Владимир Соколов

РОДИНОЙ ПРИЗВАННЫЕ

Повесть

Рецензенты — Антохин Н. Н., Горшков А. П., Дандыкин Т. К., Новолянкин В. С., Ямшанов Б. А.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Около полуночи 22 сентября 1941 года молодой лейтенант Советской Армии Константин Поворов подошел к родной своей деревушке Бельской, затерявшейся в овражистых полях на севере брянского края. Он долго копался под старым ометом соломы, пока не спрятал оружие. У соседей скрипнула калитка. Поворов уже выяснил, что один из соседей поставлен старостой. Вспомнил, что с ним их семья жила недружно. Костя обождал нетерпеливо несколько минут, посасывая потухший окурок, порой переводя взгляд на темневший вблизи свой дом. Засовывая в рукав листовку-пропуск (это на случай облавы), он далеко отбросил окурок и пошел, прихрамывая. Обошел сарай, поднялся на крыльцо, еще послушал и нажал осторожно на дверь — она оказалась незапертой. Очутившись в темных сенях, придержал дыхание — в хате разговаривали, явственно слышались мужские голоса. Приложив ухо к двери, различил: разговаривали вполголоса отец и дядя. На улице чмокали по грязи шаги человека и лошади. «Ага, кто-то ведет коня».

Шарящие пальцы Константина наткнулись на ручку; постучал тихо и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

— Костя?.. Мать, это Костя, — воскликнул отец, бросая на лавку старую шинельку, из которой он шил детский пиджак.

— Костя!.. Боже мой! Сынок!.. — с жалобным криком пошла ему навстречу мать.

Обняв сына, тихо заплакала: от него пахло сырой землей и кровью. Отец и дядя обняли его молча. Отец растерянно всматривался в осунувшееся, обросшее лицо с посиневшими обветренными губами.

— Господи!.. — засуетилась мать. — Раздевайся, Костенька. Снимай скорей эти тряпки. Вот счастье-то, жив!

Из чуланчика выбежали Миша и Ваня, повисли на шее брата.

— Я, Костенька, наплакалась, настрадалась… Двое вас на фронте, и ни одной весточки. Садись, Костенька, покушай. — Мать поставила на стол вместе с белыми пластинками сала огурцы, капусту, картошку. — Подкрепись, сынок…

Отец ходил по комнате, стучал костылем, дядя смотрел на племянника допрашивающим взглядом.

— Как, батя, жить будешь? — спросил Костя.

Отец сел на свое место, хотел было взять шитье, но вдруг бросил его на лавку.

— Как? Вот хвирму свою открою. Немцы частное дело восхваляют.

— Добре… — невнятно, с полным ртом, проговорил Костя. — Дядя — твой компаньон, акции свои в твою мастерскую внесет.

— Сынок! Ты не слушай старого, чудить стал. Теперь, говорит, мой дом — моя крепость.

— А что, мать! У бати фирма. Ну а я к немцам в полицию. Авось, в офицеры выйду, — с иронией в голосе сказал Костя. Глянул на отца, глаза у того потемнели, недобрыми стали. Отчужденно встретил взгляд Кости и дядя, а мать и братики словно бы испугались.

— В полицаи! — ужаснулся отец. — Люди проклянут, срам на всю семью.

— Костенька! Сердце мое ёкнуло, ноги подкашиваются, что ты говоришь? Родной мой, нешто ты рехнулся? Вон весь болявый. Сыночек мой! Лечить тебя надо. — И мать опять тихо заплакала, затенив платком лоб.

А Костя, склонив голову, долго и мучительно думал.

— Как же ты, комсомолец, да в полицию? — с болью в голосе прохрипел отец.

— Братуха, помолчи! Дай Косте успокоиться. Какой он… видишь, — вмешался дядя Василий.

Он подошел к свояченице, утер слезы с ее щек. Ласково так улыбнулся, ревниво глянул на брата. На скулах выступил румянец. Нравилась ему жена брата. Более того, любил он ее тайно и верно.

Костя сел на диванчик, где ему постелила мать, сжал кулаки меж колен. Потом свернул козью ножку и долго, жадно курил. Вся семья только к рассвету стала засыпать беспокойным сном. А через два дня, словно по уговору, пришел в дом Поворовых дядя Коля.

Глава вторая

Никишов Николай Артемьевич к началу войны был в летах, ему шел сорок второй год. Работал он колхозным агрономом, а когда пришли гитлеровцы, как бы затерялся среди колхозников. С виду незаметный, с добрым простеньким лицом, улыбчивый и открытый для людей, он часто появлялся в деревнях, прилегающих к Сеще и Дубровке. Никто из фрицев не обращал внимания на мастера, обслуживающего деревенский движок. Случалось, заходил он и в семью Поворовых. По душе ему была честная, работящая семья, воспитавшая двух командиров. Многие и фамилию Никишова позабыли, а величали по-деревенски просто — дядя Коля. Жил он в селе Коханово, расположенном невдалеке от Дубровки. Никто не знал, что коммунист Николай Никишов был оставлен райкомом партии в качестве разведчика партизанских отрядов. Уже в первые месяцы войны дядя Коля связался и с партизанами, и с армейской разведкой. Дядя Коля считал главной силой разведки связь с населением, с патриотами, готовыми на любые жертвы. Зона действия партизан определилась, а в соответствии с ней Никишов налаживал тесные связи. Он подобрал людей, действовавших в определенном направлении: сещенском, дубровском, рославльском, кричевском, клетнянском, григорьевском.

На каждом направлении Никишов поставил разведчиков из людей, хорошо знавших местность. В подпольную работу он вовлек целые семьи. Однако проникнуть на Сещенскую авиабазу ему пока не удалось.

На второй день после появления Константина Поворова в родном селе Никишов узнал об этом. Время для разведчика дороже всего на свете. Он все продумал и, придя в семью, где его уже знали, был принят как свой человек.

— Чуть было не забыл твою хату, — улыбнулся хитровато в ус дядя Коля, входя в дом. — Ехал-то я, весь думкой запутанный. Хватился, а кобыла моя уже мимо было махнула.

— Садись, Артемыч, гостем будешь. Рады свидеться. А тут и вдвойне рады.

За Костей побежал Мишка. И пока его не было, потолковали о том да о сем, чем деревня волнуется: о хлебе, о скоте, о топливе. Тут и Костя на порог.

Никишов встал, обнял его:

— Рад видеть тебя живым. Рад!

— Вон оно што… — протянул отец, удивленно переглянувшись с женой.

…А Поворов неторопливо вел рассказ о людях, с которыми он уже связался. Упомянул своего двоюродного брата из Яблони, Бориса Совекина, назвал врача Надю Митрачкову, учителя Андрея Кабанова. Недаром он, прежде чем прийти в родной дом, прятался по ригам да сараям. Оказалось, что и дядя Василий Северьянов уже в курсе. Лицо Якова посветлело. Увидев, что жизнь сына поднялась на его глазах в цене, ударил по своей деревянной ноге и даже прихлопнул ладонями, словно в пляс хотел пуститься.

— Вот это да!.. Ну и сынок!.. А как же полиция?

— Вот что, Яков, — сказал Никишов. — Костя должен пойти служить в полицию, и не куда-нибудь, а в авиагородок. Все у него будет на глазах.

— Не пойдет, — строго крикнул отец свое любимое словечко. Он употреблял его, когда с чем-нибудь категорически не соглашался. — Присяга, сын. Присяга! Она зовет тебя к своим.

— Нет, отец, пробиваться к своим чересчур рискованно. А что делать здесь, ответил нам Центральный Комитет партии.

— Это как же ответил? — усомнился Яков.

— А вот так. На, читай. — И сам начал: — «В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всегда и везде».

— Ясно… Целая программа. Партия так повелела, и ты, Яков, не перечь, — сказал дядя Коля.

— Партии я верю… Но! В этой листовке сказано — уничтожать пособников врага, — все еще сопротивлялся старик.

— Много дел у нас, Яков. Очень много, — сказал Никишов. — Одних слухов, сплетен сколько! Люди не знают правды. Армии и партизанам нужны здесь, в тылу, свои глаза и уши. Как же ты, Яков, не веришь мне, что ль? Я ведь коммунист! Райком партии послал. Не один я. Много нас. Клетнянский райком в лесу.

Лицо Якова смягчилось.

— Обнадежил ты меня, Николай, вижу: надо и тут фронт создавать против фашистского порядка. Мать, ты тоже с нами?

— Какая же мать пойдет против сына! Куда Костя, туда и я, — сказала Марфа Григорьевна. — Совесть пока есть. Все мы замешаны одной бедой. Всем вместе нам и одолевать эту беду…

— Значит, мать, бороться!

Костя, до сих пор сидевший молча, обнял отца, мать, дядю.

— Нам нельзя сгибаться под тяжестью фашистского порядка. Это было бы преступлением. Пока нас мало, но все же мы — сила. Скажи, Никишов, райкомовцам, партизанам скажи: наш дом — их дом. Как родных встретим.

— Ну а как ты, Северьянов? — спросил Никишов.

— Я солдат! Костя — командир. Командуй!

— Ну вот и решили. Теперь ваш дом, Марфа Григорьевна, станет, как говорят разведчики, конспиративной квартирой. Держите все наши явки в строжайшей тайне, — предупредил Никишов. — Мою же фамилию забудьте, дядя Коля — вот и всё. Деревенька ваша незаметная, фрицы тут бывают редко. Зато авиабаза недалече.

Ночью дядя Коля ушел к себе домой.

…Стать полицейским? Все в душе Кости содрогалось при этой мысли. Сещенский староста Гавриил Зинаков, к которому он обратился за содействием, долго отмалчивался. Не знал Константин, что на эту должность Зинаков вступил по заданию дяди Коли. Зинаков был дальним родственником Поворовых, и мысль видеть кого-либо из своих в полиции была ему противна.

— Подожди немного, надо прозондировать почву, поговорить в подходящую минуту с начальником полиции Коржиновым, чем-то его умаслить, — заговорил Зинаков.

В следующий приход Зинаков встретил Константина с довольной улыбкой:

— Говорил с Коржиновым. Он тебя охотно берет. Говорит, что полицаев не хватает, не больно-то спешат люди на немецкую службу. Так что определяйся.

Дело улажено. Советский лейтенант Константин Поворов превратился в полицая. Нелегко ему далось это превращение. Жители Первомайской улицы поселка Сещи видели, как долго Константин сидел на крылечке одного из домов и нервно курил папиросу за папиросой. Потом решительно встал и пошел в полицейское управление.

— Поворов-то! — зашептались сещенские жители. — В начальство лезет. Не успели фрицы прийти, а он уже к ним в полицию. Ну и гад! А еще командир… Комсомолец. Погоди же. Узнаешь, почем фунт лиха, — чернели у людей глаза от злости.

Вскоре в группу Поворова вошли два новых очень ценных подпольщика. Это были жившие в Сеще рабочие-коммунисты братья Никифор и Семен Антошенковы. Честно работал Зинаков. Рисковал своей жизнью, не позволил выдать ни одного из оставшихся в поселке коммунистов, сказал, что они беспартийные.

Дядя Коля и Костя встретились с братьями Антошенковыми.

— Партия приказала, — сказал Никишов, — всем своим членам, находящимся в тылу врага, бороться с фашистами. Вот и Костя…

Поворов и Никишов рассказали о своих замыслах.

— Слово партии для нас закон, — ответил Семен.

Никифор, шофер, стал полицейским вместе с Поворовым, а Семен превратился в трубочиста. Эта безобидная на первый взгляд должность была очень удобна для разведки. Трубочист легко мог засидеться на кухне, поговорить с солдатами, кое-что подсмотреть, а случалось, что и радио послушать. Послушает, что на фронтах, — другим передаст.

Но еще не решен был Костей очень важный вопрос: у кого квартировать в Сеще. Ведь жить дома, в Бельской, неудобно. Многое можно прозевать. И тут помог Никифор Антошенков.

— А ты переезжай к нашей племяшке — к Анюте. Дом у них большой. Живет она со свекром и свекровью. Муж на фронте. Двухлетний мальчик с ней. Своя она, комсомолкой была. Ручаюсь, не подведет.

Костя пошел к Анюте Антошенковой. Его уже там ждали. Ему понравилась квартира и молодая черноглазая хозяйка. Теперь он в Сеще. Мечта сбылась. Вот она, вражеская авиабаза…

Тяжело заполнять анкету. Душа саднила. Но надо. И Поворов записал: сын крестьянина, учился в Сещенской школе колхозной молодежи, работал в колхозе «Пятилетка». В 1939 году призван в РККА, определен в Воронежское военное училище связи, выпущен лейтенантом. Был мобилизован на фронт. Попал в окружение. А в конце самые страшные слова: желаю служить великой Германии.

Глава третья

Бойцы 50-й армии сражались на Жуковских высотах, удерживая на севере важнейшие плацдармы, а в Сеще, в Дубровке уже хозяйничали оккупанты. Сещенский аэродром и поселок Дубровку гитлеровцы заняли еще 9 августа. Однако полностью овладеть Рославльским шоссе противнику долго не удавалось. Очень сложная создалась обстановка. В Дубровке — немцы, а ниже по Десне, километрах в десяти, — части 50-й армии генерала Петрова. Тяжелые для обеих сторон бои шли ежедневно.

Большинство людей не представляло себе, что значит жить под властью оккупантов. Они не торопились с отъездом из родных мест. Боялись неизвестности в новых условиях, не решались бросить нажитое годами имущество. Многие надеялись, что гитлеровцев скоро разобьют и прогонят. Даже когда фашистские войска быстро приближались к Дубровке и Сеще, в районном центре считали, что это прорвался случайный десант и скоро он будет уничтожен.

Советская Армия, ведя непрерывные бои, отходила. После октября весь Дубровский район оказался во власти врага. Часть населения, опасаясь налетов авиации, из придорожных селений отхлынула в глубь района. Там было спокойнее. Казалось, туда не придут фашисты. Но повсюду оккупанты устанавливали свой «новый порядок». В Сеще и Дубровке были созданы доенные комендатуры с неограниченной властью. Давала о себе знать и власть назначенных гитлеровцами старост. Врач Надя Митрачкова чувствовала это почти каждый день. Она видела, как мужики и бабы ловчили, чтобы выпутаться из налоговых сетей, раскиданных немцами. Все было напрасно. Боясь за свою шкуру, старосты выжимали для немцев все, что могли. Даже ввели налог лаптями. Требовалось, чтобы каждый двор поставил пять пар лаптей. Потом кто-то из сведущих людей доказал, что в полевых селах не из чего плести лапти: нет лыка. Сняли сей налог, чтобы разверстать его в других районах.

В пять часов пополудни населенные пункты словно вымирали, наступала тишина. Ввели комендантский час — попробуй выйди на улицу. Случись патруль — получишь пулю, сразу, без предупреждения. Запрещалось, под страхом расстрела, пускать к себе на ночь незнакомых людей, снабжать их пищей и одеждой. Всех окруженцев потребовали на регистрацию.

Вечером, вернувшись из Дубровки в родное село Радичи, врач Надя Митрачкова села к столу, раскрыла ученическую тетрадь и задумалась. Она смотрела в окно на косо падающие снежинки и думала о Грабаре. Даже слышала его голос:

«Работайте. Так нужно. Все будет зависеть от вас». Что это за намек? Легко сказать — «работайте». Больница превращена в казарму. Штата нет. Лекарствами не пахнет. Инструмент — ножницы да тупой ланцет. Вся надежда на терапию. Вместо лекарств — травы, да и тех мало. А что значит: «Смелее закрывайте школы»? «Больше карантина»? Но ведь в школах дети, а многие учителя — настоящие патриоты. Села, где инфекция, фашисты могут сжечь. Что скажут люди тогда? Наверняка одно: «Убить ее мало». И правду скажут.

Ветер толкнул ставень, и он глухо забился о стену. Совсем рядом закашлял мотоцикл. Надя, глядя на падающие снежинки, подумала: «Как жить? Почему на службе у гитлеровцев Грабарь? Сергутин?» Все знали Алексея Павловича Сергутина как честнейшего человека. Почему они не в истребительном батальоне? Летом приезжал секретарь обкома. Она, конечно, не знает деталей, но все говорили, что актив добровольно записался в истребительный батальон. Это — будущие партизаны. Где же они? Она прислушалась. Тишина. Только у окна шепчут снежинки. Страшная тишина. Даже собака не тявкает, петух не кричит. Собак фашисты перебили, петухов и кур съели.

«А что, если подведут нервы и я не сдержусь? Гады, предатели, плюну в их подлые лица — и в ту лесную тень. В лесах есть наши люди. Наверняка!» В мединституте профессор говорил студентам, что человек существует в трех временных сферах: мыслит себя фактом прошлого, живет настоящим и мечтает о будущем. Как же ей жить? В какой сфере? Прошлое… Она не имеет претензий к прошлому. Дочь бедного крестьянина благодаря колхозу стала врачом. Совсем хорошо. Настоящее… «Неужели служба у гитлеровцев? Но тогда нет будущего».

В сенях загремели ведрами. Мать пришла. Что-то она скажет?

Говорят, сердце матери — вещун. Может быть, походка и лицо выдавали Надю. В минуты тревоги чаще всего меняется именно походка; словно бы исчезает твердость поступи, да и лицо с озабоченными глазами без слов говорит: «Ну вот, все будет не так, как было».

Мать догадалась: дочка решилась. Она была убеждена, что теперь жизнь дочери окончена. Со вчерашнего дня всем, кто встречал Надину мать, невыносимо было видеть ее отчаяние. Когда Надя встретила ее у двери, мать пристально оглядела ее и закрыла лицо руками.

— Ты была у них… Согласилась?

— Да, мама!

— Работать на фашистов… Ай-ай! — запричитала мать. — Уходи! Уходи! — Она с проклятиями схватила ее платок и швырнула за дверь. Потом гордо выпрямилась и твердо, категорично сказала: — Надежда! Ты была моей Надеждой. А теперь? Вот бог, — она указала на угол, где висела маленькая иконка с изображением девы Марии, печальной и тревожной, — а вот порог! Не позорь наш род, нашу семью.

Надя застыла в растерянности. Подкатился к горлу полынный комок. Через мгновение она сказала хриплым от спазм голосом:

— Мать! Я уйду в больницу. Пока буду там. Нам нужно понять друг друга в эти страшные дни. Не стыдись меня. Помолчи перед народом. Может, все образуется и ты поймешь то, что надо понять. Может, так и лучше. Гони меня, мать, гони!

За стенами хаты, на слякотной улице расплескался пьяный голос полицая Махора, все ближе звучала гармошка.

Наступило молчание. Глаза матери были устремлены на посеревшее, усталое лицо дочери, которое показалось ей далеким, словно бы чужим.

«А может, что-то не так? Может, где-то я проглядела дочь? Как теперь жить?» Великая тяжесть давила на сердце матери — тяжесть жизни, лишенной, по ее мнению, смысла.

— Слышишь, вон кричит пьяная орда. Иди, иди… Теперь это твоя сволочь. Лечи их, гадов.

Она хотела еще что-то сказать, но лишь указала на дверь.

Надя вышла, и мать уткнулась головой в подушку, все отчаяние, накопившееся в ней с первых дней оккупации, пролилось долгим рыданием. Но память человеческая — великий кладезь успокоения. Подумала. Вспомнила: «Да, вон и Костик, командир, в полицаи пошел, говорят, и Андрей Кабанов в управу метит. А может, так и надо. Может, тут чья-то рука — от партизан к нашим детям. Может, этой работой они пыль в глаза пускают?» И вдруг словно новые нотки прорезались в ее голосе.

— Надюша… Сенька! — позвала она.

Никто не отозвался, только кот промяукал, глядя на хозяйку жадными глазами.

В небе загорались звезды. Надя вспомнила детство, когда вместе с подругами высматривала первую звезду, чтобы загадать желание, а мать с улыбкой встречала ее, предлагая вкусный ужин…

Надя пошла в больницу, где было пусто, сыро, одиноко. Ей обещали в штат одну санитарку. Но кто пойдет на эту должность, кто поступится своей совестью?.. Конечно, она будет всех убеждать в необходимости лечить несчастных больных. Но поймут ли, если не поняла родная мать?..

Страшное время. Но жизнь все же не замирает. Люди пашут поля, матери кормят грудью малюток, поют колыбельные песни, а ночами над лесными селами полыхают зарева. Люди среди всех страданий и бед выжимают из себя силы для жизни и борьбы. Говорили, что появились партизаны. Значит, считали, будет и здесь бой!

«Будет бой! Будет и победа». — Митрачкова шептала эти слова, они становились ее опорой и утешением, надеждой на лучшее.

— Мама!.. Милая, добрая, родная… Я с тобой!.. Ма-ма-а! Ты слышишь, мне больно. Я с тобой, ма-ма!

Глава четвертая

Холодное белое небо. Снег, снег. Белые поля слились с белым небом. Серые дома. Черные окна.

Надя шла домой из больницы. Уж какая это больница — один только амбулаторный прием. С одним врачом, без лекарств, без приемного покоя, без мебели. Едва переступила порог, как ее хлестнуло облаком пара и запахом пота. В комнате суетились родные, кто-то чужой говорил вполголоса. На диване она увидела человека, прикрытого шинелью. Мать и отец разливали по кастрюлям горячий щелок. Сестра Тошка стирала белье, на веревке вдоль печки висели защитного цвета выгоревшие гимнастерки, брюки, истертые во многих местах портянки.

«Вот и в доме война, — промелькнула мысль. — Но откуда? Фронт продвинулся далеко на восток…»

— Надюша, голубушка! — Мать виновато посмотрела на дочь. — Заждались тебя. Наши здесь. Беда у них.

Навстречу ей вышли из чуланчика два человека в нижнем белье с накинутыми на плечи старыми отцовскими фуфайками.

— Товарищ врач, — сказал по-военному коротко один из них, высокий, изможденный, — под Жуковкой мост взрывали, да вот с командиром беда. Оперировать надо. Как хотите, хоть косой режьте. Иначе помрет. Держится за живот, кричит… Умираю, мол, и все тут. Думаем, что аппендицит.

Командир тихо застонал. Надя подошла к больному, подняла шинель, и ей сразу бросилось в глаза необыкновенно худое тело.

— Мать! Иди позови Дарью. Скажи — операция живота!.. Она знает, что надо…

— Ой, доченька! Голубушка, да ты в своем уме? А вдруг помрет?

— Мама, нельзя медлить. Врачей больше нет. Иди, торопись!

Надя прокипятила ланцет, иглы, ножницы. Приготовила бинт, вату.

«Какой я хирург!» — подумала в отчаянии. Вспомнила, как присутствовала на такой операции.

Прибежала запыхавшаяся санитарка. Надя дала ей несколько поручений, а сама ушла за перегородку, надела новое ситцевое платье, повязала на голову белый платок и осмотрела себя в зеркало. Строгой внешностью ей хотелось вызвать у больного веру во врача, мобилизовать всю его волю. Операция предстояла необычная, в таких условиях недопустимая. Но сейчас вопрос стоял просто: «Или — или». Человека надо спасать, и нечего думать о чем-либо другом, кроме операции. Нож, только нож! Под рукой никаких анестезирующих средств. Есть стакан крепкого самогона. Сию минуту заставить его выпить.

Надя позвала Дарью:

— Понимаешь, что нам предстоит? Ну ладно… Не пугайся… Вот стол… Будешь здесь, я здесь… У тебя вата, бинты, йод. У меня ланцет. Чисто вымытые руки. Больше ничего. Аппендикс, видимо, сильно воспален. А теперь представим, что острая боль вынудит больного вздрогнуть. Здесь станут бойцы, отец, мать. Нет, мама пусть держит наготове кипяченую воду. Что будет, если… — Шаг за шагом они прошли мысленно все этапы операции. — Там некогда будет раздумывать. Ну а теперь надевай халат.

Командир, почувствовав прикосновение стакана, открыл глаза, бойцы приподняли его голову. Командир поперхнулся, но все же проглотил самогон. Взял руку Нади, поднес ее к губам.

— Вы будьте молодцом, — громко прошептала Надя.

Она попросила бойцов поднять диван. Отец принес две доски, и теперь больной оказался на уровне операционного стола. Нашлись ремни. Больного привязали.

Операция длилась более часа. Несколько раз Дарья вытирала лицо докторши. Оно побледнело, капельки холодного пота блестели на лбу. Во время удаления аппендикса больной дрогнул, но ремни и сильные руки бойцов, словно железные обручи, прижали его к столу. Потом — обморок, длившийся несколько минут. За это время Надя успела наложить шов и, затягивая последнюю шелковинку, вдруг громко засмеялась. Этот нервный смех очень успокаивающе подействовал на командира. Глубоко вздохнув, он сказал:

— Здорово! Молодец!

Всю ночь Надя провела возле больного. Один из красноармейцев шепотом рассказал ей о недавних событиях:

— Жуковский мост, что на Десне, взорвали. Отходить пришлось нашей пятидесятой. Фашисты захватили Орел и двинулись дальше. Трудно было. Разве все обскажешь! Бросались против танков с гранатами да бутылками. Умирали под гусеницами… Приказ: «Двигаться за Десну». Отходили с боем. Проверили заряды в фермах и опорах моста, вставили взрыватели. Еще раз обследовали каждый метр электрических проводов, что протянулись в окопчик. Можно бы взорвать, но решили напоследок угостить вражину. Темнота. Тишина. Вдруг затрещали мотоциклы. Фашисты остановились у моста, дали несколько очередей по левому берегу. Мы замерли. Не получив ответа, мотоциклисты проскочили мост. На берегу один из них повернул назад предупредить своих, что мост цел. Теперь заревели танковые моторы. Мост словно застонал под тяжестью колонны. Пора. Вот тут и дали прикурить фашистам. Взрыв поднял вверх фермы, куски опор — всё к черту. Танки рухнули в реку. Вскоре я нагнал свой батальон. Горькая весть за сердце меня схватила. Погиб наш командир генерал Петров. Герой… В Испании дрался против фашистов…

— А как же вы выбрались из окружения? — тихо спросила Надя.

— Страшно вспомнить эти проклятые болота. Сотни людей умирали стоя, постепенно погружаясь в пучину. Но никто не сдавался. Многих спасла железная воля командира дивизии Серегина. Отцом он был для бойцов. Суровый его приказ — «Победа или смерть!» — собрал всех, кто остался в живых, и бросились мы на вражьи цепи. Не устояли фашисты. Гудериан списал со счета нашу двести девяносто девятую дивизию. А она вышла из окружения. Мне пришлось остаться здесь, спасать командира.

— Спасибо, друг, за добро, за мужество. — Надя пожала руку бойцу.

Завтра эти люди уйдут на восток. Подходящий случай передать письмо к мужу. Надя верила, что он воюет…

Вырвав два листка из ученической тетради, она убористым почерком нанесла на бумагу одну строчку за другой.

Глава пятая

На пятый день, когда с низкого неба сеял тяжелый, холодный дождь, к Митрачковым пришел дядя Кости Поворова — Василий Никитич. Посоветовались и решили отправить больного в Бельскую, где у матери Поворова уже лечились два раненых партизана. Рано утром Надя выпросила у полицая Махора подводу для выезда в поселки. На этой подводе полевой дорогой отправили командира, переодетого во все мужицкое. Бойцы пошли следом.

Сегодня появился в школе Кабанов, и Надя решила поговорить с ним. Предварительно сходила в Сещу, но встретить Константина Поворова не удалось. Возвращаясь домой, Надя задержалась у аэродрома. На летном поле стояли рядами новые самолеты — желтобрюхие, с серебристыми крыльями. Черные кресты с желтыми окаймлениями на плоскостях, такие же черно-желтые кресты на борту и свастика на хвосте. Группа солдат устанавливала гнезда для новых зениток.

«Вот картина для глаз разведчика», — подумала Надя. И вспомнился ей другой аэродром с его огромным небом, с дуновением легкого ветерка, который так приятно проникал в каждую травинку. Из глубины памяти возникло на миг, как они с мужем поднялись на самолете в небо. Доброй, чудесной представилась ей земля.

«Там и сейчас величественно и тихо», — подумала она, глядя вверх.

— Доктор! Фрау Надя, — окликнул немец и быстро зашагал в ее сторону. — Отто Геллер! — отрекомендовался пожилой военный в чине ефрейтора. — Мне говорили, что вы хорошо лечите, — сказал он по-русски. — Я иду к Морозовым. У них часто собираются веселые девушки. Скучно мне. Прошу, фрау, составить мне компанию. Надя согласилась.

Семью Морозовых Надя знала. Слышала, что Аня Морозова работает прачкой в немецкой комендатуре. Связь немца с домом Морозовых ей показалась подозрительной, и все же она пошла, надеясь завести разговор о приобретении лекарств. Операция укрепила ее веру в свои силы. А если к тому же будут лекарства — совсем здорово!

В Сеще семья Морозовых, после того как разбомбили их дом, поселилась в бывшем помещении детсада, недалеко от железнодорожной станции.

Немец постучал. Спустя некоторое время послышались тяжелые шаги. Дверь открыла мать Ани — Евдокия Федотьевна.

— Здравствуйте, пани Евдокия!

— Какая я пани! Смеетесь, господин офицер… Баба и есть баба!

— Проходите, пожалуйста! — послышался из комнаты мягкий женский голос.

Знакомые интонации. Большие, смелые глаза улыбаются приветливо.

— Аня!

— Надюша, милая! Как же это ты?

— Ах, не спрашивай… Все перемешалось в голове и в сердце, — обнимая подругу, ответила Надя.

— О, это хорошо. Подруги вместе. Подруги с нами. Это, как лучше сказать… Очень хороший климат для души.

— Все теперь вместе, — сказала Аня. — И Люся тут, и Маша Бакуткина, Паша, Шура и Костя… Весело будет работать. Да, да, работать. — Аня с каким-то внутренним Значением подчеркнула слово «работать».

Немец улыбнулся с глубоким удовольствием.

— Арбайтен! Арбайтен! Очень хорошо. Работать… Русские должны много работать. Тогда русским будет хорошо. В Сеще большая наша авиабаза. Много, много работать. Русский, чех, поляк. Будет хорошо.

«Это тебе будет хорошо, проклятый фашист», — подумала Надя и тут же перевела взгляд на Аню.

Морозова ответила понимающим взглядом.

— Работать! — снова сказала она. — Здесь, Надя, есть поляки, чехи, румыны. Плотники, столяры, маляры, чернорабочие.

Геллер расплывался в улыбке. У Ани же получалась не улыбка, а так, кислая гримаса.

— Я старше вас. Хотел вам сказать совсем как отец: работайте. Крепите великие акции германской империи.

Против нас — значит смерть. Вот я и говорю, говорю… У меня есть маленькая бутылка хорошего вина.

Отто достал из бокового кармана шинели плоскую бутылку ликера.

— Мать, — позвала Аня, — дайте что-нибудь закусить.

— О, найн, нет!.. У меня есть шоколад. Прошу, пани…

— Вы, Отто, совсем ополячились, — дерзко сказала ему Аня.

— О, да! Я долго жил в Познани. Теперь это провинция великой Германии. Благодатный край.

— А разве вам не нравится в России? — осторожно Спросила Надя.

— Фюрер обещал скоро быть в Москве. Но милые пани видят… Мой чин не велик. Мой карьера — коммерция. Москва, о да, Москва! Прошу, пани! — Отто чокнулся и довольно элегантно преподнес девушкам по малюсенькой плитке шоколада.

— Я слышала от офицеров, что великому фюреру подготовили прекрасную белую лошадь для торжественного въезда в Москву. Не так ли, господин Отто? — спросила Аня с такой интонацией, что нетрудно было почувствовать злую иронию в ее голосе.

— О, да! Прекрасная арабская лошадь. Самых благородных кровей. Через триумфальные ворота внесет нашего Адольфа в столицу России. Но… — Отто на минуту впал в раздумье. Его лицо посерело от каких-то других мыслей. — Вот это «но». У вашего Чехова есть удивительный герой. Он мудрец по-своему. Это есть господин Беликов. Как это — «Человек-футляр». Беликов в чуть-чуть важный момент говорил: «Как бы чего не вышло».

— Это интересно. Очень интересно. Вы — и Беликов, — подзадорила Надя.

— Ах, пани Надя, сказать искренне… Скоро зима. Холодная, снежная, русская зима. А как бы чего не вышло. Аптека в Москве… хорошо… Немцы в прошлом помогали русским в медицине. Наши аптеки были лучшими. — И после короткого размышления продолжил: — О, да! О, да! А если Москва не будет капут?.. — В его голосе Надя уловила нотки испуга. — Тогда плохо! Большого чина у меня нет. У меня есть жилка… Я, пани, коммерсант, могу делать дело… Я открою аптеку там. — Он махнул рукой, показывая на запад. — Там, у себя.

— Конечно, у себя вернее, — улыбнулась Надя. — А то ведь всякое может случиться.

Геллер не понял намека и знай свое:

— Да, да, пани Надя. Нужны деньги, марки. — Отто поднялся, подошел к двери и плотнее ее закрыл.

— Господин Отто! Да вы не стесняйтесь. Пожалуйста, откровенно. Пожалуйста! А там, — Аня указала на дверь, — моя старая мать. Она плохо слышит.

— Я могу дать доктору разные лекарства, инструмент, бинт, вату. Я знаю — у вас нет лекарств, нет бинта.

— Да! Мы в большой беде. А чем вам платить? Марок нет. Советские деньги вас не устроят.

— Я хочу шпик, масло, яйки… Как говорят — пока.

— Совсем как в сказке братьев Гримм, — улыбнулась Надя. — Приходит добрый гномик и приносит мешок подарков.

— О, майн гот! В наши дни быль, сказка — все смешалось. Выпьем, пани, за счастливый конец нашей великой сказки.

— Будет и конец! — воскликнула Аня. — Очень хороший! Как говорят немцы: «Энде гут, аллее гут». Конец хороший, все хорошо!

— Фрау Аня знает немецкие мудрые слова? Я доволен вами, милые пани. Очень доволен. Я буду хорошо говорить о пани своим друзьям. Напишите, пани, — обратился он к Наде, — какие вам лекарства.

Надя попросила поскорее достать аспирин, стрептоцид, йод, спирт…

Перед уходом Геллер обратился к девушкам с монологом:

— Милые пани! Национал-социалисты понимают нелегкое положение русской интеллигенции, поступившей на службу к германскому рейху. Примите мой совет. Не бойтесь. Страх — это плохо. СД действует четко, оперативно. На сорок километров вокруг авиабазы — полный покой. Все большевистские агенты и прислужники изъяты! — воскликнул гитлеровец. — Уничтожены! Да! Да! Я говорю вам это… — Он понизил голос до шепота, — от имени генерала Цепнера, шефа имперской службы безопасности. Да, да. Я все знаю! Хайль Гитлер! — На слове «Гитлер» он пустил такого «петуха», что женщины невольно улыбнулись. — Хайль… Хайль!.. — Он щелкнул каблуками и вышел.

— Аннушка, милая! — бросилась к ней Надя. — Какой день! Ну, пожалуйста, передай Костику, что у меня будут лекарства.

— Косте Поворову? Ты его знаешь?

— Да ты что, голубушка! Мы же родня. Даже больше, чем родня. У нас с ним и мысли, и желания одни.

«Зачем Митрачковой так много лекарств?» — подумала Аня Морозова, а потом не выдержала и спросила:

— Больно ты заботливая. В немецкой управе работаешь. Тяни уж эту лямку как-нибудь, для вида.

— Своих жалею… Ведь одна я на всю округу.

— Так у вас есть главный врач. Пусть у него и болит голова об этом.

— Ты, думаю, понимаешь, что творится кругом. Сколько наших людей нуждается в помощи. Приходят из-за Десны окруженцы, партизаны.

— Боже мой! Разве ты не знаешь приказа Гитлера? За помощь окруженцам, комиссарам, евреям…

— Смерть! — вызывающе вскинув голову, ответила Надя. — Мы с тобой комсомолки! Да и немцы не посмеют преследовать врача за оказание медицинской помощи.

— Эх ты, милая, добрая чудачка! Да не таким, как ты, фашисты крутили головы. Поберегись! А Поворову я все скажу. Попрошу за тебя… Лекарств у Геллера достану. А теперь иди! Скоро комендантский час.

На пороге дома Надю встретил отец:

— Да, Надюша, чуть было не запамятовал. Директор школы тебя спрашивал… Кабанов.

Надя посмотрела на часы-ходики.

— Пойду завтра.

Сын колхозника Андрей Кабанов посвятил свою жизнь школе. Он окончил Стародубское педучилище, стал учительствовать, продолжая свое образование заочно на историческом факультете московского пединститута. Летом он готовил школу к зиме, не хотел мириться с мыслью, что сюда, в Радичи, придут фашисты. А случилось так, что и повестку он получил в тот день, когда в Сеще и Дубровке появились вражеские парашютные десанты и несколько танков, прорвавшихся из Белоруссии. Много молодых людей так и остались не призванными в армию.

Кабанов бросился за реку, надеясь попасть в Дубровский партизанский отряд Мартынова. Но отряд понес большие потери и временно рассредоточился по лесным деревням. Андрей не нашел партизан, зато встретил Ивана Жарикова, своего давнего знакомого.

— Давай, Андрей, к фрицам проникнем на службу. Кабанов велел ему притихнуть, даже пригрозил партизанами.

— Ты куда меня тянешь? Чтоб от своих отвести? Чтоб смерть за мной ходила? — И совсем тихо: — Жена, доченька… Люблю их безмерно.

— Чудак; вот и останешься жив. Мне райком дал задание своих людей в тылу собирать. Ну, комсомолец! Вспомни Павку Корчагина… Изнутри грызть захватчиков надо. Идем, брат, повоюем! — позвал он, озорно скособочив шапку.

Так Кабанов снова вернулся в Сещу, пока еще не зная, что делать, на что рассчитывать. Главное — не сдаваться.

Глава шестая

По ночам Надя часто просыпалась. Отошел от нее глубокий сон, тот, что успокаивает нервы, прибавляет сил. Тишина первозданная, что обычно, в добрые времена, отстаивалась в сельских садах и огородах, словно улетела куда-то. Будил Надю то жалобный крик совы, то далекий и безнадежный вой собаки, то шуршание жучков в пазах крепко проконопаченной избы, то хрипло кричавший во сне брат Сенька.

Вот и нынче, пересиливая дремоту, Надя вышла на крыльцо. Светало. Где-то на большаке машины с хлюпаньем ныряли в выбоины. Слышались возгласы: «Форверст», «Форверст», понукивающие ругательства. Вдруг зашипел кто-то на крыше. Из риги донесся изумленный хохот: скорее всего, филин. А ночь темна, тревожна. Надя представила, как таятся в лесах партизаны, над лесом к черному небу взлетают разноцветные ракеты, режут небо строчки трассирующих пуль. Прислушалась к уличной тишине, вздрогнула.

— Чего, докторша, не спишь? — неожиданно, словно из-под земли, вырос Махор.

Пьяно покачиваясь, он уже начал свой обход. Хотел крикнуть что-то злое и матерное, но осекся. Перед ним стоял Геллер с небольшим чемоданчиком в руке. Высокий, в новой эсэсовской шинели, он так напугал Махора, что тот едва выговорил:

— У школы буду ждать.

У Геллера не было добрых чувств к русскому врачу, более того, внутренне он презирал и свою службу, за которую еще не получил офицерского чина, и это потемневшее от осенней сырости село с его слякотной дорогой. Но ему нужно было заработать хотя бы вот на таких порошках, что он держал в чемоданчике.

Отведя Надю под навес крыльца, он вынул из чемоданчика большой пакет, тщательно упакованный в глянцевую бумагу.

— Это есть секрет, — хитровато улыбаясь, взглянул на врача. — Обещал — сделал. Это стоит десять килограммов шпик. Можно окорок. Можно русское масло. Чистоган!

Надя блеснула глазами, осторожно взяла лекарства и скрылась, оставив Геллера одного. Через минуту вынесла ефрейтору сало.

— Как говорят русские, надо, чтоб все шит-крыт! Побожитесь!

— Да все между нами. Ей-богу!

Она не научилась в те дни прощать себе минутные слабости, покраснела до ушей. Отошло от сердца, как вспомнила людей, которых надо лечить.

Махор и Надя пришли в школу, когда в большой классной комнате Кабанов вел урок. Полицай открыл дверь не сразу, приложил к дверной щели ухо.

— Идемте! — возмутилась Надя. — Вы полиция, а не гестапо.

Из класса донеслись фразы:

— Я собрал…

— Мы нашли пулемет…

Надя не выдержала и, взявшись за ручку, хотела распахнуть дверь.

— Э-э, нет… — остановил ее полицай, — тут не арифметика. Тут войной пахнет.

Но в это время открылась дверь, и на пороге, раскинув обе руки, предстал Кабанов.

— Господин полицейский! Господин врач! Не ожидал, не ожидал. Проходите! Прошу! Вам бы, господин полицейский, свистнуть у дверей. Свисток есть? — Это было сказано с иронией, но Махор вроде бы не понял.

— Свистнуть — и хап за руку, да в участок, — прищуривая глаз, ответил на это Махор. — Эй, вон ты, пацан, какой такой пулемет нашел?

Но Кабанов не растерялся, не оставил Петьку наедине с полицаем.

— Отвечай, Петенька, нашел пулемет для передачи его великой германской армии. Ручной пулемет?

— Господин полицейский, я нашел пулемет в сещенских мелочах, — бойко ответил мальчишка, — и передам его немцам.

— Ну что ж… Коли так, ладно. Посмотрим. Школу пришли закрывать. Вот врача привел. Мое дело теперь сторона. Мне итить пора. Ну вы, пострелы, — цыкнул он на ребят, — вы того, смотрите.

Махор вышел. Кабанов, убедившись, что тот не вернется, продолжил урок. Ребята по очереди сообщали о собранном оружии. Кабанов улыбался, принимая немногословные рапорты.

— Петя, — обратился он к мальчику лет тринадцати. — Твой пулемет засек полицай. Придется его отдать. Ясно?

— Ясно! — блеснув глазами, согласился школьник. — Только я его изломаю.

— Это, пожалуй, надо сделать, — ответил Кабанов.

— А ежели все немецкое оружие поломать, тогда и войны не будет, — сказал Петька.

— Ну какой же ты у нас сообразительный.

— Наших людей всех не перебьют! — вмешался Васька. Он достал завернутую в бумажку фотографию и с гордостью показал: — Батя мой! Партизан был. Первый. Убили гады… Остался один дед. За батю я им отомщу…

Надежда долго и внимательно смотрела на ребят.

— Так вот, дети, школу мы закрываем.

Наступило молчание.

— Чтобы спасти вас от болезни, сделаю каждому прививку. В хатах соблюдайте чистоту, в дом к больным ни шагу… Мы должны своих людей спасти. Ну а что делать — вы знаете.

