкий гудок, что вздрагивали прохожие на улицах.

Нелли показалось, что он скучал по тому городу.

Этот Фридер говорил неторопливо и никогда не важничал.

В отличие от других ребят, он никогда не подтрунивал над Нелли. К тому же у него было симпатичное смугловатое лицо и густые черные волосы.

Дом, где жил Фридер, выглядел намного современнее, чем дом Нелли. Там были даже балконы с красными навесами от солнца и лифты внутри. Про лифт она узнала лишь от самого Фридера. Ей бы очень хотелось зайти вместе с ним в подъезд, но стоило им подойти к его дому, как Фридер тут же бросал: «Привет!» — и моментально исчезал.

Однажды она попыталась задержать его.

— На каком этаже вы живете? — спросила она.

— На втором.

Фридер нетерпеливо переступал с ноги на ногу, как конь, почуявший близкое стойло. Он даже покрутил носом в воздухе, словно вынюхивая что-то.

— Пахнет чем-нибудь? — поинтересовалась Нелли.

— Ага, нашим обедом.

Нелли принюхалась — пахло какой-то волшебной смесью, как будто в одном горшочке перемешали и потушили рыбу и капусту, жаркое и картофель.

— А что у вас сегодня?

— Пирог с луком.

Фридер бросал тревожные взгляды наверх, словно опасаясь, вдруг там что-нибудь пригорит или убежит.

Но Нелли упорно задавала вопросы:

— Сами спекли или у булочника купили?

— Конечно, сами. Так же вкуснее, — сказал Фридер с нескрываемой гордостью.

Нелли хотела было рассказать о собственных кулинарных опытах, но Фридеру так сильно захотелось лукового пирога, что он просто взял и убежал. Даже обычного «привет!» не сказал на прощание.

Да и кто бы на его месте удосужился сделать это, когда во рту слюнки текут!

Нелли оглядела сбегающую вниз улицу. Она еще блестела после недавнего дождя, а до третьего корпуса было, как ей показалось, чуть не километр. О готовке она и думать не желала, но и холодные бутерброды тоже больше не вдохновляли.

Так что — право руля и полный назад к киоску.

Мама сегодня утром дала ей деньги на яйца и помидоры. Немного ветчины еще оставалось в холодильнике. Но к яйцам и помидорам душа совершенно не лежала! В конце концов, она была самостоятельной и могла купить себе что заблагорассудится!

Можно, скажем, пообедать шоколадкой и мятными конфетами…

Киоскерша уже закрывалась, но, завидев Нелли, снова подняла жалюзи.

Она высунула голову — в точности как баба-яга, выглядывающая из пряничного домика. Разве что на голове косынки не было. Крашенные в рыжину волосы торчали кверху.

— Чего желаете? — Ее высокий голос звучал приманчиво.

Но чувствовалось, что и ей тоже не терпелось. Вероятно, она, как и Фридер, мысленно была уже около ароматно дымящихся кастрюль.

— Пожалуйста, шоколадку с орехами… — начала Нелли в нерешительности, скользя взглядом по красочным упаковкам.

Чего тут только не было: шоколадные трубочки, плитки с нугой, карамель, марципановые лягушки, леденцы с ягодным привкусом и, и…

— И что еще? — подгоняла продавщица.

— Пачку жвачек в форме медведей. И еще клубнику в сахаре.

Продавщица сложила все в один пакет.

— Да, и еще пачку особой жвачки, — выпалила Нелли, молниеносно подсчитав, что денег должно хватить.

— Все? — киоскерша обнажила длинные лошадиные зубы.

Нелли кивнула.

Облизывая засахаренную клубнику, она продолжила путь к дому.

Слава богу, дождь кончился. Вслед за чередой облаков показалось солнце. Оно еще выглядело бледным, как будто две недели пролежало больным в своей заоблачной кровати и теперь делало первую робкую попытку посветить. «Погода улучшается», — сказал вчера вечером отец, увидев по телевизору метеорологическую карту. Учительница тоже предсказывала хорошую погоду и объявила на послезавтра турпоход!

Наконец-то!

«Завтра пойду и куплю шорты», — решила Нелли.

Около своего дома она остановилась: не было никакой охоты подниматься в пустую квартиру. Она уселась на нижней лестничной площадке и снова принялась облизывать огромную клубничину.

Клубничина сделалась уже совсем белесой, словно была неспелой; вся слизанная с нее краснота оказалась у Нелли на губах и вокруг рта. Выглядело это как размазанная помада.

Нелли рассчитывала увидеть тут, на лестничной площадке, госпожу Рихард или одну из медсестер, живших в крохотных подчердачных комнатенках; иногда ей встречался здесь и старый господин Зиштохай.

И впрямь вскоре в подъезд вошел господин Зиштохай, в правой руке он держал палочку, в левой — сумку для продуктов.

— Да это, никак, Нелли! — сказал он, глядя удивленно сквозь толстые стекла очков.

Ну и изумился же он, увидев ее накрашенные губы! Но, может, ему показалось, и это была просто томатная паста?

— Ты уже пообедала? — поинтересовался он.

Нелли слегка смутилась и отрицательно покачала головой.

— Позвольте узнать, чем сегодня потчуют?

— Бутербродом с ветчиной, — соврала Нелли.

— Позвольте узнать, почему без глазуньи?

— Яйца кончились, — сказала Нелли. Что было совершеннейшей правдой.

— Ну так я тебе могу помочь! — воскликнул с жаром господин Зиштохай. — Моя Гакеляя несет в это время года по две штуки в день. Пошли со мной, я тебе с удовольствием одно отдам.

Курица господина Зиштохая жила, разумеется, не под кроватью и не под столом. Как и положено домашней птице, она жила в сарайчике за домом.

Нелли частенько слышала через кухонное окно куриное квохтанье.

Господин Зиштохай пошарил в кармане в поисках ключа от двери.

— Прошу!

Он распахнул дверь и с поклоном пропустил Нелли вперед. Все же господин Зиштохай был чудной старик.

Жилище господина Зиштохая выглядело совсем не так, как у Нелли, хотя квартиры у них были абсолютно одинаковыми, только он жил этажом ниже. Зеленые потускневшие и облезлые стены давно нуждались в свежей покраске. В гостиной, там, где у них стояла мягкая мебель и телевизор, у господина Зиштохая было почти совсем пусто. Зато кухня с большим деревянным столом, почтовыми карточками и фотографиями на стене показалась Нелли очень уютной.

— Ты пока посиди! — сказал господин Зиштохай. — А я спущусь к Гакеляе и принесу яйца.

Нелли принялась разглядывать почтовые открытки, приклеенные к стене. На одной был изображен Кёльнский собор, на другой — синее-пресинее море, а над ним солнце, растекшееся по небосводу, как яичный глазок. Нелли привстала, чтобы разобрать название бухты, которое было напечатано очень мелким шрифтом прямо по морским волнам. И тут как раз вернулся господин Зиштохай, держа в каждой руке по яйцу.

— Они еще теплые. Одно для тебя, другое для меня. Да, да, для омлета мне хватит и одного яйца. Такому старому ослу, вроде меня, уже не требуется много корма!

Он подмигнул Нелли и положил яйца на стол.

— У меня еще и салат есть! Вот! — Он показал на миску с нарезанными помидорами. — Надо будет еще лучку подрезать.

Он взял деревянную доску.

— Делать салаты я научился у моей Марики, она всегда говорила, что еда без салата это не еда. Положим, для одного это довольно хлопотно…

— Это ваша жена? — спросила Нелли, указывая на висевшее над столом фото: моложавая женщина с полными щеками и крупными губами.

— Да, это она, моя Марика. Уже два года, как ее не стало.

С нарезанием лука дело у господина Зиштохая продвигалось неважно, резал он вкривь и вкось, а потом вовсе остановился и стал протирать ладонью глаза.

— Злая штука, — проворчал он.

Нарезанный лук господин Зиштохай ссыпал в миску с помидорами. Затем разбил о ее край яйцо.

— Скажи-ка, — спросил он вдруг, — ты любишь омлет?

— Еще как! — выпалила Нелли.

— Тогда я из двух яиц сделаю один омлет на двоих. Делать омлет из одного яйца, честно говоря, смысла нет. Больше останется на сбивалке и в миске.

— А я могу принести ветчину, — предложила Нелли. — Ее можно мелко нарезать и добавить в омлет.

— Это мысль! — отозвался господин Зиштохай. — Должен согласиться: омлеты с ветчиной особенно вкусны!

Помни про секрет, Нелли!

Через пятнадцать минут они сидели за кухонным столом. У Нелли неожиданно разыгрался аппетит.

С жадностью отправляла она в рот кусок за куском, господин Зиштохай тоже ел молча, его приборы позвякивали приятно и мелодично.

— Когда кто-нибудь сидит напротив тебя, сразу аппетит повышается, — заключил господин Зиштохай и положил себе еще одну порцию салата. — Знаешь, когда я ем один, то всегда пялю глаза на стенку, на эти открытки, но ведь я знаю их наизусть. Сам себе их написал, когда полтора года тому назад совершал путешествие.

— Довольно странно, — заметила Нелли.

— Что ж, по-твоему, я должен был заставить писать их свою наседку?

Господин Зиштохай засмеялся собственной шутке и наколол вилкой помидорный кружок. Он ел не столь манерно, как принцесса, зато ему можно было спокойно глядеть в глаза. Они у него были близорукими и поблескивали за стеклами очков. Бессчетные морщинки в уголках глаз придавали его лицу доброе выражение.

Неожиданно господин Зиштохай поинтересовался, как у Нелли дела в новой школе.

Наверно, эти добрые морщинки помогли Нелли собраться с духом и рассказать все начистоту.

— На уроках все нормально, но до и после… Вот вчера играли мы в школьном дворе в мяч, а тут над нами пролетел самолет — очень низко, и так противно тарахтел. «Ничего себе жирнястая жужжалка, — крикнул Тоби, — это наверняка аэробус, они самые большие и широкие». Отец у этого Тоби работает поваром в ресторане. Тут одна девочка показала на меня и громко так сказала: «Нелли тоже реактивный аэробус!» А Тоби и его приятели покатились со смеху и стали кричать: «Нелли-аэробус! Нелли-аэробус!»

— Значит, они дразнят тебя потому, что ты толстая, — сделал вывод господин Зиштохай.

Нелли кивнула.

— И меня это ужасно злит! — добавила она.

— А вот злиться не надо! Как раз этого — ни в коем случае не надо делать! — энергично воскликнул господин Зиштохай.

— А я злюсь и ничего не могу с собой поделать! Голова горит, руки зудят так, будто залезла ими прямо в муравейник…

Господин Зиштохай покачал головой и задумался, отчего у него на лбу пролегли крупные складки. Кроме крупных складок, лоб его был усеян паутинками морщинок, а кожа над висками, тонкая и мятая, напоминала пергамент.

— А знаешь что, Нелли, — сказал он, как следует подумав. — Надо перехитрить свою злость. Надо придумать какую-нибудь хитрость.

— Хитрость?

— Да, какую-нибудь уловку. Вот, скажем, когда я был маленьким, мне тоже пришлось кое-что выдумать. Дело в том, что я боялся погреба, а мама все время посылала меня туда за сидром. Поэтому, когда я оказывался на нижней ступени лестницы, то начинал насвистывать один старинный марш. Под громкий свист я шествовал к бочке с сидром, которая стояла в самом дальнем, темном и страшном углу. Тот, кто свистит, показывает, что ничего не боится, — так я думал. Услышав меня, вор тут же бросится наутек! Так свистом я помогал себе побеждать страх.

— Но я не умею свистеть, — сказала Нелли удрученно. — Когда я пытаюсь, вылетает какой-то тоненький, еле слышный мышиный писк…

Она надула щеки и сложила губы дудочкой, чтобы продемонстрировать господину Зиштохаю свои малые способности, но тот сказал:

— Я вовсе не имел в виду, что тебе надо непременно свистеть! Существует куча других хитростей! Надо найти что-нибудь такое, что отвлекало бы тебя. Чтоб ничья болтовня не раздражала. Давай-ка вместе подумаем, авось придет счастливая мысль.

И они некоторое время молча думали.

Наконец Нелли и впрямь пришла в голову идея.

— Я знаете что вспомнила? Еще совсем недавно я ужасно боялась грозы! Как-то я была дома одна, и тут загремел гром, засверкали молнии. Я забилась в угол и от страха начала придумывать рифмы:

Все грохочет и сверкает!

Нелли в ужасе икает,

Потихоньку привыкает

И спокойно изрекает:

«Пусть грохочет и сверкает!»

И дальше в том же духе. Потом я даже забыла про гром и все пыталась сочинить какие-то новые смешные рифмы.

— Вот оно, твое секретное оружие! — восторженно произнес господин Зиштохай. — Тебе надо сочинять рифмы, Нелли! Заклички, волшебные заклички против злости!

— Думаете, я и против злости что-нибудь придумаю?

— Ни секунды не сомневаюсь, — сказал господин Зиштохай и начал убирать со стола, а Нелли взяла с раковины тряпку и протерла стол.

Потом господин Зиштохай вымыл посуду.

— А вам и сегодня еще требуется такая хитрость? — спросила Нелли, вытирая насухо тарелку.

— Ну конечно. — Господин Зиштохай улыбнулся.

— Ой, расскажите, пожалуйста!

— Что ж, — начал господин Зиштохай, — у меня, как и у каждого, есть в жизни свои проблемы. К примеру, когда моя жена умерла, я почувствовал себя тоскливо и одиноко. Пятьдесят два года вместе — и вдруг один как перст!

— Не считая курицы! — быстро вставила Нелли.

Господин Зиштохай кивнул.

— Я заперся в четырех стенах и предался унынию. Ох и плохи были мои дела тогда. Пока в один прекрасный день я не взял себя в руки и не сказал сам себе: «Если так дальше пойдет, Зиштохай, ты превратишься в угрюмого сыча!»

Я снял со счета все накопления и совершил два путешествия: одно в Кёльн — там я увидел знаменитый собор и Рейн. А другое в Геную — там я увидел Средиземное море. Из каждой поездки я посылал себе несколько видовых открыток. Когда же наконец я вернулся домой, то в голове была ясность, а в душе — покой. Моя память хранит светлые картины — на черный день. Если же на меня теперь нападает хандра, я начинаю рассматривать открытки и вспоминать…

— А вы уже больше не путешествуете?

— Нет, меня уже не тянет в далекие края. Хочется сидеть дома и, растягивая удовольствие, лакомиться воспоминаниями, как белка орешками в зимнюю пору.

— А разве у вас уже зима, господин Зиштохай?

— У тебя весна, а у меня зима. Но и в зиме есть своя прелесть. Иногда я выхожу прогуляться в город, пью кофе в уютном кафе универмага. Но это уже другая хитрость!

— Ну расскажите, ну пожалуйста, — попросила Нелли. Кухонным полотенцем она аккуратно протирала погнутую дужку венчика-сбивалки.

— Ты меня просто выпотрошишь своими расспросами! — засмеялся господин Зиштохай. — Знаешь, в мои годы докучают разные болячки, особенно перед сменой погоды. Тогда мне становится тоскливо, и я начинаю думать: «Зиштохай, ты просто старая развалина!» Но потом…

— Что потом? — не унималась Нелли.

— Потом я стараюсь перехитрить свою тоску. Я еду в центр города, захожу в небольшое кафе в каком-нибудь огромном универмаге, подсаживаюсь как можно ближе к старым женщинам. В кафе вообще чертовски много женщин. Они сидят там тесными группками — почти все в черных одеждах. Они кажутся мне воронами, когда, напыжившись, переговариваются каркающими голосами и мелко подергивают головами.

Я подсаживаюсь к ним поближе и прислушиваюсь к их разговорам.

А говорят они всегда об одном и том же. О болезнях! О бесконечных болезнях!

И одна-то хуже другой, и всеми-то они сами переболели…

Или от одной из этих самых болезней на прошлой неделе скончался кто-либо из их близких родственников.

Вот послушаешь, послушаешь и скажешь себе: «Старина Зиштохай, да ты еще парень хоть куда! По сравнению с ними — здоров как бык!»

Так-то вот, затем я расплачиваюсь и еду домой.

Это и есть мой секрет.

— Теперь, кажется, до меня дошло, — сказала Нелли и убрала сухие тарелки в буфет. — Очень хочется поскорее узнать, как сработает мой секрет. Вы думаете, получится?