— Значит, оружие собирать? — еще раз спросил Васька.

— Обязательно собирать, — ответил Кабанов. — Но очень осторожно. Если кого-то из вас поймают, кричите, клянитесь, что нашли оружие, чтоб передать немцам. Такой у них есть приказ, они даже поощряют тех, кто находит и передает им оружие.

Кабанов прошел по классу, внимательно посмотрел в глаза ребятам.

— Каждому из вас не больше четырнадцати лет. Но вы уже не дети. Вы видели войну. Еще раз прошу — берегите себя!.. Мы победим. Мы будем жить хорошо. А теперь ступайте. Ты, Васек, подожди меня на улице.

Учитель обнял и поцеловал каждого школьника. Лица ребят были суровы и светлы.

Наконец все ушли. Кабанов сказал:

— До чего же они разные, Надежда Игнатьевна. Вот Васек. Бей его, пытай, а он будет на своем стоять. В нем какие-то роковые силы заложены. Откровенно говоря, я боюсь за него. Скорее всего, тут есть и влияние деда. Васек страстно хочет отомстить за отца. Но что придумал: коробок с тифозными вшами. У него дома уже из одного коробка вши разбежались. Может деда заразить. Правда, он уверяет, что всех переловил. Но так ли это? Коробок надо у него сейчас же изъять.

— Да, да! Зовите его скорей.

Кабанов вышел из класса и тут же вернулся вместе с Васильком.

— Вася, — сказала Митрачкова, — ты знаешь, что я врач. Ты смелый, сильный мальчик. Но твоя затея может кончиться очень плохо. Отдай мне коробок.

Мальчик несколько минут размышлял, наконец запустил руку в карман и достал спичечный коробок, плотно завернутый в тряпицу.

— Ладно, возьмите!

Кабанов подошел к печке, чиркнул спичкой и поджег старые тетради, а когда разгорелся огонь, взял у Нади коробок и бросил его в огонь.

— Теперь иди, Вася. — Кабанов погладил мальчика по голове.

Оставшись вдвоем с учителем, Митрачкова сказала:

— Школа закрывается. Надо выработать новую линию поведения. Приказано остаться здесь и тайно работать на своих. Поворов, Сергутин и другие уже действуют. Как видишь, я тоже не сижу сложа руки. Надо пробраться в управу. Надежные товарищи в этом помогут.

— Так мы же комсомольцы! Как людям в глаза смотреть? — воскликнул Кабанов. — Как все это вынести?

Выражение лица Нади изменилось, она опустила голову.

— Знаешь, Андрей, я еще в Смоленске готовила себя к тому, чтобы спасать людей. Создание немецкой управы — это факт, и от него никуда не уйдешь. Но если этот факт обратить на пользу своим людям, если в управе окажутся настоящие патриоты, скрытые враги фашистов — разве это плохо?

— Черт возьми, ведь то же самое говорил Жариков. Да меня и самого будоражит такая мысль. Ломать фашистский порядок изнутри. Прием не новый — вспомните Троянского коня, а все же… Возле нас сейчас крупнейшее фашистское гнездо. И если мы будем достаточно ловки, много сделаем. Сдается, что гитлеровцы, упиваясь победами, пока еще доверчивы… — Кабанов неожиданно оборвал разговор. — Ну я пошел. — И протянул руку.

— Всего доброго, а мне завтра дальняя дорога, в Сердечкине много больных… — улыбнулась Надя.

— Доброе село. Хорошие там люди, верные. Счастливого пути.

Неспокойно было на душе у Кабанова. Он опять стал раздумывать, как держаться дальше. Чем ближе подходил к своему дому, тем тревожнее чувствовал себя. Пробраться в управу, пожалуй, можно, но что потом? И манила эта мысль, и пугала. А вдруг свои объявят предателем и свернут голову? Вспомнил Поворова. «Думать, думать будем», — сказал себе.

Был погожий октябрьский день. Солнце грело почти по-летнему. Боец-окруженец, которому Надя удалила три пальца на ноге, рассчитывал ночью перебраться к Поворовым. Что дальше, будет видно. Оставить его у себя семья Митрачковых боялась: уж очень часто заглядывал Махор. Правда, полицай больше интересовался горячительным и закуской, но все же приходилось держаться настороже.

Надина сестра Тоня одела бойца в старый армяк и провела огородами в заранее протопленную баньку.

— Сиди здесь до вечера, — сказала девчонка повелительным тоном. — Больно? — указала на забинтованную ногу.

— Ничего. И к боли можно привыкнуть…

Тошка не уходила, присела рядом на полок. Боец молча разглядывал лицо девочки, волосы, старенькую фуфайку, которую она зачем-то надела в этот теплый день и теперь парилась в ней, словно картошка в горшке без воды. Она видела, как его детские глаза медленно сползли с ее лица на руки, потом опять на лицо.

— Сколько тебе лет? — спросил он наконец.

— У девчонок про года не спрашивают.

— А мне восемнадцатый пошел.

— Да ты… доброволец!

— Да… Хату нашу разбомбил фашист. Все там и полегли.

Тошка хотела сказать, что все понимает. Ну пусть не все, почти все. Но она была скрытная, ответила скупо:

— Ты хорошо поступил.

— Я и сам знаю. Так нужно.

— Вечером в потемках тебя Санька отведет в Бельскую. Я костыль найду. Прощай теперь. — И протянула руку.

Он легко взял ее тонкие, потемневшие от работы пальцы и, наклонив голову, поцеловал небольшую ладонь. Хотел поцеловать Тошку в припухшие губы, но боялся, что она отвернется.

— Тяжело! — тихо сказала она. — Лучше бы ты не уходил. Надя лечит бойцов, и они куда-то уходят. Очень тяжело провожать… Ну теперь лежи тихо… Сюда никто не придет. Я это знаю точно.

— Прощай, — прошептал боец. — Меня Николаем зовут. Рославльский я. Приеду к тебе после войны.

— Так и приедешь?.. — блеснула она глазенками. — Приезжай! Я тебя буду ждать.

Пройдет два года, получат в Радицах солдатское письмо-треугольник. Прочтут люди и поплачут о погибшей любви. А солдату ответят: «Выбыла Тошка на фронт».

Глава седьмая

Стога сена — на лугах, на лесных опушках. Скольких согрели они бойцов, сколько ран залечили «ходоки», согреваясь в целебном и душистом разнотравье. Осенними ночами пробирались колхозники к дальним стогам, приносили раненым хлеб, молоко, картофель. Перевязывали и обмывали раны, отводили в лесные чащобы тех, кто мог двигаться, а стало быть, и воевать. Случалось, приходили бабы с ребятами, оружие вручали: возьми, бей врагов. И еще приносили женщины то неоценимое, что никем не забудется: нежное чувство милосердия, а нередко и любовь.

В одном из таких стогов сена затаился капитан Советской Армии Данченков Федор Семенович. Он потирал ладонью свою раненую ногу и, несмотря на тупую боль, радовался, что пробился наконец домой. До Дубровки рукой подать, да и родное Жуково недалеко. В своем воображении капитан рисовал создание партизанского отряда.

Тайно, где по-пластунски, а где и во весь рост, оврагами, балками торопился Федор в районный центр Дубровку. Ныла рана. В одной из ночных стычек с гитлеровцами разрывная пуля ударила ему в бок. Ранение было не опасное, но сказывались усталость, голод. Перед глазами плавали круги, в ушах звенело, к горлу подступала тошнота. В стогу сена, укрывшись плащ-накидкой, он пролежал сутки. Сырая, оборванная одежонка не грела. Он старался дышать себе за пазуху, чтоб сохранить капельку тепла. Таким, больным, заявился он в дом Буравилина Михаила, своего двоюродного брата. Трудно забыть великие даты родного календаря. Данченков пришел в Дубровку в канун праздника Октябрьской революции.

Михаил тревожно вглядывался в окно. Увидев человека, быстро шагавшего в сторону его дома, удивился: «Зачем этот худой и высокий торопится, что ему надо?»

Человек вскочил на крыльцо и толкнул дверь в сенцы. Вошел в комнату.

— Учитель, Алексей Палыч! — глуховатым баском воскликнул Данченков. — Думал о вас брата спросить. А вы тут как тут. Идемте вот сюда… Михаил, — окликнул он. — К нам гость.

Сели за стол. Завязалась беседа, долгая, задушевная.

— Надейся на меня, Федор, какая бы беда ни случилась. Да я теперь и не один. Мы уже действуем. Кажется, что тут все заледенело. Но это лишь сверху. Подо льдом вода бурлит. Так и у нас. Могу назвать людей — верных, дельных, умных, хитрых.

— Отлично! — Федор пристально поглядел на Сергутина, сидевшего тут же. — Со мною из окружения выходил батальонный комиссар. На одном открытом поле мы вели бой с отрядом гитлеровцев; когда метнулись к лесу, комиссара настигла немецкая пуля. Ранение тяжелое. Едва мы его до лесочка дотащили. А тут снова фашисты следом. «Ребята, мне ведь все равно. Кому-то надо умирать, — просто сказал комиссар, по-мужски, — вам жить надо, бороться. Свое я пожил. Ребята повзрослели. В Сибири живут. Ты, Федор, — на меня поглядел, — поспеши на родину. Партизанский отряд сколоти. Надо бороться. В тылу врага можно бороться. Там у вас леса дремучие, снега сыпучие. Поднимайтесь, братцы, в тылу во весь рост». Расцеловал он всех нас. А немцы идут по следу. «Дайте, — попросил, — автомат, гранаты. Задержу». Мы ни в какую. А он озлился: «Приказываю! Я среди вас старший. Вы что, будете меня полумертвого спасать? Это не подвиг! Себя сохраните». Я так и не узнал, какое задание выполнял комиссар. Мы — в лес по его команде. А когда затих его автомат, отгремели гранаты, мы были уже далеко. Видно, дорого заплатили фашисты за смерть комиссара. Война как-то по-новому мне открылась. Я убедился, что и в тылу можно бить врага. Правда, опыта войны на территории, занятой противником, у меня нет. Но приказ комиссара выполню, создам партизанский отряд. Да и партия к этому призывает. В клетнянских лесах действует подпольный райком партии, в дятьковских — тоже… Я уже встречал партизан-разведчиков.

— В добрый путь! Молодец! Мысли у тебя зрелые. Главное — не упустить время. Почему я говорю о времени? — задал вопрос Сергутин. — А вот почему: пока гитлеровцы, как ни странно, небдительны. Все они до отвратительности верят в свою скорую победу. Если их турнут под Москвой, а это будет обязательно, быстро спесь сойдет. Ты не поверишь, чем я болел: тоской по боевому человеку. Вижу: ты такой человек. Без лести, от души говорю. Действуй! Теперь я тебе тоже кое-что открою. Назову надежных, умных людей. В Бельскую пришел Костя Поворов, лейтенант. Николай Никишов тонко себя ведет, помог Поворову в полицию устроиться. Костя — комсомолец, человек талантливый. Семья у него очень добрая, отзывчивая. Есть еще надежные люди из сельской интеллигенции. По духу, по мыслям, как говорят, свои в доску. Вот Надя Митрачкова. Числится врачом управы. Это для виду. Я тоже пойду на работу в управу. Подстроим так, что учителя Кабанова из Радич пригласят, врач Грабарь уже там. Старостами поставим своих людей.

Наступило молчание.

— А ведь это здорово: в немецкую управу — надежных людей! Хороший план. Понимаю вашу задумку: создать Дубровское и Сещенское подполье — это то, что надо, к чему партия призвала. Но учтите, в Дубровке и Сеще будет не легче, чем в партизанском отряде. Прятаться там, считайте, негде… Это не Клетня, где кругом лес.

— Я тебя понимаю, дорогой Федор. И все же такие неустрашимые есть! Многим можно сполна доверять.

— Да, да! — воскликнул Данченков. — Под Кричевом гитлеровский офицер скомандовал пленным: «Кто с нами — направо». «Мы — советские люди», — крикнул раненный в голову боец и хватил фашиста кирпичом. В колонне началась заваруха, многие убежали. У бойца была истинно партийная совесть. Для таких, как он, главное в жизни — любовь к своим людям. Его тут же хотели пристрелить, но он вырвал у конвойного автомат. Этим и спас многих.

— Любовь к товарищам у советских людей так же естественна, так постоянна, как дыхание, — сказал Сергутин. — И еще одна черта красит советского патриота — благодарность Родине, народу. На днях мне Надя Митрачкова так и сказала: «Все сделаю, чтобы облегчить страдания советских людей. Жизни не пожалею. Они дали мне образование. Все, что я приобрела, куплено дорогой ценой — кровью, страданиями и трудом миллионов». Ну каково? — Он на минуту задумался. Молчал и Федор. — Останусь жив — соберу школьников всего нашего района и задам один вопрос: «Кто победил в этой великой и небывалой войне?» Ученые, писатели, полководцы, отвечая на этот вопрос, создадут толстые книги, а я отвечу одним словом: патриот.

Из казармы, расположенной в школе, врывались в дом пьяные крики.

— Ишь разгулялись. — Федор зло усмехнулся.

— Дай время. Теперь для нас подполье — не только история нашей партии. Большое дело начинаем, Федор… Большое.

— Я рад, что будем вместе. Нам с вами ясно, во имя чего живем, куда стремимся, что оставим после себя. А это главное, — сказал Сергутин, прощаясь.

Данченков без долгих предисловий предложил Буравилину работать на партизан.

— Так где они? — недоверчиво засмеялся Буравилин.

— Один из них перед тобой.

— Куда ты, туда и я, — согласно ответил Буравилин.

Праздничные дни Федор провел в доме брата, встречаясь с верными людьми. От этой даты и ведет свой счет Дубровское подполье и вскоре родившийся партизанский отряд Федора.

Глава восьмая

Андрей Кабанов перед выездом в Дубровскую управу собрал ребят на последний урок. Это был час мужества. Ребята читали патриотические стихи, отрывки из поэмы «Полтава», из «Бородина». Клятвой прозвучали слова Павки Корчагина о жизни, которую надо прожить так, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Но больше говорили о деле. Подытожили сбор оружия: тридцать семь винтовок, десять ящиков с патронами, три ящика с гранатами, два ручных пулемета. Ребята решили продолжать поиски оружия и прятать его в заветных местах.

На следующий день рано утром, когда осенние туманы еще стелились по полям и оврагам, в Колькин дом пришел Вася. Хитровато улыбаясь, громким шепотом сказал:

— Коль, пойдем покажу, что нашел.

— Так я тебе и пошел… Ты скажи — куда, зачем?.. Теперь война. Все надо делать точно, — вспоминая назидательный тон директора, говорил Колька.

— Я нашел пу-ле-мет! И еще что-то страшное. Покажу… Сам напугаешься. Ну… Побежим в сещенские мелоча. Возьми хлебца, а то у нас с дедом нет сегодня.

Пошептавшись со старшей сестрой, Коля ушел в чулан. Оттуда он возвратился в старой братниной фуфайке, грудь под ней топорщилась, и Васька догадался: там — хлеб.

В сещенские кусты — мелоча — они шли кружным путем, боясь встречи с аэродромным патрулем. За речкой наткнулись на труп немецкого солдата. Их пугало не только зрелище смерти, но и тяжелый запах.

— Вот оно, страшное! Ух! — Васька закрыл рот ладонью и надул щеки.

Колька выдержал волну трупного запаха и, как бывалый человек, сказал:

— Бой тут был.

Через несколько минут ходьбы увидели еще один труп. На дне небольшого окопчика рядом с пулеметом лежал парень. Ребята скорбно глядели на высохшее мертвое тело. Погибший казался им совсем молодым.

— Вот и пулемет. Наш пулемет. Советский. Парень погиб, а пулемет должен стрелять, — по-взрослому, как хозяин, сказал Вася.

Ребята вытащили пулемет из окопчика и стали очищать песком запекшуюся на кожухе кровь. Они чувствовали сладковатый тошнотворный запах, неотделимый от смерти.

— Ртом дыши, ртом, — советовал Вася, терпеливо перенося трупный запах, который лез в нос, забивал легкие.

— Давай бойца закопаем, — предложил Колька.

— Отнесем пулемет, там, в доте, есть солдатская лопатка. Вернемся и закопаем.

Тащить пулемет, состоявший из разных выпуклостей, выступов, углов и граней, было нелегко. Все это больно впивалось ребятам в плечи, лопатки.

Разные мысли лезли в головы ребятам, одна держалась особенно крепко: представлялось, что они несут труп. Так крепко пахла война. Наконец-то увидели заброшенный, но ладно сработанный дот: крыша и стены из толстых железобетонных плит. Дот был глубоко посажен в землю. Казалось, он вырос из земли.

Ребята спрятали пулемет, укрыли его сушняком. В одном из углов дота в ящике лежали гранаты. Кто-то набросал на них солому.

— Тут уже работали! — смахивая с лица паутину, сказал Коля. — Кто бы это? Поймают фашисты — убьют.

Землистое лицо Васьки было спокойно, только хлопали большие светлые ресницы.

— Да вот, пастой. — Он отодвинул старую доску, покопался в каком-то тряпье и достал карабин. — Видел?.. Новенький. Смазал я его, тряпками обмотал.

— Значит, это ты тут? — воскликнул Коля. Лицо его посветлело от радостной зависти. — Давай скажем Андрею Ивановичу, что мы вдвоем собрали. Ладно? — прибавил он дружелюбно.

— Так и скажем, — подхватил Вася, блеснув в его сторону голодными глазами. — Ты садись вот на этот ящик. Тут совсем сухо, тепло. Давай поедим. А?

Колька достал краюху хлеба и, отломив большой кусок, протянул Васе.

— Вкусно! Хлеб ваш соленый, — похвально сказал Васька. — Коль! Меня поймают, ты будешь?

Коля понял, о чем речь, сказал твердо:

— Буду. Честное пионерское, буду, до конца. К партизанам уйду.

Налетел ветерок, и по кустам пробежала волна серебристого света — последние паутинки.

— Пойдем закопаем парня.

На могильном холмике посадили сосенку — чтоб не забыть место.

Вася на минуту задумался. Он вспомнил своего отца. Может быть, и его отец где-нибудь лежит так, бездыханно. А может, он жив? Что, если его не расстреляли, если он убежал? Мальчик точно не знал — мертв или жив отец, но остро чувствовал: пока сам жив, должен ждать отца, делать такое, за что отец похвалил бы. Оружие — это хорошо!

— Чего зеваешь? — толкнул его Коля. — Идем.

— Коль! — доверительно шепнул Вася. — Я спрятал на станции бутылку с горючей смесью. Фашистов угощу.

— Поймают — убьют.

— Хитрого да ловкого не поймают. А я теперь хитрый, — томил Вася друга загадочными разговорами. — За батю дам им прикурить…

Не доходя до Сещи, ребята разошлись. Вася убедил товарища, что непременно должен побывать на железнодорожной станции.

— Ну ладно, иди! — согласился Коля.

Вскоре Вася прибежал на станцию, раскопал запрятанную бутылку с горючей смесью, спрятал ее за пазуху. Потом, как это делают побирушки, стыдливо подошел к грузовой машине. В кузове, плотно прижавшись друг к другу, на соломе сидели гитлеровцы. Васька начал жалостливо, нараспев:

— Пан солдат… Спичку дай. Спичку дай. Нет спички. — Постучал по коробку и мгновенно бросил бутылку. Машина сразу вспыхнула.

— Стой! Убью!.. Капут! — закричали солдаты, выпрыгивая из кузова.

Некоторые гитлеровцы были охвачены пламенем. Но Вася с прытью преследуемого зайца нырнул под вагон, с разбегу перепрыгнул канаву и понесся в сторону речки Сещи. Он уже был далеко, когда из заднего вагона эшелона выскочили два гитлеровца с овчаркой. Настигнуть мальчишку оказалось нелегко. От станции по шоссе помчались два мотоциклиста, рассчитывая перехватить беглеца. Вася скинул сапоги, фуфайку и так быстро бежал, что вскоре исчез из поля зрения преследователей.

Солдаты спустили черного пса. С озлобленным рыком тот бросился по теплым следам мальчишки. Это было похоже на травлю зверя. Овчар метался в прибрежных кустах, прыгал в воду, обнюхивал лозняк и снова оглашал берег злобным лаем. Притравленный на людей, злобный пес стремился отыскать жертву. Вася прятался в реке у глубокого берега, на мгновение появляясь на поверхности, чтоб глотнуть воздуха, и снова исчезал. Напрасно овчар несколько раз бросался, завидя мальчика: Васька успевал нырнуть и снова выплывал там, где собака не ожидала его. Но развязка была близка. Гитлеровцы на мотоцикле уже подъехали к противоположному берегу, а пешие пробирались через кусты. Овчар снова прыгнул в речку, и снова мальчик нырнул: его голова и плечи теперь показались из воды там, где кончался вирок. Дальше — отмель. Прятаться было негде, да и бессмысленно. Вася понимал это и поднял над головой руки с посиневшими от холода ладонями.

— Очень сильный ребенок! — невольно воскликнул один из мотоциклистов.

— Уберите собаку, — крикнул Вася, показывая на овчара.

Гитлеровцы подозвали собаку, взяли ее на шворку и подали мальчику знак выходить на берег. Вася покрасневшими от воды и горя глазами посмотрел окрест — на любимые поля, на тихую речку, где совсем недавно ловил щурят, на кусты, где с Колькой искали патроны. Увидит ли он снова Колю, деда, Андрея Ивановича?

Встретившийся по дороге к эшелону Махор стал просить солдат отдать ему Васю. Но то ли гитлеровцы не понимали полицая, то ли исполняли приказ — доставить мальчишку в эшелон.

— Прочь, прочь, — закричали они в один голос.

Вот и вагон. Вася обрадовался, увидев возле путей остов грузовой машины, которую он поджег.

В коридоре вагона мальчик начал чихать от острого запаха лекарств. На полках сидели солдаты, которых Вася угостил огнем. Солдатам делали уколы. Человек в белом халате грубо закричал на мальчика. Из соседнего купе, завешенного белым полотном, вышел сутулый, нескладный гитлеровец с несчастными глазами дрессированной обезьяны. Пр и виде пленного лицо его исказилось злобной гримасой.

— Раздевайся, — приказал он мальчику и стал рывком стаскивать с него мокрую одежду.

Васька разделся догола. Вошел гитлеровец — высокий, худой, с лицом, на котором застыла злость. В руках он зажал большой шприц с какой-то жидкостью. Сутулый заставил Васю растянуться на полке. Мальчик почувствовал, как треснула его кожа, игла вошла в спину. Больше ничего не помнил.

Очнувшись, не мог понять, где он и как сюда попал. В купе с зашторенными окнами было темно и тихо. Только у самого потолка светился зеленоватый глазок. Лежа в сумрачной тишине, Вася ничего не мог вспомнить. Может, он умер? Может, его положили в большой склеп? Попробовал крикнуть, но крика не получилось, густая жижа залепила горло. Прошло немного времени, снова появился высокий гитлеровец в халате. Купе ярко осветилось.

— Этот зверек удивительно живуч, — проговорил врач с лицом испуганной обезьяны. — Уди-ви-тель-но! Вы отдаете его мне? Он нужен военной медицине. Он очень крепкий кролик.

— Хорошо. На благо великого рейха… Берите! — сказал сутулый.

— Ты будешь цифра… Номер… — Гитлеровец в белом халате вынул из бокового кармана записную книжку в глянцевом черном переплете и сказал, записывая что-то: — Ты будешь номер пятьдесят девять. Пятьдесят девять! — властно повторил «белый халат».

Вася смотрел на врача широко раскрытыми глазами, ему не было ни больно, ни страшно, ни любопытно. Он испытывал глубокое безразличие ко всему.

— Пятьдесят девятого накормить, — приказал «белый халат».

Принесли еду. Васька откусил кусочек хлеба, а к консервам не притронулся — не хотел льститься на подачку. Гордость в нем закипела.

Опять подошел «белый халат».

— О, майн гот! — сказал он без злобы. — Я так и думал. Ты будешь отличный кролик. Тебя хватит надолго.

Так исчез Васька. В ту же ночь эшелон ушел на запад. Уехал и номер пятьдесят девять.

Глава девятая

В один из холодных ноябрьских дней Сергутину занеможилось и он остался дома. Дубровская управа требовала от Сергутина муку для военного соединения, прибывшего на станцию Олсуфьево. Аня — переводчица, с которой часто встречался Сергутин, — подслушала разговор в немецкой комендатуре и теперь передала, что в Олсуфьеве расположились остатки дивизии СС, разгромленной под Москвой.

После встречи с Данченковым Сергутин почти ежедневно обходил дома своих знакомых и брал от верных, стойких людей слово помогать партизанам. Количество желавших оказывать сопротивление фашистам в разных формах (то ли прямой борьбой, то ли пропагандой правды о Советском Союзе) росло с каждым днем.

Больного Сергутина все же вызвал к себе в кабинет начальник управы Кушнев. Он был знаком Сергутину. Кушнев преподавал географию в Дубровской средней школе. Его считали вполне надежным, советским человеком и вдруг совершенно неожиданно с приходом фашистов он оказался у них на службе. Шептали, будто он завербован еще раньше, до войны.

— Хлеб! Хлеб!.. Где мука? — закричал он на Сергутина. — Ну что молчите?..

— Да вот занемог. Мне бы погреться возле домашних угольков. А так не ручаюсь за себя, — спокойно, но глухо ответил Сергутин.

— Ладно! Пошлите дежурных райуправы с приказом для мельников. И поймите: хлеб — это жизнь, сила, победа. Сами знаете. Но сила эта может быть обращена и против нас, если хлеб попадет в чужие руки. Контроль необходим. Я вам доверил, за вас хлопотал. Оправдайте доверие немецких властей. Куда вам с вашим здоровьем! Семья ой-ой… Не проживете без нас. Скоро школу откроем. Да что школа… Она вашу ораву не прокормит.

— Спасибо за беспощадную откровенность. Иду, буду действовать! А все же дайте мне три дня постельного режима.

— Хорошо. Да вот, кстати, обратитесь к главному врачу. Он вам какое-нибудь зелье от удушья выпишет. Идите и помните: хлеб, хлеб! — воскликнул Кушнев.

Как только закрылась дверь за Сергутиным, в кабинет вошли заведующий сельхозотделом Патрицкий и помощник начальника управы Рылин.

— Ну, друзья, как ваше самочувствие? А мне пришлось политобработкой заняться.

— Зря нервы портите. Кулаком по столу — и все тут, — прошипел Патрицкий.

— Гм… положим, да. Но он мне всегда нравился. Умен, черт его подери.

— Может, излишне доверяете Сергутину? Я имею сведения, что он уже помогал хлебом солдаткам и жидам. Доверять ему опасно, — подтвердил Рылин.

— Опасно, говорите?.. А кто Сергутин? Беспартийный. Обойден коммунистами. Мелкий был у них служака. Да и на заводе в Бежице ничем не отличился. Тебе вот я доверяю. А ведь ты активистом слыл, — вспылил начальник, обычно сдержанный в присутствии подчиненных.

— Верно. Активист. Но это — личина. Да я за батьку, за хозяйство, за обиду горло перегрызу. Пусть берегутся! — вскипел Рылин.

— Вот и действуй, да только с умом, — поспешил ответить Патрицкий.

Глава десятая

Сергутин пригласил к себе трех курьеров, чтоб разнести приказ управы по мельницам.

В этот день в качестве рассыльных были мобилизованы подростки: они знали адреса, многие были знакомы с мельниками. Сергутину очень хотелось сообщить мельникам о начавшемся разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. Размалывать зерно ежедневно приезжали сотни людей. Каждый старался в это трудное время утаить скромные запасы, чтоб не вызывать новых поборов. Приносили больше на своих плечах пудики. Здесь, на мельнице, обычно узнавали друг от друга различные военные новости. Какая же была радость, когда партизаны-разведчики из Дятькова подарили мельнику Лучину «Правду» с докладом Сталина на торжественном собрании в честь Великого Октября! Лучин передал газету деньгубовским мужикам, оттуда она попала в Ершичский район Смоленской области и каким-то окружным путем один больной подарил ее Митрачковой. Надежда, в свою очередь, отдала газету верному человеку из Дубровки, а тот — Сергутину. За газету «Правда» или за листовки со сводками Совинформбюро жители охотно предлагали сотни рублей. В глубинках гитлеровцы появлялись наездами — боялись заразиться тифом. Вручая посыльным приказ, Сергутин напутствовал:

— Говорите, что приказ строгий, железный. Хлеб гитлеровцам позарез нужен. Под Москвой жестокие бои. Немцы все время пополняют свои части. Много раненых в тылу.

Ну кому же из крестьян, умудренных житейским опытом, не было ясно, что Москва крепка, что дела противника на столичном фронте плохи?

— Дяденька, — спросил один паренек, — а фрицы говорят, Москва под Гитлером…

— Ну и пусть говорят. Настоящий человек в такие россказни не верит. Вот так, — отозвался главный мельник.

Сказать такое, да еще служащему управы, было нелегко, а может, и опрометчиво. Но Сергутин не страшился за себя. Он верил, горячо верил, что наша возьмет. Отсюда и смелость.

В прошлом рабочий-токарь, он вырос в подлинно интеллигентного человека с высоким духовно-нравственным уровнем, обладал необъяснимой душевной властью. А ведь вовсе не был краснобаем. Говорил сдержанно, взвешивая каждое слово. Приедет в деревню или на мельницу — и вот уже люди вокруг него. Всякое дело сразу оживало, преображалось, становилось серьезнее. К Сергутину приходили партизанские разведчики, с ним общался Данченков, встречались Поворов, Митрачкова, партизаны. И тогда лилась его тихая беседа, у людей светлели лица, разглаживались морщины.

После ухода посыльных кто-то постучал осторожно в дверь. Сергутин всегда открывал двери сам. На пороге стоял коммунист Иван Хапуженков. Покинув Дубровский партизанский отряд из-за частых болезней, он по заданию руководства отряда устроился заготовителем в управу.

— Плохо дело, — проговорил Иван с хрипотцой. — Фашисты не оставили ни одного пуда хлеба для снабжения жителей.

— Я уже знаю, Пфуль еще вчера предупредил. У кого припрятана мука?

— Есть у мельника Лучина. Мудрый мужик, сумел спрятать… И убедил немцев, что нечего было молоть.

— Привези ее днем к кому-нибудь из надежных людей и раздай по нашему списку.

— Понял. По правде сказать, боязно.

— Конечно… Мы ходим по острию ножа. Сумей одолеть боязнь-то.

— Вчера мужики из Ершичей говорили, что на речке патруль задержал семь колхозников. У одного оказалась справка, что он является членом колхоза «Красный партизан».

— Ну и что? — не выдержал Сергутин. — Ты не беспокойся. Уверен — все будет хорошо. Сегодня я еще в больных числюсь. Собери наших людей у Перхунова. — Сергутин назвал несколько фамилий. — Надо по душам поговорить, связать друг друга клятвой верности… Время, сам понимаешь, какое. Да ты что стоишь? Садись, позавтракаем. Вот картошка. Есть и сальце. Садись, ешь.

Провожая гостя, Сергутин напомнил:

— Так не забудь — ровно в семь вечера.

Глава одиннадцатая

Федор Данченков после встречи с Сергутиным в Дубровке не пошел в родное село. Он продолжал изучать обстановку, осторожно заводил знакомства. Несколько дней провел в ночных походах по окрестным селам.

Данченков знал, что за рекой уже действуют его земляки — дубровские и рогнединские партизаны. Их разведчики почти ежедневно появлялись в деревнях на правом берегу. А Федор был не из тех, кто тратит время, да и ревнивая ответственность не давала покоя. Из бесед с верными людьми он узнал, что молодежь (особенно комсомольцы) собирает оружие и прячет его в потайных местах. Семья Гаруськиных из поселка имени Свердлова, что раскинулся по берегу быстрой речки Белизны, даже заимела свой арсенал.

Холодными осенними ночами, когда густой туман стелился по земле, комсомолец Ваня Гаруськин с дружком Митей ходили по лесу, примечая оружие, спрятанное отходящими частями Советской Армии. Окруженцы верили в свое возвращение, оружие тщательно зарывали в окопчиках, в болотных ямах, засыпали песком или хворостом, опускали в приметных местах на дно речек и озер.

Ваня убедил своего отца Игнатия Ивановича, что оружие надо собирать по-хозяйски в одно укромное место. Втроем они исходили все поля недавних боев, выискивая оружие и доставляя его в поселок. Здесь и устроили тайник. Все оружие вычистили, смазали автолом, завернули в мешковину и закопали. Одним словом, подготовили для бойцов. В огромной яме в разобранном виде поместили и две пушки-сорокапятки. Митя вскоре погиб — его застрелили фашисты, когда он метался по лесу, надеясь встретить партизан. Гибель друга не остановила Ваню; он стал осторожнее, но сбор оружия и поиски верных людей продолжал.

Встретились Гаруськины и с Федором Данченковым. Хроменький паренек очень понравился Федору своим оптимизмом, верой в победу. Ну а старший Гаруськин духом был под стать сыну.

— Слышал, Игнатий Иванович, — спросил его Федор, — что гитлеровцы о Москве кричат?.. Вон уже Гитлеру белую лошадь приготовили… — И в глаза ему посмотрел, словно вызывая на искреннюю отдачу.

— Эх-ма! Голубчик, всяко на нашей земле бывало. И Москву враги, случалось, жгли-уродовали. А она стоит себе, красуется. Поверь мне, Федор, так турнут фашистов от Москвы — всю зиму будут кровавыми слезами обливаться. Ты скорей записывай меня в отряд.

— Да ты не сдюжишь, трудно в лесу. Ни жилья, ни баз, ничего пока нет. Топаю по селам. Людей допытываю. Тому и радуюсь, что духом люди наши не оскудели… Отзываются!

— А говоришь, не сдюжу! Ах ты, господи! — Он встал, прошелся по хате. — Да разве было когда, чтоб русский мужик не сдюжил? — И сам ответил: — Не было такого!

Некоторое время молчали.

— Тяжело! Ну а когда в лихолетье русскому мужику легко жилось? А? Скажи, Федор… Всё мужиком держится. И нива, и война.

— Да, это неопровержимо! Вот ты, Игнатий Иваныч, оружие с мальцом собираешь — страшное это дело. Увидят фашисты — не простят.

— Знаю! И не страшусь. А почему? Да ведь дело наше святое… Враг, словно на подъеме, силы набирает, на Москву лезет. А мы вроде бы с вершины под уклон идем… Сказка, парень! Не будет так. На войне есть приливы и отливы. Сейчас вроде бы с приливом гитлеровцы плывут вперед. Только все это временно. Верю, что наши их опрокинут. Война, как полая вода, крутит, вертит огромные льдины, а потом как зачнет их дробить, глядь-поглядь, и нет тех льдинищ. Одна весенняя кипень голубеет. Вся страна поднялась фашистов гвоздить. Скоро, скоро им под Москвой крышка. Пущай злобными, мертвыми глазами звезды считают. Вот и прошу тебя, Федор, пиши меня и парня моего… Не терпит душа. Говорят, что в отчем доме спится много, да только я ночами метаюсь. Пиши!

— Боишься не успеть? — улыбнулся Федор. — Эх, Игнатий Иваныч, дорогой мой человек! Ты нам тут нужней. В лес я скличу добровольцев, а по селам разве верные люди у нас лишние? Такие, как ты, — наша народная опора, наш крепчайший тыл. Вон сколько оружия собрал! В других селах тоже вооружаются. Народ у нас красивый, не униженный — не стерпят советские люди фашистского порядка. К зиме сотни две — три соберу в отряд. Вот тебе и подъем… Спасибо, Иваныч, за приют, за доброе слово.

— Отдохнул бы вон в той темной горенке.

— Спасибо, друг, пойду дальше. Меня сейчас, как волка, ноги кормят.

— Пойдешь? А пропуск? Встретят, скомандуют — и конец…

Данченков благодарно посмотрел на взволнованное лицо Игнатия. Он по опыту знал, что теперь почти все живут в муках, сопряженных с голодом, болезнями, смертями.

— Не беспокойся! Вот он, пропуск. Сергутин снабдил.

В тот же ноябрьский вечер Данченков пошел в Алешню к директору школы Митраковичу.

Огородными стежками, стараясь не шуметь, подошел Данченков к дому директора. Окна завешены, как и везде, потому село и похоже на большое черное пятно. Жутко… Хоть бы залаяла где-нибудь собака или хлопнул крыльями петух, возвещая соседям о том, что проснулся. Хоть бы промычала корова или заржала лошадь. Как все изменилось за короткий срок… Кажется, небо и то почернело: стало суровым, неприглядным.

Трагичное время. Его можно пережить, укрывшись в большом селе, где тебя не знают. Найдется и вдова, что объявит тебя мужем. Пригреет, отдаст костюм своего солдата, а что будет потом, когда постучит совесть в сердце?.. Нет! Федор так жить не мог. Он уже прикоснулся к чистому, светлому, сильному. Трагедия фашистского нашествия родила у народа необыкновенную душевную стойкость, и Федор каждый день своего похода чувствовал сердцем и понимал разумом, как в глубине народной души растет великое, небывалое доселе сопротивление. Он вспомнил слова поэта, которые впервые услышал мальчишкой:

В наших жилах кровь, а не водица,

Мы идем сквозь револьверный лай…

Кровь, а не водица. Живая, русская, извечно кипящая кровь великих бунтарей…

Данченков постучал в дверь маленьких сенец.

— Кто там? — послышался знакомый голос.

— Свои, господин староста, свои!

Дверь открыл спокойный моложавый человек лет тридцати с небольшим, белобрысый, круглолицый.

— О! Гость ко мне! Входи, дорогой, входи!

В комнате было тепло, уютно. Пахло младенцем, свежим хлебом. Федору всегда нравились эти запахи. Они напоминали далекое, родное.

— Я, дружище, ждал тебя… Тут еще гость. Из управы. — И хозяин отдернул занавеску спаленки. — Любуйся.

— Вот это да! — воскликнул Федор, обнимая Сергутина. — По такому поводу можно и выпить. Здравствуй, учитель!..

Пока жена Митраковича готовила закуску, Федор узнал много нового.

— Вот, друг, как все хорошо сложилось. Перед тобой не бывший учитель Дубровской средней школы, а ответработник немецкой управы, номенклатурное лицо фашистской службы СД. Личность, проверенная до пятого колена. Даже в Бежицу посылали запрос, заводских расспрашивали. Два часа со мной вели разговор в канцелярии СД на станции Олсуфьево. Потом возили в Рославль, чуть ли не самому генералу хотели представить. Да, видно, телом не вышел. — Сергутин закашлялся. — Фу ты, черт бы их побрал, замучили. Зато теперь полное доверие. Даже во — гляди! Круглосуточный пропуск по всему району. Главный инспектор всех мельниц района. Мучная крыса.

— Ха-ха-ха! Ну, брат, и молодец же ты!.. Да ради этого… Староста! Поздравим учителя с высокой должностью…

— Да, брат, все сложилось как нельзя лучше. Просто удивительно, хотя оно и понятно. Никто из серьезных и порядочных людей не идет к ним в управу. Так они моей кандидатуре возрадовались. Не думаю, что здесь обошлось без наших разведчиков. Я встречался с парнем из НКВД. Он, как и ты, намекнул, что, мол, неплохо бы мне устроиться где-либо у оккупантов.

— Да… Учитель Сергутин — главный мельник района, — пряча в губах смешинку, сказал Митракович.

— Прошу по этому случаю… Надо полагать, что теперь я буду с хлебным пайком, — ухмыльнулся Данченков.

— А это как заслужишь! Важно вот что, господа… Правда, иногда и такое вырывается — «господа-товарищи», но эту промашку даже немецкие начальники стараются не замечать. Важно, что две — три мельницы будут работать на партизан, остальные данью обложим. В комендатуре составляют списки жителей Сещи и Дубровки. Евреям, семьям коммунистов и актива — ни грамма хлеба.

— Голодом собираются морить? — взорвался Федор. — Вот гады! Да, жизнь на партизан много обязанностей возложит.

— Посуди сам — не можем мы допустить, чтобы рядом с нами дети умирали голодной смертью. Теперь, Федор, окажи помощь: один не справлюсь, без обиняков говорю. На мельницах надо заиметь своих людей. Твердых, хитроумных.

— Эх-ма!.. Люди… Всюду нужны люди. Как ты сказал? Хитроумных? Но мужики-то воюют. Правда, кое-кого не успели отмобилизовать. Окруженцы, или, как их зовут, ходоки, прячутся по деревням. Этих всех взяли на учет.

— Этих ты бери к себе, Федор. Этим фрицы работу на мельницах не доверят. Комендант меня предупредил: за каждого лично я в ответе. Попадет один какой-нибудь раззява, а все дело провалит.

— Ну, друг, короткие сроки нам отвела история, — дернул Федор густыми черными бровями. — Ничего, найдем людей. Если умно поищем — найдем. — И продолжал обнадеживающе: — Весь ноябрь и декабрь я твой помощник в этих делах. Знаю надежных людей: Гаруськиных. Вот таких в наш актив.

— Смету составляй, Федор, — вмешался Митракович. — Жизнь теперь особая — все на учет надо брать. Чтоб без ошибок.

— И это надо, даже очень надо, — кивнул Федор. — Поднять людей — да в лес. Хоть сегодня. А дальше что?.. Вот и прав Митракович — всё учесть должны. Все распланировать, посчитать наличные ресурсы. Мать мне говорит: «Возьми, Федор, кол хороший, ступай по хатам. Лежит мужик, дезертир окаянный, колом его мобилизуй, в лес гони. Ходока усмотрел — бери! Так всех бы подряд…» Нет, братцы, на такое совестливое дело колом не пошлешь.

Беседа длилась до глубокой ночи. Хотелось поговорить, помолчать вместе, потом опять поговорить, подумать, повспоминать — испытать некую едва уловимую сущность такого сложного, такого небывалого бытия.

Неожиданно послышались шаги. Человек взошел, потрогал кольцо от щеколды и замер. Сидящие за столом притихли. Хозяйка краешком занавески протерла окно. Человек на крыльце потоптался, опять потрогал кольцо.

— Да ведь он с ружьем, — шепнула хозяйка. — Полицай… А может, ходок? Царица небесная! Матушка! — зашептала хозяйка. — Да вон там и подводы, и люди… Немцы, скорее всего.

Шаги громко зашуршали под окном. Стук — легкий, осторожный, и голос — тихий, просящий:

— Открой, хозяин, свои. Открой.

— Открывай, — велел Федор. — Не бойся. Коли что… мы с Сергутиным тут, за перегородкой.

— О-о, заходи, заходи, товарищ!

В комнату ступил человек в красноармейской шинели с карабином в руках.

— Не пужайся, хозяин. — Огляделся. Увидел на стене портрет бойца. Повеселел лицом.

— Входите!

— Здравствуйте, — сказал вошедший, лет сорока, поджарый, высокий, с крупными рабочими руками. — Хлебца бы нам… Может, еще чего. Командира везем. Операцию ему делали. На поправку пошел, — откровенно проговорил боец.

— Да вы садитесь! Вот курево! — предложил Митракович.

Из-за перегородки вышли Федор и Сергутин. Боец вскочил было.

— Сиди, сиди. Свои мы, — мягко сказал Федор.

— Давайте сюда вашего командира… Да еще кто там, — позвал Митракович.

— Да нет. Поспешать надо. За Десну.

Пока хозяйка собирала продукты, боец рассказал, что командира спасла совсем молодая докторша:

— Фамилии ее не знаю. Дай бог ей здоровья. Выходила человека.

Сергутин догадался, что докторша была не кто иная, как Надежда Митрачкова.

— Кто же вашего командира прятал?

Боец насторожился, вопросительно посмотрел на мужчин и, видя внимательные, мягкие взгляды, улыбнувшись, ответил:

— Не без добрых душ… Есть такая семья. У них свой тоже командир. Из окружения домой пробился. — И сделал вид, что полностью ответил на вопрос.

— Так, так… — Федор понял, что боец явно скрытничает, делает это наивно: верит, что попал к своим людям; хочет хоть чуточку пооткровенничать, но осторожничает.

Хозяйка приготовила полный мешочек разной снеди: печеного хлеба, картошки, сала, несколько луковиц и чеснока.

— Полотенчик не лишним будет, может, умыться где… Да и мыльца кусочек положила. — Потом налила гостю стакан сливянки. — Пей, дорогой, пей… Кровь-то, небось, застыла.

Боец выпил залпом, а принимая мешок, улыбнулся:

— Ну вот, с такой сумой мы к своим без горя доберемся.

— Послушай, товарищ, — спросил Сергутин, — когда вы ехали, никто из фрицев или полицаев вас не заметил?

— На кой черт мы им… Лошак едва ноги движет… На повозке рваные дерюги, а под ними бородач. Сверху на фанере «Тифозные» — надпись такая. Ну а я, как видишь, женихом не выгляжу. Товарищ тож такой. Хуже некуда. Весь тут. Хотя, скажу вам, один полицай видел нас, когда мы через Радичи ехали. Махором его кличут.

— Эх-ма! Да как же вы так неосторожно? Еще погоню учинит, — сказал Федор.

— Погоня… Ищи ветра в поле. У полицаев овчарок нема, слава богу. А по колесам нас не углядишь, — успокоил боец, — колеса они по всему краю. Народ еще не осел. Двигается.

— Махор… Махора я знаю. — Митракович задумался. — Перед гитлеровцами выслуживается. А впрочем, черт его поймет. Может, то личина… Думаю, не выдаст. Ну, боец, счастливого пути!

Мужики вышли на улицу. Больной командир что-то бормотал во сне. Будить не стали.

— Вон ночь какая светлая. И ледок прохрустывает, а у нас, в Сибири, небось уже и снежок. Морозы. — Красноармеец низко поклонился мужикам и поехал, куда указал Митракович, в объезд села.

Глядели вслед молча, тяжело на сердце ложилась и судьба командира, и судьба бойца. А кругом была такая ясность, такая тишина, и не верилось, что рядом война, где-то совсем близко караулит тебя смерть.

Вот уже и нет звуков от бывшей здесь подводы. Только в ушах толчками шумит кровь. И все, больше ничего не слышно. Над селом — луна и тишина; не хочется уходить с улицы, да надо.

В доме заплакал малыш, и разговор перешел на полушепот.

— Люди и оружие… Люди и оружие… — словно выпуская слова из душевной глубины, глухим баском говорил Федор. — Завтра пойду домой: немного в порядок себя привести надо.

Помолчали. Возле печки запел сверчок.

— Знаете, мне какая думка пришла в голову? Слухи о партизанах со всех концов идут. Проси, старшина, у комендантов оружие. Для полицейского отряда. Я тебе подметных писем подброшу — с угрозой всему твоему волостному писарству. Как только фрицы вооружат полицаев — разумеется, наших ребят, — так я тут как тут. Уведем их в лес, как пить дать, уведем.

— Да, брат, это задачка нелегкая. Такую операцию по всем статьям продумать надо.

— Я не тороплю. Давай, староста, обзаводись своей гвардией, да получше вооружи ее, а кому командовать — увидим после.

Глава двенадцатая

В полдень пошел густой снег, и к вечеру в Дубровке стало белым-бело. На улицах ни души. Редкие прохожие жмутся к заборам, стенам домов — боятся стать мишенью злобствующих гитлеровцев. 6 ноября такой жертвой стала еврейская девочка. Ее хоронили дети. Мальчики, девочки шли, таща дроги, на которых лежал гробик из неотесанных досок. Дети шли с окаменевшими лицами, локоть к локтю, вперив глаза куда-то вдаль.

Стоявшие у комендатуры солдаты молча смотрели на страшное шествие. Смотрел и учитель Перхунов. Смотрел и говорил себе: «Никогда не прощу этого фашистам».

Праздник сегодня, но поселок словно вымер. Дни стояли серые, тяжелые, ночи еще тяжелей. У жителей Дубровки, Перхунов знал точно, были сейчас две мысли: «Что принесет завтрашний день? Когда победим?»

«Встречаю гостей, — подумал учитель. — Хоть бы самовар поставить». Он еще раз оглядел улицу и вошел в дом.

Вскоре пришел Макарьев, следом постучал и Сергутин. Он принес с собой шахматы, Макарьев вынул из кармана колоду карт. На тумбочке возле стола появился графин самогонки. Все это на случай, если придут патрули.

— Сегодняшний вечер, если не возражаете, мы назовем историческим. Иваныч, — обратился Сергутин к хозяину, — позвольте мне накрыть стол красным полотном.

— А вдруг гитлеровцы?..

— Уверен, что комендантский патруль не будет топтаться по домам. Я выяснил… Мне хочется сегодняшней встрече придать официальный характер.

Сергутин достал из-за пазухи кусок полотна, разгладил его и аккуратно накрыл кумачом стол. Он это сделал с такой торжественностью, что Макарьев даже прослезился, рассматривал Сергутина, словно незнакомца. «Неужели это рабочий, токарь, бывший преподаватель труда? Это он и не он, — думал Макарьев. — Мне всегда казалось, что Сергутин удивительный человек».

Макарьев прислушался к осторожному стуку в дверь. Вошли Жариков и Кабанов, немного позднее — Храмченков, Шишкарев. И когда уже все расселись за столом и Сергутин начал игру в шахматы, хозяин открыл дверь Власову, Стеженкову.

Сергутин прервал шахматную партию. Вдруг кто-то еще постучался. Хозяин открыл не сразу.

— Трегубов из Рекович просится…

— Кто знает его? Верный ли это человек? — насторожился Сергутин.

— Надо пригласить, — вмешался Жариков. — Он известен партизанам. И со мной был на курсах минеров.

— Хорошо, — согласился Сергутин. — Пригласите, Только запомни, Иван, ты за него в ответе.

Все согласились, что председательствующим будет Сергутин.

— Друзья! — начал Сергутин. — Положение наше трудное. Руководители района, коммунисты и комсомольцы, советские активисты ушли в партизанские отряды. Они там, за Десной. Но и среди нас есть коммунисты. Они пришли из партизанского отряда и от имени райкома партии просят нас организовать подпольную патриотическую группу. Вот так.

Наступило короткое молчание. Сергутин не спеша вынул батистовый платок, высморкался, затем продолжил:

— Быть может, и не у всех пока хватает физических сил да и душевных сопротивляться… Мы будем крепить эти силы. Учиться конспирации, умению говорить своим людям правду. Знаю, что каждый из вас пытается что-то делать, но иногда теряет надежду, опускает руки. Вот вы, товарищ Власов, скажите, где сводки Совинформбюро? Они сейчас очень нужны.

— Сводки? — отозвался Власов. — Принял, записал. Печатать некому.

— Ясно! Значит, машинистку надо найти, — сказал Сергутин. — Наши подпольные листовки станут важной формой диверсии. Эту работу оценят и партизаны, и в Москве. Фашисты создали два фронта. На одном — истребительная война. Но не только для этого вторглись оккупанты. На другом фронте — война идей. Фашисты уже начали осуждать, грубо, резко давить нашу культуру. Их цель — растлить души советских людей, посеять панику, неверие, озлобленность. Всеми мерами хотят создать такую обстановку, чтобы выращивать предателей, палачей. Вот их идеологическая цель! А сколько клеветы, лжи — самой наглой, самой циничной. Терпеливо, настойчиво, ежедневно мы будем рассеивать фашистский обман. Утешать, ободрять тех, кто сомневается, потерял надежду. Обнаружить тех, кто отрекся от Родины, предал ее, следить за ними. И когда придет время — точно сообщить народным мстителям гнезда предателей. Разведка! Да, да, товарищи. Мы должны стать глазами и ушами партизан. Действовать осмысленно и целесообразно. Вести войну без выстрелов.

— Как без выстрелов? — воскликнул Жариков. — Я пришел эшелоны ковырять. А ты листовки, глаза, уши!.. Э-э, не, так не пойдет.

— Ну, пожалуйста, кто свяжет твои руки, Ваня, — остановил его Макарьев. — А если сразу попадешься?… Ой горячи фашистские пытки.

— Ничего… Выдюжим! Мы русские! Душа крепко подтянута, — сухо ответил Жариков.

— Слава богу, коли так! Но случается, что подтяжки лопаются, и тогда умей сжать зубы, когда тебя бьют. Ни слова. Молчи! — прибавил Сергутин и встал. — На днях Федор говорил о фабрике. Там несколько тысяч пар лыж приготовлено. Разве не наше дело — в огонь лыжи и фабрику? Придется подумать и о том, чтоб засесть в органы немецкой управы. Вот глядите, — Сергутин вынул из бокового кармана яркий немецкий билет с орлом и свастикой. — Круглосуточный пропуск!.. Главному мукомолу. Вот так… Капитально! — В комнате одобрительно зашумели. — Теперь я на службе у гитлеровцев. Наши друзья в лесу это горячо одобрили. Наверно, уже знаете, что в те школы, что открыты, учителями прислали ярых нацистов? К примеру, сядет Кабанов в управу, кого он пошлет в школу, а?

— Да! — не вытерпел Перхунов. — Ну и Сократ!

— Я знаю, — продолжал Сергутин, — что и Власов, и Жариков, и Трегубов, и другие хотят немедленно рубить фашистов под корень. Хорошо! Достанем мы оружие. Наши люди тайно осенними ночами, в непогодь, лазая по речкам, болотам, собрали автоматы и винтовки, пулеметы и гранаты. Даже пушки!

— Пушки?.. Ай-ай, — воскликнул кто-то.

— Да, пушки… Оружие павших за Родину должно и будет стрелять по фашистам. — И подошел к Трегубову:

— Но это оружие возьмут партизаны. Не мы! Понятно?

— Ну хотя бы пистолеты, гранаты нам, — произнес Власов. — Так, на случай…

— На случай! А если провал? Да гитлеровцы за пистолет сразу к стенке.

— Как пить дать! У одного еврея нашли шомпольный пистолет времен царя-гороха. И капут, — заметил Трегубов.

— Пистолеты и гранаты — на случай! — поддержал Сергутина Жариков.

За окном что-то зашумело, потом тихо постучали в дверь.

— Шуба! — крикнул Жариков.

(Слово «шуба» стало сигналом, означавшим, что идет враг или кто-либо из ненадежных людей).

Все бросились накрывать стол. Кто разливал самогон, кто раскладывал по количеству едоков картошку. Завели патефон, и хозяин вышел на стук.

— Бог избавил! — бормотал Перхунов, входя в комнату.

Все обрадовались, даже заулыбались. В комнату ступил рябчинский мельник Лучин, верный человек, трудолюбивый колхозник.

— Вы тут небось зачахли, вон какие заморыши… Хлеб привез. Шесть мешков, — сказал он, протягивая каждому руку.

— На переезде проверяли? — спросил Сергутин.

— А как же! Только я сказал, что везу в управу, тебя, Палыч, назвал.

— Так… Хорошо! Значит, три мешка раздадим солдаткам и еще кое-кому из голодных, — сказал Сергутин.

— Да надысь три мешка жуковским партизанам отдал, — сказал Лучин. — А фрицам говорю — не работала мельница. Затеял я, братцы, одно предприятие. У меня еще утром в голове думка мелькала. Вот в чем дело: есть весточка, что на днях гитлеровцы привезут тонн пять зерна молоть. Хорошо бы партизанам шукнуть. Пущай придут в немецкой форме с бумагой. А я што, малограмотный… Много не дам, а мешков десять возьмут. Только чтоб рохлей не посылали. Башковитых надо.

У Сергутина заблестели глаза. Он знал, что партизаны очень нуждаются в продовольствии.

— Только бы о времени сговориться. Сговор беру на себя. А теперь… — Сергутин оглядел всех внимательно, испытующе. — Давай, Иван Иванович, тетрадку. Разговор разговором, а надо сегодняшнее собрание завершить. Достали мы с Перхуновым у жуковских партизан присягу. Читай, Иван Иванович.

Перхунов четко, с выражением начал читать:

«Я, гражданин великого Советского Союза, верный сын героического народа, присягаю, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы своих командиров и начальников, строго соблюдать военную дисциплину. За сожженные города и села, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко, неустанно и беспощадно.

Кровь за кровь, смерть за смерть!

Я клянусь всеми средствами помогать Советской Армии уничтожать взбесившихся гитлеровских собак, не щадя своей крови и самой жизни.

Я клянусь, что скорее погибну в жестоком бою с врагами, чем отдам свою семью и свой народ в рабство фашизму. А если по слабости, трусости или по злой воле нарушу эту свою присягу и изменю интересам народа, пусть я умру позорной смертью от руки своих товарищей».

Последние слова клятвы Сергутин повторил.

— Ну а теперь, друзья, распишитесь.

Все расписались. Расходились по одному.

Последним вышел Сергутин. Входная дверь в комендатуру была закрыта, никто не ответил на его стук. Сергутин свернул за угол здания, вошел через боковую дверь. Дежурные немец и полицейский оказались на месте, у входных дверей в кабинет. Оба сразу узнали главного мельника и пропустили, не проверяя документа. В кабинете пахло яичницей и окороком, застоялым самогоном и сигарами. Комендант, сидевший за столом, нервно стряхнул сигару в большую глиняную пепельницу, полную жженых спичек, смятых окурков и косточек от чернослива. Он читал немецко-русский словарь и явно был чем-то озабочен. Возле стены — диван, служивший и постелью; шинельного сукна одеяло, скатанное в трубку, лежало сбоку, у валика. Над диваном — покосившаяся полка, на которой валялся бритвенный прибор да тикал старый, с разбитым стеклом будильник. Рядом с полкой к обоям кнопками был прикреплен портрет фюрера — с выпученными глазами и поднятой рукой. Кабинет коменданта был превращен в огневую точку. У окна под брезентом Сергутин заметил ручной пулемет, в углу, в ящике, лежали гранаты, вдоль стены висело несколько автоматов.

Комендант указал на стул. Потом звякнул колокольчиком, вызывая переводчицу.

Вошла бледная женщина. Но даже при мертвенной белизне лица нахмуренные брови, остро сверкающие глаза и крупные, крепко сжатые губы говорили о большой душевной силе, твердости характера.

Вслед за переводчицей вошел Рылин. Комендант вопросительно и зло глянул на помощника начальника управы.

— Где хлеб? Мука где? — изрыгнул слова, пронизанные сивушным запахом, раскрасневшийся комендант. Он был пьян, но держался молодцевато.

— Дорог нет… Мужик не везет зерно на разлом. Все, что собрано, господин комендант, отдано вам, — убедительным тоном ответил Сергутин.

— Чиорта два, ты не умей служить рейху. Ты… ты…

Не найдя подходящих слов, комендант вызвал ефрейтора и распорядился, чтоб он взял небольшой отряд солдат и отобрал муку у крестьян ближних деревень. А в Дубровке приказал забрать муку у еврейских семей. Все под метелку. Аня и Сергутин в один голос осторожно запротестовали:

— Это же голодная смерть.

— Чиорта им в зубы! Чиорта! Дьяволя! Во! — Комендант показал кукиш. — Еврей капут… Капут!

У Сергутина дух перехватило от такой жестокости. Так неожиданно подтвердились слухи о поголовном истреблении евреев.

— Все! Все! — опять заорал комендант.

Сегодня он был неузнаваем. Особенно дерзок, словно бы и не знал Сергутина. «Ну, конечно, мы для гитлеровцев, даже прислуживая им, подобие скота», — подумал Сергутин и сослался на свое нездоровье.

— Он хочет дольше нас прожить, господин капитан, — съязвил Рылин.

Сергутин молча вышел. Все пока обошлось благополучно. Забрать весь хлеб у евреев… Надо что-то предпринять, предупредить. А Рылин! Ну и гад!..

Глава тринадцатая

Разными путями шли к общей цели советские люди.

Сегодня Надя встретила двух парней. По своей, доброй воле они ушли в лес и, как сказал один из них, уже «ковырнули» немецкий эшелон с живой силой и военной техникой. Василий и Тимофей (так назвали себя ребята) распространяли по деревням сводки Совинформбюро, листовки и газеты. Они рассказали, что в лесах много мужчин. Их отряд получает хорошую поддержку от местного населения, обеспечен хлебом, мясом, картофелем. Селяне скрывают партизан от карателей, саботируют распоряжения немецких властей.

— Мы не одиноки, — продолжал Василий, — в наших лесах сражается рабочий отряд. Глубокие рейды по тылам врага проводит отряд чекистов.

— Это очень приятные вести, — сказала Надя, — но как вы попали сюда, ко мне?

— Как попали? Поворов прислал. Ну а мы… Нужда загнала! Вот у Тимофея вся спина в чириях, а у меня нога опухла. Вы уж как-нибудь облегчите! Два дня в доме Поворовых его мамаша откармливала нас. Отощали мы. Надеемся очень на вас.

Надя привела ребят к себе домой, сестра Тошка нагрела чугунок воды, мать помогла промыть и обработать гнойные ранки.

— Смелые вы… — сказал Тимофей. — Однако остерегайтесь, фашисты глумятся над людьми… Чуть что — расстрел. В поселке Еленском сожгли триста домов, погубили пятьдесят человек. В деревне Долина в огонь людей покидали. Зверьми фашистов называют. Да они хуже зверей! Вон в Рессете девяносто малюток несмышленышей уничтожили: кого в огонь, кого прикладом, кого пулей. Трава потемнела от крови. Запомните, Надежда, в деревне Рессете Хвастовичского района. Это недалеко от Калуги.

Совсем стемнело, и парни собрались за Десну. Ноги у них опухли от долгой, тяжелой ходьбы. После того как их распарили, и вовсе не лезли в старые кирзовые сапоги. Надя куда-то вышла и вскоре принесла две пары валенок в резиновой союзке. То-то была радость! Тошка вышла на улицу в шали, укуталась так, что одни глаза блестели. Совсем стемнело, и поземка тихими, рваными потоками текла по деревне, прибивая мелкие снежинки к завалинкам и заборам. Девчонка вывела ребят из села и показала им едва приметный след.

— Всё этим следом. Не сбейтесь только! До самой реки всё этим следом.

После ухода ребят в Дубровке и окрестных селах белели листовки на заборах, телеграфных столбах и даже на домах, где жили полицейские и старосты. Короткие, выразительные слова призывали мстить оккупантам. В тот же день подпольщики размножили листовки и разными путями отправили их по деревням.

Глава четырнадцатая

В приемной начальника управы Кушнева грязно и накурено так, что сквозь табачный дым едва просматривались лица. Все стулья и табуретки были заняты, и Надя остановилась у дверей.

— Что ты голопятым ходишь, без ног останешься, — ворчал Митракович.

— А кто обувку починит? На всю округу ни одного сапожника! Обезручило село, — сокрушался усатый староста.

Надя знала от Поворова, что Митракович поставлен на пост старосты партизанами, и тепло поздоровалась с учителем.

Усатый заговорил глухо:

— Вот она, правда! Людей-то раз, два и обчелся. Верно, и вы мерзнете? К школам дров не подвезли. Бабы да ребятишки по хатам нетопленым ютятся. Ума не приложу, что делать. А весна придет, немцы хлеба потребуют. Пахать, сеять заставят. Я и сам понимаю, грех земле холостой лежать, а чем засевать?

Митракович внимательно посмотрел на Надю.

Усатый меж тем продолжал:

— Вот и дождались… Вчерась зашел в столовую, так мне — коленкой под зад. «Нур фюр дойче!» — кричат. А черт его знает, что это за «Нур-фюр».

— Это значит — «Только для немцев». А ты, худой да рябой, лезешь туда же… Вот тебе и дали.

Двери открылись, вошел Рылин и скомандовал:

— Господа!.. Но, но, но! Спокойнее. По одному.

У дверей стояли автоматчики. Они острым взглядом ощупывали каждого.

— Фрау Митрачкова! Битте, — подвигая свой стул, сказал Грабарь, а сам сел на табуретке рядом.

Надя впервые так близко видела фашистских офицеров. Вот они, несущие в лапах своих смерть без суда и права. Псы сторожевые. «Проказу бы на них, чтоб гнили живьем да выли от бешенства и боли», — подумала гневно.

— Господа! — захрипел гитлеровец.

Все снова вскочили.

— Садитесь. Чего дергаетесь? — сказал Грабарь и обратился к немцам заискивающе: — Господин обер-лейтенант, прошу…

Офицер заговорил о необходимости в срок, не далее как к рождеству, собрать все денежные и натуральные налоги. Требовал жестоких мер к тем, кто не уважает приказы рейха. Жаловался на пьянство среди старост и полицаев. Угрожал арестами и телесными наказаниями. Говорил он так, словно у него в горле клокотал кипяток. Надя старалась без переводчика уловить содержание речи обера. Какая жестокая простота! Давай хлеб. Давай мясо и сало. Давай яйца. Давай теплые вещи: шубы, полушубки, валенки, шапки. «Обер-давай» закончил речь словами:

— Аллес фюр дойчланд![1]

Эту фразу Надя уже читала на кузовах грузовиков, на вагонах и платформах и даже на рукоятках кинжалов. Речь обера, пропитанная ядом человеконенавистничества, давила сердца, тревожила разум. «Хоть бы детский плач и стон старых услыхали, что ли! — думала Митрачкова. — Мертвеют города и села. Давно ли жизнь кипела в этом районе, издревле славном голубыми льнами, вишневыми садами. Все гибнет — нет больше льна, нет ржаного поля, нет улыбок на лицах людей… Эти орды — из земли Гете, Бетховена! Нет больше повелителя музыки, нет царя поэзии. Нет музыки, ист мысли. Одно слово хрипит горло: „Давай! Давай!“».

— Все ясно! — сказал начальник управы. — Сроки названы. Какие продукты доставить, вам известно. За неисполнение — тюрьма. За усердие — командировка в Германию. — Слово «командировка» он произнес иронично.

Кушнев улыбался: «Накачка произведена. Пусть только попробуют не выполнить». — Ясно? — повторил он.

— Нет, — прозвучал голос Митрачковой.

Чеканя каждое слово, она сказала по-немецки, что ей не все понятно. Как, например, лечить больных, бороться с тифом, когда нет медикаментов, люди голодают, а солдаты часто забирают последние крохи хлеба.

Немец посмотрел на нее с удивлением, потом спросил, как она, владеющая языком великой нации, а значит, человек культурный, посмела так бестактно, клеветнически оценивать поведение солдат великой армии.

Обер-лейтенант не собирался, видимо, тратить время на объяснения. Он смотрел на женщину со злобным ожиданием.

— Я доктор! — твердо продолжала Надя. — Пришла работать в родном краю, где вы устанавливаете новый порядок. Мне очень хочется, чтобы был порядок. Я не могу работать без лекарств и бинтов, без пищи и дров. Всего три месяца вы здесь, но уже голод, тиф, смерть. Прошу выдавать жителям поселка хотя бы немного хлеба. Прошу лекарств, мыла. Кругом болезни. Это опасно. Это беда, страшная беда!

Слова молодого врача удивили гитлеровцев. Во всяком случае выражение озабоченности появилось на их лицах. Обер-лейтенант потер лысину и уже спокойнее сказал:

— Я постараюсь помочь доктору. — Он даже попытался улыбнуться, но мышцы лица не слушались: видно, не прошла еще глубоко засевшая в нем неприязнь к русским.

— Помочь, нужно помочь, — раздалось несколько дружных голосов.

Дверь с треском отворилась, и в кабинет вбежал солдат в брезентовом плаще, в каске. Сапоги его чуть ли не по колено были испачканы глиной. По лицу струйками стекал пот. Из-под плаща виднелись мокрые брюки. Заметно было, что он переходил речку или болото вброд.

— Бандиты! — Солдат закашлялся, а все сидевшие в кабинете вскочили.

Надя увидела, что лицо Рылина налилось белизной.

— Где бандиты? Где? — дрожащим голосом спросил он.

— Там… Рогнедино!.. Там! — ответил солдат.

Обер, не теряя самообладания, но все же с заметным волнением сказал:

— Разговор закончен. Вы свободны.

Когда все вышли, процедил сквозь зубы:

— Как вы смели в присутствии русских показать свой страх? Мальчишка, а не солдат!

— Господин обер-лейтенант, наш отряд уничтожен. Я чудом остался жив.

Обер подошел к телефону:

— Комендатура!.. Объявите тревогу. Сообщите в Сещу. В районе Рогнедино — банда.

Выйдя на улицу, Надя вздрогнула от воя сирен. Тихо спросила Сергутина:

— Значит, партизаны действуют совсем рядом?

— Разумеется. Это наши — дубровские, Жуковские. Вот так! Смотри-ка, быстро смылась управская гвардия под защиту коменданта. Хороша управа. Только и держатся на штыках. Я хочу к Поворову съездить. Да и вас подвезу.

Глава пятнадцатая

Коменданту донесли, что в доме главного мельника часто собираются люди. Он вызвал Сергутина и предупредил, что по закону военного времени собираться в одном доме по нескольку человек запрещено.

— Я это понимаю. Страсть меня съедает… Шахматы. Ну а как без болельщиков?

— Шахматы? О-о. Карашо! — радостно воскликнул Пфуль. — Не будем говорить больше на этот тема. Ти, — продолжал он, — делай мне много посылок фатерланд. — Пфуль умолк, и несколько мгновений оба смотрели молча друг на друга. — A-а!.. Не понимай? Посылка. Сале. Яйки, масьло. Я не знай всех слоф. Посылка. Большая. Карашо?

— Хорошо, — согласился Сергутин. — Постараюсь собрать вам большую посылку.

— Ошень карашо. Вы будете играть в шахматы, примите меня как ваш покрофитель.

Придя домой, Сергутин послал сынишку к алешинскому старосте — Митраковичу, и тот подготовил продукты.

Пфуль обрадовался, но тут же сообщил Сергутину, что между Рогнединой и Дубровкой какие-то бандиты угнали в лес две повозки с рождественскими посылками, собранными в деревнях. Вместе с подводами исчезли два солдата, а недалеко от овражка, где произошло нападение, обнаружен под кучей хвороста труп полицейского. Сергутин выразил сожаление.

— Ошень карашо, Я чувствовал шелание иметь доферий. Ти есть сами честной слуга, — улыбнулся Пфуль.

После визита коменданта немецкие патрули очень редко появлялись в доме Сергутина. А если и встречали там гостей, то неизменно убеждались, что у хозяина своеобразный клуб игроков в шахматы, шашки и домино, и с улыбкой говорили: «Гут! Гут!»

Сергутин и его группа развернули широкую агитационную работу. Василий Власов ежедневно принимал по радио сводки Совинформбюро. Читали их на деревообделочной фабрике, где работали подпольщики Степанов, Храмченков, Перхунов. Они расширили круг надежных людей, среди которых регулярно зачитывались сводки Совинформбюро и советские газеты, привозимые от партизан рябчинским мельником Лучиным. Конечно, всегда кто-либо стоял на страже. Едва раздавался возглас: «Шуба!» — листовки и газеты исчезали.

Сергутин старательно укреплял подполье. Туберкулез давал о себе знать. Но Алексей Павлович не сдавался. И не берег себя. Каждый час в напряжении, в раздумье. У него возникла довольно ясная оценка нравственных сил фашизма. «Танки и самолеты, пушки и автоматы — пока их у противника много, видимо, больше, чем у нас, — размышлял Сергутин. — Но разве моральный дух менее важен, чем боевая техника?»

С этими мыслями Сергутин пошел на встречу с подпольщиками, которых удалось определить в немецкую управу, чтобы так укреплять свое влияние, срывать планы фашистов.

Декабрь 1941 года. Жестокий, студеный. Кончался год, и страшными морозами начинался новый. Старики, видя пышный снегопад, говорили: «Варвара зимнюю дорогу наварила, реки мостит. А там и Савва гвозди острит, а Никола уже приколачивает гвозди морозом. Сурова зима, но и радость весенняя рождалась. Варвара ночи урвала, дни приточила. Зима — на мороз, солнце на лето, на тепло». Но только надежд у крестьян мало осталось. Зерно гитлеровцы выгребают, скот режут, одна картошка, запрятанная в землю, спасает людей от голода. А силы мужицкие тают — считай, каждый день на работу гонят: то аэродром очищать, то дороги, то дрова и уголь возить. И каждый день с угрозами, битьем, расстрелами.

Эти холодные дни вдруг осветились радостью. Добрую весть принес Власов. Глубокой ночью он долго сидел у радиоприемника, а рано утром прибежал к Сергутину.

— Победа! Победа! — ликуя, проговорил он. — Фашисты разгромлены под Москвой. Враг откатился на запад. Освобождены Алексин, Таруса, Высокиничи…

Слабые легкие подвели Сергутина. От волнения он закашлялся и, пытаясь улыбнуться, прохрипел:

— Вот это да!.. Вот так…

— Это еще не все! Освобождены Боровск, Балабаново, Угодский завод… Эх, Палыч, скоро и к нам Рокоссовский пожалует, — не унимался Власов.

— Хорошо. Спасибо, что порадовал. А теперь слушай: на листках из тетрадей больше не пиши. Падает подозрение на учителей. Сегодня днем пришлю тебе пачку бумаги. — И проникновенно: — Мы работаем по заданию партии. Васек, родной, никогда не забывай, даже за мелочами, что ты участник больших событий. Подпольщик! Я не хочу быть классным наставником или утешителем, но пока не придут наши, придется несладко. Что ты на это скажешь?

— Честно говоря, я тоже так думаю. Мне все ясно. Завтра в поселке и на вагонах будут новые листовки. Всего вам доброго, учитель!

Никогда еще за время войны жизнь Сергутину с ее скупо отмеренными радостями не казалась такой желанной, как сейчас. Победа близка. Он зашагал по комнате, остановился, сел на диванчик. Рассматривая свои руки, сгибал пальцы, подносил к самым глазам ладони. Вот они — линии жизни. Короткие они у него. Глубокие, но короткие. Значит… Нет, нет… Ничего не значит. Жизнь измеряется не годами, а делами. Но будут ли свидетели твоей жизни, твоей борьбы? Тупая боль в затылке, стук в висках… В доме тихо. Ребята у соседей. Он лег на диванчик, задремал.

— Ты во сне что-то бормотал, — сказал Данченков очнувшемуся Сергутину. — Достается тебе. Идем к Михаилу, там нас ждут.

Едва Сергутин переступил порог, как окружили подпольщики.

— Советская Армия к нашим лесам подходит, — нервно закричал Горбачев. — Ежели через два-три дня фрицы драпанут? А наши тут как тут. Что скажут? Фашистский холуй? На кой дьявол ваша управа? Впекли! Впоролся, как цыпленок во щи! Уйду в лес, — пылко закончил он.

— Да вы садитесь… — сказал Данченков. — Посоветуемся.

Только теперь Сергутин заметил в углу комнаты незнакомца. Он ничем не выделялся. Косоворотка, крестьянский жилет из нагольной овчины. Голова седая. Смотрит вопросительно, словно хочет сказать: «Ну как вы, на чем порешите?»

— Давешнее согласие, — настойчиво сказал зоотехник Сафронов, — беру назад. У меня семья… А за такое секир-башка — и все тут. — Он оборвал сам себя и сомкнул губы. Наступили минуты молчаливого, пружинистого напряжения.

— Э!.. К черту всё, — воскликнул Кабанов. — Я тоже махну в лес. Не живой я и не мертвый. Не каменный! Фашисты бьют, свои топчут в грязь. Ну, Алексей Палыч, кто мы? Кто нас поставил на это дело? «Совестью мобилизованы, Родиной…» Слова! Нет, уж лучше за Десну, там свои…

— От вас не ожидал такого, — тихо, с расстановкой проговорил Сергутин, строго глядя на Кабанова. — Кто нас мобилизовал? А разве забыли обращение товарища Сталина к советскому народу? Кто будет создавать такую обстановку в тылу врага, чтоб земля горела под ногами оккупантов? И каждый из нас дорог Родине. Ну чего вы боитесь? — повернулся он к Горбачеву. — Вот Федор Данченков с нами.

— А сам-то Федор кто? Где его войско? Отряд где? — воскликнул старик Хапуженков. — Всяк о себе помышляет. Вот меня партизаны сюда спровадили… Только не слуга я в управе. Люди шипят, грозят, клянут. Идешь по улице — словно меж палящих огней.

— Может, хватит? — спросил Сергутин, обводя всех тревожным взглядом. — А то дело доходит до обидных упреков.

— Коммунисты Данченков, Жариков, Хапуженков, Никишов, да еще могу назвать, создают в поселках и селах подпольные группы. Мы вошли в управу. С общего согласия вошли. Знают об этом партийные органы. А вы испугались шипения обывателей…

— Да не шипения! Придут наши, спросят, что вы тут сделали? — перебил его доктор Грабарь.

— Что сделали? Понимаю, какой у вас вопрос в ходу. Разве вы с Митрачковой не спасли многих людей от угона в Германию, выдавая ложные справки о болезни? Разве врач Митрачкова не сохранила сотни жителей, партизан, окруженцев? Это что, все ветром пронесет? А наши листовки? А помощь хлебом семьям красноармейцев и партизан? А разведка? Тут ляпнули о Федоре. А капитан Данченков в тяжелейших условиях — между полицаями и старостами, под угрозой смерти — подбирает в партизаны людей, отыскивает оружие. Под командованием партизанского комиссара Гайдукова уже действует отряд, на днях разоружены бандиты, называвшие себя партизанами, разгромлена гитлеровская команда, грабившая крестьян.

— Так, Федор? — кивнул он в сторону Данченкова.

— Точно так. По вашим сигналам проведены эти операции, — подтвердил командир.

— Видимо, вам это дело показалось обыкновенным. Нет, товарищи! Я перед комендантом за каждого из вас головой отвечаю. Что ни говорите, а назад пути отрезаны. На прошлом сборе мы все поклялись… Это клятва Родине. — Сергутин снова посмотрел каждому в глаза, но уже острым, пронизывающим взглядом. Последние слова он произнес громко, чтобы скрыть волнение.

Все притихли.

— Товарищи! — прервал тишину голос незнакомца. — Моя фамилия Иванов, но зовите меня Седой. Я выслушал вас. Понимаю. Я для того и пришел сюда и позвал вас, чтобы сказать главное: вы на правильном пути, делаете то, что надо. До прихода товарища Сергутина тут некоторые говорили: мол, есть ли партизаны. Их много. Но вы нужны здесь! Такова воля подпольных партийных центров, действующих в Дятькове и Клетне. Я пришел оттуда.

— Вот как! — вскричал Кабанов. — Это совершенно меняет ход дела.

Седой замолчал, провел ладонью по лбу и не мог не улыбнуться, видя, как преображаются лица подпольщиков.

— И еще скажу. Ваша организационная и политическая база — партизаны, коммунисты, подпольные райкомы партии. Вы будете с ними связаны. Там вас будут инструктировать, направлять, вы получите советы. Но никто — повторяю, никто — не заменит вашей личной инициативы. И еще помните, — заключил Иванов, — провал часто начинается со случайности. Нужна строжайшая бдительность: всегда и везде. Гестаповцы умны и хитры, действуют тонко, у них серьезная шпионская выучка. Будьте готовы к встрече с ними. А полиция… С ней тоже надо держать ухо востро…

— Все ясно. Я буду до последнего вздоха служить Советскому Союзу, — встал во весь рост Власов.

— И я… Передайте райкомовцам, что мы навсегда с ними, — воскликнул Кабанов.

— Все поклялись честно служить Родине, партии. Это не просто слова, — горячо заговорил Сергутин, обращаясь к Иванову. — Тем и сильны наши партийные органы, что они всегда с народом. Плечом к плечу. А теперь, — продолжал он, — назову наших людей в управе. Андрей Кабанов — заведующий отделом культуры, Николай Грабарь заведует здравотделом, Николай Горбачев принял на себя должность главфина, главным ветврачом стал Иван Новиков, зоотехником — Георгий Сафронов, районным агрономом — Василий Качанов, отделом хлебозаготовок командует коммунист Хапуженков. В сельскохозяйственную комендатуру пристроили Ефимову…

В тот же вечер решено было организовать первую крупную диверсию — сжечь деревообделочную фабрику.

Глава шестнадцатая

Спустя неделю в деревню Жуково, где изредка скрывался у своей матери капитан Данченков, пришел Иванов с тревожной для партизан вестью. На станции Олсуфьево начали формироваться отряды полевой жандармерии. Через одного полицая удалось узнать, что с первым улежавшимся снегом эти отряды на лыжах, что изготавливаются на Дубровской деревообделочной фабрике, прочешут клетнянские леса. Для формирующихся партизанских отрядов, еще не обеспеченных полностью боевым оружием, такие встречи могли оказаться роковыми.

Отправив Иванова в Бочары, где в лесной деревне формировался партизанский отряд, Данченков пошел в Дубровку, чтобы срочно организовать диверсию на фабрике. За себя он оставил политрука Илью Гайдукова — Кузьмича (так его называли в отряде). Гайдуков вырвался из окружения, в бою был ранен и чуть живой добрался в родную деревню Прусаки. Вскоре он встретил Данченкова. Между ними завязалась боевая дружба. Они вместе создавали отряд. Гайдуков был избран комиссаром.

Почти у самой Дубровки Данченков встретил идущего навстречу худого человека в коротком полушубке.

— Вот так встреча! Здравствуй, дорогой человече! — воскликнул Федор, поравнявшись с пожилым человеком.

Невольно вспомнились четырехклассная школа в родной деревне и первый учитель. Перед ним стоял Никифор Петрович Макарьев — высокий, с резкими чертами длинного узкого лица, с немного косящим левым глазом. Он чем-то напоминал Дон-Кихота.

— Провожу тебя, Федор, ведь для меня ты все еще мальчик, — сказал Макарьев. — Как видишь, я остался! Живу с женой и двумя ребятами в Давыдичах, эвакуироваться не успел. Лошаденка-кляча подвела.

— Гитлеровцы не преследуют? Ведь вы были бессменным председателем райкома профсоюза учителей, активистом.

— Э, брат, фрицы со мной вроде бы заигрывают. Узнали, что я и жена — поповичи, ну и… Понимаешь, доверие оказывают.

— Хорошо. Это то, что надо.

— Так вот и Сократ говорит.

— А кого это вы зовете Сократом? — улыбнулся Данченков.

— Сергутина. Светлый ум. Воля необыкновенная, — ответил Макарьев. — Ну, пожалуй, мне пора домой. Помни, Федор, что мы меняемся ролями. Раньше я учил тебя, теперь ты будешь учить меня. Просто убить фашиста — много ума не надо. Мы масштабно ведем борьбу. Организуем всемерное народное сопротивление. Во многих деревнях крестьяне попрятали хлеб, картофель, гитлеровцы ничего не привезли на свои базы. Это тоже наша работа. Ну мне пора, а я все топаю с тобой.

— Я вас понимаю!.. Только, Никифор Петрович, давайте без генералов, да, пожалуй, никто из нас до генерала еще и не дорос. Друг у друга будем учиться. К жизни примеряться. Я верю вам. Хорошо о вас говорили мои друзья. Время нелегкое. И мне нужны помощники. Сражаться и помогать Советской Армии — вот наша главная цель. Но без постоянной разведки на местах не обойтись. Я знаю от Сергутина, что вы на это огромное дело пошли смело, с гордо поднятой головой.

В ответ Макарьев обнял своего бывшего ученика.

— Я готов! — тихо выдохнул он. — Готов! Всегда и навсегда!

…В полдень у Буравилина, куда пришел Федор, собрались подпольщики. Организация была разбита на группы из восьми-десяти человек, каждый знал только своих. В доме брата Федор встретил Сергутина, Жарикова и ветеринарного фельдшера Тимохина — фабричного сторожа. Гитлеровцы взяли Тимохина на учет как члена партии. Рабочие фабрики, особенно из группы, близкой к подпольщикам, добились для него через технорука Варвару Зуеву (тоже члена партии) места ночного сторожа.

Как обычно, у окна посадили мальчишку для наблюдения, а на столы выложили домино и колоду карт. Все то же слово «шуба» служило сигналом тревоги. Сергутин и Данченков рассказали о замыслах Олсуфьевской полевой жандармерии. Пьяный Махор проговорился в больнице санитарке, что и его хотят поставить на лыжи, погнать в лес. Санитарка передала эту весть Наде Митрачковой. Сомнений не оставалось: гитлеровцы задумали уничтожить партизан и окруженцев, что затаились с оружием в лесах.

— Сколько лыж на фабрике? — спросил Федор.

— Более трех тысяч пар, — ответил Буравилин.

— Ну, друзья, чтоб не было пустых разговоров, — за дело!

Федор поправил шторку на окне, разулся и стал сматывать с ноги бикфордов шнур.

— Положи в печурку, — посоветовал, отдавая шнур брату.

— А все же надо было б зажечь сей факел мне! — воскликнул Жариков.

— Нет! — оборвал его Сергутин. — Ты связан с задеснянскими партизанами, подрывник, у тебя группа парней. С кем останутся комсомольцы-железнодорожники?

— Все ты горячишься, Жариков. Дружески тебе советую: будь осторожней, не вскипай.

— На холодном, Федор, далеко не уедешь, — отшутился Жариков.

Наступило молчание. Людям свойственно в такие минуты предаваться раздумьям. Буравилин и Тимохин сидели на деревянном диванчике, о чем-то шептались.

— Ну что ж, друзья, давайте решать! — Данченков поглядел на товарищей. — Время не ждет. Ты, Михаил, фабрику, знаешь как свой дом, к тому же работаешь на ней. Подозрение на тебя не падет. Да и то понять — я ведь не могу приказать… Ты, Михаил, мой брат. Тебе мой приказ как человеку одной крови. Прими, Миша, сей жребий. А теперь тебе совет: поджигай в конце смены, когда рабочие выйдут за ворота. Согласен? — И Федор поглядел в глаза брату.