— Вне всякого сомнения, — уверенно сказал господин Зиштохай и повесил кухонное полотенце на место.

Шорты и крокодилы

— Итак, завтра, в полседьмого перед зданием вокзала! — объявила учительница. — Наденьте, пожалуйста, подходящую обувь! В горах асфальтовых улиц не будет!

Наконец-то!

После обеда Нелли поехала в центр города.

Там она зашла в первый попавшийся магазин и попросила показать ей шорты.

— Шорты? — тихо переспросила продавщица и внимательно оглядела Нелли; вид у нее был довольно растерянный. Такая толстая девочка, на ее памяти, еще ни разу шорт не спрашивала! — Детские номера будут вам малы, — сказала она уверенно. — Лучше всего, если мы посмотрим в женском отделе.

Там шорты лежали грудой; шорты были нынче гвоздем сезона. Из чего только их не шили: из кожи, бархата, хлопка, вельвета, а также из разнообразной блестящей материи.

— Это-то мне и нужно! — сказала Нелли, извлекая из кучи один из лежащих сверху образцов яркой расцветки.

Продавщица, однако, не согласилась с ее выбором и принесла откуда-то мышиного цвета шорты, со сборками по поясу.

Нелли настаивала на том, чтобы примерить ярко-желтые.

— Серые наверняка будут сидеть лучше! — уверяла продавщица.

— Но желтые красивее, — упиралась Нелли.

В примерочной кабине Нелли долго вертелась перед зеркалом. Внизу шорты слегка врезались, а сзади материал сильно натягивался; не сказать, чтобы они ее очень уж стройнили. Но материя шелковисто мерцала, как луна на июньском небе, а желтый цвет шел к Неллиным рыжевато-каштановым волосам.

Продавщица сдвинула в сторону занавеску и заглянула в кабину.

— Я эти возьму, — выпалила Нелли.

Брови у продавщицы взлетели вверх, но Нелли было от этого ни холодно ни жарко. «Клиент — король», — не уставал повторять в другом магазине шеф Неллиной мамы. А клиент Нелли решила купить эти шорты, и дело с концом!

Уфф! После похода в магазин устаешь и очень пить хочется. У Нелли на верхней губе и на лбу выступили бусинки пота, а в горле ужасно пересохло. Срочно глотнуть кока-колы или придется вызывать пожарных!

С шортами в руках, она поспешила в маленькое кафе, что прямо напротив отдела женской одежды.

Здесь в уютном кафе стояли белые столики на зеленом паласе, походившем на травяной газон. Правда, трава на нем была не настоящая, такие паласы — любой длины — продавались в отделе ковров. Почти все столики были заняты. За одним из них сидел господин Зиштохай!

Да не один, а с шестью пожилыми дамами!

Господин Зиштохай заметил Нелли, сделал ей знак рукой и сразу же отвернулся. Нелли сообразила: он не хотел, чтобы ему мешали. Наверно, у него был тоскливый день, и он прибегнул к своему секретному оружию.

Нелли села за соседний столик в надежде уловить какие-нибудь обрывки разговоров старых дам. Она навострила уши и принялась посасывать через соломинку ледяную колу.

К счастью, женщины говорили громко; казалось, они старались перекричать друг друга. Иногда одновременно говорили три-четыре дамы, потом вдруг кому-то удавалось перещеголять других и привлечь к себе внимание.

— Скончался мой свояк Сигисберт, — промолвила сухопарая госпожа и посмотрела вокруг, взыскуя к состраданию. — Было-то ему всего шестьдесят семь.

— Ай-яй-яй! — расчувствовались остальные. — Такой молодой?

Затем все они подались к говорившей и стали выспрашивать:

— Как? Когда? При каких обстоятельствах?

— От желчного камня.

Сухопарая скрючила большой и указательный пальцы, изображая в воздухе желчный камень.

— Такой огромный? С утиное яйцо? Ужасно!

Головы у всех ушли в плечи, дамы зябко поежились.

Однако на их аппетите эти содрогания никоим образом не отразились. Вилочками они исправно отсекали кусочки от пирожных, из которых сочились сбитые сливки. Сухопарая ела сардельку. Сверху сарделька была украшена вязью из желтого майонеза.

В разговор вступила другая:

— Говорят, сын нашего мясника, Рёриха, сегодня утром попал в автокатастрофу. Такой красивый, совсем еще молодой парень, только обручился!

— Да что вы говорите!

Они подвинулись поближе к рассказчице. Их глаза сузились — крокодилы, караулящие очередную жертву в нильской тине.

У них всегда были про запас все новые и новые покойники. И болезни — одна другой страшней. А старый господин Зиштохай сидел тут, помалкивал и все это выслушивал!

Нелли допила колу. Перед уходом она сделала знак господину Зиштохаю. Он подмигнул левым глазом и чуть раздвинул губы в улыбке. Крокодилы ничего не заметили.

Дома Нелли спрятала шорты под матрас. Свое желто-золотистое сокровище Нелли охраняла даже во сне. От радости, что завтра поход, она долго не могла уснуть.

Ночью ей приснилось, будто она, став попугаем, летает над джунглями. Подобно желтой молнии, пронзала она дремучие заросли. На лианах болтались обезьяны. Под музыку джунглей они сновали по деревьям вверх-вниз, как заправские гимнасты.

Когда утром мама пришла будить ее, в ушах у Нелли все еще звенела разноголосица непроходимых чащоб.

— Живо вставай, Нелли! Сказочная погода!

Нелли протерла глаза. У мамы было такое многообещающее выражение лица! В одной руке, спрятанной за спиной, она что-то держала.

— Что у тебя там? — спросила Нелли.

— Отгадай!

— Хм, котелок еще не варит спросонья, — сказала Нелли и зевнула.

И тут мама сунула ей это самое под нос.

Это было новое платье.

Опять розовое. С кружевным воротником.

Мама рассмеялась, глядя на забавно вытянувшееся лицо Нелли.

— Что, удивлена? Я его еще сегодня ночью дошивала, специально для вашего турпохода! Узнаешь? Оно точь-в-точь такое же, как кукольное платьице, которое мы видели с тобой на днях в витрине. А мерку я сняла с твоего старого платья.

— Но… — выдавила Нелли, — оно может запачкаться в походе!

— Это все ерунда, — радостно сказала мама. — Материальчик очень практичный, его можно стирать даже в машине.

— Спасибо, — промямлила Нелли.

Вид у нее был довольно безрадостный. Но мама, поглощенная разными делами, даже не заметила этого. Она поспешила в кухню готовить завтрак.

Нелли рывком достала шорты из-под матраса. Сунула их в самый низ рюкзака, прикрыла сверху шерстяным жакетом.

Сперва она надела белую майку, потом влезла в новое платье. Под мышками немного тянуло.

— Ты поправилась, — заметила мама, когда они уже сидели за завтраком. — Хорошо, что я немного припустила в шовчиках.

Кто расколдует снегурочку?

Через пятнадцать минут Нелли уже шагала по направлению к вокзалу; на ней было новое розовое платье и рюкзак. На углу Ратушной улицы она столкнулась с Тоби и Бертом, неразлучной парочкой, слывшей грозой класса из-за своих острых, насмешливых языков.

Конечно, они с ходу принялись зубоскалить.

— Ой, наш аэробус сегодня опять весь розовенький-прерозовенький! — сладким голосом запричитал Тоби и остановился.

— Наш сладенький поросеночек Жир-жир! — подхватил Берт.

Он согнул руки на груди и задвигал ими как передними лапками, к тому же он выпятил губы почти до кончика носа и захрюкал. Нелли смотрела на их ухмыляющиеся физиономии, чувствовала их язвительное дыхание.

Она ощутила зуд в ладонях, сперва легкий, будто там засновало несколько муравьев. Но она знала: это лишь предвестники, скоро там будет целый муравейник.

Уши у нее запылали.

«Все, срочно запускаю секретное оружие!» — решила она.

Перед ее мысленным взором возник господин Зиштохай с его улыбчиво-морщинистым лицом и седой щетиной на подбородке.

И она принялась отчаянно, в диком темпе сочинять рифмы:

Пусть обезьяны

Ржут и глазеют!

Может, от злобы

Они окосеют!

Только обидеть

Меня не сумеют!

Она шептала рифмы беззвучно, даже губы у нее не шевелились. Но стишок подействовал.

Свежий ветер коснулся ее разгоряченного лба, остудил уши. Мураши выскочили из ладоней и бросились врассыпную.

Пусть обезьяны

Ржут и глазеют.

Спокойно, с прямой, как струнка, спиной она миновала Тоби и Берта, словно не видела их в упор. Даже взглядом их обоих не удостоила.

Тоби смотрел ей вслед, явно разочарованный.

— Может, у нее сегодня уши заложило, — предположил он.

— Похоже на то, — поддержал его Берт.

Нелли прямиком устремилась к вокзалу. Там она зашла в туалет и заперлась в кабинке. Она поспешно стянула с себя розовое платье и влезла в шорты. А платье быстро свернула в тугой рулон и запихала в рюкзак — в самый низ, под бутерброды с холодным мясом и изюм с орехами.

Почти все девочки были в шортах.

Они прогуливались небольшими группками по перрону, чтобы согреться. В такую рань было еще довольно прохладно, голые ноги покрылись мурашками. Все были очень возбуждены, предвкушая поездку, и тараторили без умолку.

— Хи-хи, Нелли тоже в шортах! — прыснула Кристина.

Остальные девочки посмотрели на Нелли и заулыбались.

— Почему бы и нет? — сказала Нелли и подошла к ним как ни в чем не бывало.

К счастью, девочки были увлечены интересным разговором. Прогуливаясь взад-вперед по перрону, они обсуждали молоденького учителя, который вчера, в присутствии госпожи Трудельбек, вел урок биологии: «Пчелы в раннюю летнюю пору». Собственно, молодой человек не был еще учителем в полном смысле слова, он был лишь практикантом. И это чувствовалось. К ученикам он относился с подчеркнутой вежливостью, как к взрослым, и тактично интересовался их мнением.

Не удивительно, что на девочек господин Кройтнер, или, как его называла госпожа Трудельбек, господин практикант, произвел большое впечатление. Они прощали ему то, что говорил он неуверенным голосом, будто все сведения про пчел лишь недавно вычитал в учебнике и сам не очень-то в это верил.

В одном месте, когда он рассказывал про медовые соты, госпожа Трудельбек даже перебила его и сама дала школьникам несколько пояснений.

«Просто для иллюстрации», — добавила она. Но у господина Кройтнера щеки сделались нежно-персикового цвета.

— Он такой молоденький и такой милый, этот господин практикант, — сказала Кристина. — Надеюсь, он на следующей неделе опять появится!

Нелли тоже на это надеялась.

В это время раздался зычный голос госпожи Трудельбек:

— Все сюда! Сейчас придет поезд!

В поезде Тоби и Берт, к сожалению, сидели рядом с Нелли.

Они очень удивились, когда увидели Нелли в шортах. Но и тут они, конечно же, не упустили возможности поддеть ее. Тоби показал на толстый валик, который образовался у Нелли на животе, прямо над шортами.

— Это она запасные шины с собой прихватила! — осклабился он.

Глаза Берта озорно сверкнули, вот-вот вслед за другом и он отпустит колкое замечание.

Нелли почувствовала, что ей сейчас кровь ударит в голову. И она быстро принялась рифмовать:

Лирум-ларум ложечка.

Тоби туп немножечко.

Закрываю уши,

Чтоб не слушать чуши!

И Неллина злость улетучилась. Ей даже удалось слегка улыбнуться.

Тоби растерянно посмотрел на нее. А Берт прошептал:

— Ты прав, у нее сегодня действительно уши заложило…

Спустя два часа они с рюкзаками на спине взбирались вверх по горной тропе. Никто уже не мерз, наоборот.

Светило солнце, над округлыми вершинами гор громоздились облака.

За очередным поворотом тропа сузилась. Отвесные склоны позволяли увидеть лежащие далеко внизу долины.

— Построиться по двое! — скомандовала учительница.

Ученики шли теперь строем, каждый мгновенно нашел себе пару. Лишь Нелли вдруг осталась одна и беспомощно озиралась вокруг.

— Ну что, запасная шина? — подколол ее Берт, который, само собой разумеется, шагал рядом с Тоби.

Нелли показала ему язык.

Но госпожа Трудельбек, как назло, увидела это.

— Нелли, тебе бы следовало быть побойчей, — сказала она. — Бойкие не остаются одни. Кто-то, впрочем, должен был остаться без пары — ведь вас нечетное число. Но если ты присоединишься ко мне, то все встанет на свои места.

Учительница и Нелли замкнули шествие. Перед ними двигался класс — пестрая лента, ползущая вверх.

На склоне росли цветы, каких Нелли никогда в жизни не видывала. Желтые розочки, они казались только что отлакированными. Островки диких маргариток. Горечавка.

Но учительница не обращала внимания на цветы. Она воззрилась на Нелли в ярко-желтых шортах.

— Нелли, — начала она, — тебе бы надо сходить к школьному врачу.

— Я здорова, — сказала Нелли упрямо.

— Ты слишком полная. Тут что-то не в порядке.

— У нас в семье все полные, особенно женщины, хоть у мамы спросите.

— Но в твои годы…

Этого еще не хватало: госпожа Трудельбек, видно, привязалась всерьез, чтобы испортить все удовольствие от похода! Руки у Нелли зачесались. Она вспомнила господина Зиштохая и услышала, как он шепчет:

«Рифмуй! Немедленно рифмуй, Нелли!»

Она напряженно задумалась. Потом начала рифмовать в такт шагам, пока учительница продолжала свою лекцию.

Лучше буду молчать.

Не ворчать, не бурчать.

Не рычать, не фырчать.

Ну а чтобы не скучать,

Буду горы изучать!

Слова учительницы отскакивали от нее, как от стенки горох; Неллины уши просто играли с ними в пинг-понг. Учительница все говорила и говорила, а Нелли разглядывала на ходу колокольчики. Они были пронзительно-голубого цвета, как небо над головой, и покачивали на ветру своими колокольцами.

После часового перехода был устроен привал.

Нелли уселась в тенек, под сосну. Фридер, тот самый, который жил с ней на одной улице, опустился на землю рядом с ней и предложил чернослив. Очень мило с его стороны, Нелли в свою очередь предложила ему изюм с орехами.

Когда, перекусив, класс тронулся дальше, то Нелли, не долго думая, встала рядом с Фридером. Другая девочка стала теперь «запасным колесом».

Наверху, на горе, приютилась гостиница, рядом с ней была смотровая площадка с деревянными скамьями и платным телескопом. Фридер бросил монетку в щелочку и дал Нелли первой посмотреть в трубу, но Нелли ничего не увидела. И дала посмотреть Фридеру. Но Фридер тоже ничего не увидел и стал вертеть объектив, а когда наконец-то он его наладил, внутри телескопа что-то щелкнуло и погасло.

Они начали распаковывать рюкзаки.

Мама Фридера положила ему четыре бутерброда, он разлепил их, чтобы посмотреть, с чем они.

— Два бутерброда с ветчиной, два — с ромштексом и еще один со смаком, — доложил он. — Это я люблю больше всего.

— А что это такое — со смаком? — удивилась Нелли.

— Ну, это такая особая смесь, моя мама сама изобрела. Берешь хлеб, намазываешь горчицей и майонезом, потом сверху кладешь рубленое крутое яйцо, ветчину и петрушку.

Он дал Нелли откусить немного от бутерброда со смаком. Вкус был божественный.

У Фридера оказалась еще банка с завинчивающейся крышкой, а в банке — яблочный компот. Нелли и он ели по очереди — пластмассовыми ложечками. Под конец они с трудом разлепляли губы, и им страшно хотелось пить. Но мама Фридера предусмотрела и это: в рюкзаке лежала влажная салфетка, чтобы протирать руки, и баночка апельсинового сока.

Другие дети тоже наелись и теперь хотели играть. Госпожа Трудельбек встретила перед гостиничным рестораном знакомых и разговорилась с ними.

Тем лучше, без надзора играть куда приятнее. Например, «в снегурочку». Это госпоже Трудельбек вряд ли понравилось бы. В этой игре одна из девочек должна была лечь в гроб.

Гроба у них, разумеется, не было, но деревянная скамейка вполне могла его заменить.

Кристине выпало первой ложиться на скамейку, то бишь в снегурочкин гроб.