— Ага, вполне согласен. Мне так мне… Подпалю цех с того места, где готовая продукция.

Расходились, как всегда, по одному. Вскоре Сергутин подъехал к дому Буравилина на лошади и отвез Федора к Митраковичу в Алешню. Там безопасней.

Через два дня после этой встречи зарево фабричного пожара осветило небо. Комендант поднял на ноги всю полицию. Из Рославля приехали гестаповцы. Две недели допрашивали рабочих. Те, кого гитлеровцы считали лояльными к новому порядку, говорили: в цехах много стружки, прочих древесных отходов, а мы люди неряшливые. Вот и случилось то, что, пожалуй, и должно было случиться. Ничего не добившись, гестаповцы были вынуждены квалифицировать диверсию как несчастный случай — стружка загорелась.

Спустя несколько дней после пожара ночью были схвачены коммунисты — сторож фабрики Тимохин и технорук Варвара Зуева. Они выдержали все пытки, но ничего не сказали, кроме одной фразы: «Стружка загорелась». С этим и умерли.

Жертвой фашистских репрессий стал и Матвеечкин, председатель Давыдченского сельсовета, тоже член партии. Семья его осталась в селе, и сам он после неудачной попытки выбраться за линию фронта вернулся домой. Гитлеровцы принудили Матвеечкина возить дрова на фабрику. Может, поэтому на него пало подозрение. «Убейте комиссара там, где он работал, чтобы все видели», — приказал приехавший из Рославля гестаповец.

Застрелив председателя, гитлеровцы закурили и поспешили к своему отряду, шагавшему по шоссе. После их ухода вокруг мертвого собрались люди. Пришел и Макарьев с женой. И не было речей, только низко поклонился учитель погибшему. Потом повернул убитого и стало видно, что он, должно быть, недолго мучился: на лице его было выражение гнева. «Он проклял этих палачей», — тихо сказал учитель.

Глава семнадцатая

Подпольные райкомы партии, партийные организации в партизанских отрядах через своих посланцев создавали в тылу врага партийно-комсомольские, подпольные группы. В конце декабря число подпольщиков заметно увеличилось.

Жариков создал группу сопротивления на железной дороге. Кабанов организовал подполье среди учителей. Митрачкова выявила надежных фельдшеров и медсестер, спрятавшихся в деревнях, через больных собирала интересовавшие партизан сведения. Подпольщики связались с Рославлем, Жуковкой, Клетней. Благодаря этому партизаны точно знали обо всем, что происходило в районах.

Подпольщики несли людям правду о Советской Армии и партизанах, разоблачали фашистскую брехню, укрепляли в народе веру в победу. Различными способами срывали вербовку населения в полицию. В декабре сорок первого года Кабанов составил письмо к женщинам и девушкам. В письме говорилось: «Каждая честная русская женщина и девушка должны бороться против врагов. Наносите гитлеровцам как можно больше вреда. Помогайте партизанам, идите к ним в лес, не давайте себя угнать в немецкое рабство на издевательство и верную смерть. Верьте: мы победим! Смерть фашистским насильникам!»

16 декабря немецкие власти повсеместно проводили собрания жителей, вели агитацию за «новый порядок». Пришла на это собрание в Радичах и Надя Митрачкова. Офицер из сещенской комендатуры объявил собрание открытым, но тут же предложил женщинам покинуть помещение школы.

Женщины заволновались. Поднялся шум. Кто-то гневно выкрикнул:

— А-а-а, обирать нас, насиловать можете… Говорить с нами не можете…

Напрасно шумели женщины. Фашист приказал полицейским выгнать их.

Выталкивая женщин, Махор остановился возле Нади. Он глянул в сторону офицера и спросил:

— А ее тоже?..

— Пройдите к столу, госпожа! — пригласил офицер.

— Данке! — ответила Надя. — Я останусь здесь, среди людей…

Офицер недовольно поморщился и пробормотал что-то гадкое. Смущение докторши было замечено, и лица мужчин посуровели. Офицер приказным тоном поучал:

— Слово «товарищ» отменяется! Теперь нет товарищей, есть подданные великой немецкой империи. Обращаясь друг к другу, говорите «пан», «господин».

— Пан офицер! — вдруг поднялся старик. Он вышел к столу, вид его был ужасен. Худой, бледный, на ногах чуни, на плечах обтрепанный балахон. В руках он мял шапчонку с оторванным ухом. — Понимай так, что я пан или господин?

В зале хмыкнули в один голос. Гитлеровец быстро вынул из портфельчика пенсне, надел его и грозно посмотрел на деда.

— Ты старый человек… Какой ты пан? Ты… Ты… русский бедный дед.

— Ага, ага! — согласно закачал лохматой головой старик. — Бедный дед! Бедный дед! А почему через мой дом прошел херманец? Все выскреб. Это херманец в чуни меня обул и в лохмоты…

Махор, стоявший позади у дверей, крикнул:

— Дед, ты что прешь? Замолчи, дурья твоя башка.

— Ты, полицай, не смейся! А ешо, господин охфицер, меня били… Не дюже… А усе же… Не битые мы много лет… Потому душа моя — неподходящая для битья штука. Она, душа моя, собственная. Душа у меня от самого рождения чувствительная. Потому хуже смерти, ежели карябают душу.

Кто-то дернул деда за рукав.

— Не тронь! — огрызнулся дед. — Мне ешо один вопросик. Могу я при себе носить свою душу али как? Можа, херманец ее, душу, вознамерился выпотрошить? Тады дело хреновое… Тады душа взорвется, как бонба. Вот в чем вопросик, господин охфицер.

Дед словно бы нарочито зашлепал отсыревшими в тепле чунями и, обведя притихших селян хитроватым взглядом, сел за парту.

Офицер поправил пенсне и медленно, словно оттачивая каждое слово, сказал:

— Молчать, старый Иван! Слушаль, что говорил я. Молись богу. Уважай новый порядок. Сольдат больше тебя не обидит.

— Куда ужо больше, — не унимался дед. — Терпи, дотерпишься! — Зацепив глазами подошедшего к столу Махора, крикнул: — Господин охфицер, а можа, меня в полицаи запишите? Вот дело бы. Жри, пей — от пуза.

В зале опять нестройно засмеялись.

— Ну ты! — крикнул Махор и, не дожидаясь приказа офицера, схватил деда за шиворот и вытолкал к выходу.

В сенцах Махор шепнул деду:

— Не пущу больше. Жалею тебя, старик. Ежели еще взорвешься — капут тебе. Я видел, как у немца жилки возле губ дергаются. Знамо дело — остервенеет, тогда… Да и мне влепят. Посчитают недостойным доверия.

— Ладно. Зараз ухожу. Не отдам хрицам душу. Хошь чичас убей — не отдам!

— Не блажи, дед, пущай душа твоя будет. Только уговори ее, успокой. А теперь домой топай.

Изгнание деда взволновало селян, на вопросы и призывы они отвечали молчанием. Офицер заметил на лицах мужиков озлобленность, а может, и того больше — ярость; ведь вот проверили переписанное население — невеселые итоги. Куда-то исчезают люди. Может, старосты знают, да помалкивают.

Итак, пора было приступать к разговору о «новом порядке», и гитлеровец медленно, пристукивая о стол костяшками сжатого кулака, сказал переводчику:

— Читать! Слышать…

— Восстанавливается частная промышленность и торговля. Колхозы капут! — крикливо начал переводчик. — Временно создаются общинные хозяйства. Часть земель будет передана помещикам и лицам, сотрудничающим с нами. Вы тоже получите участки земли. Клубы закрываются. Школы будут работать там, где есть преданные нашему порядку учителя. Мы об этом позаботимся. Коммунисты, комсомольцы и евреи подлежат выселению или уничтожению. За хождение возле поселка и станции с наступлением темноты — расстрел, — продолжал переводчик. — За хранение оружия, укрытие партизан, советских военнослужащих, коммунистов и евреев — расстрел. За укрытие радиоприемников, охотничьих ружей — расстрел. За чтение советских газет, листовок, книг, за слова, порочащие германскую армию, — расстрел. За хождение в поселке или возле аэродрома, держа руки в карманах, — расстрел. За передвижение из одного села в другое без разрешения (пропуска) — расстрел.

— Госпожа доктор, — обратился офицер к Митраковой, — вы одобряете такой приказ?

Надя уже знала, что в сещенской и дубровской комендатурах эти меры получили одобрение. Знала, что и на картах района уже рассортированы земли и лучшие участки будут отданы немецким помещикам. Вопрос офицера был поставлен, как штык, в упор, в сердце. Люди затаили дыхание. «Говори — да», — прошептал кто-то из близсидящих.

— Ага, — невнятно ответила она. — Ага!..

— Ага-ага… Какой «ага»? Что это значит? — недоумевал офицер.

— Она согласна, — хмурясь, сказал переводчик.

А Надя вспомнила Иванова. «Одного держитесь строго, — говорил он, — не вмешивайтесь ни в какие дела. Вы уже навлекли на себя подозрение. У фашистов закон железный: сцапают — не пощадят. Глядите в оба! Не только глазами — мозгом, сердцем глядите».

Собрание кончилось в полдень, а к вечеру гитлеровцы начали в селе обыск. С винтовками наперевес пять солдат во главе с фельдфебелем забегали по дворам, принюхивались, как гончие собаки, хватали и кидали в мешки все, что попадало под руки. Всякого, кто сопротивлялся, били прикладами. Женщин, которые буйно сопротивлялись, оголяли до пояса, хлестали резиновыми плетками.

Но вот подошла очередь Митрачковых. Сам фельдфебель не хуже ловкого голкипера упал на хромого петуха, и единственная в доме птица оказалась в мешке. Взволнованная новым грабежом, Надя едва выговаривала немецкие слова. На ее вопрос, какое они имеют право обыскивать дом врача районной управы, фельдфебель ответил, что приказ касается всех русских без исключения.

Пришли и в дом Махора. Тот предъявил фельдфебелю документ, но фриц хлестнул полицая нагайкой и грозно закричал:

— Шнель! Шнель! Пошель, пошель!

Обиженный Махор весь вечер глушил самогонку, что-то бормотал угрожающе. Побитый Нинкой — своей любовницей, — он с трудом залез на печку и вскоре захрапел так, что задрожала перегородка в чулане.

Назавтра рано утром к Наде в дом прибежала Нинка.

— В Деньгубовке и в Сергеевке фашисты попали в ловушку. Пять подвод с награбленным добром забрали какие-то вооруженные люди. Называют себя красными парашютистами, — возбужденно говорила она.

Надя, разумеется, сразу поняла, что нападение на подводы с награбленным добром было делом рук партизан. Но ее взволновало и другое — радость Нинки, делившей свой хлеб с полицейским. Не так-то просто оккупантам завоевать сердца. Общее горе сближало людей. И то, что было заложено годами политической работы в сознании народном, оказывалось теперь куда прочнее крупповской стали, переплавленной в немецкие танки, пушки, самолеты.

В тот же день Надя узнала от приехавших к ней больных, что во всех селениях собрания прошли при гробовом молчании.

Вечером пришел Махор. Он все еще испытывал ярость, обиду, оскорбление оттого, что его отхлестал фельдфебель, а солдаты забрали окорок и бутыль первача.

— Извиняюсь! Угостите стопочкой! Уж я услужу! — Так вежливо Махор говорил с Надей впервые.

«В этом слышится что-то доброе», — подумала Митрачкова.

Ночью завьюжило, и снег плотно закрыл землю. На рассвете с запада потянул влажный ветерок, стало мягче. Зима пришла настоящая, многоснежная, с морозами и метелями. В холодную ночь от дома Поворовых выехала подвода. В ней, прикрытые старым брезентом, находились два еврея-врача, привезенных сюда Сергутиным. Дядя Константина Поворова — Северьянов сопровождал их за Десну. С ними уехал и Иванов. Он пробирался в штаб 50-й армии. Путь туда был один — через Кировский коридор.

Части Советской Армии, наступавшие от Москвы в районе Киров — Сухиничи — Людиново, узким клином выдвинулись вперед возле Кирова и Людинова. Между Дятьковским районом и кировской группировкой советских войск был участок, удаленный от всех крупных железных и шоссейных дорог. Гитлеровцы побывали здесь осенью сорок первого, а потом отошли. Не удивительно, что во многих селах не знали, как выглядит фашист. По этому участку и проложили путь для перехода линии фронта из прифронтового района к партизанам. Путь почти безопасный, только о, коло Кирова приходилось преодолевать узкую горловину, которая простреливалась гитлеровцами. Перебирались здесь обычно ночью, пользуясь непогодой.

Сюда и направился со своими друзьями Северьянов. И еще одно тайное поручение имел он — передать в штаб армии обязательство своего племянника — комсомольца Кости Поворова вести в тылу врага, на аэродроме разведывательную работу. Мать Поворова провожала деверя. Северьянов дернул туго скрученные вожжи, приговаривая:

— Но-о… Поше-ол! Лети, друг!..

Густой снег пришиб его слова к земле. Мать глядела на уходящие в белую даль сани и углом темной шали вытирала глаза. Не первый раз провожала она в опасный путь близкого человека, а все страшилась. Закружили снежинки в поле, исчезли из виду подводы. Как это ладно, что снег! А она все еще глядела вдаль, и по ее морщинистой щеке катилась теплая слеза.

Глава восемнадцатая

Если вести счет «от начала морозов и зимнего пути», то зима приходит в здешние места 9 декабря. А в тот год лютая зимища, уже в конце ноября вторглась в среднюю полосу России. Казалось, сама русская природа встала на дыбы и обрушилась на врага обжигающими ветрами, снежными буранами, густой изморозью на окнах и деревьях, заметями, валами сугробов. Гитлеровцы рассчитывали на мягкую зимушку с пушистыми снежинками, с теплом и уютом городских и сельских домов. И вдруг такие морозы и вьюги, что даже нос высунуть страшно. Нелегко было и советским людям. Зима не щадила ни воинов, ни партизан, ни разведчиков, ушедших в тыл врага.

В рассветный час Иванов душевно поблагодарил Северьянова за мужество и удивительное знание тайных дорог к линии фронта, и вот уже трое, утопая в снегу, шли по лесной глуши. Вокруг только белое да зеленое. Снег укрыл опушки, кустарники и травы. От деревьев пролегли тени по снегу. А все, что за пределами елей и сосен, — во власти холодного январского солнца, все в алмазном блеске, все мерцает так ярко, что бросишь взгляд — и словно маленькие мечи света резанут в глубину зрачков. Тихо в лесу, но тишина эта живая: вон печально свистнул румяногрудый снегирь, защелкала белка — цок-цок, дятел свою морзянку выстукал и вертит головой в шапочке красной — быстро вертит, чтоб в какой-то миг не прозевать жучка-древоеда.

Трое шли, поспешали. Совсем уже близко линия фронта, но вдруг появился на просеке немецкий патруль.

— Туда, туда! — Иванов махнул рукой врачам, что означало бежать в ту сторону, а сам осторожно раздвигая еловые лапы, замаскировался и приготовился к бою. Автомат. Гранаты. Пистолет ТТ.

Гитлеровцев было четверо. Один поднес к глазам бинокль и, прислоняясь к дереву, осматривал просеку.

Фрицы были близко. Мишень — что надо. «Нет! Рано. Пусть мои уйдут».

Смотревший в бинокль передал его другому. Иванов видел, как тот, другой, протер стекла и направил окуляры в его сторону. Сердце у Иванова стучало громко-громко. Немцы повернули в его сторону, прошли шагов пятьдесят — шестьдесят. Опять самый высокий поднес бинокль к глазам — и вдруг бросил его, схватился за автомат. «Ахтунг!»[2] — крикнул и к сосне метнулся.

Уходить Иванов не мог. Извел он много сил на дорогу, и теперь каждый шаг будет нелегок, да еще по сугробам топать, а тут вот и ветер ворвался, стал сечь ледяной крошкой. Даже сюда, под еловый лапник, метет ледяной бекасинник. Те четверо перебежали просеку и опять за деревья. Неужели заметили? Если да, то он допустил оплошность, позволив перейти просеку. Теперь Они каждое дерево используют против него как заслон. Точно, идут в его сторону. Еще два — три десятка шагов, и заметят его следы, да и следы товарищей. Пораньше бы забуянить ветру, ишь как свистит, быстро присыпает следы снежной пылью.

«Огонь!..» — шепнул он себе не языком, не губами, а чем-то грудным. Сердцем шепнул.

Высокий так и не успел опустить поднятую для шага ногу, упал навзничь, и бинокль мотнулся, ударив его по голове.

Гитлеровцы стреляли короткими очередями, все еще не видя цели. Один выглянул из-за дерева и тут же, обняв сосну, стал оседать на снег. Итак, теперь двое против одного. Но это уже… Невидимая сила ударила в бедро, Иванов перевернулся лицом к стволу дерева, в глазах что-то сверкнуло, и легкая тошнота подступила к горлу. Иванов устоял на ногах и короткой очередью свалил еще одного фашиста. Оставшийся в живых гитлеровец зажег дымовую шашку и, окутанный серой пеленой, исчез.

Иванов вышел из укрытия. «Спасибо, дерево», — шепнул он и только теперь, когда спала волна напряжения, почувствовал, что идти ему очень тяжело. Ветер развеял дымовую завесу, можно было подойти к убитым. Гитлеровец, оставшийся в живых, наверняка улепетывает, как напуганный заяц. Иванов отыскал толстую палку и, опираясь на нее, подошел к ближнему гитлеровцу. В боковом кармане он обнаружил бумажник. Из полевой сумки вынул медицинский пакет, мешочек с сухарями и черносливом. У остальных взял только документы и один автомат.

Чуть светило ущербное солнце, низкая поземка плотно укрыла следы. Ветер усиливался. Пройдя с километр, Иванов почувствовал, что страшно устал. Но тут же приказал себе: «Иди, иди, шагай, пока есть силы».

Постоял несколько минут, опираясь на палку, и пошел дальше. Преодолел еще километр, остановился, прислушался. Ему показалось, что буран стал утихать, а впереди будто мотор надрывно кашляет. Свернул вправо. Следов товарищей уже не видно. «Успели добраться к партизанам или нет?» — подумал Иванов.

Идти стало легче. Он только теперь заметил, что спускается в заснеженный овражек, и тут же провалился в ледяную воду какой-то незамерзшей речонки. Долго выбирался из этой западни, расходуя последние силы. А когда выкарабкался, страшная мысль обожгла его: где же сумка, в которой были сухой спирт, бутылка самогона, зажигалка, сухари? Все похоронила проклятая речка. По пояс мокрый, в валеных отяжелевших сапогах, в мокрых стеганых брюках, он снова начал единоборство с бураном. Холод пронизывал до самого нутра. Казалось, леденело сердце. Иванов знал одно: надо идти вперед и только вперед, прямо. Он еле волочил ноги, да и бедро ныло так въедливо, непрестанно, что хотелось поскорее лечь. Но он шел, оставляя на снегу след, который тут же хоронила вьюга.

В лесу совсем стемнело. С неба тоже давила темнота, острые снежинки кололи лицо, проникали за шиворот, за пазуху; буран крутил снег меж деревьев. Иванов снова провалился в какую-то глубокую воронку и, вылезая, порвал в нескольких местах брюки. Иногда он кружился на одном месте, спотыкаясь о заснеженные пни, падал и вновь шел. Ему очень хотелось остановиться, присесть где-нибудь под елью, но он гнал это желание, боясь превратиться в ледяной кряж. Теперь он мечтал не о еде, не о вине, не о чае, а только лишь о сне. Но говорил себе: «Жена и друзья ждут меня, я им очень нужен. Ведь я так много знаю. Товарищи верят, что я не упаду, дойду. Меня ждут, ждут, очень ждут. Я иду, шаг, еще шаг. Вот мне уже легче. Я иду, иду…»

Ночью, прислонясь к старому дереву, он дал несколько автоматных очередей. И снова пошел. А потом кричал под вой замети: «Нет! Нет! Нет! Меня не возьмешь. Не засыпешь… Ты снег — а я человек». Он вспомнил, как в Поволжье его пытали кулаки. Уже керосином облили, сжечь собирались… Да не вышло: спасли свои. «Иду, иду… Вытерплю. Плевал я на твои ледяные глаза, буран. Плевал». И все же чувствовал холодное дыхание бури, казалось, оно вот-вот остановит сердце. Он бросился на какой-то темный высокий пень и снова дал очередь.

— Ребята! Он ошалел… Видно, наш… Берите осторожно. Федя… Ну, ну. Падай на него!

Иванов подмял парня под себя и стал шарить непослушной рукой, ища автомат.

…Лежа на нарах в теплой землянке, Иванов говорил комиссару Рогнединского партизанского отряда товарищу Мальцеву:

— Худо мне… Рана горит. Огнем горит… Огонь все выше и выше. Мы одни? Да, комиссар?

— Одни. Одни. Говори, Иван Михалыч, говори.

Но Иванов закрыл глаза и умолк.

…К утру ему стало легче. Сквозь дрему он слышал, как сестра вполголоса кому-то рассказывала:

— Ты знаешь, какой Мальцев?.. Он гипнотизирует гадов. Полицаи проверяют на дороге пропуска. Едет Мальцев. «Пропуск!» — спрашивают. «Какой вам пропуск. Не знаете меня, что ли? Я — Мальцев», — отвечает спокойно. В другой раз видит он на заборе объявление о том, что за голову Мальцева большая награда. Полицай читает. Подходит Мальцев. «Что? Хочешь меня продать?» — слышит полицай голос позади себя. Оборачивается: Мальцев! «Получай плату», — говорит Мальцев и на месте убивает предателя.

«Вот оно как, — подумал Иванов, — уже при жизни о смелых слагают легенды».

Григорий Мальцев… В тяжелых условиях осени сорок первого он с небольшой группой таких же отважных и преданных Родине людей создавал партизанский отряд.

Уже в октябре отряд стал активно действовать, а к концу года в него влился советский актив Рогнединского и Дубровского районов, оставленный для борьбы в тылу врага.

Иванов попросил, чтобы позвали Мальцева. Комиссар был совсем близко.

— Иван Михалыч, видно, легче тебе. Потерпи, браток, скоро отправим тебя на Большую землю. Врачи твои, узнал я точно, переправлены через линию фронта.

— Очень хорошо! Ты знаешь, комиссар, как дороги нам эти люди. Довезут меня — хорошо, а не довезут… Так вот слушай, в случае чего передашь нашим.

И поведал о сещенском и дубровском подполье, назвал фамилии проверенных людей. Сказал, что на аэродроме будут действовать независимо друг от друга две группы — Морозовой и Поворова.

— Две! — проговорил Иванов и замолк: сильный озноб тряс его тело.

Мальцев пригласил медсестру.

— Укрой его потеплее. Как ребенка укутай.

Ночью Иванов проснулся и позвал Мальцева.

— Гриш!.. Что-то больно тихо у вас. Побили, что ли? — спросил он.

— Нет, дружище!.. Орлова по заданию райкома мы назначили в отдельный отряд, а Мартынов ушел со своими дубровцами ближе к Олсуфьеву, Дело там у него!

— Надо бы вместе! — с трудом проговорил Иванов.

Мальцев утвердительно покачал головой, взял его руку и слегка пожал в знак согласия.

— Для большого дела будем вместе! А пока, может, так и лучше. Спи, друг, спи! — сказал он, как обычно, с улыбкой, раскрывая свою душевную щедрость.

Глава девятнадцатая

Рано утром на квартиру Поворова прибежал полицай Никифор.

— Ох, братуха, говори скорей, что случилось? — тревожно спросила Анюта.

— Не велено болтать. А ну, Костик, быстрее одевайся да к начальнику… Беда в Алешне. — И, видя бледнеющее лицо сестры, продолжал: — Да не пугайся, веселая беда!

— Давай, гвардия, докладывай, что за веселая беда?

— Вся алешинская полиция, вооруженная автоматами, ручными пулеметами и гранатами, схвачена партизанами…

— Дальше-то что? — прервал его Костя.

— И партизаны, и полиция исчезли в неизвестном направлении.

Старики истово перекрестились.

— Вот так номер! — воскликнула Анюта. — Ну теперь держитесь, господа полицаи… Достанется вам. Небось все коменданты собрались в полицейском участке.

— Точно, сестра. Все!

— Страх сказать! — бормотал старик. — Полицаи драпанули в лес… Ай-ай!..

…В полицейском отделении пахло мокрыми полушубками, махоркой и керосином. За столом восседал Коржинов, насупившийся, мрачный. Накурено было так, что у Кости запершило в горле. Еле светили лампы в дыму, полумраке и сырости. Визжала и хлопала дверь. Галдели полицейские.

— Неужели офицеры тут будут нас прочесывать? — шептал Никифор.

— Да нет… Поведут в комендатуру.

— Поворов, ты, братец, что-то долго цацкаешься. Аль молодуха держит? — недобрым голосом обратился Коржинов.

— Не по делу разговор, господин начальник, — отозвался Поворов.

Коржинов промолчал, только локтями задвигал, словно лопатками спину зачесал.

Взвизгнула дверь — и все вскочили. Его благородие появился на пороге — главный переводчик Отто Геллер.

— Та-ак! — протянул он, обведя комнату мышиными глазками. Сдвинул брови. — Ну вот что… У коменданта чтоб ни одной папироски. А то на вас смотреть тошно. Воняете хуже собак. — Заметив Поворова, подошел, протянул ему руку, не снимая перчатки, а все же и такая милость другим завидна. — Командуй, господин начальник.

Выходили цепочкой, молча бросали окурки на пол, смачно отхаркиваясь, растирая плевки сапогами.

«Ну и гвардия, — подумал Поворов. — Ну и сволочей набрали, будьте вы трижды прокляты… Негодяи первой гильдии!»

Бледно-голубой свет все ярче озарял поселок, летное поле, покрытые инеем деревья. Начиналась самая светлая пора в году — весна света, которую он так любил.

— Поворов! — крикнул Геллер. — Вы почему свернули?

— Виноват! Задумался, замечтался.

— О-о! Понимаю: молодость, любовь…

В комендатуре был совсем другой порядок, нежели в полицейском отделении. В прихожей пахло свежим снегом, в открытую форточку тянул чистый воздух.

Над диваном, обтянутым эрзац-кожей, висел портрет Гитлера в летной форме.

Геллер оставил полицейских в прихожей, а сам приосанился и осторожно, стараясь не издать лишнего звука, открыл дверь кабинета. Празднично-чистый свет мелькнул сквозь открытую дверь, и легкая волна сигарного дыма плеснулась в прихожую.

Через несколько минут Геллер шире открыл дверь и сказал притихшей толпе полицейских:

— Входить по одному! Ты, начальник, и ты, Поворов, — первыми.

Комендант Дюда сидел за столом, в кожаном кресле — оберштурмфюрер СД Вернер. Косо поднятая левая бровь его на худом, злом лице нервно вздрагивала. Вернер знал русский язык, но предпочел говорить через переводчика.

— На печи лежите! — начал Вернер, стискивая кулаки. — Службу плохо несете. — Достал платок, вытер вспотевший лоб.

Поворов спросил вкрадчиво, деликатно:

— Господин оберштурмфюрер, ваше высокоблагородие, скажите, в чем мы виноваты? Не пойму, бог свидетель, не пойму, чем мы не услужили великому рейху.

— Молчать! Как ты смеешь, скотина, задавать такие вопросы! — воскликнул гитлеровец фальцетом. — Какой там бог у вас, скоты! Сквернословы, лентяи, хамы. Чем вы виноваты, спрашиваете? С нашей горы Алешня видна? Я спрашиваю, Коржинов?

— Так точно! Видна, господин оберштурмфюрер, — залепетал начальник.

— Как ты сказал, скотина? — заорал Вернер. — Повтори!..

— Да я, господин… Я… Вот… Нате, — заикался Коржинов. — Голову мою берите. Все отдам рейху… Все… Все… — истерично кричал он. — Вот смотрите… От души я… — И упал перед столом на колени. — От души… вот вам душа моя… — Он рванул засаленный китель, оголяя волосатую грудь. — Ваш! Весь ваш!

Дюда и Вернер довольно переглянулись. Вероятнее всего, такой взгляд означал, что теперь надо говорить помягче.

Вернер закурил, успокаиваясь.

— Так вот, господа полицейские, Алешня от нас всего в пяти километрах. На границе с аэродромом, в запретной зоне. Сегодня ночью один бандит, засланный партизанами, увел в лес отряд вооруженных полицейских. — Вернер снова задергал бровью и скривил рот. — Пулеметы, автоматы, гранаты рейха — в руках бандитов. И где? Рядом с аэродромом! Мы приказали населению немедленно сдать оружие, в том числе и трофейное. Где оружие? Где? — яростно заорал гитлеровец. — Что принесли вы, дармоеды? Десяток охотничьих дробовиков. Ха-ха-ха, — затрясся Вернер и ударил кулаком по столу. — Где оружие, хамы? Десяток ржавых шомполок. Какие же вы полицаи? На что надеетесь? А? На что? У меня есть фатерланд! Что вы имеете, господа? Вы все, как один, связаны одной веревочкой. Понятно? Встань! — крикнул он Коржинову.

«Господи, кажется, пронесло», — подумал начальник полиции.

А Вернер с гневом продолжал:

— Немедленно заставьте население сдать оружие и указать, где оно спрятано. За усердие — три тысячи рублей и корову. За поимку партизанского командира или комиссара — десять тысяч рублей, корову и дом. За указание местонахождения лагеря или продовольственного склада бандитов — десять тысяч рублей, две коровы, новый дом.

— Я тоже хочу сказать о наградах, — поднялся Дюда. — Если на аэродроме и в окружающей зоне будет тихо, все полицейские получат дополнительные пайки, жалованье не менее тридцати марок в месяц, новое немецкое обмундирование.

— Понятно? — спросил Вернер.

— Понятно, — ответили полицейские. — Хайль Гитлер!

— Хайль! — громче всех крикнул начальник полиции, и в глазах его заблестели слезы.

— А теперь по местам! — скомандовал Геллер. — Ты, Коржинов, останься.

Все вышли, и Вернер подошел к начальнику полиции.

— Пьешь? — спросил мягко.

— Пью, — тихо ответил Коржинов.

Вернер достал из шкафа бутылку шнапса, стаканы, налил себе и Коржинову.

— За наши успехи! Гляди в оба.

Выпили. Сдерживая болезненную улыбку, Коржинов низко поклонился.

Глава двадцатая

— Дядя Коля! — позвал мальчонка. — Вас хотел видеть Костик.

— Скажи ему — приду сегодня вечером, — ответил машинист движка.

Партизанская и армейская разведка хорошо знала дом Поворовых. Дверь дома, выходящая в сад, никогда не закрывалась на ночь. Марфа Григорьевна чем-то напоминала горьковскую мать. Она рада была, что наконец-то участвует в большом деле, которому посвятил себя ее любимый сын. Мать не думала, какая гроза нависнет над всей семьей, если фашистские холуи заметят, что к ним в дом по ночам приходят партизаны. Всего за два дома от Поворовых жил староста деревни, уже несколько лет враждовавший с ними. Когда соседа назначили старостой, он сразу пригрозил:

— Ну теперь я с вами за прошлое рассчитаюсь… Только посмейте сделать что-нибудь против немцев!

Угроза не испугала семью. Желание помочь Родине было превыше всего. Вот и сегодня к Поворовым пришел дядя Коля с неизвестным.

— Из отряда Коршуна! — хитро улыбаясь, отрекомендовался молодой человек. Он сидел около Василия Яковлевича — тот готовил мешки для отправки продовольствия в отряд. — Сегодня ночью, — предупредил гость, — придут наши ребята с важным поручением. А завтра появится разведчик. — Партизан описал его внешность. — А вас, дядя Коля, — обратился он к Никишову, — Федор просил договориться с Костиком о помощи этому разведчику.

Партизану надо было встретиться с Митрачковой и взять у нее лекарства для отряда.

— Коршун хотел знать ваше мнение, дядя Коля, как быть с Митрачковой. Может, забрать ее в отряд?

— Передай Федору, что Митрачкова очень нужна здесь. Она будет поставлять вам медикаменты. К ней обращаются за помощью партизаны разных отрядов. А теперь ступай, скоро комендантский час.

— Миленький мой, труженик мой, да ты сядь, покушай, — пригласила парня к столу мать.

— Фрицы, фрицы по дворам ходят! С обыском… У соседей уже, — вбежал маленький Ванька.

Дядя Коля выскочил во двор, спрятался в сарае, Партизан замешкался. Около него лежали инструменты, которыми работал Василий Яковлевич. Парень схватил ножовку и стал распиливать деревянный брус.

Вошли гитлеровцы.

— Матка, яйки, яйки!

Они не заметили, с каким напряжением мужчина пилил брусок.

Мать торопливо положила в корзину яйца, и через минуту солдаты ушли.

— Пронесла нелегкая, — улыбнулся дядя Коля, входя в дом.

— Теперь они два-три дня не заглянут к нам, — сказала мать. И обернулась к партизану: — Покушай, сынок, и ступай к своим. Скажи — ждем их сегодня ночью.

Сразу после ухода партизана собралась почти вся семья Поворовых. Приехал из дальних деревень Отец, где шил и перешивал всякое тряпье, чтобы как-нибудь прокормить семью. Трудно жилось безногому ветерану империалистической войны, зато неоценимую пользу приносил он солдаткам и всем деревенским людям. В любую погоду костылял по завьюженным дорогам, переходил из села в село, и всюду встречали его словами благодарности. Возвращаясь домой, старик рассказывал сыну о великом горе, принесенном оккупантами, о кипящей против них злобе и ненависти. Все знал отец: где появились следы партизан, в каких домах живут предатели, сколько полицейских в том или ином селе. По его сведениям Поворов составил подробную карту полицейских станов, передал ее Данченкову и за Десну — партизанскому комиссару Мальцеву.

— Ну как, работает твоя фирма? — шутил дядя Коля.

— Э, братец, фирма Поворова не подведет… Действуем по заранее обдуманному плану. Сообщи Федору, что староста в Дмитровке продает наших людей. В селе Рябчи, близ аэродрома, начальником полиции служит бывший дьякон по прозвищу Савенок — сущий бандит… Рыщет по округе, убивает комсомольцев, коммунистов. Этого бандита тоже надо убрать. Но как? В Рябчи и Дмитровке действовать нужно очень осторожно.

Часов в девять вечера в дом Поворовых пришла группа партизан. В приговоре значилось, что дмитровский староста забирает у крестьян последнее зерно, хранимое для весеннего сева, выдает гитлеровцам красноармейские и партизанские семьи, которые вконец ограблены, что сей подлец насквозь пророс холуйством перед фашистами.

— Именем Советской Республики… — зачитал приговор Никишов.

— Ну и подлюга этот Савенок, — кипятился Яков Поворов. — Ну и гад! Такой вот гад выдал фрицам молодую жену комиссара. Говорят, красавица. Ребеночек у ней — мальчонка, два годочка еще не стукнуло. Старуха еще с ними — мать комиссара. Костя говорил — держат командиршу в Сеще.

— Костя говорил тебе, как ее фамилия?

— Да, говорил, будто Жарова. Стерегут ее звери. Куда-то запрятали. А все вот из-за таких гадов-предателей. Никишов, черт возьми, почему это так? — Яков Поворов даже притопнул протезом. — Вроде бы равно всем Советская власть добро поделила. Нет у нас ни баров, ни кулаков, ни купцов. Трудились, жили как полагается… А ведь вот, поди! Один человек готов погибнуть за наше великое, а другой приспосабливается и творит черное дело. Вроде этого старосты. Колхозником был, работал. А что теперь надумал? Своих предавать. Бывает ли страшней этого? А, Никишов? Ты ведь партеец… Значит, за таких в ответе. Верно, что-то недоглядели. Слов-то много, а душу не обновляли. Вот оно что. Одни вон взлетели духом, а другие ради своей выгоды продали совесть. — Пот прокатился по бледному, усталому лицу Якова.

— Да, брат, прорастала и среди нас такая дрянь. Пойми, Яков, я не нахожу всему этому оправданий. Мы видели хороших людей. А вот людишек с гнилой душонкой — недоглядели. И я виноват, что не помог нашим партийным органам. — Никишов поморщился, нахмурился. Взял карандаш и твердой рукой подписал приговор изменнику. — Кто поведет ребят? У тебя в семье, — обратился он к Якову, — есть паренек, тонко работает, в доверие к сещенским комендантам вошел… Молодец!

— А, это Мишка… Да вон он и сам с печки выглядывает.

— Отец! Я поведу партизан. Знаю и дом гада. — Словно молнии блеснули в Мишиных глазах. Как такому не верить!

— Ну вот, Никишов… Вот твоя пропаганда. Действует! — сказал старик. — Ладно, сынок, иди… Буду тебя ждать.

Мишка вернулся домой на рассвете. Приговор над предателем был приведен в исполнение. А днем Мишка под одобрительные взгляды гитлеровцев работал на аэродроме.

Теперь, просыпаясь рано утром, Поворов широко улыбался. В солнечный или ненастный день он всегда встречал веселую, бойкую свою подругу — Анюту. Зародилось в ней большое, не испытанное доселе чувство к белокурому командиру. Они сердцем понимали, что словно бы родились друг для друга. По ночам, когда ворчливые старики засыпали, Анюта шла к койке Поворова, садилась у него в изголовье, и нередко случалось, разговаривали они до утра. Поворов дивился: до чего же легко с Аней. Она все понимала, с ней можно было говорить о сокровенном.

Он уже мечтал, как у них сложится жизнь после победы, где-либо на дальней границе или в городе. Ему вовсе не помешает Анютин сын. Правда, мальчик плохо развит, туповат, но при хорошем, усердном воспитании можно помочь стать этому угрюмцу настоящим парнем. И как Анюта будет благодарна! Ведь воспитать хорошего человека — серьезное, большое дело.

— Пойдем на речку, — сказала утром Анюта. — Я очень хочу чаю из речной воды. Она такая мягкая… И пахнет… Хорошо пахнет.

Костя взял ведро, топорик, они пошли к речке.

Утро серое, промерзшее от недавних пуржистых ветров. Уже видны кусты по-над заснеженной речкой.

— Знаешь, милый, чего я боялась? Умереть, не любя… Это самое страшное, что есть на земле. Человек рождается для любви. А если не любил — значит не жил.

— Но ведь ты вышла замуж…

— Пришла пора — родители настояли. Вот и вышла. Только не любила я доселе.

Поворов взял ее за руки и поцеловал обе ладошки.

— Дай, Костя, твою руку. — Она приложила ее к груди. — Будем смотреть в прорубь. Что там на дне?.. Я вижу зеленые цветы… Живые, шевелятся. Смотри, смотри, как струйки колышут их, будто ветерком. Рыбки… Ой, сколько рыбок! Глазастые, толстые. — И она вдруг прослезилась.

— Не плачь, — сказал Поворов. — Это маленькие окуньки. Они плывут на свежий воздух. Им хочется увидеть небо и солнце… Но что с тобой?

— Хорошо мне… — Она улыбнулась, окунула ладони в воду.

Поворов взял ее ладони в свои сильные руки. Ладони пахли рекой, рыбой.

Поворов набрал ведро воды.

— Пошли, Костя. Мы заварим хороший чай. Ты все продумал? Зачем мы здесь? Ну ты, я…

— Если честно, я не верил в возможность такой глубокой и длительной оккупации. А зачем я здесь?.. Это я понял, когда пробивался из окружения. Я дал себе клятву мстить фашистам, бороться против них. Ты будешь меня слушаться? — задал он ей наивный вопрос.

— Ага, — сказала Анюта. — Всегда и во всем.

— Пошли, отнесем воду домой, будем пить чай.

— Чудесное тут место. Мы придем сюда за первыми цветами, — ласково сказала Анюта, — потом придем сюда, когда появятся светлячки. Помню, когда я была совсем маленькой, набрала светлячков в бутылку…

— Разве тебе разрешали ходить ночью?

— Не разрешали. Но я не слушалась. А теперь буду слушаться тебя.

Вдруг налетела туча, и колючая снеговая крупа хлестнула в лица, умывая их легкими крошечными летучими иголочками. Пространство, где только что было ясно и солнечно, задышало холодом.

А по дороге все шли и шли военные машины, укрытые черным брезентом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

22 февраля 1942 года — в канун годовщины Советской Армии — перешли через линию фронта на территорию, освобожденную партизанами, сорок девять лыжников. Это был отряд «Славный», сформированный из московских комсомольцев-добровольцев отдельной мотострелковой бригады особого назначения, направляющийся в брянские леса.

В поселок Ивот к командиру «Славного» Шестакову явился лейтенант Григорий Харитонович Сафронов, бывший партизан отряда Медведева, чтоб возобновить нарушившуюся связь с армейской разведкой. Тогда в «Славном» и родилась мысль: провести глубокую разведку, сообщить штабу 50-й армии сведения об аэродроме; хорошо бы добыть «языка».

Вьюжным вечером Григорий Сафронов осторожно постучал в дом Поворовых. Он был одет по-крестьянски — в старенький армяшок, на голове — заячий треух, на ногах — старые, с прогоревшими голенищами, подшитые валенки. Пароль — «Привет из Дятькова» — без долгих разговоров ввел разведчика в семью Поворовых. Первую ночь Северьянов показывал Сафронову маршруты. Отмечал реки и озерки, овраги, лесочки и кустарники, тайные и явные дороги и тропки, по которым удобнее всего пробираться за Десну к линии фронта.

— Откуда вы так знаете местность?! — невольно воскликнул разведчик.

— Наглядность, дорогой товарищ. Наглядность, говорил мне один человек, которого я вел, фундамент познания. Своими глазами все эти пути-дорожки просмотрел. Все это сам видел.

— Повидать бы мне Сещу, аэродром, может, тогда и «язык» бы не нужен был.

— Нет, голубчик, на аэродроме только в форме люфтваффе можно появиться… Да и то не каждого пустят. Придет завтра Костя — тогда и порешим.

Утром приехал верхом на лошади Поворов. Выяснилось, что сведения, которые собрал Костя при помощи своего брата Мишки и девушек-прачек, недостаточны. «Надо добыть „языка“». Это «надо» озадачило Поворова. От Ани Морозовой он знал, что есть переводчик-ефрейтор, охочий до всяких гулянок. Но как его увезти? Устроить гулянку в Сеще вполне можно. Однако Сеща зорко охраняется.

— У меня предложение, — сказал Поворов. — В Радичах живет и работает врачом моя родственница Митрачкова. У нее есть знакомый полицай Махор. Выпивки, гулянки — его страсть. Вот и заманить бы нам туда ефрейтора.

— Это, конечно, приемлемо. Ну а дальше что? Куда я денусь с этим «языком»?