Все остальные ребята изображали гномов. Они стояли вокруг гроба со скорбными лицами, промокали глаза носовыми платками или нижним краем футболок и при этом напевали:

Раскрасавица была,

Щечки — маков цвет!

А теперь Кристины нет.

Ах, в живых уж нет!..

Н-е-е-е-е-е-т…

Когда куплет кончился, наступила тишина.

Даже Кристина, которая перед этим тоже подпевала, лежала молча. Словно мертвая, лишь ноздри тихонько подрагивали.

Гномы с любопытством оглядывались; теперь кому-то из ребят надо было подойти к снегурочке и расколдовать ее.

Ага, Михаэль! Он сидел с Кристиной за одной партой и не раз подсказывал ей, когда она не справлялась со сложным тройным действием.

Михаэль подошел к гробу и взялся за Кристинину руку, безжизненно свисавшую со скамейки.

Гномы затянули второй куплет, и теперь он звучал гораздо живее и радостнее:

Издалека скачет принц —

Во весь дух летит.

Он от чар освободит,

Ее освободит!

Михаэль вытащил Кристину из гроба; гномы радостно хлопали в ладоши. Кристина сияла. Она тут же присоединилась к подружкам и рассказала им, что испытала, когда лежала, притворившись мертвой. Слава богу, пришел Михаэль и спас ее. После вынужденного молчания из нее извергался водопад слов.

Следующей на скамейку возлегла Анита. Со своими длинными густыми ресницами и точеным, словно вылепленным из бледного воска носиком она выглядела как настоящая снегурочка.

После первого куплета готовность расколдовать ее изъявили сразу три кавалера.

Рыжеволосый Ули первым успел подскочить к гробу и схватить Анитину руку. Остальным кавалерам пришлось, несолоно хлебавши, вернуться на место.

Ули явно доставляла удовольствие борьба с колдовскими чарами. Мощным рывком — ух! — он вернул снегурку к жизни.

Для неженки Аниты это было чересчур грубо! Какое-то время она обалдело стояла перед скамейкой и моргала, глядя на свет. Тут Ули влепил ей в щеку поцелуй.

Тогда только Анита вернулась к жизни; ее щеки заалели, и она поспешно и смущенно смешалась с «живыми» подругами.

Нелли тоже вызвалась на роль снегурочки. Никто не возражал.

Она легла на скамейку, неудобную, как настоящий гроб, такой она была жесткой и узкой, закрыла глаза, как и подобает мертвой снегурочке, и раскинула руки.

Над ее головой зазвучала песня гномов:

Раскрасавица была,

Щечки — маков цвет!

А теперь вот Нелли нет.

Ах, в живых уж нет!..

Н-е-е-е-е-е-т…

Пение смолкло.

Нелли боялась вздохнуть.

В душе ей хотелось, чтобы принцем оказался Фридер.

Каркнула горная галка. И больше — ни звука.

Судя по шарканью ног, гномов охватило нетерпение.

— Эй, Фридер! — громко прошептал кто-то.

Фридер стоял ни жив ни мертв. Красный как рак. Все дружно повернулись в его сторону, на него смотрели улыбающиеся физиономии. Игра была ему не знакома, там, где он раньше жил, в нее никогда не играли.

«Надо подождать, — сказал он себе. — Может, кто другой вызовется. Если никто не захочет, я-то всегда успею».

Но теперь все уставились на него. Они подталкивали его своими взглядами к скамейке. А с какой стати? Только потому, что он вместе с Нелли обедал? Неужели они и впрямь решили, будто это он ее ненаглядный? Тут они сильно ошибаются!

Фридер ненавидел весь класс.

Нет, не желал он быть принцем!

Не желал расколдовывать ни Нелли, ни какую-нибудь другую девочку!

«Ну же, Фридер, — думала Нелли. — Расколдуй меня!»

Она по-прежнему лежала на скамье с закрытыми глазами. Раз только она чуточку приоткрыла их. Она увидела ломаную линию гор, древних и могучих, которые молча взирали свысока на ее жалкое положение.

Так она пролежала целую вечность, а может, и того дольше. Все тело у нее затекло, казалось неживым.

Но нет, в душе Нелли чувствовала, что еще жива. «Все, надоело придуриваться, — решила она. — Раз меня никто не освобождает, освобожу себя сама!» Рывком она выпрямилась и увидела перед собой удивленные лица. Ей сразу же захотелось сделаться великаншей, какой была ее бабушка. Драконом с огнедышащей пастью.

— Это не по правилам! — завопила Кристина.

— Б-э-э-э! — проблеяла Нелли и показала язык.

— Нелли права, — заявил Ули. — В конце концов, не может же она лежать на скамейке до посинения.

— Пока не станет мумией, — добавил Рольф.

— Глупости! Она всю игру испортила! — закричал Берт.

— Вот именно! — подхватил Тоби.

Поднялся страшный галдеж. К счастью, в этот момент появилась госпожа Трудельбек.

— Пора! — объявила она. — Мы должны быть вовремя внизу, в долине, чтобы не опоздать на поезд!

Где-то промычала корова.

Сиротливо стояла скамейка, бывшая гробом для снегурочки.

Мини-письмо

Пока ехали на поезде, небо потемнело. А когда ребята сошли на своей станции, над крышами висели черные тучи. Вдали сверкали молнии.

Каждый думал, как ему побыстрее добраться домой.

Одна Нелли задержалась на вокзале. В туалете она стянула с себя узкие шорты, как змеиную кожу, и влезла в розовое платье.

Никому бы и в голову не пришло, что она носила его сегодня первый раз: на животе и по рукавам разошлись коричневые банановые пятна, а кружевной воротник украшала раздавленная изюмина.

Нелли было все равно, как она выглядела. Ей хотелось лишь одного: попасть домой по возможности сухой. Но перед самой автобусной станцией начало накрапывать. А когда она вылезла на конечной остановке, уже лило как из ведра.

Под проливным дождем потрусила она по тротуару вниз, в сторону дома, где жил Фридер.

«Надо же, чтоб именно меня накрыло! — злилась Нелли. — А этот Фридер, он-то давно дома спрятался. Над ним не каплет!»

Но это было не так. Фридер бросил дома рюкзак и снова выскочил на улицу. Там он притаился за кирпичной стеной, отделявшей подъезд от гаражей, и ждал. Он нервничал, то и дело вытягивал шею, чтобы видеть улицу за высоким мусорным контейнером. Струйки воды стекали по его лицу.

Наконец далеко наверху показалась фигура девочки, но на ней было платье, и оборка хлопала по коленкам при ходьбе, а ведь Нелли была в шортах!

Дождь косыми струями лупил по мостовой; фигура приблизилась и рысью припустила вдоль стены.

— Нелли! Нелли! — крикнул Фридер.

Не обернувшись, Нелли побежала еще быстрее — при этом она обеими руками прижимала пустой рюкзак к голове, защищаясь от дождя.

Перед самой лужайкой с фруктовыми деревьями она чуть было не налетела на велосипед. И в испуге замерла на месте. В велосипедисте она узнала господина Зиштохая. На нем была черная дождевая накидка. Он хотел нарвать одуванчиков для курицы, пока ливень не разыгрался вовсю.

— Носятся как угорелые, не разбирая дороги! — бросил он сердито. Но тут увидел, что девочка в необычном наряде не кто иная, как Нелли.

— Боже мой, — испуганно пролепетал он, — ты так заработаешь себе воспаление легких. Живо домой!

Она бежала из последних сил, а вслед ей неслось:

— Завтра я потушу томаты! Для одного — смысла не имеет!

Промокшая до нитки, ввалилась Нелли в дом.

— Новое платье! — жалобно воскликнула мама. — Можно подумать, что им убирались в курятнике!

— Я предупреждала, — буркнула Нелли.

Мама на это ничего не ответила. Она пустила воду в ванной — для Нелли, а платье сунула в стиральную машину.

На следующее утро в школе девочек ждал приятный сюрприз: господин Кройтнер снова вел урок!

Он стоял перед классом и спрашивал:

— Откуда мы берем молоко?

— Из магазина или у молочника, — сказал Ули.

Школьники расхохотались, а господин Кройтнер смутился. Он решил, что дерзкий Ули хотел над ним посмеяться. Но он ошибся. Конечно, Ули знал, что молоко берется из коровьего вымени, но тут просто брякнул, не подумав.

— Мы имеем в виду животное, которое дает человеку пропитание, — продолжил господин Кройтнер, когда снова наступила тишина, и развернул плакат.

— Му-му, — промычал Тоби. И, обернувшись, прошептал: — Не хватало еще в школе на такое обычное животное время убивать!

Но очень скоро выяснилось, что большинство городских ребят корову по-настоящему никогда не видели. Куда лучше они разбирались в крокодилах, змеях, обезьянах и ламах. Их они разглядывали, когда гуляли по воскресеньям с родителями в зоопарке.

Но коров-то в зоопарке не было.

Коровы казались слишком обычными.

В лучшем случае их видели из окна автомобиля, мчась по загородному шоссе. Никому бы и в голову не пришло остановиться, чтобы посмотреть на корову.

— Знаете, почему коровы жуют? — спросил господин практикант.

В точности они этого не знали. Поэтому он объяснил им строение коровьего желудка. Урок пролетел незаметно.

Когда прозвенел звонок и Нелли пошла на переменку, господин Кройтнер окликнул ее:

— Ты забыла свой завтрак.

Завтрак? Но ведь Нелли никакого завтрака с собой не брала.

Она вернулась и увидела на парте бутерброд. С красно-желтой начинкой и сверху посыпанный мелко накрошенной петрушкой.

Бутерброд со смаком!

Рядом лежал бумажный шарик, который обычно крутят в руках, когда волнуются или ожидают наказания перед учительской. Она удостоверилась, что никого в классе нет, потом раскрыла шарик, разгладила смятую бумажку.

Это было письмо, мини-письмо.

Там было написано вот что:

Жаль, что я тебя не расколдовал. Больше такого не повторится!!!

Она снова скомкала бумажку и указательным пальцем стрельнула ею в сторону корзины для бумаг.

Бутерброд со смаком она хотела вернуть Фридеру или вообще выбросить. Она вертела его в руке и так и сяк, словно охлаждая, и думала, как ей быть. При этом запах яйца и ветчины все настойчивее проникал в нос. «Откушу самую малость от начинки, — решила она, — а потом положу на парту Фридеру». Она впилась зубами в начинку. Какая же это была вкуснотища! Нелли почувствовала, что утром не успела толком позавтракать: в животе у нее что-то мягко потягивало и скребло, будто там копошились маленькие мышки и требовали пищи.

Она еще раз откусила немного начинки, и тут, совершенно случайно, ей попал на зуб верхний кусок хлеба. «Теперь уж ничего другого не остается, как доесть бутерброд до конца», — подумала она. Не возвращать же его надкусанным!

В коридоре, по дороге во двор, она как следует заработала челюстями.

— Приятного аппетита! — сказал кто-то.

Она в испуге оглянулась. Ведь в коридоре никого не должно быть, все ребята на улице.

В самом конце коридора у раскрытого окна стоял господин Кройтнер и ел яблоко. Почему он не пошел на перемене вместе с госпожой Трудельбек в учительскую? Может, он, практикант, чувствовал некоторую неловкость при общении с многоопытными практиками? Или плохо переносил сигаретный дым и шум в учительской и предпочитал дышать свежим воздухом у окна?

Господин Кройтнер не пожурил ее за то, что она задержалась в классе, — это не преминула бы сделать госпожа Трудельбек. Нелли вытерла жирные пальцы о блузку и подошла к нему. Ей еще не доводилось видеть его совсем близко. В лучах солнца, лившихся в окно, пушок над его верхней губой казался золотистым, а левая щека была усеяна багровыми прожилками. Оказалось, что у него нос картошкой и с крупными порами, да и прыщиков на крыльях носа она тоже прежде не замечала. Тем не менее он ей нравился. Во всяком случае больше, чем лощеные кривляки, которые исполняли шлягеры в вечерних воскресных телепередачах и по которым сохли Кристина и другие девчонки из ее класса.

— Вы теперь у нас всегда будете вести урок? — спросила она.

— Раз в неделю, — сказал господин Кройтнер и выбросил огрызок в окно.

— А других животных мы будем проходить?

— Очень многих. Всех, кто дает пищу людям.

— Значит, и курицу тоже?

— Разумеется, курицу тоже.

— А скоро?

— Думаю, недельки через три-четыре.

— Можно, я тогда принесу живую курицу?

— Почему бы и нет? — сказал господин Кройтнер. — Живая курица для урока подойдет лучше, чем фотография или чучело. А твоя курица не испугается и не начнет порхать по классу?

— Не думаю, — ответила Нелли. — Это совершенно особенная курица, а ее хозяин — господин Зиштохай — живет в моем подъезде. А можно, он тоже придет, господин Зиштохай?

— Что ж, я не против. Если только у госпожи Трудельбек не будет возражений…

В среду господин Зиштохай не приступал к готовке тушеных помидоров до прихода Нелли.

— Смотри и учись, — сказал он.

Выложив помидоры на противень, он перемешал в миске яйца, молоко и тертый сыр. Пока Нелли сбивала эту массу, он поинтересовался, как сработало секретное оружие.

— Ой, здорово! — радостно отрапортовала Нелли.

— Что я говорил?! — возликовал господин Зиштохай.

Об игре «в снегурочку» она ни словом не обмолвилась. Зато о господине Кройтнере рассказала подробно. Господин Зиштохай пришел в восторг от идеи продемонстрировать Гакеляю всему классу.

Теперь они каждый день обедали вместе.

И почти каждый день господин Зиштохай придумывал что-нибудь новенькое. Большинство рецептов он сохранил от своей Марики, и если какие-то казались ему сложными, он их менял. Время от времени он сам изобретал новые блюда и давал им необычные названия. «Гакеляя на насесте», к примеру.

Поев и вымыв посуду, они отдыхали. Господин Зиштохай заваривал себе кофе. Чтоб он был черный как смоль. Старик пил его медленно, маленькими глотками, из белой игрушечной чашки.

Потом он доставал вязание: голубоватый кусок метровой длины. Господин Зиштохай сказал, что надо связать в длину еще столько же — и это будет шерстяной шарф.

Нет, вязать он прежде не умел. После смерти жены нашел начатую работу.

— Этот шарф она когда-то собиралась связать мне на день рождения, — объяснил он Нелли. — Ну а когда ее не стало и я горевал в полном одиночестве, то попробовал вязать. Да-да, вязать научился совершенно самостоятельно! Поначалу грубые пальцы не желали меня слушаться. Это видно по неровностям на нижнем краю шарфа. Потом начал делать слишком крупные петли. Тут что-то не так, решил я. Если продолжать в том же духе, то получится не шарф, а гармошка! Потом я впал в другую крайность и стал вязать чересчур мелко. Один раз у меня спустилась петля, и я закрепил ее ниткой.

Занятно выглядела и цветовая гамма шарфа. Марика, жена господина Зиштохая, начала вязать голубовато-сливовым оттенком, но потом пошел ярко-синий цвет, так как господин Зиштохай нигде не мог достать подходящую шерсть. Но и того, что он раздобыл, хватило ненадолго. Пришлось ему вязать дальше серо-голубым.

— Ну а меня это совсем не смущает, — сказал господин Зиштохай. — Просто голубой шарф можно купить в магазине. А такой вот — настоящая ручная работа. Каждый увидит, верно?

— Абсолютно!

Нелли прикусила губу, чтоб не рассмеяться. Если бы их учительница по труду увидела это чудовище, тут же хлопнулась бы в обморок! Она требовала стопроцентной аккуратности. Нелли пришлось трижды перевязывать один носок — слишком он, видите ли, тянулся.

Однажды господин Зиштохай купил в городе для Нелли тетрадку.

— Чтоб ты записывала в нее все рецепты блюд, которые мы вместе готовим. Моя Марика вела записи, и теперь они мне очень пригодились. Я старый человек, мало ли что может случиться. Так что лучше записать. Как говорится, кашу маслом не испортишь.

Нелли записала:

Яичница воздушная

Смешать яйца, добавить приправ (соль, перец, мускат). На 4 яйца взять столовую ложку масла и хорошенько перемешать. Добавить по вкусу нарезанный зеленый лук и кусочки ветчины. Положить на горячую сковородку маргарин или масло, затем вылить яичную смесь в сковородку. Потыкать вилкой. Снаружи яичница должна быть золотистого цвета, а внутри — жидковатой!