— У меня есть еще один верный человек. Он имеет и лошадь, и пропуск по всему району. Короче говоря, мне потребуется день-два, чтобы все наладить. Ну как, согласен? — Он вздохнул. — Конечно, все это сложно. Закурим?

— Закурим! — радостно сказал Сафронов. — Я тоже так думаю — непростое дело. Подготовиться надо. Вот только как с жильем?

— На материном «пятачке» поживешь. На печке, значит. Временно займешь.

Приятно жилось разведчику в семье Поворовых, Здесь дышалось легко, а сердцу было свободно и просто. Да и с Костей хорошо. Вот он улыбнулся и снова о чем-то задумался.

— Ты, брат, извини… Должен тебя оставить. Служба. Слышишь? — Стены дома вздрогнули. Над крышей, гулко набирая высоту, потянулись бомбардировщики. Тонкое, красивое лицо Поворова омрачилось. — Есть у меня одна думка.

— Секрет?

— Да нет! Какой тут секрет. Подложить бы мину то ли под сиденье летчика, то ли где-нибудь между бомбами, так, чтобы ветром не сдуло. Да есть ли у нас магнитные мины?

— Говорили, есть, — отозвался Сафронов.

— Говорили!.. Много о чем говорили, да не все подтвердилось, — с обидой произнес Поворов. — Горько видеть, как готовят фашисты массированные налеты… — И, поглядев в поблекшее лицо разведчика, сказал: — Не беспокойся. Отдохни. Я скоро вернусь, со мной ничего не случится. Будет у нас «язык». Будет! Ну я пошел… Служба…

Сафронов остался в доме один.

Разведчика клонило ко сну, и он полез на «пятачок».

Над заснеженными полями разнесся пронзительный вой сирены. Вспуганные вороны поднялись высоко в небо и полетели за Десну. В сещенских мелочах навострил длинные уши заяц и тревожными скачками пошел через обледенелую речку в Сергеевские дебри. Сбылась Костина мечта. Тяжелый «хейнкель», набрав высоту, вдруг сверкнул снопом огня и разразился страшным громом. На землю падали обломки металла.

«Вот таким бы образом и другие самолеты», — ликуя, подумал он.

Мимо полицейского отделения пронеслась санитарная машина, а вслед за ней — грузовик с внутренней охраной.

«Напрасно. После такого взрыва и косточек не соберете», — сказал он про себя, а для вида помахал ладонью солдатам, заметив среди них нескольких поляков.

— Пафаров… Гут, гут, — встретил его чех Робличка.

И указал на черное облачко, тихо плывшее по безветренному небу. Возможно, это облачко — все, что осталось от тяжелого бомбардировщика.

Поворов давно присматривался к полякам и чеху-ефрейтору. Прачка Аня Морозова с ними познакомилась, а что из этого получится, покажет время. Торопиться, пожалуй, не следует. А как быть сегодня? Одна надежда — договориться с Махором о вечеринке. В любое время — днем, ночью, утром или вечером — полицай не откажется от предложения выпить и погулять. Такая у него натура. Начальство считает, что он — законченный алкоголик. А вот Поворов не верит в это. Бывают дни, когда Махор в рот ни капли водки не берет. Поворов доложил своему начальнику, что идет в Радичи договориться с врачом Митрачковой о прививках против тифа.

— Поменьше шляйся к Митрачковой… — сказал ему Коржинов. — Не нравится мне она. Больно любопытна. А по бабьему делу — сущая недотрога… Ну да обломаем. Не таких приходилось.

Начальник не знал о родственных связях Поворова с Митрачковой, и это было к лучшему. Так-то спокойнее для обоих.

Подходя к больнице, Поворов заметил много саночек-волокуш и всего только одну, с выпирающими ребрами, лошадь. В саночках, привязанный обрывками веревки и закутанный в старье, сидел мальчик лет семи. Все его лицо было обметано гноящимися болячками. Увидев полицейского с винтовкой, мальчик тихо захныкал.

— Где мамка? — спросил Поворов.

— Мамки нет… Бабушка там. Мамка удавилась…

Поворов положил в слабую, бледную ручонку кусочек сахара, от чего мальчик еще громче захныкал. — Мамка удавилась, — плакал он, растирая кулачком слезы.

В коридоре стояли, сидели, лежали больные. Единственная санитарка, она же сестра, Дарья приглашала больных, выводила их из кабинета, выдавала лекарства, мерила температуру, перевязывала раны.

— А, Костя! Проходи, проходи. Ружо-то дай мне… Я покамест уберу.

Вышла из кабинета Митрачкова. Рука ее при пожатии была спокойной и сильной.

— Заходите и раздевайтесь! — пригласила она.

— Да ты что? В самом деле? — сказал он в кабинете.

— Да… Видел, сколько глаз смотрели на тебя? Все ли свои?.. Все ли добрые и честные? А так все как положено. Полицейский пришел на прием. Вне очереди.

Поворов кратко изложил суть дела.

— Я сегодня же принесу в квартиру Махора самогон. О закуске пусть сам побеспокоится. Зацепка одна — у Нинки день рождения. А теперь дай мне освобождение на два дня. Итак, завтра в десять ноль-ноль… Добыть «языка» — таков приказ. — Поворов посмотрел на часы. — Мне пора в Дубровку, без помощи Сергутина не обойтись.

— Счастливого пути, — с грустью в голосе пожелала ему Митрачкова.

Пройдя немного в сторону Дубровки, Костя стал голосовать. Несколько загруженных машин пронеслось мимо. Остановилась машина со знаком Красного Креста на боку. Из кабины высунулся гитлеровец, сидевший рядом с шофером.

— Что тебе? — спросил он.

— Подвезите до Дубровки, — совсем не просительно сказал Поворов, поясняя сказанное жестами, и протянул офицеру удостоверение.

Офицер внимательно посмотрел бумагу и указал на кузов.

В Дубровку Поворов притопал напрасно, Сергутина не застал: главный мельник отправился в Алешню. Невесело было по мерзлым, заснеженным дорогам догонять товарища. Солнце, как усталая птица, низко тянулось вдаль, и его холодные лучи порой слепили глаза, В голову лезла тревожная мысль: «Как захватить „языка“?»

Но и в Алешне Сергутина не оказалось, он уехал в Рябчи, на мельницу. Там и встретились.

— К тебе я. Дело важное. — Поворов отвел Сергутина подальше от мельницы и поведал о замысле с «языком».

— Завтра в десять вечера?

— Да. Только приезжай на розвальнях. Кое-где, может, целиной придется. За Десной тебя встретят. Надеюсь, знаешь, где живет Махор?

— Как не знать.

Глава вторая

С раннего детства родители внушали Нинке, что главное в человеке — совесть и труд. Без этого человек гол и пуст. Батя говорил: «Трудись, дочка, блюди себя. Без этого не жди в жизни добра».

И снова вспомнилось… «О, русская Афродита», — воскликнул офицер, когда истерзанную девушку принесли на плащ-палатке к машине. Он как зачарованный смотрел на нее, на ее бледное лицо, на ручейки длинных волос, стекающие по плечам, и все говорил: «Чудо… Красота…»

Нину привезли в Рославль, вылечили, и оттуда попала она с офицером-эсэсовцем на станцию Олсуфьево. Здесь, вдали от фронта, фашисты устраивали дикие оргии. Вот из этого ада и выкупил Нину у пьяного офицера полицай Махор. Отдал за нее часы золотые и перстенек. Теперь она жила с ним. Жила тихо, избегая людей, жила с одной мечтой — вредить врагам, а если придется умереть, так что ж, лучше смерть…

Когда завлекли на гулянку переводчика-ефрейтора, Нинка лежала на кровати и ласково гладила под подушкой холодный ствол пистолета.

— Я убью его!

— Не вздумай! — сказал ей Поворов. — Если хочешь сделать доброе дело, постарайся быть веселой, ласковой, завлекательной.

Нинка ревниво вскинула на него свои чудесные глаза.

— А разве я не завлекательна?

В самый разгар вечеринки, когда Махор был уже совсем пьян, появился еще один гость.

— А кто это? — спросила Нинка.

— Немец. Солдат. Сопровождать будет ефрейтора.

Под губную гармошку Нинка медленно и плавно поплыла как белая лебедь. Одетая в черную юбку из сатина и белую вышитую кофту, она была хороша. Тщательно, благоговейно исполнила девичий танец — ни одного некрасивого, резкого, лишнего движения. Ефрейтор смотрел в немом и почтительном восхищении. Нинка подошла к столу, налила кружку шнапса и, приплясывая и распевая —

…Выпьем, Ваня,

Выпьем тут,

На том свете не дадут, —

низко поклонившись, подала водку фрицу.

— Рус, гут, гут!.. — закивал тот.

А Нинка опять, словно ошалелая, залилась:

Гут-гут, очень гут,

Выпьем, рыжий, выпьем тут,

На том свете не дадут.

И, закидывая голову и горячо вздыхая: «Ой, дадут… Ой, дадут…» — помогла ефрейтору опрокинуть в горло все содержимое кружки. Фашист попытался обнять женщину. Однако Нинка легко выпорхнула из его рук и снова пустилась в пляс.

— Ах, Костя! Шпарь нашу, камаринскую…

Она принялась топать, кружиться, извиваться, хлопать ладошками по бедрам, теперь это была пляска непокорности, вызова, отваги. Она кружила гитлеровца, пока тот не плюхнулся тяжелым мешком возле печки.

…Оx! Фрицу трепку под Москвой

Дали в назидание.

Ох! Удирает он домой,

На лице страдание…

— Ты очумела, замолчи!.. Твое «Ох» душу раздирает.

— Кось!.. Не бось… Это я фрица проверяю. Видишь, лежит, как пехтерь с сеном. И тот вон хорош, — указала на солдата, что сидел в темном углу. — Давай я тебя поцелую.

Через несколько минут постучал Сергутин. У крыльца стояли розвальни, а в упряжке — сытый вороной мерин. Костя и Сафронов вынесли ефрейтора.

— Гут… Гут! — бормотал он, когда его укрывали мягкой дерюжкой.

За Десной Сергутин передал гитлеровца партизанам Жуковского отряда, а те к утру доставили его в отряд Шестакова. Там срочно вызвали самолет и отправили пленного за линию фронта.

Назавтра обнаружилось исчезновение переводчика. Больше всех волновался Отто Геллер. Мильх был его подчиненным, и гестаповцы имели полное право обвинить Геллера. Тот припомнил немаловажное обстоятельство: ефрейтор близко был знаком с Поворовым. Припомнил, но в разговоре с Вернером умолчал об этом. Гестаповцы все же докопались, что Мильх был у Махора. Но полицейский показывал одно: был совершенно пьян и не помнит, куда и когда ушел переводчик.

— Болван! Русиш свин!

Махора избили и бросили в подвал.

Глава третья

Поворов шел к матери в Бельскую с худощавым человеком в немецкой шинели. Хотя и худ немец, но все на нем по-военному прилажено: и шинель, и брюки, и сапоги, и ранец из телячьей кожи, вывернутой шерстью наверх.

Разговор вели о матери Поворова. Уже по дороге мысленно представляли встречу с ней: особую ее простоту, естественность, душевную мягкость. Мать расценивала жизнь как непреложную необходимость делать людям добро. Эту веру она унаследовала от крестьянского рода. Костя помнил, что еще в детстве мать внушала ему:

— Добрым будь, сынок. С душой добро неси людям. Обиду умей прощать. Бывает обида по нечаянности, от непонимания.

«Странно, — думал порой Костя, — почему надо сносить обиду, почему мать прощает соседу? Ведь подлый староста у гитлеровцев служит». Не знал Костя, как в осенние вечера мать подолгу сидела у старосты, убеждая его, что в их семье ничего худого против немцев не замышляется. Именно потому староста на многое смотрел, как говорят, сквозь пальцы.

Вот и сейчас он заметил, что через садовую дверь пришли в дом Поворовых двое — сын и немец (а в действительности один из руководителей подполья Иванов по кличке Седой). И ничего. Молчит.

В доме было тихо. Только равномерный стук ходиков отсчитывал время. Из чулана навстречу гостям вышел Мишка.

— А где батя? Маманька? — спросил Костя.

— Батя на отходе. Позвали в Сергеевку старье перешивать! А мать пошла к соседям.

— Ну вот, друзья, и встретились, — сказал Иванов. — От вас я уехал с надеждой на скорое свидание. А видишь, как получилось. Где же дядя твой? Он прекрасный проводник. Я ему многим обязан.

— На аэродроме. Он очень за вас беспокоился, — ответил Мишка.

— Да, брат, этот переход стоил мне месячного пребывания в госпитале. Ничего! Выдюжил. Только вот после болезни началась бессонница. Лежу, думаю, как спасти жену комиссара.

— Я тоже думал, — отозвался Костя Поворов. — Старуха очень больна. Мальчонка изголодался. Сергутин помог харчами. Беда в другом. Какой-то негодяй продал ее гестаповцам. Каждый день эта семья под надзором. Я был у Жаровой. Пережить больше, чем она, невозможно. Затравлена — дальше некуда.

— В жизни часто так, — сказал Иванов. — Ворочаешься в жаркой постели и хочешь уговорить себя: черт возьми, да сгори все что было. Давно до этого нет дела! Что было, то сплыло — и точка. А я скажу тебе, это не так. Пережитое цепко держится в памяти. Все, что было, есть. Длится даже то, что ты давно забыл. И вдруг вспомнил… Всплыло откуда-то из глубины сознания. И вот снова живет, сверлит память, точит сердце. Так вот, мы фашистам ничего не простим. Жарова тоже так живет с болью в душе, в памяти. Ты меня немного знаешь. Я не бука и не ипохондрик, не какой-нибудь нытик, брюзга, недотрога, ворчун, нелюдим и пессимист. Я люблю жизнь и людей и самого себя, люблю помериться силами с трудностями, потягаться с врагом. А вот когда лишился сна, пережитое и вовсе мучить стало. Да еще как мучает. Я очень понимаю боль Жаровой. Прошу тебя, Костя, возьми под наблюдение эту семью. В лес надо их отправить.

— В лес? Да! Только там надежда на спасение. Подумаю, как усыпить бдительность фашистов. Я часто говорю себе: «Если только кто выберется из этой мясорубки цел и невредим, то уж ничто в жизни не сможет его потрясти». Но знаем ли мы Жарову?

— Хорошо знаем! — твердо сказал Иванов. — Она с мужем жила в крепости у самой границы. Там и застала их война. Муж на передовую, а ее направили в тыл. Два месяца мучилась по дорогам войны, увидела и пережила такое, что трудно передать. Да и спрашивать ее про все эти бомбежки, про раненых и мертвых детей, женщин, стариков было бы жестоко. Так свежи еще раны! Я ей верю. Знай, Костя, мы ведем борьбу за спасение каждого советского человека. Напрасно погибший — это большое горе. Нередко такое горе приносят предатели.

— Будь они прокляты! — воскликнул Костя.

В сенцах загремел кто-то ведрами.

— Мать! — тихо сказал Поворов и встал, чтобы пойти навстречу.

Дверь открылась и, перешагнув порог, бодрым шагом вошла Марфа Григорьевна.

— Взгляните же на них! Сидят тихонько. Воркуют, как голубки. А что в печке горячий борщ, картошка, им и дела нет… Василии! Жив-здоров?.. Ну слава богу! Да что вы стоите, как перед генералом?

Мать неожиданно схватила Костю, обняла, поцеловала. Он приподнял ее и повернул лицом к Иванову.

— Ну вот какая она у меня! Все к людям да к людям… А дома-то сколько дел… Успевает!

Но мать уже больше ничего не слушала, стала быстро собирать на стол. С ее приходом словно посветлело в комнате; замяукала кошка, запел сверчок. Легким ветерком влетел Мишка, за ним и Ванька. Эти самые юные бойцы народного сопротивления при встречах с Ивановым (Седым) поражали его удивительной осведомленностью о положении на аэродроме. На клочке бумаги они рисовали квадраты, где стояли самолеты, запоминали номера машин, рассказывали, в какой одежде летчики, называли вновь прибывшие части, точно указывали расположения зенитных орудий.

— Хорошо ты поработал, Костя. Можно позавидовать твоим братишкам, — одобрительно сказал Иванов, аппетитно хлебая борщ.

Гость вышел из-за стола, обнял и поцеловал мать.

Косте показалось, что он никогда не забудет, как засияло лицо матери.

Иванов и Костя легли на полатях.

— Вы говорили о предателях, — напомнил Поворов.

— Их немного. Я имею в виду тех, кто предает по убеждению. Наступит день, когда, выполнив свою подлую миссию, предатель будет стараться уйти куда-нибудь подальше и умереть в одиночестве, как это делают хищные звери. Однако поверь, Костя, ни один не уйдет от возмездия. На том стоит наш народ, волю которого выполняем мы. Но позорно будет и другим — тем, кто видел, знал предателей, молчал и бездействовал. Есть странная категория людей, мелочных, обидчивых и мстительных. Они вечно недовольны, выставляют какие-то требования, злобствуют и чаще всего из-за ничтожных расхождений или обид. Я знаю таких среди полицаев. Они считали, что их жизнь была «не та», какой бы им хотелось. Они вечно твердят одно и то же, вспоминают только свои обиды. Все светлое, доброе лишь после… — Иванов задумался. — Знаешь, Костик, мне так представляется жизнь после войны: мы будем отстраивать разрушенные города, села, создавать материальное благополучие. Будем! Но это далеко не все! Это главное, но далеко не все, дорогой мой Костик. Мы пересмотрим и обогатим все наши духовные ценности. Нам предстоят сражения за человека. За нового, Костя, человека. Нужны нам будут такие люди, как твоя мать, трои отец! А Мишка!.. Добро делает с душой, не щадит себя.

— Как ты хорошо узнал мать! Староста ее побаивается… А знаешь, почему? Люди за нее горой. За свой век никого на волосок не обидела. Вот ты верно говорил: надо уметь и обиду прощать. Она умеет! Зато по большому счету — ни-ни! Ни на йоту не простит. Совесть у нее обнажена. Одолела она в себе ровную душу, сделала ее острой, чуткой, заботливой. Потому и берет она в плен! Сильна она душой своей. Это ты верно сказал: «Сытость — она нужна для тела». «А душа, — говорит мать, — голодом должна томиться». Мать все время озабочена — верная ли у каждого из нас дорога, какое у нее будущее? В каждом она хочет видеть человечность. И я думаю так, что после войны и деревня станет другой. Мастера земли в ней будут жить, специалисты земельного дела… Умные. Трудолюбивые.

— Не будем гадать, Костя! Знаю одно — не будет аховых деревнюшек. Новая техника, новые люди, новые села появятся. И города пойдут навстречу селу. А села приблизятся к городам. В достатке люди заживут. Быт свой изменят. Опять же и в этом город придет на подмогу, рабочий класс. А природа у нас? Ой богата! И она нам, коль разумно будем ее беречь, послужит славно. Поможет выбраться из разрухи. Ну а теперь скажи, как ты себя застраховал? Верят тебе немцы и твои начальники?

— Верят!.. И понять их можно. Нужны им люди на службе, ну, скажем, такие, как я. Мои начальники кричать могут, бить, грабить. Отто Геллер вчера мне сказал: «Мне жалко плевка для полицаев. Все они подлецы… Немцам нужны союзники для „нового порядка“. А какие из полицаев союзники? Ни грамоты у них, ни умения с людьми работать. На одной палке не уедешь далеко. Да и у палки два конца».

— В ближайшее время гестапо забросит к вам новых агентов. Надо попытаться их расколоть, — сказал Иванов.

— А с каким заданием их посылают? — тихо спросил Поворов.

— Проникнуть в партизанские отряды. Посеять там дух неверия, недовольства. Убивать командиров. Задеснянские отряды я предупредил. Так что имей в виду, если где задержусь, не успею, предупреди Данченкова и через его ребят клетнянские отряды. В Сеще расширяй свои связи. Как там девушки?

Костя на минуту замолчал.

— Аня Морозова талантливая разведчица. На Евдокиин день справляли именины жены полицая Куцанова. Под видом семейного торжества пригласили двух поляков — Яна Маньковского и Яна Тыма. Заметно, что поляки уже работают на нас.

— Есть факты? — осторожно спросил Иванов.

— Да! Четырем мужчинам, работавшим с Морозовой, грозил арест. Поступил на них донос, что они связаны с партизанами. Об этом я узнал от поляков. Предупредил Морозову. И в ту же ночь все четверо исчезли.

— Куда? Может…

— Я узнал. Все в порядке! Они ушли в отряд Рощина.

— Эй вы, шептуны! — послышался голос матери. — Я огурчиков принесла, капустки.

— Спасибо, мама, — ласково ответил Костя. — Сон нас одолевает.

Задремал и Иванов, обволакиваемый теплом русской печи. Слышал он, как чикнули последний раз ходики — и замолкли. Время остановилось…

Утром следующего дня Поворов посадил гостя на подводу, взятую у старосты. Иванов поехал в Рогнедино, на связь с Мальцевым.

Глава четвертая

Подпольщики усилили наблюдение за сещенским аэродромом и передачу сведений о нем.

Советские летчики все чаще появлялись над аэродромом. Особенно сильными стали бомбежки в первых числах июня. Серии бомб со свистом устремлялись на цели, указанные подпольщиками. Видно было, как взлетали в воздух клочья от «Юнкерсов-88», как, взметая огонь к небу, взрывались баки с горючим. В поселке выли сирены, метались дежурные солдаты из внутренней охраны, разбегались летчики.

После каждой бомбежки Поворов сообщал Данченкову о результатах. Еще в марте Аня Морозова познакомила Костю с молодыми поляками и чехами. Нетрудно было убедиться: поляки Ян Маньковский и Ян Тыма, чех Робличка — враги гитлеровцев. В их коротких рассказах о судьбе родины, сообщениях о гнусных фашистских порядках проскальзывали гневные нотки. Робличка не только был вхож на аэродром, но даже имел доступ к бумагам комендатуры. И вот возникла цепочка — поляки передавали Морозовой, она — Поворову, он — дубровцам, а Сергутин, имея пропуск для свободного передвижения по району, встречался с Данченковым и его разведчиками. Все прочие дела, которыми постоянно занимались подпольщики, Поворов и Сергутин отодвинули на второй план ради главного — крупной диверсии на аэродроме. Могла где-то оступиться Аня Морозова или чех Робличка, или Маньковский — их опыт невелик. Поэтому Поворов и Морозова открыто не общались друг с другом. Никто из подпольщиков не подозревал, что в Сеще действуют две группы — Морозовой и Поворова.

У Данченкова зарождается новая мечта, не дает покоя. «Летчик, убитый в Сеще, не полетит бомбить Москву», — говорит себе он и начинает изучать наземную оборону аэродрома. Робличка показал на карте доты, пулеметные гнезда, зенитные установки. Все ли?

Напасть на аэродром? Данченков задумался. Крепкий это орешек. Вчера работники Клетнянского подпольного райкома партии внушали ему, что командир должен сам принимать все важнейшие решения, не увлекаться мелочами, а видеть и уметь организовывать самое главное, самое большое дело. Но как вспомнишь, что на охране района авиабазы около пяти тысяч отлично вооруженных гитлеровцев, то невольно распрощаешься со своей мечтой.

Мелькнула тень.

— Вот это да! — крикнул вдруг Данченков, бросаясь навстречу дяде Коле.

Лицо Никишова, испачканное отходами масла, было темно-лиловым.

— Ай да Никишов!.. И в таком виде ты решил прийти на свидание в изысканное общество? — проговорил Федор, смеясь.

— Мне вовсе не улыбается такая прогулка — каждый километр стоит огромного труда и хитрости, — но сам себе приказал. Трудно не подчиниться дисциплине, которую для себя установил.

— Садись!.. Ты чем-то недоволен, взволнован. Может, мне чаще тебе приказывать? Так, что ли?

— А может, и верно! — Глаза Никишова смотрели так, словно он чего-то долго ждал и вдруг понял, что ждать больше нечего. — Важные сведения принес! Слушай, Федор, а что не поймешь — переспроси. Вчера ночью наши пятый раз бомбили авиабазу. Плохо получилось. Дюда изобрел хитрую маскировку. В южной части летного поля гитлеровцы установили несколько десятков фанерных макетов. Наши приняли их за боевые самолеты и весь груз обрушили на камуфляж. И как бомбили!

— Сейчас же передам в штаб фронта… Расскажешь Антонову точнее, где теперь немецкие самолеты. И это все? Помни, что ты теперь мой заместитель по разведке.

— Слишком круто поднимаешь меня. — Никишов замигал, а потом прищурил левый глаз, словно прицелился. — Так вот, в здании Сергеевской школы фрицы создали ночной санаторий. Они напуганы налетами. Сергеевскую школу мы хорошо знаем. Двухэтажное кирпичное здание. Есть подвал. Дело Дюда поставил на европейский лад. Ресторан, вино, музыка. На утеху летчикам привозят девиц. Поляки всё разузнали: какая охрана, где стоянка машин, где зал, где спальня. Указали все посты по охране санатория. Вот где можно прихватить фашистских асов. Олсуфьевский аэродром тоже наши бомбят, так и те летчики в Сергеевку тянутся. Тут можно такую уху сварить!

— Молодцы! Ой, молодцы! Я и сам об этом думал… Ну, командир, дай руку!.. Какое дело подготовил!

Федор стал подробно расспрашивать его обо всем, что выяснили поляки, чех Робличка, подпольщики и больные, приезжавшие к Митрачковой. Мысленно он уже разрабатывал варианты, как и когда провести эту операцию. Видно было: этими сведениями заинтересовался.

— А все же я пошлю свою разведку, — раздумчиво произнес Данченков.

— Это как же? Не веришь мне? Я не только твой разведчик, но и доверенный райкома, — вспыхнул Никишов.

— Дружище! — обнял его за плечи Данченков. — Мы вместе, не славу же делим. Доверяю тебе, но… Ты понимаешь, я ведь военный человек, мне надо узнать для проведения успешного боя все детали, учесть все мелочи.

Ну вот, к примеру, где установить пулеметы, чтобы простреливать коридоры, а главное, спуск в подвал? Скажи, где?.. Или вот еще: запалить сразу сараи и машины или весь огонь — на здание? Село кругом. Значит, надо так вести обстрел, чтобы не побить своих.

— Да, твоя взяла, — согласился Никишов.

О разгроме Сергеевского ночного санатория сохранился достоверный документ. Вот немного сокращенная выписка из дневника командира отряда Федора Данченкова:

«Мысль уничтожить фашистских молодчиков в санатории не давала мне покоя. Мы с комиссаром Гайдуковым подробно разрабатывали план нападения. Опыта крупных операций у нас еще не было. Всю зиму готовили подрывников, учили делать мины, собирали по берегам речки оружие, плели партизанскую обувку — чуни (вроде лаптей, только из свежей кожи), ставили мины на железной дороге и большаках, вели массово-политическую работу и конечно же вместе с подпольщиками занимались разведкой, поэтому операции нашего отряда проходили успешно. Деревня Бочары стала нашей базой. Здесь у нас была рота, вооруженная двумя пушками-сорокапятками и шестью станковыми пулеметами на тачанках. Отряд рос с каждым днем, и оружия требовалось все больше и больше.

Не дремали и гестаповцы. В первых числах июня Константин Поворов через Сергутина сообщил, что к нам забрасывают двух шпионов. Поворов точно описал внешность обоих, характерные приметы. И как только шпионы появились, были тут же разоблачены и расстреляны. Уничтожив фашистских агентов, мы ускорили подготовку к нападению.

Я поручил Сергутину точнее узнать, как ведут себя летчики и всегда ли выезжают на ночь в Сергеевку. Было очень важно узнать, что в нелетную погоду немцев в санатории куда больше.

Нападение на санаторий, где все летчики хорошо вооружены да и Сеща совсем недалеко, — дело непростое.

Внимательно изучив сообщения подпольщиков, мы все же решили направить в Сергеевку разведку, чтобы выяснить поведение противника, время смены караулов, определить пути подхода, места, где лучше поставить засады, чтобы не допустить подкрепление из Сещи. Разведку из восьми бойцов возглавил Виноградов. Все они были одеты под полицаев и твердо заучили придуманные версии.

16 июня разведчики вернулись в отряд. Они сообщили, что в 24 часа в санатории становится тихо. Внешние посты ночью не меняются. Есть три поста, наблюдающих за полем. Иногда местность освещается ракетами. Охрана и население санатория ведут себя спокойно, о возможности нападения не думают. Подходы хорошие, ночью можно приблизиться незамеченными. Дома, в которых находятся немцы, можно прицельно обстрелять. Были также определены выгодные места для засад и минирования.

Весь день шла горячая подготовка к операции. Работа предстояла рискованная. Комиссар побеседовал с коммунистами и комсомольцами. Задача одна: быть впереди, на самых опасных и решающих участках. Нечего греха таить, кое-кто сомневался в успехе. Я не стеснялся своей назойливости: советовал, как вести себя в бою.

Еще раз душевно обратились к каждому бойцу. Паника или нарушение дисциплины могли нанести ущерб делу. Во всем отряде тщательно готовились оружие, боеприпасы. Конечно, оружие у нас было неважное — многие все еще пользовались ржавыми винтовками, добытыми со дна озер и речек. Учились ползать по-пластунски. Рассказывали, с кем будем иметь дело: еще ранее Поворов передал, что среди летчиков много бывших „кондоровцев“, жестоких асов, бомбивших мирное население Испании. Некоторые из них были отмечены Золотым испанским крестом — высшей наградой.

В 18 часов я построил весь личный состав и разъяснил задачу. Отряд разделили на две группы. Одну возглавил я, а вторую — комиссар Гайдуков. Нелишне заметить, что в начале июня Гайдуков привел в Бочары так называемый отряд малиновцев в составе девяноста человек. Это было серьезное пополнение. Теперь наш объединенный отряд представлял собой крупное соединение. Но вот и настали боевые часы. Когда мы двигались, тучи закрыли небо, пошел дождик. Мы радовались непогоде. Шли тихо, ни возгласа, ни огонька от цигарок, все чувствовали ответственность.

По нашим расчетам, группа Гайдукова заняла исходное положение. Моя группа в два часа тридцать минут подошла к санаторию. Тишина. Беру ракетницу. Холодный огонь взметнулся в темное небо: сигнал к бою. Винтовки, автоматы, пулеметы, минометы одновременно открыли огонь. Умелая маскировка надежно прятала партизан от глаз противника. Огонь! Огонь! Огонь! Был подожжен сарай, и гитлеровцы оказались в свете пожара. По ходу боя было заметно, что мы одерживаем верх.

От неожиданности, как и предполагалось нами, немцы выпрыгивали в окна, выскакивали во двор в нижнем белье, многие даже без оружия. Метались из одной стороны в другую. Санаторий горел. Сквозь шум и треск пожара слышались крики. Кто-то пытался командовать. Немцы недружно стреляли. Но деваться им было некуда: дым и огонь выгоняли затаившихся по углам и коридорам, и все падали сраженными. Но вот крики замолкли, только слышался треск пожара. Теперь мы принялись за уничтожение машин, находящихся возле санатория. Солдаты охраны куда-то попрятались и открыли огонь, когда мы стали отходить. В этом бою мы потеряли одного человека — Костю Емельянова. Разрывная пуля распорола ему живот.

Наступил рассвет. В Сеще тревога. Самолеты с аэродрома поднялись в воздух и начали кружить над Сергеевной, но мы уже были далеко.

В этот же день чех Робличка сообщил подпольщикам, что фашисты потеряли убитыми и ранеными двести двадцать офицеров и сержантов. Раненых было мало.

Успешный бой в Сергеевке укрепил авторитет партизан среди населения. Эхо боя прокатилось далеко за пределы клетнянских лесов и достигло Берлина. Вернер представил разгром санатория как нападение войсковой части Красной Армии. Так ему было выгоднее.

Жители северных районов, окруженцы, скрывавшиеся в деревнях, полицаи, обманом и угрозами завербованные немцами, убедились, что партизаны — серьезная боевая сила. В отряд хлынул поток добровольцев, главным образом молодежи. Выросла сеть подпольщиков. Теперь у партизан от села Овстуга и до города Рославля были свои глаза и уши. Изучая людей, подпольщики тайными тропами направляли в лес самых надежных.

Возникла необходимость создать комсомольскую организацию. Недалеко от Бочаров, где была главная база отряда, состоялось многолюдное собрание молодежи. Молодые партизаны, отличившиеся в боях, вступили в ряды комсомола. Секретарем бюро был избран Костя Толкачев. Позднее он был назначен помощником комиссара по комсомолу.

Комсомольцы принимали горячее участие в политической работе в отряде и среди населения: распространяли листовки со сводками Совинформбюро, выступали в деревнях в качестве агитаторов, вселяя веру в победу Красной Армии, организовывали в отряде художественную самодеятельность.

Новый приток народных мстителей принудил наладить обучение подрывной технике, разведке, снайперской стрельбе. Чмыхов и Майдан стали главными учителями будущих подрывников. На лесных опушках они раскладывали „наглядные пособия“: мины, взрыватели, тол, детонирующие и бикфордовы шнуры — и начиналось обучение, максимально приближенное к боевой обстановке. Для проведения „рельсовой войны“ использовалась бездействующая железнодорожная ветка Клетня — Задня, по которой в мирное время вывозили лес. Комиссия в составе Данченкова, Чмыхова и Майдана принимала экзамен.

Майдан, заброшенный с Большой земли, сохранил рацию. Связь с Большой землей еще больше укрепила боевую и политическую жизнь партизан. Отряд получил портативную типографию: шрифт, наборные кассы, ручную печатную машинку. Партийная организация наладила выпуск газеты под названием „Партизанская правда“. Тираж этой газеты был невелик — немногим более ста экземпляров, объемом в лист ученической тетради. Редактировал газету политрук Николай Ляпцев. В газете кратко, в несколько строк печатались новости из боевой жизни, сообщения подпольщиков о том, что делается во вражеских гарнизонах, о зверствах фашистов. Позднее, когда окрепла полиграфическая база, тираж и объем газеты увеличились; она стала называться „Мстители“.

Теперь, когда брянский лес полыхал народным гневом и вырос отряд, потребовалось много оружия. Партизаны и подпольщики, рискуя жизнью и здоровьем, добывали на дне речек, озер и в болотах спрятанное окруженцами оружие и боеприпасы. Особенно отличилась семья подпольщика Игнатия Гаруськина из поселка имени Свердлова. Данченков и Гайдуков были горячо благодарны этой беззаветно преданной Родине семье. Комсомолец Ваня Гаруськин со своими друзьями передал в отряд сотни винтовок, боеприпасы, взрывчатку. Тайными лесными тропами, самым коротким путем водил Гаруськин подрывников к железной дороге, и летели под откос вражеские эшелоны.

После одной операции немцам удалось напасть на след подпольщика. Ваню схватили, привезли в поселок имени Свердлова. Его долго пытали, надеясь выведать, где партизаны и спрятанное им оружие. Напрасно! Комсомолец выдержал все пытки. Уже с петлей на шее, в тот момент, когда палачи хотели выбить из-под ног бочку, Ваня неожиданно вскочил на дерево и крикнул крепким голосом:

— Никогда вам, гадам, не владеть Россией! Мы победим! Да здравствует Москва!

…Веревка задрожала, натянулась как струна. Толпа глухо застонала. Пошел мелкий дождь. Плакало небо.

Быстро двигалось время, наполненное боевой жизнью. В клетнянских лесах прошли объединенные партийные и комсомольские собрания. Борьба народных мстителей охватила большие территории в тылу врага. В юго-восточной части брянского леса состоялась представительная партийная конференция. Призывы коммунистов активизировали борьбу партизан.

В конце августа товарищи Сталин, Ворошилов и Пономаренко приняли большую группу партизан. Верховный Главнокомандующий высоко оценил действия фронта в тылу врага и поручил обеспечить партизан всем необходимым для успешной борьбы. Через несколько дней после этой встречи установилась регулярная связь с Большой землей. Появилась партизанская авиация и над клетнянскими лесами.

Это была поистине огромная помощь. Назову цифры, которые перестали быть военной тайной, но говорят об очень многом. Нашей бригаде было переброшено по воздуху около пятисот тысяч патронов, две тысячи шестьсот восемь гранат, разных мин одна тысяча четыреста, магнитных мин — триста двенадцать, взрывчатки свыше четырех тонн, девять пулеметов, а также много автоматов и винтовок. Летчики доставили нам рацию, типографию, медикаменты, обмундирование, продовольствие. Авиация вывозила раненых, мы получали газеты и письма родных. Мы чувствовали себя бойцами Красной Армии и еще увереннее громили коммуникации врага; усилилась наша связь с „солдатами невидимого фронта“ — подпольщиками».

Глава пятая

К старой Четовской мельнице Сергутин подъезжал вечерней зарей. Остановил лошадь ласковым окриком: «Тпру, добрая!»

И невольно залюбовался молчаливым полетом двух больших бело-черных птиц с тонко вытянутыми шеями. Они летели невысоко, видны были поджатые к груди красные лапки, округлые шеи и длинный красивый клюв, и золотые просветы между перьями на крыльях.

Летели аисты, спасались от войны. И вспомнилось: как-то по весне каратели за Десной деревню спалили. На хате у вдовы аистиное гнездо было. Только, к удивлению фашистов, аисты схватили двух птенцов и улетели далеко-далеко. Ни огня, ни стрельбы не побоялись. Эта вдова одна из всего поселка осталась жива и верит очень твердо, что построится на пепелище село и вернутся аисты…

С печальным восторгом провожал Сергутин аистов. Вздрогнул от тихого окрика:

— Палыч! Раздумался…

Широко раскрыв руки, из зеленой густоты вышел Данченков.

— Здравствуй, дорогой мой, — засветился лицом Федор. — Я тоже на вольных птиц любовался.

Данченков был чисто выбрит, на нем ладно сидели защитного цвета гимнастерка, брюки-галифе, плащ-палатка — все чистое, новое, словно говорило, что это не просто самодеятельный вожак отряда добровольцев, а настоящий партизанский командир, умело выполняющий задания армейских штабов. Он достал из планшета трофейную карту-двухкилометровку и, слушая Сергутина, делал на ней пометки.

— Значит, Вернер решил нас ликвидировать. Ну что ж. Посмотрим, кто кого… Теперь мы примем бой! Прошлый раз мы вовремя ушли со своей базы. Косте и тебе, Палыч, всем подпольщикам наша партизанская благодарность. Главное, чтоб не застали нас врасплох. На этот раз крепко лупанем карателей. Сергеевский бой показал, что ребята мои — народ храбрый. Оружие у нас есть. Шесть станковых пулеметов, три батальонных миномета, две пушки-сорокапятки… Заминируем подходы. Вот здесь, — он показал карандашом на карте между двумя деревнями — Нижеровкой и Сурновкой, — встретим фрицев. План боя продумаю с комиссаром и командирами до мельчайших деталей. Пожалуй, пошлю небольшие отряды за пределы нашего расположения. Как думаешь?

— Это для ударов с тыла. Считаю, верно, — одобрил Сергутин.

— Ну, конечно, какие это удары. Но шума наделают. А главное — запутают немцев. У нас есть свое преимущество — знаем каждый кустик, каждое дерево, каждую дорожку и тропинку. Окажет поддержку и отряд майора Рощина. Вот только боеприпасов маловато, — призадумался Федор. — Ну да ничего, постараемся бить прицельно, наверняка.

Данченков торопился. Теперь его отряд носил имя легендарного командира Чапаева. Партийная и комсомольская организации, комиссар, политрук были теперь в отряде, и все эти значительные силы помогли молодому коммунисту капитану Данченкову воспитать у партизан сознательную дисциплину, мужество, стойкость, выносливость.

Сергутин тоже торопился; ему предстояло проезжать мимо авиабазы. А ведь Сеща — запретная зона. Для русских — тюрьма под открытым небом. Несколько рядов зенитных гнезд, пулеметы у жандармских постов, комендантский час и прочие строгости должны были охранять покой летчиков люфтваффе.

На рассвете 27 июля партизаны отряда имени Чапаева приняли бой с карателями. Немцы приблизились к партизанским базам, охватывая их полукольцом. Весь день гремел бой. Данченков и Гайдуков, где ползком, а где и во весь рост, бросались то к одной, то к другой роте. Временами трудно было разобраться, где стреляют свои, а где враги. Пули взвизгивали, сдирая древесную кору, срубая кусты. Вместе с бойцами сражались деревья, принимая на себя свинец, осколки снарядов. Теперь, когда бой затянулся, Федор понимал, что надо вырваться из окружения. Перевес врага был очевиден. К вечеру у партизан иссякли боеприпасы. Данченков приказал отходить. Заранее подготовленная группа прорыва забросала гитлеровцев гранатами, и с криком «Ура!» партизаны бросились в образовавшуюся брешь. А тут еще помогла наступившая ночь.

Каратели понесли большие потери. Упустив партизан, они набросились на мирное население: подожгли Бочары, Нижеровку, Грабовку и расстреляли местных жителей, не успевших уйти с партизанами.

Однако провал карательной операции не помешал фашистской газете «Речь» объявить о ликвидации крупного соединения партизан.

— Теперь мы дважды уничтоженные, — язвил комиссар.

— Ну что ж, так-то для нас и лучше.

Глава шестая

Вернеру явно не везло по службе. Мечта о создании вокруг авиабазы зоны спокойствия рушилась. Даже в немецких казармах росла тревога. Гитлеровцы боялись ночью выходить на улицу. Каждый день оберштурмфюреру приносили листовки, сорванные с заборов, со столбов, с вагонов. «Не давайте врагу покоя ни днем, ни ночью», — обращались подпольщики к местному населению. Попала ему в руки и газета «Мститель». Все это Вернер послал в Берлин. Пусть видят, что большевики усилили свое влияние на оккупационную зону.

Вернер пригласил одного из своих агентов, по кличке Черный Глаз, приказал любыми путями находить каждый номер газеты и доставлять ему. При этом напутствовал:

— Если поймаете человека, который будет распространять партизанские газеты, без моего ведома не трогайте. Да, вот еще что. Комиссаршу и ее семью подготовили?

— Яволь.

— Возьмите полицейского — для черновой работы. Копать-закопать. А теперь — приведите комиссаршу. Мне надо с ней поговорить.

Жарова вошла строгая, гордая, с высоко поднятой головой. В черных, гладко зачесанных волосах, несмотря на молодость, искрилась седина. Вернер деланно улыбнулся, показав золотые зубы.

— Самая красивая женщина, которую я видел в жизни. Вы в белом… Великолепно! Продолжим наш неоконченный диалог. Садитесь. Вы всегда кажетесь мне новой… Вам очень идет белое, голубое, черное — всякое… — И запнулся, хищно блеснув глазами.

— Я родилась в белом, венчалась в белом и умру в белом… Это ступеньки моей судьбы.

— Логично. Вполне логично. Но это условная логика. Вскоре мы начнем осваивать брянский лес. Пансионы, дачи, санатории… Вы будете жить на даче. Рядом с вами — ваш вундеркинд.