«Гакеляя на насесте»

Вынуть из помидоров внутренности. Выдавить сок. (Оставшуюся мякоть использовать для супа или соуса под спагетти!) Выложить помидоры в формочки. В каждый помидор разбить по яйцу. Добавить соль, приправу. Поставить на короткое время в духовку.

Помидоры моей Марики

Разрезать помидоры на половинки, выложить их срезанными плоскостями вверх в предварительно смазанные маслом формочки, сверху — соль, перец, приправы (напр., кэри или петрушка). Смешать яйца, добавить тертый сыр, молоко или сливки. Добавить соли и перцу. Все как следует перемешать и вылить на помидоры. Печь в духовке 20–30 минут.

Неллины шарики

Провернутое мясо переложить в миску. Добавить соль, перец, немного красного перцу и тертого сыру. Хорошо перемешать и сделать маленькие шарики. Мясные шарики жарить на жиру. Яблочные дольки слегка пропечь и подавать вместе с шариками.

— Забавные рецепты, нечего сказать, — прокомментировала мама, заглянув в тетрадь. — Но мне нравится, что ты учишься готовить. Приготовь нам что-нибудь вечерком, договорились?

После кухни господина Зиштохая Нелли уже не хотелось покупать в киоске сладости. Без шоколада и жвачки она держалась до вечера. Уже через три недели ей показалось, что она вроде бы похудела. Раньше брюки в талии жали так, что блоха бы не проскочила, а теперь она спокойно могла засунуть туда руку.

Неллина мама не знала, что и думать.

— У тебя все в порядке?

— Абсолютно!

Ей стало как-то легче, особенно это было заметно, когда она поднималась по лестнице. Мама распустила боковые швы у розового платья и заузила на два сантиметра.

— Если ты избавишься от излишеств, мы тебе и джинсы справим, — сказала она.

Демонстрация Гакеляи

— Принести в класс живую курицу! Что за вздорная идея! — восклицала госпожа Трудельбек. Она была категорически против.

Но господин Кройтнер уверял в учительской, что живая курица сделает урок наглядным. А наглядный урок — это хороший урок, так их учили. Остальные учителя поддержали его.

В результате курица одержала победу.

Правда, вид у нее был не больно-то победительный, когда она, притихшая, нахохлившаяся, нервно подергивающая головой, сидела в клетке на учительском столе.

— В непривычной обстановке Гакеляя робеет, — заявил господин Зиштохай и, просунув пальцы сквозь сетку, погладил ее.

Госпоже Трудельбек было не по душе, что на урок вместе с курицей явился старик. Это она считала совершенно лишним. На худой конец он мог бы примоститься на стуле рядом с последней партой.

Но господин Зиштохай отказался. Если уж сидеть, то только рядом с Гакеляей, решительно объявил он.

Господин Кройтнер подставил стул к учительскому столу.

Госпожа Трудельбек нетерпеливо кривила губы и наконец дала практиканту знак начинать урок.

— Опишите форму курицы, — обратился он к ученикам и указал на Гакеляю.

Несколько учеников вызвались отвечать, после них слово взял господин Кройтнер:

— Подытожим ответы, — сказал он. — Итак, у курицы некрупное приземистое строение тела.

— Возражаю! — воскликнул господин Зиштохай. — Моя курица не приземистая. А очень даже стройная и рослая. Ее мать, Гакеляя Тургофская, за границей получила золотую медаль.

Господин Кройтнер откашлялся смущенно и бросил озабоченный взгляд на госпожу Трудельбек.

Потом он рассказал о курином клюве, о том, как курица клюет.

Господин Зиштохай слушал очень сосредоточенно. Он положил руки на свои тощие колени и иногда одобрительно кивал, показывая, что согласен с тем, что говорится.

Когда же господин практикант рискнул сказать: «Курицы относятся к травоядным!» — господин Зиштохай немедленно возразил:

— О, вы не представляете, с каким наслаждением Гакеляя сжирает дождевого червя! Этакого увесистого, сочненького!

— У-у-у-у-у! — загудело несколько ребят. Другие корчили гримасы и высовывали языки, показывая, как им противно. Кое-кто смеялся.

Смех приободрил Гакеляю. Возможно, он напомнил ей гомон и кудахтанье на птичьем дворе, давно, когда она была еще юной. Она захлопала крыльями, открыла клюв и заквохтала: «Ко-ко-ко!»

— Слышите? Гакеляя здоровается с нами! — выкрикнул Ули.

«Ко-ко-ко!» — повторила курица.

Госпожа Трудельбек потребовала тишины и посмотрела на класс самым строгим взглядом.

Казалось, даже курицу проняло. Та тихонько кудахтнула, и все замерло.

— Продолжайте! — негромко бросила госпожа Трудельбек практиканту.

— Обратите внимание на короткие, округлой формы крылья! — произнес господин Кройтнер. — Курица хоть и принадлежит к семейству птиц, тем не менее летать не может. Иными словами, — тут он боязливо покосился на господина Зиштохая, — она лишь порхает.

Господин Зиштохай вскочил со своего места.

— Как вы сказали?!! — обиженно вопросил он. — Да вы не знаете мою Гакеляю! Она просто потрясающе летает!

Он быстро открыл крышку клетки.

— Покажи-ка им, Гакеляя!

Но Гакеляя ничего не показывала. Впечатление было такое, будто она безнадежно отупела.

Тогда господин Зиштохай схватил курицу обеими руками, вынул ее из ящика и подкинул вверх.

Она дико захлопала крыльями; сидевшие на самых первых партах закрыли голову руками и завизжали. Курица, недолго повисев в воздухе, спланировала на пианино, стоявшее рядом с учительским столом. Не бог весть какое достижение, это было очевидно и господину Зиштохаю.

— Дальше! Выше! — закричал он и взмахнул рукой перед самым куриным клювом.

Но Гакеляя не выказывала ни малейшего желания покорять высоту. Она восседала на пианино, как гипсовое изваяние.

— Прошу вас! — открыла наконец рот госпожа Трудельбек. Губы у нее побелели и дрожали. — Посадите, пожалуйста, курицу обратно в клетку!

Господин Зиштохай сердито нахмурился.

— Она не хочет летать, — бормотал он. — В классе для этого неподходящий воздух. Тут пахнет мелом, чернилами, потом. А ей нужен бодрящий майский воздух, напоенный ароматами свежей зелени и маргариток. Вот уж где мою Гакеляю никакими силами не удержишь. Хоп! — и она уже на дождевой бочке, а там и на крыше сарая. Однажды мне пришлось с помощью лестницы доставать ее с тополя!

Господин Кройтнер с любопытством наблюдал, как господин Зиштохай снял курицу с пианино и сунул ее в клетку.

— Охотно верю, — сказал он. — Но я, к сожалению, должен здесь говорить о курице вообще.

— Раз уж я вам принес Гакеляю, то можно было не говорить о моей курице «вообще», — сказал с упреком господин Зиштохай.

— Демонстрация окончена! — прогремела госпожа Трудельбек, успевшая оправиться от испуга. — Спасибо вам!

Она проводила господина Зиштохая с его курицей до двери. Когда старик скрылся, она закрыла лицо руками и глубоко вздохнула. Она ведь заранее знала, что с живой курицей все именно так и получится! А этот практикант — без году неделя в школе — не пожелал прислушаться к старшим коллегам!

Господин Зиштохай не спешил уходить домой. Сидя на лавочке в школьном дворе, он дожидался перемены. А пока он достал вязанье. У его ног, в тени каштана, стояла проволочная клетка с курицей.

Во время перемены его окружили дети. Они удивлялись, как он хорошо вяжет. Почти все впервые видели, чтоб вязаньем занимался мужчина. Другие уселись на корточки перед клеткой, совали курице цветы одуванчиков, пытались погладить ее. Тоби даже откопал на футбольной лужайке червяка.

Подошел и господин Кройтнер.

— Вообще-то сегодня утром надо было одному вам выступать, — сказал он господину Зиштохаю. — Вы знаете вашу курицу лучше всех. Но я должен был провести этот урок, понимаете?

— Понимаю, — сказал господин Зиштохай. И лукаво посмотрел на молодого человека. — Думаю, из вас выйдет хороший преподаватель, — заметил он.

Когда звонок возвестил об окончании перемены, господин Зиштохай сложил вязанье, а клетку с курицей закрепил на багажнике велосипеда.

Ученики вместе с господином Кройтнером вернулись в школу. Они должны были теперь написать работу о курице. И к тому же оформить ее рисунками. Склонившись над тетрадками, ребята работали молча и сосредоточенно.

Внезапно тишину прорезал визг тормозов. Очень сильный визг, сопровождаемый чьим-то криком. Все испуганно завертели головами. Берт подскочил к окну, но за растущими во дворе каштанами ничего не было видно.

— Опасный перекресток там, впереди, — тихо сказал господин Кройтнер. — В газетах то и дело пишут об авариях. Но мы им все равно помочь не сумеем. Пожалуйста, садитесь по местам и пишите дальше!

Но Нелли не могла писать дальше. Она покусывала ручку и смотрела в окно.

— Только бы с господином Зиштохаем ничего не случилось! — прошептала она.

Анита, услыхавшая ее слова, согласно кивнула. В последнее время она уже не казалась Нелли неприступной, она была какой-то тихой, и веки у нее были иногда красноватыми и припухшими, будто она плакала.

Тут в дверь постучали.

Это был школьный сторож. Сначала он переговорил в коридоре с господином Кройтнером, потом они вызвали Нелли.

Она как чувствовала! Господин Зиштохай попал на шоссе в аварию!

Когда раздался визг тормозов, сторож выскочил на шоссе и увидел старого человека, лежащего рядом с велосипедом.

— Мертвого? — спросила Нелли. Ее лицо стало белым как мел.

— Нет, нет, — поспешно возразил сторож. — Кажется, обошлось переломом ноги. По крайней мере, так считают двое санитаров из машины «скорой помощи», которая увезла его в больницу.

— Как же произошла авария? — допытывался господин Кройтнер.

Об этом рассказал школьному сторожу один случайный свидетель. Старик ехал по шоссе, тут его на скорости обогнал грузовик, он проехал так близко, что господин Зиштохай испугался. Велосипед завилял из стороны в сторону, господин Зиштохай потерял равновесие и упал.

— Счастье, что он еще так легко отделался! — заключил сторож.

— А курица? — спросила Нелли.

Сторож ухмыльнулся.

— Вот уж кто хорошо перенес падение. Она, конечно, кудахтала и крыльями сучила как ненормальная. Санитары хотели оставить клетку прямо на обочине. Но старик стал так громко причитать «Моя курица! Моя курица!», что один из прохожих погрузил клетку вместе с велосипедом в санитарную машину.

— Слава богу, — сказал господин Кройтнер. — Скажи, Нелли, разве ты можешь представить старого господина Зиштохая без своей курицы?

Нелли не хотела сейчас ничего представлять. Она хотела немедленно пойти в больницу. Но господин Кройтнер считал, что как раз в это время господина Зиштохая обследуют, делают ему рентген. Так что лучше, если она отправится к нему после обеда.

Ты считаешь меня принцессой?

Больница напоминала особый город со своими современными, многоэтажными корпусами и низенькими, старинными постройками.

Для Нелли это оказалось полной неожиданностью. В деревне, где она жила раньше, больницей был просто большой дом. А как же тут найти нужного человека?

Навстречу ей попался молодой человек, которого она приняла за доктора, потому что на нем был белый халат.

— Простите, вы не могли бы мне помочь, — обратилась она к нему. — Я разыскиваю старого человека, господина Зиштохая, его доставили три часа назад. Вместе с курицей, — уточнила она. Ведь сюда, ясное дело, привозят немало старых людей, а вот курицы наверняка встречаются редко.

Молодой человек с приплюснутым носом и россыпями веснушек на лице насмешливо взглянул на нее сверху вниз.

— А что же с ним такое приключилось, с этим твоим старым господином — как там его?

— Он попал в аварию. На велосипеде.

— Тогда лучше всего наведи справки в том высоком здании — это отделение неотложной медицинской помощи!

Шагая к высокому зданию, между цветочными грядками, Нелли услышала, как ее окликнули по имени. Этот нежный, высокий голос был ей знаком! Она обернулась. Анита!

Сейчас Нелли еще сильнее, чем в классе, бросилось в глаза, что Анита изменилась. Ее красивые белокурые волосы потускнели и спутались. Синева в глазах исчезла напрочь, словно вымытая слезами, о чем можно было догадаться по припухшим векам и покрасневшим уголкам глаз.

— Ты тоже к господину Зиштохаю? — спросила Нелли удивленно.

— Нет, я к своей маме, — сказала Анита. — Она уже полмесяца в больнице, на десятом этаже. Завтра у нее операция.

— Что-то серьезное?

— Не знаю. — Анита наморщила нос и начала чихать. С красными глазами и подергивающимися губами она напоминала большого кролика, Нелли очень хотелось обнять ее и погладить. Но робость, которую она всегда ощущала в присутствии Аниты, сковывала ее.

Анита потерла ладонью глаза.

— Может, все вовсе и не так уж страшно, — выдавила она, — просто мы с мамой всегда были вместе, а сейчас мне ее ужасно не хватает.

— Тебе бы не надо показывать этого маме, а то ей будет еще тяжелее, — нерешительно заметила Нелли.

Анита согласилась. Но ничего не могла с собой поделать.

Рыдания сотрясали ее хрупкие плечи.

— Мы могли бы встретиться потом, — предложила Нелли. — У скамейки, перед клумбой с розами.

Анита согласилась.

У входа в приемное отделение Нелли обнаружила окно справок.

— Зиштохай? — переспросила девушка. — Это не такой странный старик с курицей?

— Он самый! — крикнула Нелли. У нее камень с души упал.

Она широко и радостно улыбнулась. Ангелоподобная девушка улыбнулась в ответ. Ее красный ноготок скользнул вниз по списку больных.

— Палата 212. Но только не долго! Лифт — напротив.

Нелли собиралась уже открыть дверцу лифта, но услышала, как девушка из справочного окна крикнула ей:

— Меня просили спрашивать у посетителей, не могут ли они забрать курицу. Она сейчас в дворницкой, среди уборщицких принадлежностей. Там ей делать нечего. К тому же она иногда громко кудахчет.

Нелли навострила уши. Но ничего не услышала. Она сказала, что после с удовольствием заберет курицу домой.

— Мы были бы очень рады, — сказала девушка. — Мы здесь во многих вещах разбираемся, но вот с курицами, к сожалению, управляться не умеем.

Когда Нелли вошла в 212 палату, ей сразу же захотелось вернуться обратно: там стояло как минимум десять кроватей и в каждой лежал больной мужчина. К счастью, одна из медсестер заметила Неллину растерянность и спросила, кого она пришла навестить.

— Ага, господина Зиштохая! Попрошу долго не задерживаться. Он устал! Вон он лежит — на последней койке у окна!

Господин Зиштохай лежал с закрытыми глазами; лицо с седой щетиной казалось припорошенным снегом. Одна нога была в гипсе, и ее закрепили в приподнятом положении.

Когда он увидел Нелли, по его лицу скользнула тень улыбки.

— Как хорошо, что ты пришла! Эх я, старый неудачник!

— Болит нога? — Нелли осторожно постучала пальцем по гипсу.

— Сейчас уже нет. Мне сделали укол.

Господин Зиштохай то открывал, то закрывал глаза, видимо борясь со сном. Потом приподнял веки и сказал:

— Еще легко отделался. От перелома ноги не умирают. Но старину Зиштохая волнует, как там его Гакеляя?

— Она кудахчет на первом этаже в дворницкой. Я бы взяла ее домой, если не возражаете.

— Рядом с моей кроватью ее, видно, держать не разрешат, — сказал господин Зиштохай с грустной улыбкой. — Жаль! Бывало, мы чудесно коротали время вместе!

Неожиданно господин Зиштохай поинтересовался, обедала ли сегодня Нелли.

О еде она сегодня даже не вспоминала! Но сейчас, когда об этом заговорили, она услышала, как у нее урчит в животе.

— Рано утром, перед тем как отправиться к вам в школу, я успел промыть салат. А на кухонном столе лежат четыре яйца. Приготовь себе что-нибудь, Нелли! И не забудь дать Гакеляе зерно и воду. Бедняжка наволновалась сегодня больше, чем за всю свою прежнюю куриную жизнь!

Нелли пообещала завтра прийти снова и принести из квартиры господина Зиштохая все необходимое.

— Что бы я без тебя делал, — проговорил господин Зиштохай. Потом он зевнул, закрыл глаза и заснул.