— Нет! Это не моя судьба. Вы для меня — голод, война, смерть. — Ей хотелось говорить гестаповцу самые жестокие, оскорбительные слова. От желания ругать фашиста стало даже легче. О, вот если бы не головная боль… — Дачи, санатории? — Словами она, будто хлыстом, била Вернера. — Вы уже создали санаторий в Сергеевке. А где он теперь? Пепел и трупы. Да через год и духу вашего здесь не будет. Вы скоро начнете драпать. Только не убежать вам… Сгорите! В огне «катюш» сгорите! Живьем! История проклянет вас.

Гитлеровец взвизгнул, точно от боли.

— Мерзавка, ты умеешь жалить! Но ты заплатишь за это, ты у меня получишь, — свирепел Вернер. — История… Да вашу историю некому будет писать. Вашей кровью мы напишем свою историю. Историю великих завоеваний, — сказал он зловеще. — Ну а ты ляжешь в мою постель.

Жарова отшатнулась и прижалась к стене.

— Хочешь поиграть в недотрогу? Может, и покричать хочешь? Кричи. Сюда никто не войдет.

Полковник шагнул к Жаровой, хотел опрокинуть ее на диван. Она изворачивалась, рвала ногтями побагровевшее рыхлое лицо.

Обезумев от злости, он ударил женщину в грудь, Жарова качнулась, но когда он снова попытался ее свалить, ударила ногой в пах.

— Я убью тебя, — прошипел Вернер. — Убью… — А сам подумал: «Где же страх? Почему у нее нет страха?..»

— Садись! — сказал он, надсадно дыша. — Поговорим…

— Подлый насильник! О чем можно с тобой говорить — о чести, добре или любви? Мерзавец!

— Ты выполнишь все, что я тебе прикажу. Заставим! Но лучше будет, если по своей воле… Два часа тебе на раздумье. Если да — станешь богатой. Если нет — станешь прахом, золой, пылью, ничем.

«Ну вот — судьба предлагает немало искушений», — подумала она. Но душа уже затвердела от ненависти. Душу ее не сломить.

— Лучше умереть, чем с тобой, старый гад!

Он схватил ее за руки, холодные, но упругие. И такая ненависть, такая непримиримость была на ее бледном лице! Фашист схватил ее за волосы, накрутил их на кулак и принялся мотать голову из стороны в сторону, потом с размаху толкнул женщину на диван, но она устояла.

С выпученными глазами, задыхаясь от похоти и злобы, он, как разъяренный бык, согнул голову, чтобы ударить жертву в живот, но в этот миг получил ногой в пах такой удар, что сам закачался и стал тяжело оседать на пол. Он что-то кричал, не слыша своего голоса.

Вбежал Черный Глаз.

— Уведите! — хрипел фашист. — В овраг ее. Все отродье в овраг…

Для личного престижа он вечером того же дня послал в высокие инстанции донесение о ликвидации шпионского гнезда на авиабазе, якобы возглавляемого женой комиссара.

Глава седьмая

Вечерело. Солнечные лучи мягко скользили по земле. Жарова с ребенком на руках сидела, прислонясь к кабине. Рядом — костлявое плечо свекрови. Женщина смотрела на поля, на дальние леса. В предвечерних лучах все ей казалось таинственным, приобретало какой-то двойственный — реальный и призрачный — вид. Вспоминалась свадьба… Муж. Нежная любовь. Малютка Володюшка с тихой улыбкой.

— Мамочка моя, ты самая красивая. Ты, дядя, тоже красивый, — обратился мальчик к Махору.

Тот нахохлился, отвернулся, чтоб не выказать слабость — слезы на глазах. «И его убьют, — думал он, — да что ж это такое?»

Старуха то крючилась, то вытягивалась. Глаза у нее побелели. Она прожила жизнь большую, в почете. Много видела, немало сделала. Она родила пять комиссаров. Она была родным человеком каждому красноармейцу, была их матерью, доброй советчицей. На какой бы заставе ни служили сыны, везде она побывала, и не наездом — везде пожила, людей одаривая добром и лаской. И вот подводилась черта ее делам, думам, заботам. Когда за семьдесят и жила честно, когда вынянчила семь внуков, смерть не так страшна. Но умирать под пулей врага, видеть муки любимых — тяжкая кара. За что?

— Милые вы мои, — обняла старуха невестку, поцеловала ручонку внука. — Отомстить сил нет. Сыны отомстят… Ох уж и отомстят!

— Молчать!.. — крикнул Черный Глаз и пнул старуху каблуком сапога.

— Прощай, милая, — обняла еще раз невестку. Сморщенные губы смялись в щепотку, хотела поцеловать ее, но Черный Глаз одернул за плечо. — Пес! — прошептала мать с неистовой яростью. — Ты исчезнешь, как дым твоих сигарет. Будь проклят навсегда!

И не узнать стало старческих добрых и ласковых глаз. Какие это были жестокие глаза!

Подъехали к мостику через небольшую речку Воронусу. Машина остановилась. Черный Глаз моргнул своим подручным.

— Идолы! Идолы!.. Что же вы делаете?

— Мать… Не проси! — Жарова посадила Володюшку на худые колени старухи, расцеловала его и сама выпрыгнула из кузова.

— Мама! Не надо! — кричал мальчик. — Не надо!

— Приду, скоро приду! Жди меня, — сказала она со всей лаской, на какую была способна в эту минуту.

Когда гитлеровцы вернулись к машине, старуха была едва жива, печать смерти лежала на бескровном лице. Белые косматые брови будто наползли на глаза и закрыли их. Они поднимались, когда она целовала руки мальчика. Махор не мог смотреть на этих несчастных людей. Он громко дышал, сердито сопел и беспрерывно курил.

— Ну вот, бабуся, — сказал Махор, когда они остановились недалеко от крутого обрыва. — Приехали. Теперь конец твоим мучениям. — И сдавленным голосом: — Прости… Не волен я.

Нет! Не простила старая. Только глаза подняла на него. Лучше бы не это… От ее взгляда дрогнул Махор, качнулся, как пьяный.

Старуха шла, едва волоча ноги.

— Бабушка, миленькая, куда ты?.. Бабушка! — закричал мальчик, когда она отдалилась шагов на десять.

— Позвольте проститься старухе с мальчиком, — попросил Махор, подойдя вплотную к Черному Глазу.

И взял Володюшку за ручонку, мальчик споткнулся, повис на его руке, легкий, как сухой сучок. Махор поднял его. Мальчик тихо заплакал, потянулся к бабушке.

— Бабушка? Миленькая! — Он раскинул руки и свел их на худой шее. Прижался к ее лицу, заплакал громче.

Черный Глаз подошел к старухе.

— Моя бабушка, моя… Не дам!.. — Мальчонка смахнул курчавинки, спадавшие на глаза, и снова закричал: — Не дам! Бабушка моя!..

Черный Глаз рванул мальчика на себя, брезгливо швырнул на землю. Мальчик устоял. Перестал плакать, но глазами следил за бабушкой. Ее окружили. Что-то треснуло, и старушка полетела вниз. Мальчик тоже хотел полететь за бабушкой, но к нему подошел шофер — пожилой, с добрым лицом немец. Он взял Володюшку за руки и о чем-то попросил Черного Глаза, указывая на малютку. Махор понял, что немец умоляет отдать ему мальчика.

— Комиссар! Комиссар! — рычал фашист, злобно метая взгляд на Володюшку. Подбежал к мальчику, схватил его за руки и хотел вести к обрыву.

— Найн! Найн! — Он не должен умереть, — так понял Махор крик немца.

Шофер бросился к машине, и молодчики в черном схватили его, скрутили руки. Шофер продолжал дико кричать. Казалось, он сошел с ума.

Теперь малютка остался совсем один в этом огромном и жестоком мире. Ему хотелось звать бабушку, но он потерял голос и только беззвучно шевелил губами: «Мама… Бабушка…» Он видел, что на край оврага подвели его «миленькую бабушку», и у него ожила надежда встретить ее где-то там, куда она упала.

Махор заметил, что мальчик оставил в машине безногого плюшевого медвежонка на длинном шнурке, и достал игрушку:

— Вот твой мишка, бери!

Два молодчика подвели мальчонку к обрыву оврага, игрушка волочилась за малюткой. Он опять позвал маму. Но голос, как и он сам, был безумно одинок. Перед самым краем оврага мальчик уперся ногами в землю. «Не надо! Не надо!» — закричал он. Эти слова услышал связанный немец и закричал зверем. Солдаты что-то внушали ему, пихали в рот пузырек со спиртом, но тот продолжал биться и выкрикивать какие-то жестокие слова.

Тяжелая рука Черного Глаза легла на плечо мальчика, рванула его и поволокла. Один из молодчиков отстал на шаг и почти коснулся дулом пистолета золотых кудряшек. Мальчик хотел обернуться, но что-то острое ударило его в затылок. Он ничего не услышал от страшного звона в голове.

— Закопай! — приказал Черный Глаз Махору.

…А на земле было еще светло, и над оврагом белел березовый снег. По дну струился родничок, и Махор видел, как вода шевелит длинные зеленые нити. Наклонился, чтобы испить воды. Она показалась седой и вовсе не холодной. Он подошел к трупику. Малютка лежал, широко раскинув ручонки. Махор взял мальчика, прижал его к груди и зашептал:

— Сыночек, сыночек мой…

Потом огляделся. Тихо. Никого. Над родником приметил бугорок, взял оставленную ему лопату и стал копать могилку. Быстро поддавалась мягкая земля. Принес родниковой воды, умыл мальчику лицо и расчесал его кудряшки. Снял с себя нательную рубаху, распорол по швам и завернул в нее маленькое, словно выточенное тельце.

— Прощай, сынок…

Махор закрыл ему глаза. Осторожно, будто боясь уронить, опустил малютку в могилу. Что-то показалось ему не так; сиял кепку, свернул ее вдвое, сунул под голову покойника. И снова послышался ему детский лепет: «Не надо! Не надо!»

Вот и готова могилка. Маленький желтый бугорок на великой и теплой земле. Махор поднялся и пошел в березняк. Он выкопал курчавую березку с еще не побелевшим стволом, принес и посадил на могилку. Становилось прохладно. Махор застегнул пиджак и сел рядом с могилкой. Эта жестокая, противоестественная смерть невинного мальчика все глубже проникала в его сердце, приближая к разрешению большого, мучительного для него вопроса. Почему он допустил это? Разве ему не было раньше ясно, откуда исходит зло? Человек, убивший невинного, носит по закону предков печать Каина. Кто смоет с него клеймо?

«Нет, я не убивал! Не я, не я…» — «И ты убийца… И ты! Ты причастен к этому, — шептал ему голос сердца. — Ты — жалкая, трусливая тварь».

Махор ясно видел себя проклятым, обреченным. Печать Каина, до сих пор неясная для него, раскрылась теперь. Поздно понял он, что без света нет тьмы, без ненависти — любви. И гнев, закипающий в нем, возрастал до небывалой ярости против тех, кто убил ребенка.

Потом он долго копал могилу для «миленькой бабушки». Перед тем, как опустить ее в землю, вытер кровь на худой руке.

Махор устал, сел на сухую кочку под березами. На кочке росли бессмертники. Он срезал макушку кочки и перенес ее на могилу. «Куда исчезают мужики? — вспомнил он свой вопрос, который задал Митрачковой. „Куда?.. В лес идут, чтоб выжить и победить“. „Ох уж эта докторша… В лес… А может, поздно? Слишком поздно? — Я перейду… Перейду свою темную черту. Может, и не поздно“, — сказал он себе твердо, клятвенно.

После расстрела семьи комиссара Махор стал молчалив и замкнут. Не мог он найти успокоения даже в длительных запоях. Ночью ему слышался одинокий, молящий голос ребенка: „Не надо, не надо“. Эти слова вместе с образом мальчика не выходили из головы. Да и глаза немца-шофера… Что за глаза! Боль, страх, ужас — все смешалось в их глубине.

На второй день после гибели Жаровой кто-то подкинул Махору записку. На листке из тетради был нарисован посаженный на осиновый кол человек и подпись: „Это твой кол, предатель“.

„Я не убивал… Никого не убивал“, — стонал и метался во сне Махор.

С каждым днем он все меньше спал, часто ночь напролет бродил, непрестанно слыша детский голос. Когда засыпал, его преследовал новый кошмар: будто острый кол входит в живот, пробивает печень, подступает к горлу.

Бессонница, потеря душевного равновесия сказывались на службе. Однажды Махора вызвали к военному коменданту и предложили должность охранника тюрьмы. То была самая низкая, подлая должность.

В первый же день, войдя на тюремный двор, Махор увидел кровь и даже почувствовал ее вкус во рту. Его вырвало.

— Э, да ты малахольный, — издевательски загоготал один из полицаев.

Охранники приносили с собой самогон; напившись, становились мрачными, угрюмыми и жестокими. Махор хорошо помнил, как первой ночью гестаповцы избивали какого-то парня. Это было страшно. Махора заставили вылить ведро холодной воды на окровавленное тело несчастного. Но тот не пришел в сознание. Тогда его поволокли в подвал. Махор знал эту гнилую нору. Из подвала один путь — в могилу.

…Той ночью было особенно душно. Даже койка ему казалась затхлой дырой. Прислушался. Где-то выли овчарки. Махор встал, нащупал браунинг. Теперь он знал, куда надо идти. Гитлеровцы представлялись ему вовсе не солдатами, а палачами. „Разве это война?“ — спрашивал он себя.

Улица была наглухо закрыта ночью. Но он различал все тропинки и закоулки. Только бы незаметно добраться до знакомого румына, который работал на военном складе. „Всего две-три гранаты… Две-три гранаты, — шептал Махор. — Две-три…“.

На железнодорожной станции злобно лаяла овчарка: опять отправляли эшелон советских людей в Германию, на каторгу. Он думал о том, как под Кричевом его долго морили голодом. Потом дали есть и пить, затем водку, и он согласился на их предложение, сказал: „Ладно. Знамо дело, жить надо“. И повязал на рукав белую повязку. Полицейских из числа русских гитлеровцы вооружали кое-как. Выдавали старую винтовку или карабин, случалось, и без зарядов, иногда на дежурство парабеллум и только в редких случаях, когда отправляли в числе карателей, выдавали одну или две гранаты.

Румын работал грузчиком на военном складе; когда однажды взял со склада ботинки, его страшно избили. И без того обиженный, румын теперь вовсе замкнулся, ушел в себя; Махору стоило немалых усилий вызвать у него доверие.

Чтобы отвести от себя всякие подозрения, Махор подал рапорт с просьбой отпустить на сутки и выдать две гранаты. Он знал, что гранат не дадут, но это был, как говорится, ход конем: бумажка на всякий случай. Махор уже второй день вел переговоры с румыном; после того, как дал ему несколько пачек сигарет и пять банок консервов, тот с большим для себя риском достал ему две гранаты.

— Ты меня не знаешь. Понял?

— Понял, пан полицай. Дал — забыл…

В тот же день Махор выехал в Сещу верхом на лошади. Ехать было легко. Харчей он, взял в вещмешок немного, а винтовку сменил на револьвер. Был у него еще нож, спрятанный за голенище сапога.

„Куда я так спешу?“ — подумал Махор и, натянув поводья, придержал лошадь. За ним никто не гнался.

Вдали заголубела речка. У перил мостика словно выскочили из воды двое. Он знал, что это сторожевая служба. Речка Воронуса заросла камышом, и только омут возле моста был чист, широк и глубок.

Махор подумал, что неплохо бы махнуть к партизанам. Эта речка как раз и ведет в самые дебри клетнянского леса.

А ему уже кричали:

— Хальт! Папир!

Его охватила тревога: „А если румын выдал?“ Еще раз проверил гранаты. И тут услышал позади себя шум легковой машины.

„Опель“ открытый… — подумал Махор. — Верно, важное начальство. — Он знал, что именно в это время поедет в Сещу один из офицеров ягдкоманды. — Может, он и есть? — Мысль работала быстро. — Если придется бежать к партизанам, конь пригодится». Он свернул с дороги, спешился, пустив мерина на луг.

— Хальт! Папир! — грозно крикнул фашист, держа наготове автомат.

Махор сделал несколько спокойных, твердых шагов к шоссе. Машина уже замедлила ход. Шофер решил, что полицейский просит подвезти. Ну погоди, он так его отлупит, что русский хам навсегда запомнит немецкое превосходство.

— Хайль Гитлер! Хайль!.. — заревел Махор, бросая гранаты в кабину и под колеса.

Прогремел сильный взрыв. Сноп огня взметнулся позади машины. Махор увидел, как бородатый шофер выполз из кабины, услышал его крик. Шофер приподнялся на руках, оскалил окровавленные зубы, попробовал ползти, но это требовало слишком больших усилий. Махор выругался громко, остервенело и, не зная милосердия, ударил гитлеровца ножом. Живот офицера, лежавшего рядом, потемнел от крови, страшная рана зияла на виске. Он был мертв. Первое, что бросилось в глаза Махору, — большой портфель из желтой кожи, пристегнутый к раме сиденья железной цепочкой. Махор разрубил кинжалом ручку портфеля и схватил его. Со стороны моста бежал автоматчик. Споткнулся и упал в кювет. Махор воспользовался этим и бросился к лошади. По-видимому, испуганный взрывом, мерин скрылся в кустарнике неподалеку от речки. Туда и побежал Махор. Вслед стреляли.

Одна из пуль пробила портфель, другая зацепила правый бок. Махор упал, уткнувшись в густую траву, душившую его сыростью. Он не чувствовал боли. Диверсия принесла ему радость. Жестокую, мимолетную, но, пожалуй, самую неподдельную. Радость освобождения. В эти минуты у него родилась вера, что его жизнь как-нибудь наладится. В портфеле наверняка важные документы, он подарит их партизанам, а те сохранят ему жизнь — баш на баш! Может быть, доверят и оружие. Упорно ходили слухи, что партизаны принимают раскаявшихся полицаев.

Махор быстро сполз к берегу речки, а когда оказался в камышах, то перебрался на противоположную сторону и, заметая следы, несколько сот метров шел водой. Потом с трудом, корчась от боли, сбросил тяжелый мокрый пиджак и затоптал его в торфяное болотце. Все это должно было, по его разумению, задержать собак, если вот-вот начнется погоня.

День был такой же, как и рассвет, солнечный и чистый. Солнце быстро высушило гимнастерку, фуражку, вот только чавкали сапоги и боль в боку томила все тело. Махор стащил сапоги, выжал портянки, заткнул их за ремень, чтоб скорей высохли, и обулся на босую ногу.

Пройдя лесок, сел на сухую кочку. Достал из сумки кусок хлеба и ломтик сала.

— Хлеб да соль! — вдруг раздался молодой бойкий голос.

Почти в упор смотрели на Махора два партизана, держа наготове карабины. У молодого за поясом была граната.

«Партизаны!» На душе стало тоскливо, тревожно. От потери крови кружилась голова. Один из партизан, молодой, глядя на Махора, зло улыбнулся и покачал головой. Второй, постарше, с щетинистым лицом, подошел к нему и сказал строго:

— А ну давай!

— Портфель? — бессмысленно спросил Махор.

— Сало, хлеб… Портфель!

— Сало, хлеб — берите… Портфель добыл у фашистов. Машину подорвал. Портфель вашему начальству отдам.

— Нам повезло! — подмигнул молодой.

Махор почувствовал себя плохо, лицо его заблестело от пота, рана в боку остро заболела.

— Ты кто? — спросил пожилой и сам ответил: — Полицай ты!..

Махор утвердительно кивнул.

— Ясно! Воевал против нас, а теперь одумался…

— Точно так! — уставшим, равнодушным голосом ответил Махор. — Вот образумился. Знамо дело, поздновато.

— Расскажи, как это ты?

Махор сказал самое главное. Вспомнил расстрел семьи комиссара и свои переживания. Бесцветно и плоско говорил, не умея облечь в слова то, что видел и не мог забыть.

— Такое надо видеть… А передать, знамо дело, не выходит, — махнув рукой, устало сказал он.

— Ну а взрыв на большаке?

— Да что… Уж лучше ведите меня…

— Ведите! — возмутился молодой. — Да ты давно приговорен нашим судом к смерти.

— Так лучше бы судить… По закону. По закону мне легче. Чтоб при всем народе.

— Ты что, шкура продажная, по закону жил? А теперь закон вспомнил… Ты сам-то убивал? — распалялся молодой.

— Нет, мужики, не вру. Уж это правда. Не убивал… Видел, как убивают. А сам… Нет! — Схватился за бок. — Слаб совсем… Покурить бы…

Пожилой достал тощий кисет, оторвал клочок какой-то измятой бумаги, насыпал малюсенькую щепотку махорки и свернул козью ножку. Несколько раз затянулся.

— На, соси! — передал Махору.

Полицай медленно взял козью ножку и стал жадно тянуть ее, глотая дым.

— Слыхал, ваш командир справедливый. Может, меня поймет. Может, того… искуплю… — едва слышно сказал он, прижимая руку к окровавленному боку.

— Так, так… Заявку даешь на место в отряде… — съязвил молодой.

— Может, и поймет, — согласился пожилой, глядя прямо в глаза Махору. — Вон Тимоха у нас в отряде такой был, как ты… А ничего… Смело воюет!

Вдали за перелеском послышался злобный лай собак. Махор вздрогнул.

— За тобой хвост, надо уходить, — встревоженно сказал пожилой.

— Может, и хвост… Скорее всего… — еще больше горбясь, проговорил Махор.

— Пошли! Нам не резон встречаться с ними. Живей! Лес недалеко.

Пожилой с затаенной жалостью поглядел на Махора. Но Махор с трудом дошел до тонкого дубочка и лег на спину.

— Не угнаться мне за вами. Видно, конец мой пришел. Кровью исхожу. Дали бы мне гранату…

— Отдай ему свою «феньку», — сказал пожилой.

— Граната одна… Не дам! — с сердцем произнес молодой. — Пошли, а то будет поздно.

— Братцы! Они ж меня замучат, — простонал Махор, взглянув на пожилого.

В голосе его было столько безысходной тоски, что даже у молодого партизана что-то дрогнуло в душе.

— Ну что, Максимыч, с ним делать? — обратился он к пожилому.

Махор с трудом сел, взялся за пятку, потянул сапог. Ветер снова донес собачий лай.

— Нате… Сапоги что надо! — протянул он дрожащей рукой пожилому. — Ну теперь все равно… — сказал, охваченный могильной тоской. — Пора вам. А мне дайте пистолет.

Партизаны поколебались, но медлить было нельзя, и молодой протянул ему парабеллум. Дрожащей рукой Махор взял оружие.

— Спасибо, парень. Мне, братцы, лихо. Ой, лихо… — Сухая хрипота царапала горло, и он сказал совсем тихо, морща бескровное лицо: — Прощевайте…

Партизаны молча отошли. Махор взял пистолет, раздавил дулом комара, что присосался к виску, и еще раз тоскливо глянул в небо помутневшими глазами. Вдруг солнце перевернулось и показалось ему большой кровоточащей раной. Рубашка под сердцем покраснела. Он дернулся, будто намереваясь подняться, но тут же уронил голову в траву.

На ближнем к опушке болоте лаяли овчарки. Партизаны постояли несколько секунд и быстро пошли к перелеску.

Глава восьмая

Получив у Митрачковой больничный лист, Поворов решил встретиться с Данченковым. Костя оседлал лошадь и, выехав на шоссе, пустил ее легким аллюром. Вскоре лошадь вынесла его к мосту через речку Воронусу. Поворов не слышал, как за кустами у моста кто-то прошептал:

— Глянь-ка, дядя, какая рыба… Сама прет. Кажись, сещенский полицай Коська…

Не доезжая до моста, Поворов свернул влево, где на берегу речки махали темно-коричневыми шапками рогозы. Он знал, что эта целина приведет к партизанам. А за кустами шло скоротечное совещание:

— Живьем возьмем! — советовал старик.

— На кой хрен он нам живой… Рубанем по черепку — и конец, — горячился молодой.

— Ты, парень, слушай. Может, он нашим как «язык» нужон. Цыц, говорю, я сам…

Старик быстро, молодецки выскочил из камней и взял коня под уздцы.

— Только без шума…

Хоть все это было неожиданным для Поворова, он не сопротивлялся. Старик даже удивился. Автомат, парабеллум на боку. Гранаты. Да этот полицай мог бы… Но думать было некогда, молодой партизан уже крутил Поворову руки.

— А ведь я тебя, Коська, знаю. Гадина… — с укором бросил молодой. — Убить тебя мало.

— Брось грозить. Веди в отряд.

— Да ты как со мной говоришь? Вот тут тебе и будет вечный покой.

— Не трогать! — остановил молодого старик. — Судить будем. Вот тогда настанет его смертная минута… Ладную ты нам кобылу предоставил. Садись, Мишка, двоих попрет. А ты вперед, фашистская гадина…

Вечерело. В кустах пряталась темнота. Поворов бежал, спотыкаясь, раза два упал на скользкую, поросшую осокой кочку.

«Лучше молчать, — решил он, — видать, старик дело знает». И вдруг остановился. Впереди вспыхнул в поднебесье холодный свет ракеты. Без тени страха спросил:

— Ваши?

— Обойдем!.. Кто знает, чьи… — Партизаны спешили и пошли в обход того места, откуда взвилась ракета. Луч света, померцав над камышами, исчез.

— Бать, давай послушаем!

Попробуйте как-нибудь вечером остановиться и прислушаться к шуму ветра в камышах или в лесу. Вы услышите больше, чем сами ожидали, и даже больше, чем вам нужно: из камышей донесется несмолкаемое шушуканье, самый ветер превратится в создателя фантастических звуков, и, если у вас слабое сердце, легко получить полный заряд страха.

— Пойдем прямо!.. Наши там, — приказал старик.

Поворов искренне позавидовал мужеству этого человека. Впереди что-то булькало, шумело, а они шли без страха.

— А ежели фрицы?

— Отобьемся… — Старик приготовил автомат, вынул из вещмешка гранаты.

В самые потемки пришли на окраину села. Ни одно окно не светилось. Село словно вымерло, лишь где-то в стороне Сещи гудели самолеты. Вдруг на другом конце села взвилась ракета и коротко рыкнул тяжелый пулемет.

— Пужают!.. — шепнул партизан. — Это ваши там…

— Так зачем же ты меня к фрицам ведешь?

— Молчи… Тута в хате наши…

Старик легонько постучал в окно:

— Кто там? — спросил голос за дверью.

— Я, Лизар, это я…

Дверь открылась. Мелькнул луч фонарика. Костя успел увидеть Полукова.

— Хозяин где?

— Задремал малость. Устал дюже… Идите сюда… — Полуков указал на комнату, занимавшую почти всю избу.

Открыли дверь — и несколько автоматных стволов блеснули при свете семилинейной лампы. В полумраке Костя не сразу узнал среди партизан Данченкова.

— Ваше приказание, товарищ командир, выполнили, — доложил между тем старик. — Вот он, «язык». Хоть чина на ём нет, да, видно, знатный.

— А ну поглядим, что за «язык» такой. Подкрутите лампу.

Узнав в «языке» Поворова, командир сказал весело:

— Табуретку полицаю! Терентьич, — обратился он к хозяину, — отведи ребят к тетке. Чтоб только ни звука… Ты, Петро, и ты, Алеша, на караул…

Поворов удивился такой смелости. На другой улице фрицы, а им хоть бы что.

Только все ушли — Данченков подошел к Поворову, протянул ему руку:

— Вон ты какой! Хорош… Ну вот и свиделись.

В сенях лязгнули ведром. Поворов вздрогнул:

— Нервы, черт.

— Ну-ну. Держись! Вон Ефим, что привел тебя, железный дед. Понимаю, досталось тебе с лихвой…

Несколько минут сидели молча. Каждый, казалось, думал о своем. Прервал молчание Поворов:

— Дело такое, Федор: кое-что надо продумать…

— Что же? Говори, — откликнулся Данченков.

— Заметил я, что, как налетают наши бомбить, фрицы из поселка бегут в кусты. Ну знаешь сам… В Сещенский частик, что возле речки, в сторону Трехбратского. Вот бы их там прихватить. Живьем можно.

— Э-э, Костя, Костя… — покачал головой командир. — В Сеще гарнизонище. После нашего нападения на офицерский санаторий они всюду пулеметные и минометные гнезда понатыкали. Сам знаешь!..

— Знаю! Дай листок бумаги… — И Костя быстро начертил узлы обороны.

— Да-а, — протянул Данченков. — В общем, ты прав. Искать надо врага. Искать и бить. Значит, говоришь, здесь прячут они свои души? Хорошо. Приготовим угощенье на славу. Нашим соколам все передадим. А тебе хорошо бы ракету поднять над их логовом.

— Ракету беру на себя! — согласился Поворов.

— Нет, так не годится. Рисковать тобой не можем. Не имеем права.

— Ладно. Найду человека. И вот еще что. Во время налетов гитлеровцы прячутся в кювете, что вдоль шоссе в сторону Рославля. Я им внушаю: там, мол, самое безопасное место. Вот летчики и бегут за мной. Во второй налет хорошо бы повесить «лампу» над шоссе.

— …И прочесать кюветы, — докончил Данченков. — Это здорово! Тоже принимается. А сейчас — перекусим.

— Зина и Шура говорили мне, что подпольщикам нужны мины? — спросил Данченков.

— Да, очень нужны! Часто с фронта на отдых присылают офицеров. Вот бы громыхнуть.

— Пожалуй, можно. Взрывчатки у нас полно, хватит… Будут тебе мины, тол из артснарядов авиабомб.

Они еще долго говорили о разных делах: о том, что партизанские мины громоздкие, будь магнитные — можно бы и самолеты взрывать; и о том, что условия борьбы осложняются, но Жариков с молодежью хорошо работает. Под конец беседы Данченков сказал:

— Готовься, Костик… Тебе надо побывать в Москве. Я туда сообщал о тебе. Сергеевская операция — это наш звездный час. И ты к нему причастен. А теперь не спеша поедем восвояси. Я — в свой лагерь, а тебя дядя Коля проводит к Сеще. Да, вот еще что… — продолжал Данченков. — Новые мины пошлю Жарикову. Он все время меня донимает: давай гранаты, давай мины, оружие давай. Готов среди улицы вцепиться в горло любому оккупанту. Восстание собирается поднять в Дубровке. Я даже попросил Сергутина умерить его пыл.

— Да, горяч парень. Макарьев тоже недавно сорвался. Разнес одного фашистского болтуна. Еще неизвестно, чем дело кончится…

— Слышал я… Может, учителю простят. Он ведь прямых выпадов против рейха не делал. А вот комендант… Сергутин жалеет старика. Немец, говорят, был умный и добрый. Нам, говорят, было на руку. Ну а чем кончилась история с комендантским шофером? — спросил Данченков.

— Шофер прибежал в Рогнединскую бригаду. Мальцев ему поверил… Будет воевать.

За окном задрожал далекий свет ракеты.

— Гитлеровцы настроение себе поднимают, — хмыкнул командир. — Боятся темноты. Знают, что ночь наша. Спасибо тебе, Костя. И — бывай.

Они обнялись.

— Я, пожалуй, останусь здесь до утра, — сказал Поворов. — Надо на всякий случай «отметиться» у немцев.

— Но ведь у тебя больничный лист?

— Лист-то лист, а все ж так-то лучше. Скажу, от партизан бежал…

— Да, вот еще что, — вспомнил Данченков — мы тебе приготовили документ. Шелковинку… Так, на случай… Распори пиджак и зашей ее возле плеча либо еще где. Ну а теперь всего доброго.

Глава девятая

Поворов возвращался из Струковки в приподнятом настроении. Уверенность, оптимизм Данченкова и его боевых товарищей передались Косте. Дышалось легко. Он сел на пенек отдохнуть. Чуть слышно шелестели листвой деревья, дунет ветерок — и зеленый огонь колышется в кронах. По старой привычке Костя решил искупаться в маленьком лесном озерце. Прыгнул в прозрачную воду и ахнул от неожиданности: вода-то какая холодная! Знойные дни стоят, а вода захолодела. И росы по утрам теперь не парные, а студеные, зябкие. Вспомнились слова матери: «В августе серпы греют — вода холодит. Илюшка бросил в воду льдушку». — «Нет, мать, — возразил Костя тогда, — дело в солнце. Это как печка: днем солнце натапливает землю, а ночью она остывает, излучает тепло. Теперь дни стали короче, ночи длиннее — вот она и остывает больше, чем за день нагревается». Помнится, лицо матери засветилось от радости: «Ай да Костенька, ученым стал».

…Август уже намекал об осени первыми желтыми прядями на березах, оранжевыми кистями рябины. Костя вылез из воды, оделся, почувствовал босыми ногами студеную росу: «Выхолаживается родная земля». Хотел было идти, но тяжелый вздох остановил его. Откуда бы? Вглядываясь в заросли кустарника, заметил лосенка. Звереныш, казалось, дремал, свернувшись калачиком. Подумалось: настоящий человек сам за все в ответе; даже за жизнь этого звериного малютки, за неокрепшее крыло ласточки, за серебряных мальков, что нередко мертвой белой волной колышутся у берегов реки, где прошел двуногий зверь с толом или гранатой в руках. Потом он подумал о счастье быть рядом с людьми, которым веришь как самому себе. Как-то партизаны заметили в лесу шалаши, в которых скрывались еврейские семьи. Родственники этих людей погибли. Старики и дети напоминали скелеты, лохмотья едва прикрывали их тела. С радостью встречали они партизан, предлагали последний кусок хлеба, испеченного из какой-то травы. Больно было глядеть на все это.

Один партизан положил перед ними свои продукты, но люди стеснялись брать. Другой снял с себя гимнастерку и отдал ее полуголому старику. Потом парень сел на пень, разулся, раскрутил большие новые теплые портянки и протянул их худенькой маленькой девчушке: «Пусть мамка постирает и сошьет тебе юбчонку». — «Мамку, убили», — ответила девочка. Тогда и другие партизаны сняли свои нижние рубашки. «Возьмите, возьмите, — говорили они. — Мы обойдемся. Вот разгромим фашистский обоз и заберем вещи, какие нам надо». Едва уговорили несчастных взять одежду. Уходили от них с мокрыми от слез лицами. А высокий, страшно худой бородатый старик дрожащим голосом напутствовал: «Сохрани вас бог».

Вечером Поворов был у Геллера. Старший переводчик словно ожидал компаньона.

— Выпьем, Костя, выпьем тут, на том свете не дадут. Так говорят русские? Да!.. — Он вдруг сделал серьезное, озабоченное лицо: — Если что случится, Костя, так ты скажи обо мне доброе слово. Сегодня я выручил твою Митрачкову. Ревизия не обнаружила нехватку медикаментов… Но это тоже, Костя, чего-то стоит.

— Дядюшка Отто, — сказал Поворов елейным голосом, — я для вас, дружище, приготовил презент. Он у меня был запрятан около Сергеевки. Туда и ходил… Поначалу я вам подарил преотличное ружье.

— О, да, да! Чудо-ружье! — воскликнул Геллер.

— А теперь… — Поворов вышел в коридор и принес что-то большое, завернутое в мешковину. — Вот что теперь дарю вам! — И вынул из мешковины совсем новый кожаный чехол для ружья.

— О-о-о! Прекрасная вещь! Я не знаю, где взял Поворов такую вещь…

— Да там, — махнул рукой Константин. А про себя подумал: «Где взял? Партизаны добыли у кого-то из ваших грабителей».

— Выпьем, Костя, выпьем тут, на том свете не дадут, — опять пробубнил Отто, наполняя стопки.

А тем временем партизаны Данчеикова добивали ягдкоманду, которая зверствовала в деревнях Клетнянского района. «Охотники за партизанами» сами попали в ловушку и все до одного были уничтожены.

Глава десятая

В темную, тихую августовскую ночь окрестности Сещи огласились раскатистыми взрывами. Поворов и Анюта, спешившие к шоссе, стали свидетелями паники на аэродроме и в поселке. Люди что-то кричали, бежали в одиночку и толпами из Сещи. В свете ракет было видно, как над аэродромом взметались дым и земля, языки пламени.

Воронка, метрах в пятидесяти от шоссе, оказалась заполненной водой. Поворов побежал к окопчику, но там уже были гитлеровцы. Костя и Анюта укрылись под старой ветлой.

Сещу бомбили почти все лето, но такой бомбежки, длительной и прицельной, еще не было. Вот совсем низко над шоссе пронеслись один за другим самолеты, свинцовый ливень припустился по шоссе и его обочинам. Поднялся крик.

— Так их!.. Так!.. — ликовал Поворов.

Анюта, прижавшись к нему, шептала:

— Страшно умереть от своих бомб…

Замолчали зенитки, далеко за Десной утих гул самолетов. Поворов и Анюта вышли на шоссе, где уже бегали санитары с фонарями, стояли госпитальные машины, лежали на земле серые носилки «скорой помощи». Страшно было смотреть на поле аэродрома. Гигантские костры поднимали огонь и дым, казалось, до самых облаков. Горели самолеты.

— Здорово получилось, — шепнул Поворов.

— Смотри, как горит.

Анюта не успела досказать — взрыв бензинового бака с потрясающей силой выбросил пламя кверху и разбросал огненные ручейки по земле. Огонь заклокотал, забушевал яростнее.

В эту ночь советская авиация сожгла тридцать шесть и разбила там двенадцать немецких самолетов.

Отойдя от аэродрома километра два-три, Поворов спросил:

— Что молчишь, Анюточка? — И подал ей руку, чтобы помочь перепрыгнуть через канаву.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — вздохнула Анюта и, не дождавшись ответа, продолжала: — Звезда полюбила человека. Полюбила очень-очень сильно. Полюбила, как любят только звезды… А у человека была женщина, совсем маленькая, строгая и холодная, как астероид. Звезда этого не знала. Ей все время хотелось сделать что-то хорошее для человека… Однажды, засмотревшись на него, она не удержалась и упала с неба. Звезда падала очень быстро и светила очень ярко, ей казалось, что человек видит ее, тянет к ней свои ладони. А человек этого не знал, он протянул руку маленькой женщине, чтобы та перешагнула лужицу… Какая тишина, милый! Когда кончится война, пойдем на Десну и целый день и всю ночь будем слушать прекрасную тишину.

Скоро они пришли домой, но долго не могли уснуть. Поворов рассказал о встрече с Данченковым, посвятил Аню в свои планы.

Утром, когда Поворов уже собрался уходить на службу, в коридоре гулко, тяжело затопали. Дверь словно тряхнуло вихрем. Ворвался фельдфебель с двумя полицейскими. Фельдфебель выхватил у Поворова винтовку.

— Комендант… Дюда… Пошел! — толкнул его вперед. — Смотри… Бегай найн… Бах-бах, — буркнул фашист.

Глава одиннадцатая

Все больше мешал подпольщикам этот матерый предатель Рылин. И вот Владимиру Мишину, сторожившему пристанционный сенной склад, поручили сочинить письмо, содержащее благодарность Рылину за помощь партизанам. Письмо подсунули под дверь приемной коменданта. Записку «нашла» переводчица Анна и немедленно передала ее коменданту. Тому записка показалась подозрительной. Некоторое время он держал ее у себя. А тут — налет советской авиации, да еще такие точные удары. В который уж раз вертел Гадман листок перевода этого текста, смотрел подлинник. Торопливый почерк. Может, Рылин служит и нашим, и вашим? Что это значит: «Спасибо за точные сведения». А не авиабаза ли имеется в виду? И сам себе ответил: именно она. Комендант сообщил о подозрении на Рылина службе СД. Вернер вызвал одного из своих агентов.

— Взять? — спросил тот, ознакомившись с запиской.

— Взять его проще простого. А что у нас против него? Записка… Может, это провокация.

В тот же день в присутствии начальника полиции Вернер допросил Рылина.

— Клевета. За что такая немилость? Я всем жертвую ради победы рейха. Все делаю для великой Германии. Жизни не жалею, — клялся Рылин.

На этот раз ему поверили.

Выпроводив дубровского коменданта и Рылина, Вернер стал читать письма, задержанные цензором. Одно из них особенно его возмутило: «Дорогая мамочка! — писал солдат-немец. — Никогда я так низко не падал, как вчера. Мне было приказано поджигать дома крестьян вместе с людьми и домашними животными. Что было… Что было… Мне трудно после такого жить. Кругом леса смерти. Ужас!»

— Сволочи, — прошипел Вернер, бросив в ящик стола пачку писем. Вынул из портфеля письмо, только что полученное из дома.

«Вчера я подарила сыну карабин, — писала жена. — Наш милый мальчик возмужавшим голосом сказал мне: „Я поеду к папе на охоту, убью сто русских, а потом пойду стрелять кабанов и лосей“».

— В нем дух предков! — воскликнул Вернер. — Он будет настоящим наци. В добрый путь, дорогой мой.

Вошел Черный Глаз. Он был в кителе, с ярко начищенными пуговицами и в новых сапогах.

— Геллер и Поворов, — доложил он.

— Пригласите.

Первым подал голос старший переводчик:

— Господин оберштурмфюрер, прошу вас разобраться… Лучший полицейский, верный слуга рейха, — указал он на Поворова.

— Не горячитесь, Геллер, все станет на свои места. — Вернер свернул карту, педантично уложил ее в картонный чехол, закурил сигарету. По интонации его голоса хитрый Геллер почувствовал, что разговор состоится неприятный.

— У меня несколько вопросов к старшему полицейскому. Первый: где вы были вчера?

Поворов ответил, что был в Струковке и крепко выпил вместе с солдатами ягдкоманды.

— Кто это подтвердит? От ягдкоманды остался один капрал…

— Капрал Вульф только что был у меня, — осторожно заметил Геллер. — Он даже расцеловал Поворова, хотя знал, что полицейский болен.

Все это может подтвердить староста. Более того, я рекомендовал господину лейтенанту не выходить из Струковки. Тогда бы все было в порядке, — твердо сказал Поворов.

— Почему вы оказались в зоне, близкой к расположению бандитов?

— Позвольте на этот вопрос ответить мне, — сказал Геллер. — У него давно там была спрятана одна вещь. Я просил продать ее мне. Речь идет о кожаном футляре для охотничьего ружья.

— Узнаю вас, Отто! Черт подери, когда вы кончите стяжать?

Вернер помолчал, вынул из тесного кармана мундира серебряный портсигар с монограммой и предложил Поворову сигарету. Гестаповец тут же вспомнил, что дорогой портсигар подарил ему Геллер.

— Еще один вопрос. Почему вы, Поворов, рекомендовали прятаться во время бомбежки в кюветах? — И уставился глазами в лицо полицейского.