Нелли вышла из больничного корпуса, неся клетку с Гакеляей. По дороге ей встречались озабоченные, спешащие по своим делам санитары, посетители, медсестры. Медленно прогуливались больные в халатах, по их лицам было видно, что они делали первые шаги на воздухе.

Анита, как и договаривались, сидела на скамейке около роз. Вид у нее был уже не такой удрученный, мама подбодрила ее: «Сначала сделают операцию, потом две-три недельки надо потерпеть. И я опять в форме. Справимся как-нибудь, Анита!»

Девочки посмотрели на высоченный больничный корпус — этот гигантский пчелиный улей из бетона и стекла. Они посчитали этажи, нашли окна Анитиной мамы и господина Зиштохая. Потом побрели вместе к автобусной остановке. Спешить некуда, вся вторая половина дня была свободной.

Проходя мимо киоска, Анита сказала:

— Куплю плитку шоколада, а то я сегодня не обедала. Вообще-то я должна была обедать у тети, но когда я там бываю, она садится напротив и требует от меня подробнейшего отчета. Можно подумать, что я еще в детский сад хожу!

— Тогда пойдем лучше ко мне! — оживилась Нелли. — Дома я что-нибудь приготовлю. Что бы ты сказала насчет яичницы воздушной и салата?

— Неплохо звучит, — призналась Анита.

— Нам надо сесть на «семерку». Не успеем оглянуться — и мы дома.

Когда они шли от конечной остановки мимо первой башни, в окне показался Фридер. Сперва он узнал только Нелли и позвал ее.

Нелли остановилась и помахала рукой.

Высунувшись из окна, Фридер разглядел рядом с ней Аниту.

— Может, ко мне заскочите? — крикнул он. — На лифте покатаемся!

— Может быть, только позже! — крикнула Нелли. — Надо поесть сначала!

И они поспешили дальше. Анита спросила:

— А ты на Фридера больше не дуешься? Ну, я имею в виду игру «в снегурочку»?

— Уже нет! — спокойно ответила Нелли.

— Жаль, что Фридер иногда малость нерешительный, — заметила Анита. — А так он вообще вполне симпатичный.

Нелли ничего не ответила. Молча шагала она рядом с Анитой.

— Знаешь, — продолжила Анита, — я уже давно собиралась тебе кое-что рассказать. Когда ты там лежала, на жесткой скамейке, мне тебя было очень жалко. Я сама хотела выйти и расколдовать тебя, да одна из девочек удержала. «Это не по правилам, — сказала она. — Расколдовывать могут только мальчишки». Ну знаешь, по-моему, это сущая чепуха.

Нелли остановилась и недоверчиво посмотрела на Аниту.

— Ты и вправду хотела меня расколдовать?

— Хотела.

Нелли засветилась, повеселела и, взяв Аниту под руку, зашагала с ней домой.

Они захватили в комнате господина Зиштохая салат и яйца, а потом поднялись вместе с клеткой и Гакеляей в квартиру Нелли. Курицу после перенесенного шока нельзя было оставлять одну.

Нелли быстро управилась с готовкой. «Яичница воздушная» по рецепту господина Зиштохая оказалась изумительно вкусной.

— Я и другие блюда готовить умею, — сказала Нелли гордо. — А что, если ты будешь теперь со мной обедать, пока мама в больнице? Она ведь разрешит?

— Думаю, что да, — сказала Анита. — Она же знает, как я не люблю ходить к тете.

На тарелке остался кусочек яичницы.

— Это тебе! — Анита подвинула тарелку к Нелли.

— Нет, тебе! — Нелли подвинула тарелку обратно. — Я и так толстая!

— А знаешь, по-моему, ты немного похудела. Я уже давно заметила. В груди платье стало великовато!

— При том, что мама две недели назад его ушила, — обрадованно сказала Нелли. — Но пока я еще кубышка.

— Некоторая полноватость тебе даже к лицу. — Анита произнесла это без иронии, глядя своими открытыми, мечтательными глазами цвета незабудок.

Тогда Нелли взяла и доела яичницу.

А Анита подчистила миску с остатками салата.

Покончив с едой, Анита встала к раковине и сказала:

— А теперь приступим к мытью посуды.

— Только не ты!

— Это еще почему? Ты что, считаешь меня принцессой? — Анита нахмурила лоб.

— Было дело, — призналась Нелли.

Они переглянулись и дружно расхохотались.

Анита закрыла отверстие в раковине и пустила горячую воду.

Ханс Манц

Разные случаи из жизни Адама-простака

Перевод А. Исаевой

Что было раньше

Когда Адам был еще маленьким, он сползал по утрам с высоченной кровати и умывался под краном очень холодной водой. Зато молоко к завтраку было теплое, прямо из хлева — хлев находился рядом с кухней. А потом молоко кипятили на плите, ее топили дровами. Пока Адам ел, он слышал, как недалеко, за домом, гудит паровоз. Паровоз тащил за собой маленькие дребезжащие вагоны второго и третьего класса. Из трубы валил дым.

Железная дорога соединяла деревни их долины, а возле начальной и конечной станции были расположены два небольших городка. Только радио помогало представить, как велик мир. Круглое, черное, оно висело высоко на стене в большой комнате.

Адам жил в очень старом доме — ему, может, было уже даже больше ста лет. Дом этот принадлежал его отцу, отцу он достался от деда, а тому — от его отца. В их деревне многие жили в таких старых домах — дети вместе с престарелыми родителями. Вся жизнь протекала на немощеных деревенских улицах, где стояло всего несколько десятков домов.

Когда отец входил в комнату, он заполнял собою весь дверной проем — и в высоту, и в ширину. Он входил, и это значило: «Внимание, я здесь!» Адам чувствовал себя как-то увереннее в присутствии отца, словно бы под защитой, и в то же время совсем маленьким и слабым.

На этот раз Адама сильно заинтересовали отцовы черные брюки. Таких он еще ни у кого не видел. Черные-черные, а по бокам ярко-красные полосы. Отец вошел в спальню, открыл платяной шкаф и достал из него китель, тоже черный с ярко-красными полосами. Только полосы тут — на рукавах. Желтые пуговицы сверкают как золотые звезды. А на пуговицах — выпуклый рисунок: пламя. Вот бы и ему такой костюм, только поменьше. Или хоть пуговицу такую, ярко-желтую, с пламенем!

Адам отступил на два шага. Отец теперь застегивал пояс, широкий, черный, а на нем три красных полосы и на железном крючке черный кожаный футляр, сверху широкий, а книзу все уже. Там внутри топорик, это уж наверняка. Отец снял с верхней полки шкафа шапку, украшенную тремя полосами, не то желтыми, не то золотыми. Адам в восхищении подошел поближе к нарядному великану. Но отец уже надел шапку, повернулся к двери и вышел из комнаты.

До сих пор у Адама еще не было случая показать отцу, как он ему нравится. Да он и не решался. Что-то было в лице отца, не позволявшее вот так просто взять да и подойти. Оно было суровым и замкнутым. Лишь возле входной двери Адам наконец набрался храбрости и тихонько дернул отца за край кителя. Ему давно хотелось его потрогать, но сейчас у него была на то веская причина: отец забыл свой рожок. Огненно-желтый, он висел на крючке в коридоре на ярко-красном шнурке. Отец отрицательно покачал головой. Адам немного обиделся. Значит, отец считает его таким глупым? Даже не объяснит толком, почему уходит сегодня без пожарного рожка…

И все же Адам еще раз попытался приблизиться к блеску и величию отца. Он ухватился за черный кожаный футляр. А вдруг отец возьмет его с собой! Но отец сказал и дружелюбно, и тоном, не допускающим возражений:

— Тебе там делать нечего. Побудь дома.

Дверь захлопнулась, и Адам остался в передней. Он побежал в спальню, открыл шкаф. У него еще оставалась маленькая надежда — найти блестящую ярко-желтую пуговицу с пламенем.

Мать была, видно, чем-то расстроена — глядела отсутствующим взглядом, поджав губы. Адам не мог понять, почему она так огорчилась, ведь он-то остался с ней!

Она взяла веник, стала подметать пол. И так орудовала веником, будто хотела выдолбить доски. Адам принес совок, собрал сор, высыпал в ведро. Мать ничего ему не сказала, она вроде и не замечала, как он старается. Ну да, мысли ее сейчас далеко. Адам понимал это.

Он сел рисовать. Нарисовал большое дерево, а под ним дом. Маму он усадил под дерево, в тень. Потом взял красный карандаш, повесил яблоки среди листвы, хотя это была липа. На самую нижнюю ветку посадил птицу. Она пела, раскрыв клюв.

Рассмотрев свою картину, он понял: чего-то тут не хватает. Нарисовал еще одно, очень большое яблоко. Оно упало маме на колени — прямо с ветки.

Крепко держа рисунок, он забрался к маме на руки и начал ей все объяснять. Она полюбовалась красивым деревом, обрадовалась, что ей досталось такое большое яблоко. Только Адаму все казалось по ее голосу, что она с трудом заставляет себя радоваться. Но вот она притянула его к себе, крепко обняла. Он стал рассказывать ей, почему посадил птицу на самую нижнюю ветку: чтобы маме слышнее было, что она поет. Последние слова Адам произнес шепотом — через открытую дверь балкона он увидел, что отец возвращается домой. Адам начал новый рисунок. Мать, видно, тоже заметила, что вернулся отец. Она встала и вышла из комнаты.

Адам рисовал дом. Дом был охвачен пламенем: пожар!

На страже кошкиного сна

Как Адам ни старался, что ни делал, даже читать и писать выучился, все равно он оставался самым младшим в семье. Все, конечно, заботились о нем, даже чересчур уж заботились, не понимая, что он тоже хотел бы о ком-нибудь позаботиться. Вот, например, сегодня мама купила ему ботинки, сестра вчера вымыла ему голову, отец помог решить задачу, брат остриг ногти. Очень мило с их стороны. Но он-то разве может купить сестре туфли, объяснить брату задачу, постричь отцу ногти, а маме вымыть голову? А почему бы и нет? Не так уж это трудно. Только никто его ни о чем не просит.

Адам протянул руку под стул и наткнулся на что-то пушистое, теплое. Кошка! Он погладил ее, и она замурлыкала. Адам лег рядом с ней на пол, почесал за ухом, под подбородком. Она перевернулась на спину, растянулась, вытянув лапки. Адам взял ее на руки, перенес на коврик под лестницей. Кошка бросилась вверх по ступенькам. Адам помчался за ней, она выскочила из-за перил, прыгнула, вцепилась в его башмак. Эту игру он придумал сам. И другую тоже: кошка тихонько шмыгнула в спальню, спряталась за дверью, застыла в засаде, подкарауливая его. Он вынул носовой платок, свернул в комочек, подкинул в сторону двери. Кошка поймала платок, изогнувшись в великолепном прыжке. Она всегда ловила его лапами в нижнем левом углу. Первоклассный вратарь! Правда, она выходила из игры сразу же после первого тайма. Вот уже она трется о ноги, просит, чтобы ее погладили. Ах ты, умница! Адам сел на ступеньку. Кошка прыгнула ему на колени, повертелась, улеглась поудобнее, потянулась, чихнула, свернулась клубочком. Адам подложил ей руку под голову и больше уже не двигался. Он будет теперь охранять кошкин сон. Даже когда нога у него затекла, а голова заболела от того, что он опирался ею о твердые деревянные перила, он не шевельнулся.

— Адам! — позвали его снизу, из кухни.

Потом приоткрыли дверь и крикнули еще громче:

— Ада-а-а-а-ам!

По голосам было слышно, что они там все сидят за столом и едят что-то очень вкусное. Адаму хотелось есть. К тому же, когда вся семья пила вместе кофе, каждый рассказывал что-нибудь интересное, да и его терпеливо слушали. Адам выпрямится. Кошка вытянула лапы и, прищурившись, взглянула на него с упреком. Нет, пусть не беспокоится, он не уйдет. Как хорошо, что он ей так нужен, кошке.

А этому фанту что делать?

Адам шел на день рождения. И зачем только он согласился? Ну почему его Лидия всякий раз приглашает? Рожица у нее, правда, миленькая и даже ямочка на одной щеке. Если б только она не командовала все время: только и слышен ее голос — все отдает приказы. А уж про Адама и говорить нечего, каждым его шагом руководить хочет. Да, приятного мало. Но и отказаться тоже вроде неудобно — разве так делают? Да и мамаша Лидии пироги печет вкуснее всех мам.

Адам потрогал рубашку на груди. Зашуршала бумага. За пазухой у него подарок — «Потешные очки» в нарядной упаковке. Не пойдешь же по деревне с подарочком в руке.

Адам позвонил. Ну, точно, она сама открывает дверь. А шуму-то, шуму! Смех, приветствия! Лидия потянула его за руку в гостиную. Нет, тут уж не вырвешься! Пришлось сразу садиться за стол. Мамаша Лидии как раз внесла свой чудо-пирог, украшенный девятью свечами. Она поздоровалась с Адамом и так пожала ему руку, что пальцы хрустнули. Да еще и расхохоталась. Даже рюмки на серванте зазвенели. Ну разве он сделал что-нибудь смешное? А теперь она оставляет их одних, сказала она, многозначительно подмигнув, и, шелестя платьем, вышла из комнаты. Да, она точь-в-точь такая же, как Лидия.

Лучше бы Адаму сейчас вообще испариться. На прошлый день рождения хоть Фрица еще пригласили, а сегодня он, кажется, здесь единственный мальчик на пять девчонок. Даже этот волшебный пирог ему не удастся, видно, толком распробовать. Он просто застрял у него в горле. И вот Лидия уже требует, чтобы все пересели. Лилиан, сидящей с ней рядом, велит поменяться местом с Адамом. Девчонки смотрят на него так, будто он теленок о двух головах. И конечно, потихоньку хихикают.

Лидия положила на стол крышку от спичечной коробки. Адам взглянул на эту крышечку с отчаянием. Но Лидия уже сунула в нее свой нос и без помощи рук передала ее Адаму — прямо носом на нос посадила. К счастью, нос у него побольше, чем у нее, и крышка так к нему и прилипла. Ага, понятно, Лидии просто нужно было боднуть его лбом. Он передал эту дурацкую крышечку дальше, посадив ее прямо на нос Доре. Если крышка упадет на пол, игру начинают сначала. И Лидия опять будет пыхтеть ему в лицо теплым пирогом.

Интересно, почему она до сих пор даже не поинтересовалась подарками? Ни один еще не распакован. Видно, эти игры для нее куда важнее. Теперь она вошла в комнату с платком в руке и велела Лилиан завязать ей глаза. Ага, понятно — «жмурки». Вся штука в том, чтобы узнать человека с закрытыми глазами. Лидию раскрутили как следует, чтобы она запуталась, кто где стоит. Но она пошла прямиком… на Адама, на кого же еще! И вот уже трогает рукой его волосы. Казалось бы, вполне достаточно, чтобы его узнать. И по прическе ясно, что он не девчонка. Но она продолжает водить руками по его лицу, потом по плечам, по рукам и опять по лицу. И вдруг с притворным изумлением громко выкрикнула его имя. Теперь Адаму завязали глаза, но все равно он мог подглядывать через щелочку внизу. И назло Лидии он выбрал Лилиану — из мести. Но Лидия тут же властно прервала игру и приказала играть в сердитую кошку: пронзительно мяукать, уткнувшись кому-нибудь в колени, пока тот не расхохочется. Адам решил, как только Лидия начнет мяукать, тут же дать деру, даже не попрощавшись. Как бы не так! Лидия стала мяукать ему, держа его за плечи и не давая встать со стула. И он, конечно, расхохотался уже после двух идиотских «мяу», хотя на самом деле ему хотелось реветь.

Ну, наконец-то, Лидия взялась за подарки и стала срывать ленточки со свертков. Ладно, как только скажет ему спасибо, он тут же попрощается и уйдет. Но Лидия придумала новую игру — в подарки. Тот, кто принес подарок, пусть молчит, а остальные гадают, что там завернуто в бумагу.