«Ах, вот в чем дело, — понял Константин. — Это серьезно. Семь убитых и двадцать раненых». И принялся объяснять:

— Налет был внезапный. Вы это знаете, господин оберштурмфюрер. Вслед за тревогой началась бомбежка, потом — паника. Темень. Когда тут искать щели? Шоссе рядом, и мы еще весной, во время мартовских бомбежек, бегали в кюветы. — Константин улыбнулся. — Да я ведь и сам со своей хозяйкой был на шоссе… Это видели врачи, санитары.

Поворов рассказал, как вдоль шоссе кто-то пустил ракету и он побежал искать диверсанта. Ракета была, но все остальное Поворов сочинил на ходу. Вернер посмотрел на переводчика. Да, да! Геллер все это подтверждает. Действительно, офицеры говорили ему, что кюветы вдоль шоссе в сторону Рославля — вполне надежное место, он и сам пользовался там окопчиком. Гестаповцу понравились слова Поворова «наши врачи, санитары». Да и вообще этот русский был ему симпатичен. Открытое лицо, умный, серьезный взгляд. Крепок телосложением. Может быть, он обретет свое счастье в слиянии своей судьбы с судьбой немецкой армии? И произнес, не спуская глаз с полицейского:

— Я понял вас, господин Поворов. Считайте ваш привод желанием выяснить некоторые детали, а вернее, недоразумением. Да ведь у вас есть медицинская справка? Нездоровилось?

На этом все и кончилось.

— Смотри, Поворов, не забывай меня, — сказал ему со скрытым намеком Геллер, когда они вышли.

— Не забуду! До смерти не забуду, — подтвердил Костя, вытирая платком вспотевшее лицо.

Вернер вызвал Черного Глаза.

— Отныне вы ангел-хранитель этого полицейского. Знаете христианскую легенду: до восьмидесяти лет ангел-хранитель неотступно следует за своим опекаемым; он с ним везде, всегда. Так и вы.

— Мое задание? — спросил агент, вытянувшись в линейку.

Вернер шагнул к нему, сказал тихо:

— Через три дня оно будет передано другому. Итак, с двадцатого сентября вы работаете с Поворовым. Действуйте осторожно. Перед вами субъект хитрый, тонкий. Хайль!

…А ночью к Поворову в Бельскую пришел дядя Коля. Занавесили окно, зажгли лампу. По встревоженному лицу Никишова нетрудно было догадаться, что случилось неладное. Но мать и виду не подала. Разогрела щи из свежей капусты, поджарила картошку и после того, как дядя Коля поел, спросила:

— За Костенькой пришел? Я сердцем чую, беда близится.

— Верно, матушка, надо уходить.

— Как — уходить? — встрепенулся Костя. — Да вы что? Я не только ваш, но и армейский.

— Это я знаю. Но партийная организация меня послала. Что есть и что будет при нас — за все мы в ответе. Ты, Костя, командир, комсомолец… За тобой началась охота, крупная охота своры гестаповских ищеек.

— Я так себя законспирировал, что Вернер вполне удовлетворен моим объяснением. Я ему представил полное алиби.

— Фу-ты, слово-то какое — «алиби». А вот мне точно известно, что за тобой началась слежка, — ответил дядя Коля, разглаживая бороду. — Данченков такого же мнения — тебе надо уходить. Есть сведения от представителя прифронтовой группы НКВД — в зону нашего действия заброшено много тайных и очень опытных агентов.

— Да-а… — глухо сказал Поворов и посмотрел на Анюту.

Тускло светила на столе и вдруг вспыхивала белым огнем лампа, заправленная, за неимением керосина, бензином. В комнате собралась семья Поворовых. Все молчали, лишь в тишине слышались тяжелые вздохи стариков.

— Три дня тебе, Костя, на завершение всех дел. Самолет прилетит двадцать пятого. На авиабазе будет продолжать работу группа Морозовой, в Дубровке — группа Сергутина. Связь с подпольщиками поручено держать Чернову. У Морозовой квартира вполне падежная. Подумаем и о твоей семье. — Дядя Коля подошел к Анюте и положил ей руку на плечо. — Тебя заберем в отряд. Там найдется дело.

— Нет, без него — ни шагу. Только с Костей, — произнесла она севшим голосом.

Но решение было уже принято, слова сказаны, и дядя Коля с чувством облегчения свернул козью ножку.

— Я так понимаю: как в бригаде решено, так и должно быть, — проговорил Поворов. — Но уж вы постарайтесь похитить меня с боем… — обратился он к дяде Коле.

— Такой спектакль мы продумаем. — Тот засмеялся глухо, рисуя в уме картину похищения старшего полицая.

Эта ночь в родном доме была для Кости прощальной. Устроились они с Анютой в прохладной кладовке, где так приятно держались крепкие запахи лесных трав, развешенных на стене. Анюта тихо плакала.

— Помнишь, я тебе рассказывала сказку о звездочке, полюбившей человека? — сквозь слезы проговорила она вдруг. — Если нам суждено расстаться, то я буду яркой звездочкой над тобою гореть…

В оконце заглядывала большая белая луна. Стояла светлая тихая ночь. Кончилось второе военное лето.

На другой день вечером Поворов обходил свой участок. С ним шла Аня Морозова.

— Ох, Костенька, если ты не вернешься, трудно нам будет, — сказала Аня, двинув бровями. — Правда, девочки у меня верные, не подведут. Вот и Людмилка… Она с виду такая взбалмошная, а случись беда — в кремень превратится. Поляки и чехи держатся стойко. Должна тебе сказать, что они не меньше, чем мы, ненавидят фашистов. И вообще… Я думаю, они очень верные люди.

Аня умолкла.

— Сделаю все возможное, чтобы вернуться сюда, — раздумчиво произнес Поворов. — Если не на базу, то в отряд. Эти дни старайся не замечать меня. Да, вот еще что… На мою Анюту можешь положиться. — Он глубоко вздохнул.

Морозова поняла этот вздох.

— Хорошо, Костя, не беспокойся! Мы ее сбережем. Да и Федор не забудет.

— Может, не увидимся…

— Ну что ты, зачем же так… Постарайся сохранить себя, — шептала она, обнимая Поворова.

Ночью началась бомбежка авиабазы. Вернер стоял перед входом в убежище, глядел в темное сентябрьское небо. И вдруг — одна, другая, третья ракеты взвились над аэродромом. Они взлетали над местом, где стояли тяжелые бомбардировщики. И началось…

Поворов поджидал Мишку на шоссе. Тот промчался на велосипеде.

— Порядок, — почти прокричал он.

Поворов благодарно поцеловал брата.

— Торопись, братан! Торопись! — произнес дрогнувшим голосом Мишка. — Я бегом домой…

Поворов вскочил на велосипед, сгорбился и словно растаял в темноте.

Глава двенадцатая

Сергутин и Жариков, узнав, что письмо, компрометирующее Рылина, у нового коменданта, не сомневались, что оно возымеет действие. Письмо собственноручно подписано Мальцевым, почерк которого известен гестаповцам, агентам абвера и СД. В письме Мальцев поручал Рылину сообщать партизанским связным о приезде в Дубровку и Сещу ягдкоманд, новых войсковых частей, интересовался распорядком дня и выездами коменданта. Гадмана это внимание партизан напугало. Ведь еще совсем недавно во время прогулки подорвался полковник. Кстати, и этот случай теперь ложился тенью на Рылина. Экспертиза подтвердила, что подпись Мальцева настоящая. Судьба предателя была решена.

…С трудом переставляя ноги, пьяный Рылин пришел домой. Все заботы вылетели из головы. Хотелось только, чтобы такие вечера продолжались долго и случались чаще. В самом деле, вечер был чудесный. Никто никуда не спешил. Болтали вздор, смеялись, словно и нет войны. Комендант и Рылин чокались, пили до дна, желая друг другу удачи. Рылин захмелел. Выпил он очень много, хрипло орал какую-то песню, перекрывая все голоса. Пирушка еще продолжалась, когда Рылин, взяв под руку полицая, потащился домой. Раздеваясь, стал шарить в карманах пиджака, однако не мог нащупать бумажник.

— Хрен с ним… — пробормотал он, еле ворочая языком.

Через несколько минут крепко уснул.

Рано утром фельдфебель, дежуривший в комендатуре, передал Гадману бумажник, в котором комендант обнаружил письмо Мальцева. Когда пришли жандармы в дом Рылина, он еще как следует не протрезвел, сидел, уставившись в стену.

— За тобой… Дослужился! Дослужился! — голосила его мать.

Рылин встал, выпил кружку воды и глянул на мать холодными, немигающими глазами.

— Вот они, твои дружки. Так и знала. Будьте вы все прокляты! — кричала старуха в лицо солдатам.

Рылин посмотрел на часы. Было начало девятого.

— Запомни, мать, — сказал он, — навсегда запомни, и день, и час.

Медленно, устало шагал он по пустынной улице.

В комендатуре его допрашивать не стали. В полдень Рылина отправили в канцелярию СД в Олсуфьево. Вот и он теперь узнал, что такое резиновые шланги. Когда его били, он кричал одну фразу:

— Это бандиты меня подвели. Провокация. Чист я перед рейхом!

Его оставили в живых. Вмешался Вернер. Он помог Рылину освободиться из тюрьмы, но из Дубровки тот исчез навсегда. Ходил слух, что он работал у гитлеровцев электромонтером, а позднее бежал с ними на запад.

Глава тринадцатая

Это был последний день Константина Поворова. Наиболее точно его восстановила после войны учительница-пенсионерка Елена Алексеевна Иванова. Она опросила несколько десятков человек, знавших Поворова.

Записки Ивановой хранятся в Брянском государственном архиве и в Центральном музее Вооруженных Сил СССР. Вот что она записала:

«В ночь на 23 сентября Поворов ночевал в Струковке в семье Полукова, партизанского разведчика. Ночью партизаны минировали большаки и проселки, в том числе и дорогу на Деньгубовку.

Ранним утром из Сергеевки шла крытая немецкая машина и наскочила на мину. Немцы поняли, что дорога заминирована и в других местах. Тогда они пришли в село и выгнали на поиски мин все население. В том числе и Полукова с Поворовым.

Трое мужчин решили пустить по дороге лошадь с бороной — на длинных вожжах, чтобы от взрыва не пострадал правящий ею человек. Но тут подошел солдат с миноискателем и, видимо, не доверяя крестьянам, сказал, что сам проверит дорогу.

В это время из Деньгубовки шел обоз с картошкой — немцы забирали продукты в глубинных селах. Совсем недалеко от передней лошади миноискатель показал, что здесь заложена мина. Надо было осторожно отвести лошадь от опасного места, чтобы снять найденную мину. Крестьяне побоялись подходить. Тогда немцы стали толкать людей прикладами:

— Вперед! Вперед! — кричали они.

Поворов и Полуков, видя, что могут быть большие жертвы, остановили крестьян и сказали, что выведут лошадь. Поворов встал с одной стороны дороги, Полуков — с другой. Но посреди дороги была запрятана вторая мина. И едва лошадь, которую Полуков взял под уздцы, сделала шаг, как мина взорвалась. Лошадь с возом подняло в воздух и отбросило в сторону. Полукову оторвало ноги и часть туловища. Поворов же был убит взрывной волной».

Подбежали полицейские и гитлеровцы, сопровождавшие обоз. Они прежде всего сняли с Поворова новые сапоги, взяли часы…

Крестьяне стояли в стороне.

— Полицая убило! — шепнул кто-то.

— Ну и черт с ним, — с чувством гадливости ответил какой-то бородач. — Кобылу вот жалко.

— И-и, совсем молодой, — всплеснула руками женщина, печально глядя на Поворова.

— Елизар-то наш, Елизар, — заголосили бабы.

Гитлеровцы разогнали людей, взяли подводу и, положив на нее тела убитых, отправили в Сергеевку.

В дом к Поворовым прибежала Анюта Антошенкова, вся в слезах. Она сказала только два слова:

— Костя убит…

— Боже мой! Господи! — всплеснула руками мать. Лицо ее словно окаменело, только из глубоко посаженных глаз текли слезы.

Родители Константина Поворова взяли лошадь и вместе с Анютой помчались в Струковку. Но Костю они там не нашли.

— В Сещу их повезли, — ответил полицай.

Только к вечеру удалось узнать, где тело Кости. Они приехали в Сергеевку, но было уже поздно. На кладбище их встретил свежий холмик: Поворов и Полуков были похоронены в одной могиле на Сергеевском кладбище.

Анюта бросилась искать пиджак. Где он? — Ведь там шелковка. А если фашисты обнаружат ее?

Но к кому бы она ни обращалась, никто в Сергеевке не мог сказать, где одежда Поворова. Родители в страшном отчаянии вернулись домой. Мать заперлась в чуланчике и долго-долго сидела там, глядя сухими глазами в темноту.

Глава четырнадцатая

Внезапная смерть Поворова острой болью отозвалась в сердце Данченкова.

«Если найдут мою справку, начнется разгром подпольной группы. — Эта мысль продолжала тревожить командира бригады. — А не направить ли дядю Колю искать пиджак? — думал он. — Пожалуй, не годится. Об этом может узнать кто-либо из агентов СД или гестапо. Возможно, полицейский, взявший пиджак, починит его и пропьет в первом же на его пути селе».

И все же Данченков послал дядю Колю выяснить кое-что, и в первую очередь — у родственников.

Анюта на третий день после гибели Поворова узнала от Коржинова, что пиджак погибшего и все его документы попали в канцелярию СД. Ни чехи, ни поляки там ни с кем связей не имели. Дядя Коля прекратил поиски, предупредил Морозову и Сергутина о необходимости усилить конспирацию.

Подпольная группа была потрясена неожиданной гибелью Поворова. Все понимали, что среди оставшихся нет человека, равноценного Константину.

Но, как и прежде, в Бельской действовала подпольная квартира Марфы Григорьевны Поворовой.

Мать Кости продолжала отдавать разведчикам все тепло своей большой души, заботилась о них как только могла, принимала и разносила мины, листовки, выясняла через своих детей обстановку на авиабазе. Мать продолжала бороться.

Глубокой ночью в кабинете Вернера собрались по тревоге его ближайшие сотрудники. Черному Глазу повезло. Он успел забрать у полицейских одежду и документы Поворова. Опытный разведчик распорол пиджак и обнаружил шелковку.

— Вот она, вот… — потрясал ею Вернер. — Прозевали! Ослы, бездельники! Поворов — разведчик отряда имени Чапаева. Подписана командиром Данченковым. Это — Коршун! Главарь самой крупной банды. — Вернер побледнел, глаза его сверкали, шея раздулась.

Офицер гестапо, стараясь быть спокойным, заметил:

— Позвольте, оберштурмфюрер… Отряд Коршуна, по сообщению нашей печати, уничтожен.

— Я таких сведений не давал. Не да-вал! Понимаете? Не да-вал. — Вернер дышал прерывисто, часто. — За пропаганду я не отвечаю. А вот вашей службе надо быть усердней. На крупнейшей авиабазе оказался большевистский резидент… Вы все… вы понимаете, что случилось? — И окинул холодным взглядом гестаповца.

Тот сгорбился, наклонил голову, обнажив худую прыщеватую шею.

Вернер дышал все еще судорожно, губы его дрожали, он терял обычное хладнокровие. Налил стакан воды и, отпивая мелкими глотками, продолжал:

— Это серьезный просчет, господа! Теперь мне понятны бомбежки красных. Поворов их наводил! Поворов — это одна из нитей, ведущих в крупное подполье. Для начала, — обратился он к Черному Глазу, — займитесь молодой хозяйкой квартиры, где жил Поворов. Установите надзор за ее братьями. Пока никого не трогать. Аресты согласовывать со мной. Вам, Франц, повезло. Доведите дело до конца. Изучите все связи Поворова. Вы говорили о каком-то Трегубове из Рекович. Он может оказаться полезным.

На этом совещание закончилось, все вышли. Вернер сел за стол и стал читать донесения агентов. «Пустозвонство, ни одного факта для раздумья, ни одной нити, — говорил он сам себе. — Ох уж этот Поворов! Неужели мне изменила интуиция? Мне казалось… Впрочем, офицеру СД ничего не должно казаться. Выходит, я научился не ссориться с собой. Но что, если я буду не доверять себе, другим? Что? Ничего! А если в мое досье запишут эту историю? Какая досадная оплошность!»

Вернер достал кожаную папку с секретными приказами. Вот он, циркуляр от 23 июня 1941 года.

«Оккупационным властям запрещено заниматься судопроизводством. Задача: всеми возможными средствами навести страх, ибо только этими способами можно заставить население отказаться от сопротивления оккупантам.

…Призывать солдат понять необходимость жестокости.

…Полностью уничтожать советскую интеллигенцию. Не допускать возникновения новых интеллигентских слоев.

…Это — война рас, в которой будет применяться жестокость, не будет компромиссов, не будет иметь место рыцарство».

Вернер на минуту задумался: «А Геллер? Скотина! Осел! Сейчас я с ним поговорю».

Отто Геллер тихо открыл дверь и застыл у порога. Он уже знал, в чем дело, и готовил себе оправдание. Но по телу все-таки пробежал холодок.

— Хайль Гитлер! — почти весело поздоровался Геллер.

— Вы еще смеете бодриться, когда ваш подопечный!.. — гневно бросил Вернер.

К великому удивлению шефа, Отто ответил хладнокровно:

— Разоблачили Поворова?

— Да, разоблачил вашего друга, вашего собутыльника.

Вернер выдержал паузу, поглядел на переводчика своими водянистыми глазами. Мясистое лицо Геллера побледнело под этим взглядом.

— Вы, господин Геллер, пригрели большевистского агента. Вы… рекомендовали его в полицию. Вы общались с ним — пили, ели за его счет, принимали подарки. Вы… — Тонкие губы гестаповца задрожали, глаза сузились.

— Позвольте мне сказать, оберштурмфюрер… Позвольте!..

— Только без предисловий.

— Господин оберштурмфюрер! Во-первых, откуда вам известно, что Поворов — агент большевиков? Во-вторых, почему вы вините меня, а не свою службу? Разоблачено бездействие вашей службы.

— Как вы смеете! — вскипел Вернер. — Вы!.. Вы!.. — захлебываясь, кричал он.

— Я всего только переводчик… Даже не офицер, — отрезал Геллер. — К тому же я еще не уверен, что Поворов…

— Молчать!.. Молчать! Он не уверен. Осел! Тюфяк! Мы уверены, найдена шелковка… И вы смеете задавать вопросы, сомневаться?

— Мне кажется, что рано делать выводы… — протестующе сказал переводчик. — Позвольте напомнить дело Рогнединского бургомистра. Мы потеряли умного и смелого проводника в жизнь нового порядка. Будь справка, как у Поворова, партизаны не расстреляли бы его. Мне думается, эту справку заготовил сам Поворов. Понимаете?.. Сам, сам! — воскликнул Геллер. — Зачем? Да чтоб при случае избежать возмездия. Ведь кроме этой шелковки никаких доказательств. Вот и всё. Ну а что касается моего знакомого, скажу, что мне был приятен этот человек. Я был рад его видеть. Он очень выделялся среди остальных… — Геллер хотел сказать «подонков», но воздержался. — Ведь и вам нравился Поворов. — Он озадаченно повертел шеей, словно высвобождаясь из тесного воротничка.

— Довольно, Геллер! Ваша легенда наводит на некоторое размышление. Подумаю… А вы примите участие в допросе Антошенковой. Успокойте общественность, особенно русских. Говорите всем, что история о разоблачении Поворова — это… — Он замялся. — Это провокация, гнусная провокация бандитов, рассчитанная на то, чтобы руками СД или гестапо расправиться с лучшим полицейским.

Геллер ушел, и Вернер сел в кресло. Весь день он чувствовал гнетущую усталость. Может быть, потому, его сердце наполнилось чувством собственной вины. И все из-за этого Поворова. Оказывается, он ко всему присматривался: к новым самолетам, к людям, присланным сюда для обслуживания аэродрома, к поездам на станции, к маркам автомобилей. Все это доложил ему Франц, державший Поворова «под колпаком» всего десять дней. «Да, Франц — опытный разведчик, благодаря ему найдена шелковка, возможно, это — нить к подполью. Возможно… — рассуждал Вернер. — Но и Франц работает в одиночку. Есть Дюда, Гадман, Геллер, наконец… Но между ними нет искреннего, тесного контакта. Каждый за себя, за свой престиж, за свою карьеру. — Вернер тяжело вздохнул и с этим вздохом будто вогнал в себя новые сомнения: — Вот Геллер. Прекрасно знает русский язык. На авиабазе работает не более часа — двух в сутки. Разошлет переводчиков по службе и чувствует себя свободным. Что бы ему не сбросить форму люфтваффе, надеть штатский костюм — да в народ? Разговаривать, слушать, изучать, расспрашивать… Сколько можно собрать интересных сведений! Так нет же — трется около красоток, пьет. Надо искать путь к подполью. Для этого нужны люди. Из русских. Черный Глаз назвал одного. Трегубов…»

Вернер принял снотворное и уснул на диване в кабинете.

Утром оберштурмфюреру принесли пленку с записью допроса Антошенковой.

Допрос вел Черный Глаз. Антошенкова усталым голосом говорила:

— Костя был примерным полицейским, сердцем и памятью преданный вам. Он верил вам.

— А это что? Как вы объясните шелковку? Это вы ее запрятали в плечо пиджака?

— Может, она поддельная?

— Поддельная?.. Не сметь играть со мной!.. — взорвался Черный Глаз.

Вернер услыхал крики:

— Не надо! Пустите! Вы что делаете?

Послышался треск срываемого платья — и снова крики:

— Пустите! Я беременна! Пустите…

Вернер знал, что произошло дальше. Он разрешал такие методы «допроса».

«Да… Эта баба ничего не скажет, — понял Вернер. — Ничего! Тем более этим костоломам».

Вернеру принесли пакет из Рославля. Конверт был подписан по-немецки. Полковник вызвал писаря, передал ему ножницы, а сам отошел в сторону. Он помнил случаи, когда в книгах и пакетах были крохотные мины. Они взрывались и уродовали лицо. Писарь вынул содержимое. Листовки. Вернер позвал переводчика: листовки призывали к борьбе с оккупантами. Значит, и там подполье.

«Их двести миллионов, — подумал Вернер, — и среди них миллионы коммунистов… Трудная жизнь. Трудная работа».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Поздняя осень в Полесье полна грустного очарования. Густые леса, растеряв последнюю золотую листву, сделались прозрачными. Наступила тихая пора предзимья. В лесу мягко дымилась синеватая мгла, падали и падали стеклянные капли с деревьев. Сильно, резко пахло грибами, осиновой горечью, березовой свежестью и смолой. Холодные зори разливались по небу тяжело, кроваво.

Лениво шумел мелкий дождик, вызывая у гитлеровцев, сидевших в сырой дубровской казарме, тоску. Первым не выдержал длинный сухопарый фельдфебель: разыскал уборщиц и приказал им несколько раз подряд протопить казарму. Ему и в голову не пришло проверить дымоходы на чердаке. А там на днях побывала комсомолка Галина Марекина, коренная жительница Дубровки. Вооружившись самой обыкновенной стамеской, она вытащила из дымохода, прилегающего к потолку, несколько кирпичей, наскребла ворох сухих стружек, оставшихся после ремонта родильного дома, и уложила их неплотно возле образовавшегося провала. Всю эту работу она выполнила днем, когда гитлеровцы разошлись на посты. А вечером в казарме Галя пела под губную гармошку тягучую русскую песню. Она была из тех людей, которые и радости, и горести выражают с помощью песен. Пришел фельдфебель. Послушал, немного поморщился и сказал громко:

— Весело… весело надо!..

— Теперь веселых песен нет. Веселые от радости поются. Коль нет в жизни веселого — так уж ничего не выдумаешь, — ответила ему Галя.

Фашист скривил губы:

— Пойте! Гут-гут!

Галя прислонилась к огромной печи, в которой с гулом полыхало пламя, невесело улыбнулась и запела:

Не осенний мелкий дождичек

брызжет, брызжет сквозь туман…

— Веселые! — крикнул фельдфебель.

И тут солдаты услышали волнующие звуки «Катюши». Вначале тихо и робко лились они, потом окрепли, разрослись, подхваченные чистым, звонким, душевным голосом. Песня лилась и лилась, набирая силу. В ней Галя выражала и свое удовлетворение выполненным заданием, и свою тоску о загубленной весне. Немцы, слушая песню, казалось, перестали дышать, звуки, падавшие в замирающие сердца, напоминали многим о свободе, о потерянных днях любви, о далекой родине. Девушка пела не только с вызовом, но и с угрозой. Фельдфебель понял, что она с помощью песни выражает свою ненависть. Сначала он словно окаменел, не спуская с поющей глаз. Короткая пауза — и Галя начала другую песню:

Широка страна моя родная…

— Молчать! Эта песня — капут! Запрещай! — крикнул гитлеровец.

Опустив головы, солдаты стали расходиться. Галя знала: эта часть отправляется на фронт; чувствовала: песни надолго запомнятся всем.

«Почему же не загорается потолок? — подумала она, усомнившись в качестве своей работы. — Вроде бы сделала как надо».

Закончив уборку казармы, Галя зашла к Жарикову и рассказала о проведенном вечере, о своих опасениях.

— Знаю, ты честно выполнила поручение, Галинка… — Жариков вдруг покраснел, и Галя поняла, почему: Иван давно ее любил. — Ну а если я тебе поручу еще более опасное дело?..

— Я на все согласна! — ответила она, почти не шевеля губами.

— Тогда слушай. Возьми вот это. — Жариков достал две мины, завернутые в тряпку. — Выбери удобную минутку и швырни их на чердак, к тому месту, где разобрала дымоход.

— А знаешь, это ты ловко придумал. Я каждый день бросаю на чердак пустые бутылки. Немцы смеются: «Гут… Гут… хозяйка». Вместе с бутылками и брошу.

— Правильно, — подтвердил Иван. — Тогда поближе к трубе. — И уже другим тоном: — Не страшно ли?

— Немножечко, — тряхнула пышными темными волосами Галина, задерживая взгляд на его лице.

— Не бойся. Бросай мины и уходи. Только не домой, а к Андрею Кабанову. Там у нас вечеринка, разумеется, с разрешения коменданта. Ну а если что случится…

— Ничего не случится. Они привыкли ко мне… Таскаю всякий мусор, тряпье, хлам!.. Случится? Бабушка говорила так: значит, судьба, куда от нее денешься…

Большие глаза Галины наполнились слезами. Невесело было и Жарикову. Он знал: дело очень опасное. Но знал и то, что победа сначала рождается в сердце. Галя в этом смысле подготовлена. И все же ей нужна поддержка.

— Приду тебя встречать… Постарайся побольше напихать в печку дров. Выбирай сухие, чтоб лучше пламенели. Сунь несколько еловых досочек. Они здорово искрами стреляют. Пожалуй, всё! А сейчас иди, отдыхай… В добрый путь, Галинка.

Глава вторая

Вскоре после первого допроса Антошенкову снова бросили в подвал. На этот раз ей предъявили совершенно точное обвинение: отпечатки ее пальцев обнаружены на всех документах Поворова, в том числе и на партизанской справке. Пришлось просить время, чтобы вспомнить, как это было. И когда Антошенкову привели на повторный допрос, у нее сложилась новая легенда. Она готова была за нее выдержать любые пытки.

— Что нового? — спросил Черный Глаз, подняв на нее свои колючие глаза.

— Тогда я не знала деталей обвинения.

— Предположим! — перебил он ее.

— Откуда отпечатки? Я читала его документы. Я и шелковку зашивала в пиджак. Что ж тут такого? Ведь шелковка липовая. Поддельная…

— Кто это вам сказал?

— Константин. Мой муж. Шелковку сделал его товарищ из Брянской полиции. Для безопасности, если схватят партизаны. Ведь были же случаи.

— Фамилия этого полицая?

— Я не любопытствовала. Не знаю. Костя не говорил. Это было, помните, когда он ездил в Брянск за цветами.

— Значит, вы по-прежнему утверждаете, что Поворов не имел связи с Данченковым?

— Да, утверждаю. Только подпись на шелковке поддельная. Можете показать ее начальнику полиции.

Анюта все еще верила, что Коржинов поможет ей спастись и поддержит выдуманную ею версию. Действительно, Коржинов не подтвердил подлинность подписи Данченкова, да он ее просто и не знал. Антошенкову выпустили под надзор полиции. Теперь Коржинов каждый день вызывал ее и, угрожая, требовал сожительства.

— Не могу об этом даже помыслить. Люб один Костя. Не нужен больше никто… Не нужен!

— Но его нет! Кто же любит мертвых? — с фальшивой грустью в глазах сказал полицай, подступая к женщине.

— Не подходи!

Коржинов посмотрел на взмокший, заметно поседевший висок Анюты, на капельки пота, обильно выступившие на худом лице, и вдруг почувствовал, как возникает в нем жалость к этой верной своему долгу женщине.

— Ладно… Иди пока… Не того мне надо, — тихо сказал он.

В полдень Анюта вышла из полицейского отделения. Слегка шелестели оставшиеся на деревьях листочки. Она пошла домой, с минуту постояла в палисаднике. Навстречу ей выбежал сын:

— Смотри, мама!

Косым треугольником улетали куда-то на юг журавли. Сердце Анюты защемило.

— Он тоже улетел…

— Кто улетел, мама?

Теплой ладонью коснулась она щеки сына и ласково пояснила:

— Дядя Костя… Наш дядя Костя.

Она пришла в комнату, легла, пытаясь уснуть, чтоб успокоиться от всех этих потрясений. Но чем больше думала о Косте, тем сильнее чувствовала невозможность заснуть. Она целый год была рядом с ним, любила и боролась, старалась не показывать ему своей тревоги, своих страданий, В ней от него зарождалась новая жизнь. Это святое чувство материнства было ее радостью, и тревогой, и печалью. Свекровь загремела ведрами.

— Мать, я сама! — вскочила Анюта. — Я принесу воды!

— Да лежи… Поди, все о нем убиваешься.

Теперь Анюта уже совсем не могла спать. Она пугалась, вздрагивала всем телом, а когда на минуту засыпала — видела Костю. Она говорила Косте, что он мертвый, что его разорвала мина и он лежит в могиле на кладбище в Сергеевке. А он улыбался, целовал ее и тихо шептал: «Что ты, милая! Это неправда! Я жив!»

Анюта просыпалась в слезах и тоскливо думала, что для нее эта война никогда не кончится.

В третьем часу ночи со стороны станции послышался колокольный звон, перешедший в набат. Анюта выбежала на улицу, прислонилась к дереву. Это было старое, развесистое дерево, под которым они с Костей дали клятву на верность. Вспомнив об этом, она снова зарыдала.

— Казарма в Дубровке горит… — осадив лошадь, крикнул ей брат. — Иди домой. Видишь — тревога!

Глава третья

Вечером, на другой день после встречи с Жариковым, Галя положила в корзину с бельем две мины. Она часто брала домой для стирки белье у немцев, ее приход в казарму не вызвал никаких подозрений. Но как подняться на чердак, когда возле лестницы расхаживают солдаты? Оставался все тот же выход: собрать бутылки, стеклянные банки и на глазах у фельдфебеля подняться по лестнице вровень с потолком и вместе с бутылками бросить к дымоходу мины. А если одна из них попадет в проход дымохода и окажется в топке, полыхающей огнем? Взрыв! И тогда… Нет, этого не должно случиться.

И тут у нее возник другой план. Вечер серый. Моросит дождик. Где сушить белье? Она спокойно залезет на чердак и развесит его там. Она знает: у дымохода, между двумя балками, можно хорошо заложить мины.

В казарме было многолюдно. Офицер в новом кожаном пальто, собрав вокруг себя солдат, весело рассказывал о каких-то событиях на фронте. Часто звучали слова «Сталинград», «Волга», «Нах Москау». Галя знала, что гитлеровские армии наступают в районе Сталинграда.

После беседы один из солдат заиграл на губной гармошке. Его лицо выражало радость и довольство.

«Ну, гады, доиграетесь. Покажу вам Москау», — подумала Галина. Как ни мала была ее цель — поджечь казарму, — она, стремясь к ней, находилась в состоянии душевного напряжения и отчетливо чувствовала свою причастность к тем делам, которые вершили советские воины в степях Сталинграда. Это помогало ей смириться с похабщиной солдат, со свинством фельдфебеля, который ежедневно, не стесняясь девушек, купался в бочке, раздеваясь догола.

— Ти есть дикая девка! — говорил он уборщице, и обижаться было бессмысленно.

Фашист говорил все это с полной уверенностью в естественности происходящего: унижение русских оккупанты считали природным правом «расы господ».

— Ти ступайт туда! — показал фельдфебель вверх, когда она подняла ногу на чердачную лестницу.

— Белье! Во! Белье! — кивнула на корзину, прижимая ее к лестнице.

— Курт хочет туда! — ткнул гитлеровец пальцем на темневший в потолке лаз. — Туда, Галя-Катюша. Курт хочет либе…

Галя не на шутку испугалась и вдруг подумала о том, что он может испортить все дело. Она полезла было на чердак, но Курт бросился следом.

— На, держи в таком разе.

— О-о! — крякнул фашист, с трудом удерживая корзину.

— Я тебе вот так, так! — прицелилась пальцами, давая понять, что вцепится в лицо.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы фельдфебель не позвал солдата. Курт поспешно поставил ношу и выскочил на улицу.

На чердаке Галя первым делом достала мины и заложила их. Одну — у самого дымохода, другую — ближе к выходу, между двух балок, и засыпала их старыми, потемневшими стружками.

Она вышла из казармы и встретила Жарикова. Галя все еще волновалась. Этот нахальный Курт… Но теперь она на каждом шагу чувствовала сильное, ободряющее пожатие руки Ивана. Вот и садик. Терпкий аромат мяты и укропа пьянил Галю, у которой и без того кружилась голова от пережитого. На старых липах попискивала стайка дроздов. Дождик скоро перестал. Потянуло холодком: где-то далеко-далеко шла зима, гнавшая на юг птичьи стаи.

— Идем, — тихо сказал Жариков. — У Кабанова соберутся мои ребята. Спасибо тебе, Галюша.

А в казарме начался пьяный разгул. Начальник управы привез двух свиней, которых разделали и зажарили в горячо натопленных печах. Нашелся шнапс и даже пиво. К полуночи все гитлеровцы едва держались на ногах. Никто не замечал, что по потолку забегали светлячки огня. В два часа ночи пламя уже бушевало, да так сильно, что казалось, кто-то невидимый подливает масло в огонь.

В одном нижнем белье фрицы метались по казарме, многие все еще не могли прийти в себя. Панику усилил взрыв и обвалившийся у дверей потолок. Теперь гитлеровцы кинулись к окнам и далеко не всем удалось выскочить из горящего здания.

Этот пожар и был причиной тревоги на авиабазе, на железнодорожных станциях и конечно же в самой Дубровке.

Глава четвертая

Вернер вызвал к себе начальника полиции, переводчика Геллера и тех сотрудников, что были на месте. В одну из бессонных ночей он продумал план поимки Данченкова.

Перед этим пытались снова заслать убийц, но их в бригаде разоблачили. Посылали карателей, но им тоже не удалось разгромить бригаду.

— Бандиты обстреляли аэродром… Напали на крупную станцию Пригорье, взрывают эшелоны и автомашины… — Оберштурмфюрер перешел на крик: — Кругом бандиты, кругом! — Его щеки рыхло дергались, глаза наливались гневом. — Вот мой верный план. — Он прошелся по кабинету, остановился у портрета фюрера. — Приказываю арестовать всех, кто носит фамилию Данченков. Бандит будет спасать своих родственников, особенно мать, тут мы его и схватим.

— Слишком много однофамильцев, — неуверенно буркнул Коржинов. — Очень много!

— Не ваше дело. Гестапо разберется! Повторяю: всех Данченковых взять, всех! Никого не жалеть!

Утром следующего дня эсэсовцы и полевая жандармерия рыскали по селам и хатам и забирали всех, кто носил фамилию комбрига.

Отряд карателей приехал в родную деревню Данченкова.

Отец Федора умер еще до войны. Мать, Ефросинья Поликарповна, растила младшего сына — Мишку. Старший, Иван, погиб на фронте. Третьего, Григория, гитлеровцы заставили сопровождать обоз с награбленным хлебом в Брянск. Вскоре прошел слух, что Гришу расстреляли. Была у Федора и сестра, но она в начале войны ушла из села, погнала колхозный скот в глубокий тыл.

Гестаповцы особенно заинтересовались родной деревней Данченкова. Они установили вокруг деревни засады, зорко следили за появлением прохожих. На дверях каждой хаты вывесили списки жильцов. Упаси бог, если в доме окажется кто-нибудь посторонний. Но жуковцы загодя были предупреждены.

С большим риском перед полетом в Москву Данченков пришел к матери. Недолгим было свидание. Прощаясь, сын предупредил:

— Если тебе, мама, пришлют от моего имени письмо и покажут мою подпись, не верь, родная. Писать тебе я не буду. И подпись мою ты не признавай. Если тебе будут говорить, что я ранен, лежу в лесу или в овраге, не верь! Если скажут, что я убит, все равно не верь! Если фашисты приведут меня для очной ставки, ты, родная, отрекись от меня! Трижды, сто раз — отрекись! Говори одно: мой сын уехал в Орел, оттуда на Украину, к жене, а куда точно — не знаю! Только это и говори. Больше ничего! И своим это скажи. Односельчанам я верю, они не подведут. — Данченков нежно смотрел в Лицо матери. Старая женщина не отводила взгляда, светлые точки дрогнули в ее глазах — и погасли.

Вскоре за матерью приехали партизаны.

— Комиссар за вами прислал. В лесу будете жить.

Но мать, узнав, что сын на Большой земле, не решалась ехать.

— Зима наступает. Куда ж мне с детьми в лес. Люди у нас верные… Не дадут в обиду.

Но пришел час, когда она пожалела об этом.

…Их было шестеро. Громилы вломились в дом. Выбили дверь, не дожидаясь, когда откроют. Деревня всполошилась: плакали дети, голосили бабы.

— Фамилия? — злобно прохрипел гестаповец.

— Данченкова! — тихо ответила мать.

— А ты куда? — схватил фашист мальчика.

— Домой! Я Мишин, дяденька, я Мишин, — заплакал он.

Мальчишку, к счастью матери, отпустили, а ей даже не дали одеться во что-либо теплое. Выгнали на улицу, где уже толпились арестованные. Пешком пригнали в село Пеклино, что раскинулось по обеим сторонам шоссе. Всех Данченковых заперли в холодном помещении бывшего магазина, три дня держали без пищи и воды, а на четвертый погнали в Жуковку.

Вот и первый допрос в тюрьме. Одни и те же слова произносила мать:

— Уехал сын Федор в Орел, а там на Украину, к жене, к детям…

— Мы тебе сегодня же покажем твоего сына. Убитого его привезли… Командир он бандитский, — говорили ей на следующем допросе.

— Знаю одно: уехал мой Федор в Орел, а оттуда на Украину.

И ее били, били, даже когда была тяжело больна. Били и гоняли на работу. А после опять таскали на допрос. Записывали каждую ее фразу. Сравнивали. Получалось одно и то же. Тогда снова били.

А по округе уже шел слух, что всех Данченковых повесили. Теперь и знакомые и друзья потеряли надежду встретиться с ними. Но в Жуковский лагерь проник партизанский разведчик, посланный Мальцевым. Вскоре жители окрестных сел узнали, что Данченковы живы. Один из охранников стал тайно передавать им кое-какие продукты.

Но долгий голод сказался на здоровье матери. Ефросинья Поликарповна заболела. Болезнь не спасла от допросов. В барак вошел следователь с доверенным Вернера. Черному Глазу было приказано любыми средствами выпытать, действительно ли на шелковке была подпись Данченкова. Мать притащили к коменданту лагеря, посадили за стол: «Руки! Руки!» Уголки рта фашиста дернулись, в лице проступило что-то жестокое, беспощадное. Черный Глаз потребовал, чтобы мать положила пальцы на стол. Худые, потемневшие от холода, руки матери дрожали. Перед ее глазами лежали иглы и молоток. Закружилась голова, помутилось сознание. Жесткая рука следователя принялась тереть ее лицо нашатырем.

— Вот шелковка. Смотри!.. Скажи, чья подпись, и мы отпустим тебя. Это подпись твоего сына? — Черный Глаз ударил молотком по пальцам.

Мать опять потеряла сознание.

— Ничего! Скажет! — буркнул следователь. — Вытащите ее в холодный коридор. Пусть погреет доски. Отойдет!

На этом допрос пришлось прервать. Мать заболела тифом.

Макарьев одним из первых узнал о бедственном положении матери Федора Данченкова, вместе с Трегубовым выехал в Жуковку. Он никогда до конца не верил Трегубову, постарался и на сей раз избавиться от него, сказав, что будет выручать из больницы свою дальнюю родственницу.

Свояченица Макарьева имела большое влияние на бургомистра, этим и хотел воспользоваться учитель.

За пыльным окном подвального помещения Макарьев ожидал ее и незаметно задремал.

В последнее время учитель часто видел сны, а в них — свое детство. И — еду: он уплетал во сне вареники со сметаной, те, что так искусно готовила мать. Пил теплое молоко. Ходил с отцом на рыбалку.

Ослепленный светом нескольких зажженных спичек, Макарьев в первое мгновение зажмурился и не разглядел свояченицу. Та поначалу и не нашлась, что сказать.

— Здравствуй, Никифор Петрович! Пришел! — проговорила она после долгого молчания.

— Устал что-то, извини… Задремал. К тебе я не пойду. Дело большое.

— Ты, верно, опять правду ищешь?.. Ох, Петрович! Это время не для правды. Главное — жить! О себе подумай, о детях…

Макарьев закашлялся и, чуть только успокоился, поспешно, боясь, что кашель помешает говорить, обратился к свояченице:

— Старуха тут одна в больнице, в холодном коридоре. Взята из лагеря. Поговорить бы с кем из немцев. Зачем она тут, старая… Помоги, Катя, — начал он, силясь подавить царапающий глотку кашель. Назвал фамилию женщины и понял, что свояченице она ничего не говорит. Это и к лучшему. Он назвал и фамилию женщины, которая придет за старухой.

— Вот и все! Это очень важно для меня и для Ольги. Обрадуешь нас, — сказал Он, прощаясь.

— Хорошо, Петрович. Постараюсь, — ответила Катя.

Она выполнила просьбу Макарьева. Немедля пошла на квартиру полицейского. Это был благообразный человек с короткими седыми усами. Лицо его светилось необычайным для военного времени здоровьем. Каждый раз, когда он задирал голову по какой-то странной привычке, на его шее появлялась жирная складка. Полицейский как должное принял свиной окорок и две банки меда.

— Может, еще что подбросите? — сказал он, сохраняя все тот же благостный вид. — Я не для себя только… Мне надо дать другим… Кто повыше.