Кто ошибется, дает фант, а потом получает задание — пощекотать кого-нибудь или крикнуть из окна «Я люблю Лидию», или еще какую-нибудь несусветную чушь. Подарок Адама — «Потешные очки» — чуть не разрушил все планы Лидии. Она завизжала, опрокинула стул. Очки в самом деле были страшенные. На стеклах нарисованы глаза с ужасными веками. Если слегка качнешь головой или повернешься, один глаз откроется, а другой прищурится, да еще как зловеще! Лидия надела очки на нос и потребовала, чтобы дали задание фанту, который у нее в руке. Дора, потеряв от страха всякую способность думать, предложила, чтобы хозяин фанта трижды обежал вокруг дома, крича «кукареку». Из разжатого кулака Лидии вывалился носовой платок Адама. Его фант!

Ни разу не обежал он вокруг дома и, уж конечно, не кричал петухом. Он свернул за угол дома и тут же пустился наутек самой короткой дорожкой — нырнул под забор, рванул прямиком к насыпи и был таков. Платок, весь грязный, потому что, собираясь в гости, он почистил им ботинки, так уж и быть, останется ей на память, как второй подарок ко дню рождения.

В дождливый день

Они здорово потрудились в эту неделю и теперь надеялись, что хоть в субботу им не дадут никакого задания. Но отец настаивал, чтобы они шли собирать груши. А то ведь груши сгниют — вот уже сколько дней идет дождь. А когда отец настаивал на работе, мать всегда брала его сторону.

Брат вытащил из сарая тележку. Колеса с грохотом перепрыгнули через порог. Сестра с брезгливой гримасой бросила в тележку мокрые мешки, а Адам проворчал:

— Собаку и то в такую погоду не выгонят, а вот нас посылают!

Брат взглянул на малыша с одобрением — точно сказано! Сестра поежилась:

— Станешь под дерево, а тебе за шиворот с веток так и каплет!

— А трава холодная, мокрая! — причитал брат. — Только дотронешься, пальцы синие, деревенеют!

Да, все они были единого мнения, и это их утешало. Ну, и потом, наконец-то они одни. Дома ведь всегда под надзором. Если мама куда уйдет, тут же место ее заступает тетка. Даже в поле, и то под присмотром.

А теперь бегом! Кто-нибудь один сидел в тележке, двое везли, на поворотах убыстряя бег, так что тележка становилась на дыбы, а все равно не опрокидывалась. Это их развеселило.

Но вот сейчас, когда они стояли под деревьями, брат снова начал браниться.

— Пошли отсюда. Нам с этим вообще не справиться!

Земля под деревьями была густо усеяна маленькими незрелыми грушами, падалицей, годной только для настойки. Сто раз нагнешься, пока наполнишь доверху хоть одну корзинку. Сестра, всегда самая разумная, сказала:

— А давайте собирать как бешеные, тогда у нас еще останется время сбегать на карьер.

Они поспешно бросали груши в корзины. Долгое время никто не проронил ни слова, слышно было только тяжелое дыхание. Потом они начали подбадривать друг друга:

— Вот и еще корзина!

— Вот и второй мешок полон доверху!

Адам старался не отставать. И хотя он всякий раз высыпал свою корзину в мешок самым последним, брат с сестрой хвалили его наперебой.

Не без гордости поглядывали они теперь на четыре туго набитых мешка, уложенных в тележку.

Помчались к карьеру. От дождевой воды здесь получилось настоящее море. Не так чтобы глубокое, но широкое и с множеством заливов и заводей. Мальчишки соорудили из досок плот, нашли на берегу длинные шесты. Брат оттолкнул плот от берега. Крепко ухватив друг дружку за плечи, все стояли на самой середине плота, широко расставив ноги. Так велел брат — плот получал от этого устойчивое положение. Ведь его еще надо было вывести в «открытое море». Только в открытом море начали бегать по плоту взад и вперед. Фокус был в том, чтобы плот кренился, но никто при этом не упал в воду. Когда плот наклонялся, стояли по щиколотку в воде. Да, не зря они надели сапоги, чтобы собирать в дождь груши.

Когда озябли, брат подвел плот к берегу. Пришвартовались, побежали в лес. На поляне стояла под навесом копна сена — зарод лесника. Зарылись поглубже в сено, понемногу согрелись. И стали играть в «женитьбу».

— Вот если я когда-нибудь женюсь, — начал брат, — жена у меня будет такая: по утрам подает мне завтрак в постель, масло, хлеб, яичницу с салом. А в обед кладет передо мной на стол меню — в два столбца разные блюда, выбирай, что хочешь. А вечером стягивает с меня сапоги. А когда читаю газету или слушаю радио, кормит меня с ложечки шоколадом, вытирает мне рот и укладывает спать.

— Здорово! — сказал Адам. — Только так ты будешь все толстеть, толстеть, и превратишься в бочку, и не сможешь пальцем шевельнуть, и перестанешь зарабатывать деньги, и жена от тебя удерет.

— А у меня все вот как будет, — сказала сестра. — Мой муж будет изобретатель. Придумает сам машины для всех домашних работ. Проснусь я утром, нажму кнопку — машина для одевания уже натягивает мне чулки, набрасывает юбку через голову, застегивает туфли, а потом чистит зубы. Даже нос мне сама вытирает.

— Здорово! — сказал брат. — А вдруг в один прекрасный день твой муж по рассеянности не так подключит провода, и машина начнет натягивать тебе чулки на голову, вытирать нос юбкой и чистить зубы сапожной щеткой?

— Ну уж со мной-то этого не случится! — крикнул Адам. — У меня будут две жены. Одна будет читать все мои мысли. Я даже говорить не буду, чего я хочу, сама догадается. А вторая будет все чувствовать — когда мне грустно, будет меня утешать, когда разозлюсь — успокаивать.

— Здорово, — сказала сестра. — Только твои две жены будут ревновать тебя друг к другу, и та, что читает мысли, будет только выслеживать, что у другой на уме. А та, что все чувствует, будет только разнюхивать, какие у этой чувства. И ты останешься ни при чем.

Стемнело. Они повезли тележку окольным путем, чтобы явиться домой вымокшими до нитки. Руки у них были красные, с одежды капало. Мать суетилась, бегала, принесла всем сухие носки, натягивала теплые свитера. Даже тарелку пододвигала поближе. А отец взялся сам, вместо них, таскать мешки на чердак.

Кролики

Почему он вдруг обратил внимание на Анну? Адам и сам удивлялся. Анна была самой незаметной, самой тихой девочкой в классе. Иногда Адаму казалось, что она словно тень — незаметно приходит, незаметно уходит. Платье на ней всегда было темного цвета, хотя никто в их семье вроде бы и не умер. А теперь, зимой, и шапка, и варежки у нее были черные, а вязаный шарф — серый. Может, темная шерсть дешевле?

Он сидел на парте прямо за ней. Один. Потому что его сосед по парте был болен. Он смотрел сейчас на ребят, наблюдал за их возней. И впервые заметил, что одна только Анна не принимает ни в чем участия. Ни в шалостях, ни в играх. Она работала, тихая, прилежная, ни на кого не обращая внимания, а ее никто и не замечал. Она была как бы в стороне ото всего, что здесь происходит. Но Адаму хотелось что-то тут изменить. Он и на перемене не спускал с нее глаз. И заметил, что она ничего не ест. Она вообще ничего не делала, даже ни с кем не говорила. Просто ждала, когда окончится переменка.

На другой день он принес ей бутерброд. А кому до этого какое дело? Он первым проскользнул в класс и положил бутерброд ей в парту, с краю. Она увидит его, когда будет класть туда книжки. Она и вправду увидела и нерешительно оглянулась вокруг. Адам кивнул. Она отрицательно покачала головой. Бутерброд так и остался лежать у нее в парте. На другое утро Адам подложил ей булочку. Анна не стала на этот раз выяснять, кто это сделал, но и булочку есть не стала. Так же было и на следующий день с миндальной лепешкой.

Адам все меньше понимал, как же ему быть с Анной. Еще день спустя, проходя мимо нее на переменке, он увидел, что она грызет яблоко. Даже протянула ему это яблоко, чтобы показать. Выходит, ей больше нравится яблоко из своего сада, чем его угощение? И почему это вообще для нее так важно?

Теперь она каждый день во время переменки грызла яблоко. Все то, что немного связывало их, когда он подсовывал ей завтрак, а она отказывалась, снова разрушилось. Но Адам на этом не успокоился. Ему хотелось узнать о ней побольше. После школы он пошел к ней, захватив с собой салазки. Дом Анны стоял на горе, а за ним был крутой спуск с хорошо утоптанным снегом. Анна удивилась, когда он пришел, и сказала, что ей еще надо управиться с работой. В лице ее промелькнула робкая радость, но и тень недоверия. Но Адам не отступил. Через час он снова постучался к ней в дверь. Она вышла, они сели вдвоем на санки, Адам хотя и сидел сзади, правил. Разговаривать было вроде не о чем. Они съехали вниз, опять поднялись на гору, снова спустились. Так и катались с горы, пока не вернулся с фабрики отец Анны. Теперь Адам часто заходил за ней ровно через час после конца уроков. А однажды пришел пораньше и предложил ей помочь. Она повела его к небольшому деревянному строению с покосившейся крышей. Здесь в два ряда стояли одна над другой кроличьи клетки. Где сидел один кролик, а где — пара или крольчиха с крольчатами. Анна открывала дверцу каждой клетки, подметала, стелила свежую солому, клала сено, ставила воду. А потом ушла, оставив Адама одного. Ей нужно еще кое-что приготовить дома, объяснила она, уходя. Вот и опять он остался с носом! А ведь как раз в доме-то у нее ему и хотелось побывать, поглядеть, что там и как. С улицы в окно он не раз видел ее отца. Человек очень высокого роста, он все ходил по комнате, пригнув голову.

Это стало уже для них привычным делом — вместе убирать клетки, заботиться о кроликах, стелить им свежую солому, подкладывать корм, ставить воду. Привычным стало и то, что Адам каждый день подвозил на санках к крольчатнику ящик, полный сена. Увидев однажды, как мало сена осталось в сарае у Анны, он испугался, как бы кролики до весны не померли с голоду. У них-то дома в сарае большой сеновал — на семь коров хватит. Если возьмешь охапку-другую, никто и не заметит. Когда Адам в первый раз привез на салазках сено и вытряхнул его в крольчатнике из ящика, глаза у Анны чудно вспыхнули, как и тогда, когда он подложил ей в парту бутерброд. Он понял это так, что ей неприятно получать от него в подарок сено, взятое тайком. Он спросил у матери разрешения и получил его. Это, как ему показалось, успокоило Анну, хотя она и не стала его благодарить, а через несколько дней, наоборот, объявила, что кроликам больше сена не надо, и так хватит. На этот раз Анна пригласила Адама в дом. Адам увидел, что ей даже вязать приходится самой — каждый день по тридцать рядов. Вязала она какую-то кофту, тоже черную. Шерсть брала не новую, а распускала старую вязаную материну юбку. Комната и в самом деле была очень низкая. Адам мог, поднявшись на цыпочки и вытянув руку вверх, почти что достать до потолка. Пол ничем не устлан — ни дорожки, ни коврика. Стол накрыт клеенкой. А еще в комнате — только шкаф в углу, и больше ничего.

Прошла еще неделя, и вдруг однажды Анна постучалась в дверь его дома. В первый раз она сама к нему пришла. На улице уже стемнело. Адам звал ее в комнату, но она осталась стоять во дворе под фонарем. Только теперь он заметил, что в руках у нее ящик, в котором он привозил кроликам сено. Неужели она решила вернуть ему сено? Этого еще не хватало!

Она поставила ящик на землю, открыла крышку. На соломенной подстилке сидел, сгорбившись, маленький крольчонок. Анна, казалось, даже не слышит радостных возгласов Адама. Она вдруг стала очень разговорчивой — все объясняла и объясняла ему, как ухаживать за крольчонком, чем его кормить. Из этого ящика можно сделать клетку, а если он не знает как, ее отец ему поможет.

Адам звал ее в дом, но она ушла. Он смотрел ей вслед и увидел, как она вприпрыжку свернула за угол, тихонько напевая.

Крепость из сушняка

Адам занял свой наблюдательный пост у чердачного окна. Он глядел, как старуха Майерша бежала из деревни. Ну, может, и не бежала, но все равно было похоже на бег — шагала огромными шагами и быстро-быстро. Она спешила в лес набрать сушняку, как и в каждую субботу. Это уж она не пропускала. И на дождь не смотрела.

Когда Адам был маленьким, он ее боялся, думал, она — ведьма. Однажды он встретил ее тогда на краю леса. Она сидела отдыхала и ела землянику. Ему захотелось поскорее удрать. Но из страха, что, побеги он, она бросится его догонять, он прошел не спеша мимо, почти рядом, и даже поздоровался, но сильно испугался, когда она кивнула ему в ответ. Теперь-то он только удивлялся, какая она высокая, крепкая, а ведь совсем уже старая. Жители деревни, правда, ее недолюбливают, всякое о ней говорят. Вот уже много лет, как никто не переступал порог ее дома. Никто не знал, на что она живет. Она избегала всех, кто пытался с ней сблизиться, завести знакомство. Это ставили ей в вину.

Только что она как всегда старательно заперла входную дверь на два оборота ключа. Ох, не знала она, что опасность подстерегает ее не в доме, а перед домом. Она собирала куда больше сушняка — веток, сучьев, хвороста, — чем могла сжечь, и складывала его у стен. Вокруг дома с годами образовалась как бы крепостная стена из валежника.

Деревенские парни подкатили к дому старухи большую повозку, подскочили к ее дровяному складу и стали сгребать хворост в кучу, а потом забрасывать в повозку. Подбежали и школьники, друзья Адама, и ребятишки поменьше. Адам-то знал, почему они так выкладываются. Даже и не потехи ради, не из веселого озорства. А просто чтоб подлизаться к старшим. Может, лишний раз подзатыльник не схлопочешь или приказ со щелчком по лбу. Было противно стоять вот так в стороне, не вмешиваться. Ясное дело, и так потом проходу не дадут — прохлаждался, мол, не участвовал. Но жалость к старухе оказалась сильнее страха перед парнями.

И вдруг Адам увидел, что старуха Майерша вышла из лесу на опушку. Шагая огромными шагами, она приблизилась к деревне раньше, чем он ожидал. Сейчас орава, растаскивающая ее запасы топлива, придет в изумление. Она бежала к своему дому с полным коробом хвороста на спине. И ничуть не горбилась — прямая, как жердь. Вот она уже заметила, что вокруг ее дома что-то происходит, остановилась в растерянности. Потом быстро скинула короб со спины и, подняв вверх кулаки, бросилась на мародеров. Она металась по двору из стороны в сторону, стараясь ухватить кого-нибудь, но это ей никак не удавалось: ребята ловко увертывались. Сама того не ведая, она устроила очень забавный спектакль, и вся шайка весело хохотала. Парни постарше отошли в сторонку и были теперь просто зрителями. Они стояли на дороге и ревели от восторга, когда кто-нибудь из мелюзги вырывался у нее из рук.

Теперь старуха стала подбирать свой сушняк. Она хватала корни, сучья, ветки, что попадет под руку, и швыряла ими в ребят, да еще орала от злости. Парни выли от удовольствия. Потеха! Адаму хотелось их всех отколотить. Старуха была против них бессильна. Она сдалась. Руки ее вдруг повисли как плети. Так она и стояла, худая, длинная, опустив руки. Потом повернулась лицом к дому, положила руку на оголенную стену, голову на руку и заплакала.

Парни ошарашенно замолчали. Они разобрали остатки крепости. Все двигались с комической уважительной осторожностью. Один даже ходил на цыпочках. Тем временем двое самых здоровых подкатили поближе вторую повозку, стоявшую за домом с самого начала воровской операции. Повозка была нагружена толстыми, крепкими чурбаками. Эти чурбаки они расставили вдоль стен, там, где раньше лежал серый, трухлявый, выветренный хворост. Мол, что ж они, нелюди, что ли! Но Адам-то хорошо понимал, что этими чурбаками они решили хоть чуть-чуть загладить свою подлость.

Никто не вступился за нее, никто ей не помог. Больше всех Адам ненавидел самого себя, потому что и он ничего для нее не сделал.

Велосипед, мешок и тельняшка

Странное дело. Ведь увлечение лесопилкой давно уже прошло. Раньше-то они, конечно, часто сюда заявлялись — ходить по бревнам. Здорово, когда бревна мокрые и скользкие от дождя. Идешь, качаешься, того и гляди, грохнешься. Детские забавы! А сейчас вот Евгений подъехал прямо к площадке, где пилят бревна. К чему бы это? Воображает себя шибко взрослым, а сам ведь и старше-то их всего на полтора года. Велосипед свой поставил на самом видном месте. Словно дерево посадил. Нет чтобы к стенке прислонить или к поленнице. Между домом и лесопилкой водрузил. Как на выставке. Велосипед заново выкрашен — серебристо-серый с желтым. Над рулем большое зеркало. Ну ясно, с мотоцикла смонтировал для форсу.

Не успел Евгений устроиться на бревне, как из-за угла лесопилки появился Фриц. Он тут как бы случайно оказался. В руках — мешок. Мол, просто пришел сюда опилок набрать для морской свинки, вот и всё. И уж конечно, еще случайнее один рукав у него застегнут, а другой завернут выше локтя. На этой-то руке как раз и красуются часы. И с каких это пор у него часы, интересно? Раньше о них никто и слыхом не слыхал.

Фриц сел на другое бревно — на некотором расстоянии. И только он сел, возник Лукас. Как прыгнет через ручей. Лукас, видно, и вовсе спятил. Свою беспородную дворняжку ведет на кожаном ремешке, а та все ремешок этот перегрызть норовит. Лукас тоже уселся на бревно, не обращая внимания на присутствующих.

Никто из них пока еще не приметил Адама. Тот сидел в глубине лесопилки, там, где всего темнее, у задней стенки. Поэтому с улицы никак нельзя было разглядеть ни его самого, ни берет, ни тельняшку. Берет он сдвинул набок — натянул на левое ухо.

И тут появилась она. Ее дядя, хозяин лесопилки, нес чемодан и уже проходил мимо велосипеда в направлении к дому. Ее звали Соня, она приехала из города. Она была существом возвышенным, птицей высокого полета. Не то что все эти деревенские клуши.

Евгений подошел к велосипеду, протер рукой зеркало, взлетел на седло, поставил ногу на педаль. Фриц развернул свой мешок невообразимых размеров, старательно расправил его на бревне и сел на него так, что рядом оказалось еще одно свободное место. Лукас приказал своей дворняге сделать стойку и встать на задние лапы. Только один Адам терпеливо сидел в темной лесопилке. Соня ведь в прошлом году всегда спускалась в лесопилку, пройдя через кухню. Так же она прошла сюда и сейчас. Из лесопилки они вышли вместе.

Сидевшие на бревнах рот разинули. И куда только девалось их наигранное равнодушие! Да, здорово они прибалдели.

Соня села в тележку, на которой ее дядя обычно подкатывал бревна к механической пиле. Адам подтолкнул тележку и, вскочив на нее, сел рядом. Она сняла с его головы берет и водрузила на свои локоны. Но когда он соскочил с тележки, чтобы развернуть ее и подтолкнуть в обратную сторону, на пути его уже стоял Фриц, выставив вперед руку с часами, а на конечной станции, возле сарая, дворняжка Лукаса прыгала вокруг своего хозяина, стараясь сорваться с поводка. Адам стоял, не двигаясь с места. А они-то надеялись, что он будет пробиваться сквозь заслон, толкая вперед свою тележку. Вот уж когда они вдоволь похохочут над его дурацким усердием.

Евгений, которому его велосипед, врытый, как дерево, в землю, до сих пор еще не принес никаких плодов, подвел его теперь к сараю и спросил:

— Хочешь пересесть ко мне на багажник? Отвезу, куда скажешь!

Она осмотрела велосипед. Евгений пригладил волосы. Да, она согласна.

Только не на багажник. И тут же вскочила на седло. И поехала. То, что велосипед мужской, ничуть ее не смутило. Вот уже объезжает поленницу. Кажется, победа на стороне Евгения. Да нет, она сделала знак рукой, что ей и пес нужен. Миг — и дворняга с лаем несется рядом с велосипедом. Обогнув штабель дров, велосипед скрылся вдали за домом пастора. Мальчишки, вытянув шею, глядели вслед. Сейчас он мелькнет в проулке между пасторским домом и лавкой мясника. Но нет, не видно. Теперь все втянули голову в плечи. Евгений старается сохранять спокойствие. Фриц снова выставил вперед обнаженную руку. Адам и Лукас не обращают на это внимания, а уж Евгений тем более — он то и дело поглядывает в сторону проулка, все больше и больше нервничая. Фриц, ухмыляясь, поднял руку вверх. И тут Евгений разразился:

— Ты, хвальба несчастная, твои часы давно протухли! Небось и не идут вовсе!

— Он городских девчонок мешками ловит, — съязвил Адам.

— Он их с картошкой путает, — заключил Лукас.

Фриц, состроив обиженную гримасу, свернул свой мешок и стал заверять их, что пришел сюда только за опилками. И всё тут. Он удаляется с безразличным видом.

Трое оставшихся ждут. Да и как не ждать! Адам ждет свой берет, Лукас свою дворняжку, а Евгений — велосипед. Лукас первый потерял самообладание.

— С меня хватит. Я пошел пса искать.

И потопал прочь.

— От двоих избавились, — буркнул Евгений.

Адам кивнул. И в это мгновение Соня подъехала к лесопилке. Евгений, как ужаленный, вскочил с тележки. Да ведь это не его велосипед! Она катила теперь на дамском. На багажнике, вытянув ноги, сидела Рут. Соня мгновенно исчезла в доме. Адам и Евгений начали допрашивать Рут.

— Где велосипед?

— Где берет?

Рут пожала плечами.

Евгений, взяв ее за подбородок, приблизил к себе ее лицо. Ничего хорошего это не предвещало. И Рут сдалась.

— Она оставила велосипед возле станции, а берет повесила на зеркало.

— Давай вытаскивай ее из дома, быстро!

Это был приказ. Рут, спотыкаясь, отступила назад и пустилась бежать. Евгений схватил ее велосипед, вскочил на него, Адам сел на багажник. Рут бросилась им наперерез. Но Евгений уже жал вовсю на педали.

— Деревенщина! — крикнул он. — Таких клуш Соня еще не видала! Ее слова!

Они покатили к станции. Вдали показался Лукас на велосипеде. Он ехал им навстречу. На голове его красовался берет Адама, а рядом бежал на поводке его собственный пес. Они выпустили воздух из шин дамского велосипеда и сошлись на том, что верно говорят про городских взрослые — все они там насквозь испорченные.

Картонный чемоданчик

Поезд остановился. Сперва в дверях вагона показалась мама. И тут же стала осторожно спускаться по лестнице. Ступеньки были очень высокие и высоко над землей. Внизу она обернулась и подала руку девочке, медленно шагавшей вслед за ней по ступенькам. На девочке было легонькое пальтишко, в руке картонный чемоданчик, раскрашенный под кожу. На отвороте пальто — большой круг, тоже из картона, с нарисованным красным крестом. Адам подошел поближе.

— А вот и наш Адам, — сказала мама. Но девочку представить забыла.

Та подала ему левую руку — правой она крепко держалась за ручку чемоданчика. Рука у нее была слабенькая. А лицо бледное-бледное, и глаза чересчур уж большие, грустные.

Втроем они шли по деревне. Уголки занавесок на окнах отодвигались — все смотрели им вслед. Пусть смотрят! Пусть знают, что они взяли приемыша — девочку беженцев. Адам был очень горд.

Войдя в комнату, девочка остановилась.

— Ну вот, давай-ка снимем пальто, — сказала мама. — Да ты не бойся.

Девочка сняла пальто. Адам увидел: на вешалке вышито ее имя. Мария, вот как ее зовут, Мария Вальнер. И опять она стоит посреди комнаты, крепко держась за чемоданчик.

— Да ты садись, — сказала мама. — В ногах правды нет. А то, может, скорей подрасти хочешь?

Как-то не так мама с ней разговаривает, слишком по-детски. Мария села на краешек кресла, чемоданчик поставила у ног.

— Давай-ка пристроим его у печки. Да ты сиди.

Но нет, она вскочила, пошла посмотреть, правда ли чемоданчик у печки.

«Интересно, что там у нее в чемоданчике?» — подумал Адам.

Вошел отец.

— А вот и отец, — сказала мама, — ты его тоже отцом зови, как мы.

Отец поглядел сверху вниз на ее пробор и спросил:

— Ну как, хорошо доехала?

Она рассеянно кивнула, думая о чем-то своем. Отец почесал в затылке, постоял немного и вернулся назад в мастерскую.

— Ну, пойдем наверх, — сказала мама. — Покажем Марии, где она будет спать.

Она хотела было взять чемоданчик, но Мария ее опередила. Адам пошел вслед за ними. Да, теперь он знал точно — что-то там, в этом чемоданчике, ей дороже всего на свете. Мама положила чемоданчик на комод и стала быстро разбирать вещи. Адам глядел то на нее, то на Марию. Мама вынула гребень, зубную щетку, небольшую стопку белья. Мария смотрела на все это безучастно. Цветные карандаши, альбом для рисования, пенал, плюшевая собачка — дары Красного Креста. Мария стояла с безразличным видом. Нет, все это ее не трогает.

Мама добралась уже до самого дна картонного чемоданчика, достала чулки, шапочку. Мария, не сводя глаз с шапочки, протянула к ней руку, потом опять опустила. Так, значит, шапочка! Чудная какая-то, вроде как у гнома, — всё уже и уже кверху, а на конце кисточка. Да еще по бокам два уха, длинных-предлинных, длиннее, чем на ушанке. Шерстяная, вязаная, да не просто, а каким-то замысловатым, очень красивым разноцветным узором. Но нет, конечно, не из-за узора ей так дорога эта шапочка. Это, видно, подарок отца, погибшего на фронте, а может, единственное, что связывает ее с матерью, оставшейся в лагере.

Мама положила белье в комод, карандаши и пенал — в ящик тумбочки возле кровати. Плюшевую собачку сунула под одеяло. Пальто повесила в шкаф, а на верхней полке над ним разместила чулки и шапочку. Рано надевать шерстяные вещи, не так еще холодно на дворе. Когда мать захлопнула дверцу шкафа, глаза у Марии как-то вдруг стали еще больше. Она вроде хотела что-то сказать. Но, видно, слова застряли в горле, только слюну сглотнула. А мама ничего и не заметила. «Пойдем, — говорит, — я тебе покажу, где будешь умываться. И причесываться. И чистить зубы». Адам не пошел с ними, остался в комнате. Открыл шкаф, встал на цыпочки, дотянулся рукой до полки, схватил шапочку, спрятал в карман.

Когда все сидели за столом, появился брат. Сейчас мама скажет: «А вот и наш Петер». Она и впрямь это тут же сказала, только еще прибавила:

— Он у нас самый старший, в школу в городе ходит. А о тебе уж Адам позаботится.

Брат с любопытством разглядывал Марию. И чего уставился? Не стыдно так глазеть! Адам под столом протянул ей шапочку. Она ощупала ее, взглянула на него, улыбнулась. Мама, приняв улыбку на свой счет, начала осторожно ее расспрашивать. Но так ничего и не добилась. На все вопросы она отвечала только «да» или «нет».

Адам вышел с Марией на улицу. Она надела шапочку.

— Покажи ей деревню, — крикнула мать им вдогонку. — Пусть поскорей освоится!

Да и показывать-то было особенно нечего. Но все равно он опять шел с ней рядом, очень гордый. Для нее-то ведь здесь все ново.

Возле водяной мельницы им встретился Фриц. Он оглядел Марию с головы до ног и, тыча издали пальцем в ее чудную пеструю шапочку, захихикал, как дурак. Адам загородил Марию.

— Отвяжись от нее, а то вмажу!

Фриц фыркнул.

— Но, но, не очень-то ты, задавала! Кто ее трогает!

Мария взяла Адама за руку. Они побежали вдоль ручья.

Гири на ногах

Адам незаметно выскользнул из дому. И с места рванул бегом. Мать вышла на балкон. Работы у нее опять по горло, хоть бы Адам помог. Но она тут же вернулась в комнату. Куда там — разве услышит! Его уж и след простыл.

Каждый день они с ребятами тренировались на дамбе. А где еще тут сыщешь такую прямую, ровненькую дорожку? Правда, немного узковато. Но они приспособились. Вот что придумали: один — будто заяц, удирает, а другой, на дистанции, догоняет. Ну, Адам-то всех зайцев переловил. Да ведь на эту спартакиаду изо всей их долины бегуны сбегутся. В других деревнях тоже есть небось такие мальчишки — не хуже его бегают. Здорово бы, конечно, их всех перегнать, прийти первым, ну, а уж если не выйдет, так хоть вторым или третьим. Но его ребята и слышать такого не хотят, за него болеют. «Тебя перегонят? Да ты что! У нас тут и старшим-то тебя не догнать!»

Адам повалился на траву. Сколько раз он сегодня был зайцем, сколько раз догонял? Не сосчитать. А ведь правда, даже брату за ним не угнаться, хоть тот и старше на целых четыре года. Поссорятся, разругаются, Адам ему крикнет что-нибудь пообиднее и бежать — через кухню, вниз по лестнице, во двор, да как припустит по улице. Брат уж и из виду его потерял. А Пауль, самый длинный у них в классе! На две головы выше Адама! Ноги у него журавлиные, как побегут вместе, тот — шаг, Адам — два, и всё равно, какие рожи ни корчит, как ни стонет, вот уже и отстал на несколько метров, где-то сзади пыхтит. Раз пошел Адам ногами работать, знай мелькают. Легконогий, вихрем несется. Девчонки, скрывая восторг, глядят ему вслед. Ну так, продолжаем тренировку. Адам нагнал «зайца» уже на середине дистанции. Да чего ему, собственно, бояться?

В ночь перед спартакиадой Адаму приснился сон. Его перегнал какой-то мозгляк, крохотулька, от горшка два вершка — настоящий бесенок. Ноги у того так мельтешили, что их и видно-то не было. Адам проснулся в холодном поту. А вдруг он скорость потеряет, ноги откажут. Ну, не совсем, конечно, а так, легкий саботаж. И тут ему вспомнилась Рита. Она не такая, как все девчонки. Когда ребята тренируются во дворе школы, она всегда глядит из окна — у них там урок кройки и шитья. Учитель делит ребят на две команды для эстафеты, Адама ставит в сторонке. Одна команда уже ликует, похваляясь силой и предвкушая победу, а другая протестует — это, мол, несправедливо. И тут он посылает к слабым Адама. Теперь торжествуют они — хвастуны сразу отстают на полдистанции. Это Адам любил больше всего — помогать потерявшим надежду. Бросив быстрый взгляд на окно, он выхватывал у товарища эстафетную палочку — и бежать. Соперник уже подбегал к повороту. Вслед ему одобрительно ревела его команда. Адам нагонял его перед самым поворотом — тот несся с выпученными глазами. Но Адам был уже рядом и перегонял его за метр до финиша. Его команда бросалась к нему, окружала, выражая бурный восторг.

До спортивного стадиона они катили на велосипедах. Адам впервые стоял теперь на настоящей гаревой дорожке. Его тапочки скользили. Те-то, другие ребята, привыкли по этой дорожке бегать. На них майки с эмблемой их команд, на ногах классные модные ботинки в красную полоску, с шипами и с нашлепками по бокам.

Адам благополучно прошел и первый и второй забег. На последний осталось всего восемь бегунов. У двоих из них время лучше, чем у Адама. Он почувствовал, что ноги его словно свинцом налились. Немного размялся — попрыгал, как это делали вокруг него другие. Они презрительно поглядывали на его обыкновенную белую майку и простенькие спортивные тапочки с желтыми подошвами в рубчик, «сырники», как они их прозвали. Они держались все вместе и, слегка нагнувшись, глядели вперед на финишную ленту. Все смолкло. По обе стороны беговой дорожки царила тишина. И вдруг ее прорезал звонкий голос:

— А ну-ка, покажи им, Адам! А ну-ка, задай им жару!

Да нет, не может быть! Рита!

Раздался дружный хохот.

— Утешительницу с собой прихватил! — крикнул кто-то. — Ха-ха! Она ему еще понадобится!

Но Адам вдруг почувствовал, что с ног у него свалились гири. Радостный, легконогий, он уже несся вихрем вперед, не обращая внимания на бегущих рядом. Он летел, выжимая все до последнего из своих «сырников». И, перервав финишную ленточку, сам понял: да, он им показал! Он оглянулся, ища глазами Риту. Да где же она? Но она уже махала ему рукой с дороги, удаляясь на велосипеде.

На ярмарке

— Все девчонки — дуры, — сказал Фриц.

Они с Адамом шли по проселочной дороге на осеннюю ярмарку в соседнее село.

— От них мылом несет, — поддержал разговор Адам. — Слишком часто моются.

— А ты ходишь нюхаешь? — Фриц легонько ткнул его кулаком.

— Вот еще! Если б мне кто заплатил, и то бы не стал! — Адам тоже ткнул Фрица кулаком.

Они немного побоксировали.

Ярмарка всегда была в соседнем селе. У них в деревне ярмарку никогда не устраивали.

По насыпи вдоль реки шла Рита. Адам условился с ней покататься на «американских горках». Только бы Фриц не разведал. Они смешались с ярмарочной толпой. Фриц застрял у первого же тира. Очень мило с его стороны. Теперь Адам свободен.

Адам заметил красные сапоги Риты еще раньше, чем подошел к аттракционам. Она стояла возле киоска, разглядывая какое-то колечко. И что только девчонки находят в этих кольцах из фальшивого золота со стекляшками вместо брильянтов? Нет, видно, денег у нее не хватило. Адам подсчитывал. Если он купит колечко и, как обещал, они покатаются на «американских горках», еле-еле хватит еще на горсточку засахаренного миндаля. Да ладно, чего уж там!

— Дайте мне вот это кольцо, — сказал он, кашлянув.

Две девчонки вытаращили на него глаза и, хихикнув, подтолкнули друг друга локтем. Рита покраснела и отвернулась. А он растерянно зажал кольцо в кулаке… Что с ним делать? Неужто у всех на глазах ей на палец насаживать? Ну, это уж слишком! Да и вообще она уже стоит вон там, у другого ларька.

Они встретились снова возле открытых вагончиков, сели на мягкое кожаное сиденье, подняли и укрепили предохранительную планку. Тронулись. Вагончик то рывком взлетал вверх, то быстро спускался вниз. Толчок, резкий подъем — Риту швырнуло в угол. Вниз — и его швырнуло в тот же угол. Он схватил ее за руку, сунул ей в руку колечко, сжал ее пальцы в кулак.

Движение замедлилось. Вдали можно было уже разглядеть ватагу мальчишек на остановке. Ну да, компания Адама. Они покатывались со смеху, указывая пальцем на спускающийся вагончик. Рита хотела было выйти, но он потянул ее назад. Еще один рейс, назло этим типам.

Вверх — и платформа вместе с ватагой ребят уже исчезает из виду. Они закрыли глаза, отдавшись головокружительному подъему. И вдруг провалились в пропасть. Но все это длилось недолго — и так быстро кончилось! Вот бы летать и летать без конца! Вагончик остановился. Злорадная ватага уже выстроилась по обе стороны прохода, словно собралась прогнать их сквозь строй. Кто-то подставил Адаму подножку, но он удержал равновесие, перескочил и, выбравшись на дорогу, взял Риту за руку.

— Побежали!

Они нырнули в толпу, выбрались через боковой выход рынка, запыхавшись, добежали до насыпи и только тут облегченно вздохнули. Рита протянула ему в горсти засахаренный миндаль, потом растопырила пальцы. Да, кольцо ей здорово шло. Но тут они испуганно переглянулись — из-за кустов выскочили мальчишки. Евгений преградил дорогу Адаму.

— Решай: или мы, или она!

Знают небось, как они ему нужны. Да и наверняка заметили, что он испугался. Их ведь пятеро.

Так что же он, предаст теперь Риту?!

Адам собрал все свое мужество.

— Ишь чего захотели!

Он обнял Риту за плечи, повернулся к ним спиной и вместе с ней зашагал прочь. Уж этого-то они не ожидали. Он слышал, как Евгений за его спиной сплюнул сквозь зубы. Над головой его пролетел чурбак.

— Девчатник, бабник! — орали ему вдогонку, но все-таки дали им уйти.

Рита сунула ему в карман остатки засахаренного миндаля. Она набрала воздуху в легкие и глубоко вздохнула. Наверно, это была любовь. На мосту они попрощались.

Деревянные корабли

Адам вошел в дом, закрыл за собой входную дверь и очутился в темноте. Он пробирался ощупью по влажной стене коридора, пока не наткнулся ногой на деревянный порог. Это был вход в квартиру Свена. В маленькой передней три двери. Здесь тоже темно, хоть глаз выколи. Адам нащупал ручку, потянул к себе. Мать Свена разрешала ему входить без стука. Швейная машинка жужжала у окна. Мать Свена подрубала купальные полотенца и махровые рукавицы. Большой рулон махровой материи лежал на столе.

— Свен еще не пришел, он там, у ручья. Может, пойдешь поищешь?

Адам решил подождать. От нее ведь можно услышать столько разного интересного! Где еще такое услышишь?

— Ну и жизнь! — вздохнула она. — В семь утра начала стучать на машинке. Потом еще готовила, убирала, а теперь вот опять сижу шью. Пока рулон не кончится и встать нельзя. А там, глядишь, уже восемь вечера, а то и все девять. Да и слепнешь от такой мелкой работы. Если б я на фабрику пошла, больше бы зарабатывала. Но не хочется Свена одного оставлять. Что ж, он будет сам себе предоставлен? А на фабрике это знают, вот и пользуются, платят мне за домашнюю работу меньше. И еще поштучно, так им выгодней. Да, если нет у женщины мужа, кто ее защитит? Но уж лучше без мужа, чем с таким, как отец Свена. Он меня еще до женитьбы предал, подлец.

— А почему бы вам не выйти за другого? — поинтересовался Адам.

Она покосилась на дверь, понизила голос.

— Трудно найти мужа, когда у тебя ребенок. Только Свену про это, слышишь, ни за что не говори!

Свен вошел с самодельной турбиной в руках, осторожно положил ее на газету, чтобы не накапать на пол — ведь мать его мыла. Снял со шкафа две большие коробки. В них у него хранятся деревянные корабли: грузовые суда, танкеры, катера, пассажирские пароходы. Свен может вырезать из дерева все, что хочешь. Инструменты у него самые простые, зато руки золотые. Почему он не входит ни в одну из мальчишеских ватаг? Может, оттого, что так застенчив и замкнут?

Они забрались в самый дальний угол комнаты. Здесь тоже было темно, словно в сумерки: низенькие окошки пропускали мало света. Корабли можно было разглядеть только потому, что они вырезаны из светлого елового дерева. Адам со Свеном строили гавани, ставили корабли в доки, выводили в открытое море. Но мысли Адама все возвращались к разговору с матерью Свена. Никто не берет замуж? И только потому, что у нее ребенок? Да еще такой ребенок, как Свен! Если бы он был взрослым, обязательно бы на ней женился. Только на ней и ни на какой другой!

Мать Свена зажгла маленькую лампочку над жужжащей машиной. Свен накрыл на стол в кухне.

Сели ужинать втроем. Мать с сыном вели серьезный разговор.

— Ты за квартиру заплатила?

— Да подождет хозяин, еще несколько дней потерпит. Все равно ему не найти жильцов. Кто станет снимать такую дыру!

— А почему ты радио до сих пор не купила? Хоть бы под музыку на своей тарахтелке стучала.

— Сперва купим тебе пальто.

— Да зачем оно мне? У меня куртка есть.

— А я не хочу, чтобы на тебя пальцем указывали — вот, мол, мальчик из бедной семьи. Пусть даже оно и так.

— А мне это все равно.

Адам удивлялся. Его родители все сами решали насчет денег. С ним никогда не советовались. Мать Свена поправила высокую прическу, потом распустила волосы, собрала их на затылке, стянула тугим узлом.

— Ну, как мне лучше?

— И так, и так хорошо.

— А ты как считаешь?

— С распущенными лучше, — буркнул Адам, покраснев.

Она рассмеялась, сказала, что он милый мальчик.

Нет, пора домой, больше нельзя откладывать — его давно ждут. Адам сделал над собой усилие, поднялся и стал прощаться.

Да, он бы даже поменялся со Свеном. Насовсем.

Путешествие в будущее

В чулане на чердаке пахло плесенью и пылью. Адам не любил этот затхлый запах. Но что поделаешь, придется потерпеть, зато здесь он в безопасности: никто сюда не придет его искать. Он стоял у окна. И знал, даже не глядя, что в деревянной стене соседнего дома, в третьей доске, справа — дырка от сучка. Еще через три дома один кирпич почти под самой крышей стоит криво, шатается, а с циферблата на башне капает ржавая вода и стекает струйкой вниз по стене. Иногда ему нравилась эта тайная близость со всем, что его окружает. Ручей, протекавший по деревне, он мог перепрыгнуть с закрытыми глазами. Он чувствовал его ширину. В темноте он никогда не спотыкался о камни на своем пути, не попадал ногой в выбоины. Но это было и скучно, так уж все знать наизусть. Он нагнулся и достал из-под кровати, отслужившей свой век и поставленной сюда за ненадобностью, большую книгу. Эта огромная книга, вся в пятнах, — лучшая из его находок в старом ящике со всяким хламом.

Адам открыл книгу на том месте, где она заложена карандашом. Перед карандашом страницы заполнены записями от руки, старинным немецким шрифтом. А после карандаша раньше были пустые страницы. Теперь на них нарисованы какие-то странные фигуры, похожие на груши. Это северные государства. В школе недавно повесили карту мира. Адам каждый день запоминал несколько стран — их форму, положение на карте, главные города, и рисовал их в своей книге. Потом прочеркивал карандашом переплетающиеся пути, соединяя разные страны, и представлял себе путешествия и приключения на этих путях-дорогах.

За окном послышались шаги. Адам отложил карандаш и, поглядев вниз, увидел соседа, выходящего из-за угла дома. Тот прошел мимо двух домов, свернул налево и исчез за углом. И это Адам тоже знал наизусть: он идет из своей мастерской домой, в усадьбу, как и всегда в это время. Вскоре он пройдет в обратном направлении. А те две женщины на улице тоже каждый день встречаются в тот же час на том же самом месте и болтают об одном и том же. Нет, ничего здесь не меняется.

Адам опять нагнулся и достал из-под кровати старую карту деревни. Ее он тоже нашел здесь, на чердаке. Карта огромная — когда он ее расстилает, она закрывает весь стол, источенный червями. Адам всю ее заклеил картинками, вырезанными из иллюстрированных журналов, проспектов, календарей. Из-за этих картинок деревни почти не видно. На холмах стоят замки, крепости, соборы, небоскребы или же альпийские хижины — приюты для туристов. В долине плывут корабли, вырезанные вместе с кусочками моря. Канатные паромы связывают между собой берега, а качающиеся воздушные мосты — вокзалы и пристани. По берегам морей и каналов наклеены фотографии больших городов: ночные улицы с неоновыми рекламами, театры, кино, рестораны. В леса на склонах долины вмонтированы заповедники и водопады. И все эти прекрасные уголки природы и островки цивилизации соединены между собой, как в атласе, линиями сообщения — шоссе и железными дорогами — и помечены маленькими кружочками с номерами. Все это вместе — игра в путешествие.

Адам взял две фигурки из лото «Братец, не сердись». Это — две кумушки, болтающие сейчас под окном. Рядом поставил шахматную пешку. Это — сосед, который только что прошел по улице. Адам крутанул кубик — игральную кость от лото. Ему все равно, как быстро будут продвигаться по карте его фигурки и кто из них выиграет. Его интересует другое: в каком направлении они движутся? И куда бы они ни попали, он всякий раз за них радовался — везде ведь так весело и интересно.

Когда Адаму наскучила игра и он перестал раскручивать кубик, одна из женщин сидела в баре ночного кафе на главной улице большого города, другая стояла на канатном пароме, а сосед летел в самолете, который Адам наклеил на облако в верхнем углу карты.

Адам поглядел вниз из окна. Соседки болтали по-прежнему, стоя на том же месте, и, судя по всему, не имели ни малейшего желания пережить какое-нибудь приключение. Сосед снова шагал мимо окна, только уже в другую сторону. Он хмурился, бормотал что-то себе под нос. А когда наткнулся на камень, который каждый день преграждал ему путь, сердито отшвырнул его ногой. Адам тихонько рассмеялся. Да, сосед наверняка был бы рад сесть сейчас в самолет и никогда больше сюда не возвращаться. Когда Адам вырастет, он уж позаботится о том, чтобы их маленькая деревенька, где никогда ничего не случается, стала такой, как на его карте. А потом ему поставят памятник на каменном постаменте, и сам он будет стоять на нем, тоже каменный и окруженный цветочным газоном, и все будут класть ему цветы и любить его, хотя он давно уже умер.

Что было потом

Адам теперь уже взрослый и у него есть сын. Сына его зовут Беньямин. Как только он просыпается утром, он тут же включает транзистор и крутит его, пока не наткнется на рок-музыку — чтобы она его взбодрила. Когда он застегивает пояс своих джинсов, взгляд его падает на открытку — двое подростков целуются: мальчик с длинными волосами, а девочка с короткими.

Четверть часа спустя он выходит из дому с школьной сумкой через плечо. На сумке яркая наклейка, и на ней написано: «Love»[11]. Он вышел так рано из дому, чтобы встретиться с девчонками и мальчишками из своего класса, которые прочли уже много чего любопытного в разных иллюстрированных журналах.

И все-таки этим ребятам тоже иной раз приходится завоевывать чье-нибудь расположение с помощью велосипедов. А самым большим успехом тут пользуется девочка, которая смело заявляет, что она думает насчет взрослых. Эх, если б она его за что-нибудь похвалила! Или хоть глядела на него поласковей! Но Беньямин боится, что мечты его никогда не сбудутся.

По вечерам он ложится в постель с теми же чувствами, что и когда-то Адам. Но уж придется ему с ними жить в совсем другом мире. Иногда он записывает свои наблюдения в маленькую записную книжку. Может, когда-нибудь из этих записок получатся рассказы для тех ребят, что придут на смену Беньямину.

Дорогие друзья!

Мы рады будем узнать ваше мнение об этой книге и ее оформлении.

Пишите нам по адресу:

125047, Москва, 1-я Тверская-Ямская ул., 13, Дом детской книги.

СПАСИБО!

Примечания

1

Национальный гимн Швейцарии, на слова Г. Келлера. (Примеч. пер.)

2

Понимаю. Сейчас иду (итал.).

3

Ну что ж, пошли (итал.).

4

Красивая женщина (итал.).

5

Прощай, красавица (слова известной итальянской песни).

6

В Швейцарии Николаус (Дед Мороз) приносит детям подарки вечером, накануне дня святого Николая, который приходится на 6 декабря. Нередко его сопровождает маленький помощник — Мурзилка.

7

По обычаю, дети (сами или с помощью взрослых) составляют список того, что они хотели бы получить в подарок на Рождество, и кладут его на видном месте, чтобы Христос или святой Николай исполнили их желания.

8

Согласно библейской легенде, Иисус Христос родился в палестинском городе Вифлееме в хлеву, в пещере, и был положен в ясли для скота. В момент его рождения на небе вспыхнула яркая звезда. По явлению этой звезды волхвы — мудрецы-звездочеты — узнали о рождении Спасителя. Вместе с пастухами они пришли к пещере, чтобы поклониться Иисусу.

9

Внимание, внимание (итал.).

10

Автобан — скоростная автомагистраль, не имеющая пересечений с другими дорогами.

11

Любовь (англ.).

Content

Адам, Сюзанна и другие герои

С днем рождения, Швейцария!

Эмиль Цопфи Сюзанна и семьсот тысяч гномов и другие рассказы о Сюзанне Перевод В. Седельника

Сюзанна и семьсот тысяч гномов

Осложнения

В торговом центре

О пасхальном зайчике, который потерял корзинку с яйцами

Красные собаки

У Сюзанны день рождения

Второе августа

Тетя Роза и паромщик

Испортилось отопление

Николаус и Мурзилка

Рождество

Там, где живут гномы

Эвелине Хаслер Помни про секрет, Нелли! Перевод П. Френкеля

Как из-за жвачки получился затор

«Как нарочно — к Аните!»

«Клей для туфлей»

Обед из жвачек и шоколада

Помни про секрет, Нелли!

Шорты и крокодилы

Кто расколдует снегурочку?

Мини-письмо

Демонстрация Гакеляи

Ты считаешь меня принцессой?

Ханс Манц Разные случаи из жизни Адама-простака Перевод А. Исаевой

Что было раньше

На страже кошкиного сна

А этому фанту что делать?

В дождливый день

Кролики

Крепость из сушняка

Велосипед, мешок и тельняшка

Картонный чемоданчик

Гири на ногах

На ярмарке

Деревянные корабли

Путешествие в будущее

Что было потом

Примечания