Взятка подействовала. Через три дня Данченкову выпустили, и она с помощью друзей пришла в деревню Чет, где ее разыскал комиссар Гайдуков. Здесь же она узнала радостную весть: ее сынок Мишка в бригаде, а Федор награжден орденом.

— Федор теперь майор, — сказал Гайдуков. — А вы — мать, достойная своего сына. Мы зачислили вас в состав Первой Клетнянской партизанской бригады.

В хате, где сидели партизаны, поднялся дружный шум, какой-то подросток хлопнул в ладоши, но, словно бы спохватившись, отошел в тень. Расплылись в улыбках лица женщин, и только старик нервно дернул головой, посмотрел вокруг и остановил взгляд на матери командира.

— Зачем ее в партизаны? На печку ее. Отогреть…

Ему казалось, что комиссар подтвердит: да, мол, на печку.

— Замолчи, старый, не путай, все правильно, — спокойно проговорил один из партизан.

Старик замигал и отошел в сторонку.

Назавтра, после того как отпустили Данченкову, в Жуковку из Олсуфьева приехал Черный Глаз. В канцелярии лагеря ему сказали, что тифозная старуха в безнадежном состоянии передана родственнице.

— Адрес этой женщины? Адрес! — кричал агент. — Куда ее повели?

Один из охранников лагеря показал на полицейского.

Полицейский назвал улицу и дом, куда повели старуху Данченкову. Агент помчался на мотоцикле по указанному адресу.

— Кто здесь живет? — окликнул он часового.

— Господин комендант.

— Идиоты! Негодяи! Где Данченкова? — кричал он на благообразного полицейского. — Где старуха? Куда ты меня послал?.. Знаешь?

— Никак нет, господин начальник!

— Идиот! — И Черный Глаз так ударил полицая по рыхлому лицу, что тот рухнул на пол.

Вечером того же дня Черный Глаз доложил Вернеру, что разыскать среди арестованных мать Данченкова не удалось. Видимо, она умерла от тифа.

— В Жуковском лагере дохнет каждый третий, — заключил он.

И Вернер вынужден был (разумеется, для себя) признать, что арест Данченковых результатов не дал. Многие агенты снова заверяли начальство, что отряд Данченкова разгромлен, а те, кто остался в живых, погибают от голода в лесу. Партизанам такая легенда была конечно же на руку. Каратели на какое-то время утихомирились.

Глава пятая

На окраину лесного поселка, где назначалась встреча подпольщиков с партизанами, Митрачкова и Жариков пришли ночью. Дежурный по лагерю привел их в хату. Все давно уже спали. Иногда у кого-то сквозь сон прорывались чмоканье и тяжелый вздох. Огонек коптилки на столе чуть колебался. Дежурный был загодя предупрежден: не прошло и минуты, как появились начальник штаба Антонов и комиссар Гайдуков. Они перешли в соседнюю хату — там было удобнее. Гайдуков рассказал о бригаде, которая выросла в крупное боевое соединение, остановился на трудностях.

— Наши ребята чаще голодны, чем сыты. Сапоги — со свистом, пальцы вылезают. Крыша над головой — лишь в редкие дни. Дождь, жара, мороз — все равно работаем. А когда крупные карательные экспедиции — тут либо в лоб бьемся, либо, как волки, отмеряем десятой километров по лесным чащобам и болотам…

— А вы, Надя, — обратился комиссар к врачу, — видели наших ребят? Молодежь. Да и комбригу тридцати нет. К сожалению, он не мог с вами встретиться: выехал на задание, муку добыть. Сейчас наша первая задача — привести в бригаду партизанские семьи, на которые поступил донос. Зверствуют фашисты, надо спасать людей. Недавно вызволили из неволи мать комбрига. Разными путями, но добились освобождения из лагеря всех Данченковых. — Он с благодарностью посмотрел на Митрачкову. — Если бы я мог увидеть медиков, в частности — жуковских, поклонился бы им низко, до самой земли. Они под предлогом эпидемий многих патриотов выручили из лагерей. — И Гайдуков крепко пожал Митрачковой руку. — Знаем вашу работу! Недаром зовем вас доктором Надей.

— А помнишь, Илья, как мои разведчики добыли набор хирургических инструментов? — спросил Антонов. — С боем взяли…

— Наши медики, — продолжал комиссар, — стали универсалами: и хирургами, и терапевтами, и акушерами… Аптека своя.

— Я преклоняюсь перед партизанскими медиками, — улыбнулась Надя.

— Они это заслужили. Точно. И Наташа Захарова, и Нина Митрушина. Скольких бойцов вынесли из огня! Герои!

Жариков пришел на встречу после тяжелой работы, но, несмотря на усталость, внимательно слушал комиссара. Ему по сердцу пришелся этот широкоплечий, плотный парень с мужественным добрым лицом. Бывший рабочий Бежицкого фасонолитейиого завода, комиссар играл в жизни партизан исключительно важную роль. В бою, всегда был впереди. В самые трудные дни не унывал, вселял надежду, уверенность, а если доводилось уходить от врага, шел последним, прикрывая отступление. Храбрый и находчивый, комиссар руководил по принципу: «Делай, как я». Вот и сейчас он согревал подпольщиков искренней улыбкой, заботливым взглядом, участливым словом.

— Посмотри, Иван, пацан спит. Вон видишь, носиком подергивает. Дня три назад жарили рыбу, кто-то возьми да и крикни: «Васька, фашисты!» А у него и рука не дрогнула, поставил сковородку на стол — да за гранату. В разведку уже ходил. На днях в Клетню пробился. Характер! — ласково продолжал Гайдуков. — Скажешь ему сделай — сделает. Это для него закон.

— Вы, доктор Надя, — обратился к ней комиссар, — спрашивали насчет листовок. Теперь мы будем вам каждую неделю присылать сводки, листовки, газеты. Живое слово с Большой земли тоже оружие, бьет в цель.

— Ну а как наша карта? — спросил Жариков.

— Отличная, — похвалил Антонов.

— Это точно. Я уроженец здешних мест, командир — тоже. А ведь вот далеко не все знаю. Видно, очень серьезный человек сотворил нам эту карту. Кстати, ты не в курсе, кто ее чертил? — спросил Гайдуков.

Жариков улыбнулся. Ему было приятно сообщить, что автор карты — женщина, подруга его юности Галина Марекина.

— Мы ее в земотдел устроили. Верный человек. Вот и карта — ее работа. Галина листовки разносит. Мы с ней одно большое дело готовим. — И попросил: — Взрывчатки бы нам.

— Будет взрывчатка. Перед праздником мы направили подрывников в район железной дороги Рославль — Кричев. Ушли парни, и вдруг — каратели. Специально обученные команды, так называемые охотники за партизанами. Помнишь, Антонов, какая обстановка сложилась?

— Еще бы! Каждый день с рассвета дотемна — лесные бои.

— И вот в это время прибегает посыльный и, потрясая бумагой, кричит: «Ребята, товарищ Ворошилов с праздником поздравляет. С победой». (Правда, «С победой», как потом выяснилось, он сам добавил). Ну и дали мы тогда карателям жару!

Старуха уже успела сварить в чугунке картофель. Надя достала из своей медицинской сумки кусочек сала.

— Эх, здорово! — не удержался комиссар. — Настоящий праздник!

Проговорили до утра. Подпольщиков ознакомили с приказами партизанского штаба, внимательно разобрали с ними способы и приемы конспирации, установили новые явки, а также потайные места, куда для Жарикова будут переданы мины и взрывчатка.

— Помните, друзья, — сказал Гайдуков, — здесь ваш дом. Почувствуете опасность — немедля в лес.

Это была их последняя встреча…

Едва обсохла роса, подпольщики ушли в Дубровку. Повсюду были следы осени. Воздух нес запах горькой полыни, на кустах появился отсвет меди. В лесных оврагах завыл волк.

Надя остановилась, шепнула Жарикову:

— Слышишь? Какая дикая, грозная сила в голосе зверя.

Только подошли они к лесной деревушке, как появились два вражеских самолета, спикировали и сбросили одну за другой несколько бомб. Ослепительная вспышка, свист осколков… Самолеты снизились, расстреливая людей. Неподалеку, совсем рядом, рванула еще одна бомба. Горячая волна словно ошпарила спины, вдавила в землю. Иван почувствовал мерзкое урчание в животе и тошноту, испытанные не раз во время бомбежек, и тут же услышал крики ужаса, доносившиеся из деревушки. Отсюда, из-под зеленой гущи старого дуба, они видели часть улицы, где в пыли и пламени метались люди. С пронзительным свистом падали бомбы, воющие звуки металла сверлили уши, а земля содрогалась от тяжелых взрывов.

— Ну и лупят, гады, — громко сказал Иван.

Все это продолжалось не более минуты, но когда они подняли головы, над деревней клубилось черное облако дыма. Перебежали овражек и приблизились к горящей окраине.

— В этом районе партизаны сбили немецкий самолет. Теперь фашисты мстят. Слышь, бомбят и дальние села, — гневно сказал Жариков.

Не зная, что делать, метались, объятые ужасом, женщины, дети.

— Помогите, люди, помогите! — хрипел старик. Под небольшой ракитой Надя увидела окровавленную женщину, стонавшую в предродовых схватках. По выпученным глазам было заметно: роженица напрягала последние силы.

— Неси воды! — велела Надя Жарикову.

Кровь пенилась на губах женщины, кровью были залиты грудь и плечо. Врач знала, что делать в этой огненно-кровавой сумятице. И вот уже младенец в ее руках. Раздался голос появившегося на свет существа. Подбежал Жариков с ведром воды, вслед за ним появились старик и девочка лет двенадцати.

— Мамочка!.. Мама! — закричала девочка.

Надя поднесла ребенка к самому лицу матери. Зрачки женщины постепенно прояснились, и страдальческие глаза на несколько секунд остановились на красном личике.

— Мальчик… — сказала Надя. — Мальчик!

Но женщина уже ничего не слышала, хотя глаза ее все еще чего-то искали.

«Она вся в ребенке. Ищет его», — подумала Надя.

Некоторое время все молчали.

— Нюрка, идем в лес, к партизанам. Нам боле некуда. Все порушено, — хрипло проговорил наконец старик.

— Нет! Нет! Я не хочу без мамочки… Нет! — И девочка бросилась на холодеющую грудь матери.

Подпольщики ушли, а несчастные все еще метались в дыму, спасая из огня остатки своего имущества. Недалеко от деревушки под обгорелой кроной дуба сидел исхудалый мальчонка лет четырех и слабеньким дискантом пел, держа на темной ладошке маленького жучка:

Божья коровка,

Улети на небо,

Принеси мне хлеба.

Надя подошла к мальчику. Он глянул на нее зверушечьими, глубоко запавшими глазами, стянул губы в злую ниточку. А когда предложила ему кусочек сахара, вскочил и побежал в лес.

Скоро впереди показалась светлая полоска Рославльского шоссе. Только теперь Жариков заметил на грубых ботинках Нади капли засохшей крови. «Материнская кровь», — подумал он, невольно сжимая пальцы в кулак.

Глава шестая

Снежным январским утром Жариков пришел к мастеру и угостил его сигаретами. Немец курил очень редко — раз-два в неделю — и своих сигарет не имел. Он еще летом все рассказал о себе, и Жариков узнал, что румянец у него чахоточный.

Только они закурили, и Альфред хотел сказать что-то, как рванул сильный взрыв, от которого дрогнули эшелоны и рельсы на станции. Иван едва удержался от радости. Он все же схватил немца за плечи и, прижавшись к нему, разыграл сцену страха:

— Скорей! Прячемся! Партизаны!

— Партизанен… Партизанен… — в тон ему кричал немец, убегая в сторожку.

А на месте взрыва вспыхивали огни. Поблизости гремели другие взрывы, беспорядочно стучали пулеметы.

Прошло несколько минут, утреннюю серость пронзили зловещие прожектора бронепоезда. Он прошел со стороны Брянска без остановки, и через несколько минут уже громыхал залп из пушек, басили тяжелые пулеметы. Бронепоезд обстреливал подходы к месту взрыва эшелона.

— Майн гот, майн гот! — хватался за голову мастер. — Много работы, много работы.

— Гут! — не удержался Жариков, улыбаясь всем своим круглым лицом.

— Почему «гут»? — строго спросил мастер.

— Я говорю работать, работать. Надо работать, — поправился Жариков. — Хорошо работать…

Альфред достал из бокового кармана своей непомерно длинной и широкой шинели губную гармошку, тщательно вытер ее застиранным белым носовым платком, сел на кучу старых шпал и заиграл. Его глаза в эту минуту показались Жарикову отрешенными, наполненными тоской и скрытой болью.

— Грустно поет ваше сердце, мастер. Зачем так? — спросил Жариков.

— Это наш поэт Гейне поет грустно. Он мечтал о нежной любви. Эх, Иван! Теперь нет этого поэта. Всегда был, а теперь нет.

— А что, казнили? — спросил Жариков.

— Нет. Он умер в прошлом веке. Книги его теперь казнили, Иван! Я буду играй. Слушай, Иван.

Альфред снова прижал гармошку к губам.

— Плохо мне! Плохо. — И немец вдруг заплакал теми глубокими слезами, что не льются из глаз, а стынут в измученной, больной груди.

— Господин мастер, вам надо жить. Ради мамы. Живите, Альфред, играйте свои любимые песни.

— Нет, Иван, нет! Как мне жить? Зачем погиб мой милый брат? Зачем я здесь?

На куст акации с чириканьем уселась стайка воробьев.

— Иван, смотри, у вас черные воробьи. Зачем черные?

Жариков улыбнулся такому наивному вопросу.

— Они спасаются от мороза в печных трубах. Вот и черные… От сажи. Господин мастер, нам бы туда… — Жариков махнул рукой в сторону взрыва.

Альфред молчал. Жариков каким-то шестым чувством понимал, что мастер догадывается о его настоящей работе. И не просто молчит, но и кое в чем помогает.

…Только на вторые сутки бригаду Жарикова направили к месту взрыва эшелона. Теперь Иван мог увидеть результаты работы подрывников. В тот же день Кабанов через связных сообщил партизанам о случившемся. Жариков торжествовал. Он славно встретил Новый год.

Домой Иван пришел, как всегда, около восьми вечера. Сестра приготовила картошку, заправила ее пахучим льняным маслом. Вот и весь ужин. У гитлеровцев много не заработаешь. В лучшем случае на хлеб да картошку. Усталость валила с ног. Но пришлось расчищать пути, им же самим разрушенные.

Жарикова разбудил крик, похожий, как ему показалось, на лай собак. Отчаянно стучало в висках, сдавило грудь, что-то острое толкнуло в бок. Тут уж он окончательно проснулся. Это был не лай собак, а крик солдат. Он никак не мог спросонья понять, почему плачет сестра и что кричат ему солдаты из комендатуры.

— Бистро! Ну!.. Вставай!..

Жарикову даже не дали как следует одеться, вытолкали прикладами автоматов на улицу и погнали в сторону Шпагатной фабрики.

«Что же случилось? — размышлял он. — Взрыв эшелона — ювелирная работа. Никаких следов».

Он уже знал от мастера: взрыв эшелона отнесен на счет партизан. Возможно, что-то случилось на станции. Вскоре его подвели к подвалу каменного здания. По приглушенному шуму он понял: в подвале люди. Холодная сырость волной ударила в лицо.

— Ваня! — донесся шепот.

Жариков легко узнал своего товарища Васю Зернина.

— За что это нас? — начал Жариков, но не договорил.

Открылась дверь, и братьев Зерниных повели на допрос.

Новый комендант — не то что мечтательный учитель Пфуль. При допросах этот бил собственноручно. Утром Зерниных бросили в темный и холодный подвал рядом стоящего дома. Жариков их так и не дождался. Все четверо ночью не спали — сидели, глядя в пустую темноту, словно изучая ее. Жариков боялся за Зерниных. Фашисты узнали, что их отец — член партии, сражался в рядах Красной Армии, поэтому и в паспортах Зерниных стояли буквы «Б. К.», что означало — «большевик, комиссар». Такие люди находились под постоянным надзором. Им строго запрещалось отлучаться из поселка, их в первую очередь казнили как заложников. Жариков все это знал, и теперь судьба Зерниных его тревожила.

Утром Ивана повели на допрос. За столом восседали начальник полиции Зубов и эсэсовец. Жариков посмотрел на сидевших, задержал взгляд на Зубове; тот почему-то смутился.

Иван не знал, чего хотят от него, лишь догадывался, что речь может идти о взрыве на вокзале.

— Ты, Жариков, должен говорить только правду. Твои ребята уже признались, — начал Зубов.

Гитлеровцы не искали какого-либо подхода к подозреваемым, прибегали к самым изощренным пыткам.

— Что я могу сказать? Я ремонтный рабо…

Эсэсовец не дал закончить Жарикову, быстро подскочил к нему, схватил за волосы и начал крутить голову.

— Рабочий… Рабочий… — произносил он на чистом русском языке, изрыгая самую грязную матерщину. — Я выкручу тебе башку вместе с позвонками… — И, глядя в упор, сказал: — Ты заложил мину! Ну говори! Зернины признались! Это ваша совместная работа.

— Мину, да вы что? Я железнодорожник, честно служу на благо рейха. Как же я буду рушить то, чему служу? Вы меня оскорбляете. Я буду жаловаться… Никакой мины я не знаю! — глядя в глаза эсэсовцу, твердо закончил он.

— Хорошо! — Эсэсовец перешел на «вы». — Положим, вы не причастны к взрыву. Если вы действительно служите рейху, то должны вместе с нами бороться за сохранность военных объектов. Наша служба ежедневно находит мины на различных участках. Может, вы о чем-либо догадываетесь?

— Господин Зубов знает, что я сам вместе со сторожем водокачки обезвредил взрывчатку, — поспешил доложить Жариков.

— Мы это знаем. Но как объяснить, что после вашего пребывания на вокзале оказалась мина в печном проеме? Печник Циркунов, обнаруживший ее между стеной и печкой, уверяет, что никого из русских, кроме вас, не было.

— Циркунов лжет. — Иван смотрел серьезно. — Да, в то утро, когда взорвался эшелон, мы с ребятами в ожидании мастера Альфреда грелись в вокзале. Даже помогали дежурным солдатам таскать к печкам дрова. Но как же можно заложить мину, когда кругом полно народу, когда за тобой следом идет солдат? Мы ведь вместе носили дрова. Пожалуйста, узнайте в комендатуре, кто дежурил… Сделайте нам очную ставку.

— Господин Зубов, определите Жарикова в отдельную камеру. Создайте обстановку, при которой он расскажет все, что знает. А мы поможем… — с издевкой закончил эсэсовец.

Жариков вспомнил эти слова утром следующего дня, когда его, и без того замерзшего в подвальной одиночке, вывели во двор и привязали к столбу. Была оттепель, и ледяная вода капала с крыши. Пытка была страшной. Капля за каплей… Тук-тук… На обнаженную голову, на шею, грудь… Кап-кап…

Спасла Настенька. Она принесла пол-литра молока, разведенного спиртом. Охранник разрешил передать молоко. Тут же, стоя под водосточной трубой, Иван отпил полбутылки и почувствовал, как теплынь постепенно разлилась по всему телу.

В полицейском отделении снова один и тот же вопрос:

— Кто закладывал мины? Зернины признались! Признайся!

— Я сказал всё.

— Мы тебе не верим. Не верим! — жестко выкрикнул Зубов.

— А я и не хочу, чтобы вы мне верили. — Глаза Ивана сверкнули, голос окреп. — Убирайтесь к черту! — задыхаясь, прокричал он. — О какой вере вы говорите? Я вам поверил, работал как вол. А вы?..

— Ага, вон как? На колени, дерьмо! На колени! — захрипел полицейский.

Удар свалил Жарикова.

— На колени! — ревели голоса.

Но поставить на колени человека, если он этого не хочет, непросто. Можно повалить его на землю, избить до потери сознания, но поставить на колени невозможно.

— На колени, на колени, русский свинья.

Жарикова пригибали к земле подоспевшие на помощь эсэсовцу солдаты ягдкоманды. Его зверски избили, но на колени так и не поставили.

— На мороз его, — приказал появившийся в полиции Черный Глаз.

И снова привязанный к столбу Жариков простоял на морозе дотемна.

А возле его дома поочередно шныряли ночи напролет тайные агенты в надежде схватить подпольщиков.

…В полночь Вернеру позвонил Черный Глаз.

— Разбудил, наверное? Прошу прощения. Только что в районе Рекович совершена диверсия. Правда, небольшая: перерезан провод, соединявший бронепоезд с диспетчерским пунктом. Возможно, готовится налет на станцию или авиабазу. Арестован Трегубов. Это он перехватил провода. У меня на него крупная ставка. Думаю, он связан с подпольем и лесными бандитами.

— Хорошо! Поздравляю! Трегубова подвергнуть обработке. Ну а потом посмотрим…

— Понимаю! Какие еще будут указания, господин оберштурмфюрер?

— Пусть пригласят в гестапо железнодорожного мастера по делу Жарикова. Мастер утверждает, что эти рабочие к взрыву эшелона никакого отношения не имеют…

Глава седьмая

За больничным окном порывистый ветер громко метал заледенелые снежинки. Второй день шумела метель. На авиабазе было тихо. Но глухими ночами над лесом гудели самолеты. Надя знала, что и в такую погоду прилетали пилоты-гвардейцы. В самые трудные, жестокие дни оккупации, нередко рискуя жизнью, крылатые друзья появлялись над клетнянским лесом, доставляли оружие, боеприпасы, медикаменты и продовольствие. «Что это за самолеты и что за герои на них, — подумала Надя. — Они находят своих ночью в лесных чащобах, в болотах, а фрицы и днем, с собаками не могут обнаружить».

Пурга постепенно утихала. Послышался шорох лыж. Надя вздрогнула, вышла в коридор и, взглянув в незастекленное оконце, увидела едва заметных в белых халатах солдат из ягдкоманды. Охотники за партизанами растянулись длинной цепочкой, за ними пролегла глубокая лыжня. Вот они остановились, сошлись в кучу, скорее всего, курили; потом снова растянулись, пошли на восток, к Десне, и вскоре словно растаяли в снежном поле.

Надя встревожилась. Связная из-за Десны была вчера. В бригаде много больных, комиссар Мальцев собирался прислать сегодня кого-то из парней за медикаментами. Она уже приготовила сумку. Пожалуй, надо ее разобрать, но так, чтобы все лекарства можно было снова быстро упаковать.

Надя всегда устраняла то, что могло указать на ее связь с лесом. Последние дни она жила в напряжении. Ночами ей снились кошмары, не оставлявшие ее днем. Арестован Жариков. Кругом шныряют солдаты из ягдкоманды. Что будет дальше? На фронте произошло что-то важное, гитлеровцы ходили мрачные. Иногда Надя прислушивалась к их разговорам и все чаще слышала слово «Сталинград». Она замечала, что и от немецких солдат что-то скрывают.

Вечером, раньше обычного, она легла спать. Ей казалось, что ночью что-то случится: партизаны нападут на авиабазу или бомба упадет на их дом, — но что-то обязательно случится.

Однако ничего не случилось. Утром все было так же, как и прежде. Тихо. Морозно. Надя позавтракала и отправила брата Сеньку в деревню Бельскую проведать Поворовых.

В больницу она шла медленно, снег был глубоким и рыхлым. Кто-то сзади тронул ее за плечо. От неожиданности Надя вздрогнула.

— Здравствуй, докторша. — Полицай, улыбаясь, опустил руку.

— Вы меня напугали, — сказала Надя.

— Так уж и напугал. Разве я страшен? — Он игриво оглядел ее. — Вон возле больницы наша подвода. Велено привезти тебя в управу.

— Срочно? А может, сначала перекусим? Замерзли, зайдем к нам, — предложила Надя, надеясь выяснить у полицая причину вызова в управу.

— Зачем я им понадобилась? — стараясь казаться равнодушной, спросила Митрачкова.

— Не знаю, поехали, — резко проговорил полицай.

— Мать! Там, в больнице, лекарства! Ты их собери. Если я сегодня не вернусь, отдай сумку с лекарствами тем, кто придет, — спокойно сказала Надя, уверенная, что мать ее понимает.

Дорогой полицай становился все угрюмее. В Дубровке он не повел Митрачкову к двухэтажному зданию управы: переехав железнодорожное полотно, остановился у большого дома на улице Вокзальной. Здесь размещалось полицейское отделение.

— A-а, докторша! Ну вот и встретились, — ехидно улыбаясь, сказал Зубов.

В кабинете Надя увидела главного врача Грабаря, через минуту втолкнули начфина Горбачева.

— Святая троица! Что же с вами делать, работнички? — Начальник полиции внимательно оглядел каждого. — Мне удобнее отпустить вас… Работайте! Но вас приказано отправить на поезде в Олсуфьевское гестапо. — И снова улыбнулся: — Прика-за-но! — растянул слово, нарочито подчеркивая, что он всего-навсего исполнитель чужой воли.

Зубов ничего не выражающим взглядом скользнул по лицам арестованных, остановился на Митрачковой.

— Господин Зубов, мы были бы благодарны вам за самую скромную информацию. Чем мы провинились? — спросила Надежда.

— Чем провинились? — Зубов снова обвел арестованных взглядом и опять задержал его на Митрачковой. — Об этом расскажут ваши лесные друзья, которых ягдкоманда схватила сегодня ночью в овраге, недалеко от Радич… — Начальник полиции, снова посмотрев на Митрачкову, не мог не заметить, как побледнело ее лицо. — Недалеко от Радич, по пути к вашей больнице. Вы их не ждали? — спросил и, не получив ответа, подумал: «Наверное, у нее рыльце в пушку. А все же лучше будет предупредить их. Не очень-то ладно, когда совсем рядом с тобой…» И, обращаясь ко всем, сказал: — У одного из схваченных партизан записаны ваши фамилии… Мы еще не знаем, откуда он их взял и зачем записал. Сегодня утром я был в олсуфьевском гестапо. Там тоже знают только то, что у партизана записаны ваши фамилии, а ведь может статься и так, что бандиты решили вас уничтожить. Тех, кто служит немцам, они часто заочно судят и приговаривают к смерти. Логика взаимоотношений между партизанами и работниками рейха ясна. Не пощадят!

— Пожалуй, так, — хрипло, без голоса, произнес Грабарь.

«Осторожность! — подумала Надя. — Зубов подсказывает, как себя вести, а может, провоцирует, заигрывает, чтоб, добившись некоторого доверия, уличить нас в связях с партизанами. Посмотрим, что он будет говорить дальше».

Однако Зубов на этом разговор закончил.

Вечером всех троих отправили в Олсуфьево. Гестаповец встретил их вежливо, но запер в нетопленой подвальной комнате. На полу валялась сырая, полусгнившая солома. Мужчины, измученные пережитым, скоро уснули. Надя чувствовала себя разбитой и долго не могла сомкнуть глаз.

«Как все непросто, — думала она. — Зубов, скорее всего, боится нашего разоблачения, поэтому и подсказал один из путей оправдания. А как поведет себя Вернер, если узнает о моем аресте? Ведь я знакома с офицерами СД, с Геллером… Вовсе непросто будет выкарабкаться из этого застенка. Но выбраться надо. Надо!»

В раме, на уровне земли, дул и выл холодный ветер; в почерневших ветках звенели ледяные иголочки. Было холодно, и Надя не могла согреться. Она вспомнила мужа, которого любила нежно и верно. Где он теперь? Как живет? Хорошо быть вместе, беречь друг друга, радоваться счастью!.. Мысли о муже отвлекли ее от действительности. Она задремала.

Утром принесли завтрак. Это был совсем неплохой паек. Солдат подал его учтиво. Митрачкова сказала ему: «Данке!» — он так же вежливо ответил: «Битте, битте». Надя переглянулась с Грабарем.

— Но ведь мы еще не узники, а только подозреваемые…

Они не слышали и не знали, что в подвале соседнего дома пытали партизана Сосновского из Рогнединской бригады.

— Ты шел в разведку… Шел на связь с докторшей? Отвечай!

— Мы шли, чтоб убить предателей, — твердил Сосновский.

Ноги больше не держали его, подкашивались, он хотел сесть, но точный удар в зубы валил на пол.

А было все иначе. В Рогнединской бригаде многие партизаны заболели гриппом и ангиной. Нужны были лекарства. Кроме того, бригада готовила нападение на село Рековичи, где находился крупный фашистский гарнизон. Всегда осторожный Мальцев подробности задания передал старшему группы своему другу партизану Сосновскому.

…Три человека в маскировочных халатах вышли из лесу в поход на лыжах. Идти по целине было тяжело — местность овражистая. Подъемы, спуски, глубокие и высокие сугробы. Близ деревни угодили под огонь, который вели из засады солдаты ягдкоманды. Завязалась перестрелка. Огонь фашистов был настолько плотным, что партизаны вынужденно отступили, но путь к лесу уже оказался отрезан. Упал тяжело раненный Сосновский. Опустели диски автоматов у его товарищей.

— Гранаты! — крикнул Сосновский, бросая лимонку в белые фигуры, что поднялись из снежного сугроба.

Под ногами закачалась земля. Острая боль сдавила все тело. Фашисты схватили окровавленного, обессиленного партизана, но он все еще продолжал командовать:

— Гранаты!.. Огонь!..

В подвале Сосновского долго пытали, он шептал одну и ту же фразу: — Смерть предателям!

На минуту открывал глаза. Полумрак, чужие люди, темная глубина, из которой вышли его товарищи. И опять допрос. В ответ одна фраза:

— Смерть предателям!

И даже опытный следователь поверил в то, что они шли расправиться с предателями — Митрачковой, Грабарем. А это уже для подозреваемых было почти оправданием.

Февральской ночью, когда белые снежинки таяли в предрассветной просини, к Марфе Григорьевне Поворовой пришел дядя Коля. Он принес радостную весть: Сталинград выстоял и победил! В Орле, Брянске, Смоленске, Рославле, Гомеле гитлеровцы служили панихиды в память о погибшей армии Паулюса. Семья Поворовых от радостного волнения плакала.

— Костик так бы гордился, — сказала мать.

— Теперь фашисты и в нашем краю не удержатся… Можно звонить им погребальную. Ты, Никишов, — сказал отец Поворова, — народ оповести. Млад и стар должны узнать о великой победе. Я так и думал, что на Волге фашистам капут… А ты знаешь, Никишов, фрицы присмирели. Ну, думаю, что-то случилось… Плакали… Говорят: «Плохо, старик… Плохо!..» Один отвел меня в сторону и шепчет: «Гитлер капут… Скоро капут».

— Мы всем, дорогая Марфа Григорьевна, вашу семью в пример ставим, — продолжал разведчик. — Удивительные вы люди… Но Федор боится за вас. Давайте перевезем вас в лес. Надежней будет. Мать Федора в лесу. Наказали мы и Сергутину, чтоб, как говорят, сматывал удочки.

— Сергутин?.. Да ведь у него там девять, — вскинул брови старик. — Уйдет в лес — семью загубит. Нет, дорогой дядя Коля, спасибо! И мы будем здесь своим семейным фронтом стоять. Выстоим! Спасибо, родной!.. Уж если совсем станет невмоготу…

— Понимаю вас. Только мне, пожалуй, опасно появляться здесь. Да и некогда! Магнитные мины получили. Эх, и сила же! Думаем, как снабжать ими подпольщиков на аэродроме, чтоб взрывать самолеты в воздухе. Сделали так, что мины эти для фрицев станут неразгаданной тайной… Полетят самолеты, а где-нибудь над лесом — бах! — и конец…

— Так вы про нас не забывайте, — попросила мать. — Мой Мишка верным вашим помощником будет, Ванюша тоже.

«Боже мой, — подумал Никишов. — Последних сынов своих отдает».

— Дорогие мои! — сказал он вслух. — Такое мы не забудем… Никогда! А теперь давайте прощаться. На дворе метет, уйду без следа.

Никишов обнял мать, отца, расцеловал их сыновей. Собрал в сумочку продукты, приготовленные матерью, натянул на себя белый халат и вышел через калитку в сад.

— Господи, как метет!.. Смотри не заблудись, — напутствовала мать.

Старики долго глядели в белую метель.

В ту же ночь Сергутин направился к партизанскому лагерю. На четовской мельнице его встретил связной. Тревожные сведения, доставил он: только в Дубровке и Сеще фашисты отобрали около шестисот опытных и хорошо подготовленных к лесному бою солдат и офицеров. Сещенские подпольщики — чех Робличка и поляк Ян Маньковский — узнали точное время нападения на партизанский лагерь.

— Мы устроим гитлеровцам малый Сталинград, — сказал Данченков, получив эти сведения.

Он вывез много больных и раненых партизан в глубину бочаровского леса, их укрыли в недоступном месте. Полк Яшина и большой отряд во главе с Гайдуковым отправили в засаду.

Фашисты рассчитывали напасть на лагерь глубокой ночью, застать людей врасплох, посеять панику.

Но партизаны опередили врага. Благодаря помощи Большой земли народные мстители теперь были хорошо вооружены. Каждый запас патроны, имелись мины и снаряды.

Вьюжной февральской ночью, ближе к рассвету, после того как на разных направлениях были расставлены засады, Данченков приказал подразделениям двигаться навстречу карателям.

Темнота рассеивалась, но до рассвета было еще далеко. Лейтенант Яшин со своим батальоном оседлал дорогу из Бочаров в лагерь. Здесь было два дзота. В них установили станковые пулеметы.

Начавшаяся в направлении Сещи пальба приближалась.

— Это Яшин дерется! — воскликнул Данченков.

Он еще раз объехал на лошади подразделения, строго приказывая не стрелять с основных позиций, истреблять гитлеровцев, выдвигая для этой цели автоматчиков.

В восемь утра показались вражеские колонны. Подойдя к Бочарам, каратели стали развертываться. Данченков внимательно глядел на дорогу. «Неплохо бы захватить разведку», — мелькнула у него мысль.

— Федор, — шепнул связной. — Видишь?.. Считай!..

Человек восемнадцать конных гитлеровцев галопом неслись к Бочарам. Засада Ханина пропустила разведку. Ничего не подозревая, конники, проскакав по улице вдоль Бочаров, свернули к деревне Набат.

— Ничего, там рота Андреева! — спокойно сказал командир, и вдруг насторожился: — Почему тихо? Где Андреев?

Раздумывать было некогда, и Данченков с пятью автоматчиками бросился к деревне, чтобы уничтожить разведку. Вот и гитлеровцы. На крепких, сытых лошадях.

Первыми же автоматными очередями уничтожили двенадцать человек. Оставшиеся в живых свалились с лошадей и начали удирать кустарником. Появился Андреев. Оказалось, что он не успел занять выгодную позицию.

Прогремело сразу несколько взрывов: гитлеровцы били по лесному лагерю партизан из пушек и минометов.

Данченков помчался к своим артиллеристам. Всюду выли и рвались вражеские мины. Комбриг, однако, благополучно добрался до огневых позиций и приказал открыть огонь из пушек и минометов.

Однако подавить огонь противника не удалось. Крупных потерь, правда, не было, но немецкие минометы угнетающе действовали на партизан. Тогда несколько бойцов, волоча тяжелые противотанковые ружья, бросились в кусты и, подкравшись к минометам, ударили по врагу. Минометы умолкли. Еще дважды каратели пытались прощупать основные узлы партизанской обороны. И всякий раз фашистские разведчики попадали в руки партизан.

Бессильные что-либо выведать, гитлеровцы тем не менее развернули свои батальоны. Бой закипел по всему фронту обороны. Лес затянуло дымом и пылью, небо посерело. Трудно было разобрать, где гитлеровцы, а где партизаны.

Неожиданно совсем близко ударили пушки. Каратели уже видели лагерь и, безумно крича, рвались к нему. Среди оставшихся в лагере произошло замешательство. Партизанки старались угнать обоз с ранеными. Один из возчиков, восемнадцатилетний Романов, бросил свою подводу, на которой лежал безногий разведчик Курбатов. Но не успел Романов сделать и нескольких шагов, как услышал грозный окрик комбрига:

— Назад! Ни с места!..

— Приготовить гранаты, автоматы… Встретим гадов! — с трудом сдерживая волнение, кричал Ханин.

Партизаны заняли круговую оборону. Каратели усилили огонь. Они бежали, ползли, выскакивали группами из заснеженного леса, остервенело и зловеще ревели сотнями глоток.

«А ведь мы можем не удержать лагерь», — подумал Данченков.

Свистели пули, задевая ветки, впиваясь в стволы деревьев. Выскакивая из черного дыма и разметанного снега, бежали каратели, падали и снова бежали. А навстречу им неслись партизаны с автоматами и ручными пулеметами.

«Хорошо бьют», — улыбнулся комбриг. Он понял: это ударила группа разведчиков из роты Ханина. Гитлеровцы, огрызаясь, отступали.

Данченков поспешил к лагерю. Пушки били по отступающим.

— Кончай!.. — приказал Данченков. — А то своих… Ни черта не видно.

На левом фланге сражались две роты под командованием комиссара. Бой постепенно утихал. Значит, Гайдуков к лагерю не прорвался, повел партизан в лес. Данченков тяжело опустился на пустой снарядный ящик.

Карателям удалось отколоть от бригады около двухсот человек во главе с комиссаром. Лагерь в бочаровском лесу с основными силами партизан, с подводами раненых, женщин и детей оказался в окружении озверевшего врага.

К вечеру, когда утих бой и фашисты окопались, рассчитывая напасть рано утром, Данченков решил прорываться через железную дорогу возле деревушки Задни. Однако разведка доложила: вдоль железнодорожного полотна — солдаты. Миновать их с обозом и ранеными невозможно. Но и оставаться в окруженном лесу после тяжелого боя, продолжавшегося много часов, нельзя. Данченков приказал сомкнуть роты близ лагеря. На передовой остались разведчики и несколько групп засады.

Там, где укрылись гитлеровцы, зеленая полоса ракеты прочертила морозный воздух, ушла высоко в почерневшее вечернее небо. Через несколько секунд завыли снаряды. Каратели предприняли новую атаку.

— В лагере никого не осталось? — взволнованно спросил Данченков у начштаба.

— Всех вывели! — успокоил его Антонов.

Немецкие пушки стреляли все реже и реже. Уже слышались голоса командиров, ведущих перекличку. Среди раненых оказались обмороженные. Данченков обошел роты, подбадривая бойцов, хотя сам едва держался на ногах. Была дана команда на отдых. К полуночи один из разведчиков доложил, что недалеко от лагеря немецкая колонна проложила след в сторону Малиновского леса. Данченков собрал командиров:

— Надо прорываться. Другого выхода нет.

— А потом что? — простуженным голосом спросил Антонов.

— Проторенной дорогой быстро достигнем Малиновского леса. Встретим роты Гайдукова. Наверняка встретим! — твердо сказал комбриг. — Если выйдем на проложенную фрицами дорогу, то запутаем следы. А теперь проверьте обозы, заберите продовольствие, раненых.

…В полночь партизаны пошли на прорыв. Нескольких секунд хватило, чтобы уложить немецкие дозоры. Шедшие впереди автоматчики смяли одну из рот карателей.

Гитлеровцы, решив, что партизаны начали бой основными силами, с криком и ревом устремились к лагерю. Все вокруг было объято огнем и дымом.

В сторону врага лишь изредка летели мины. Но вот из-за деревьев навстречу Данченкову метнулась тень. Комбриг мгновенно вскинул автомат:

— Смирнов! Жив?

— Жив и невредим! — отозвался командир роты, оставшейся в лагере.

Колонна партизан под покровом ночной темноты быстро двигалась к Малиновскому лесу. Противник их не преследовал — потерял из виду, запутавшись на лесных дорогах.

Отряд комиссара после пяти дней боев достиг Малиновского леса. Гайдукову благодаря хитрому маневру удалось не только сохранить две роты, но и причинить фашистам большой урон.

Спустя несколько дней сещенские подпольщики сообщили: гитлеровцы в февральских боях с бригадой Данченкова потеряли только убитыми около пятисот человек. Сколько ранено — они не знали. Убитых же свозили в Сещу, а потом отправляли в Рославль, там их сжигали, урны с прахом посылали родным в Германию. Так бесславно закончилась зимняя операция оккупантов по уничтожению Первой Клетнянской бригады.

Глава восьмая

Трегубов со станции бежал домой. Было еще светло.

Кажется, никто не гнался за ним, не обращали на него внимания и немецкие посты. Вдали показались Рековичи. Трегубов перевел дух, присел отдохнуть на оголенной февральским солнцем кочке и снова пустился трусцой. Дорога круто сворачивала к неширокой речушке. Трегубов уже вступил на хлипкий бревенчатый мостик, наспех сколоченный немцами, как вдруг словно из-под земли вырос человек в белом халате.

— Стой! — скомандовал он. — Назад! Ты здешний? — продолжая осматривать его, спросил постовой.

Трегубов заметил на груди незнакомца автомат. «Партизан», — сообразил он.

— Тутошний, — ответил, придавая голосу шутливую интонацию.

— Отвечай точно: фамилия, где живешь?

— Трегубов… — Он запнулся, посмотрел на незнакомца и, словно угадав его мысль, спросил: — Вы мне не верите? Здешний я… Трегубов. Может, знаете? Собираюсь к вам, да вот, думаю, загляну домой.

Трегубов вздохнул и умолк. Нелегко после встречи с агентом СД вступать в разговоры с партизанами. Он успокаивал себя: «Только бы добраться до хаты, а там видно будет».

— Дуй, парень, вон той дорогой к большаку. В другой раз к бабе притулишься. А у меня тут дело есть. Беги, да помалкивай. Понял?

«Партизаны… Партизаны Мальцева!.. — шептал Трегубов. Он остановился, прислушиваясь к бою. — На „ура“ пошли… О, господи! Жена, небось, ждет меня. А я тут, как заяц, бегаю».

Станция и село Рековичи, куда шел Трегубов, представляли собой очень выгодный стратегический пункт для гитлеровцев: улицы, укрепленные дзотами и блиндажами, давали возможность охранять участок железной дороги между Жуковкой и Дубровкой. Село, расположенное на пригорке, было удобно для гитлеровцев тем, что отсюда хорошо просматривались левый берег Десны и вся речная пойма.

Партизаны Рогнединской бригады под командованием Мураля и Мальцева решили разгромить этот опорный пункт врага. Дубровские подпольщики при участии Жарикова, нередко бывавшего на станции со своими ремонтниками, заранее составили подробный план расположения всех огневых точек гарнизона. И вот в ночь на 19 февраля партизанская бригада окружила Рековичи. Внезапность нападения, плотный автоматный и пулеметный огонь решили исход боя. Очень немногим гитлеровцам удалось спастись бегством в Олсуфьево. В ту же ночь были уничтожены фашистские гарнизоны в Немеричах и Бутчино. Немцы и здесь понесли заметные потери.

Нападение партизан на ближайшую к Дубровке станцию стало фактом. Немецкое командование сняло с оборонительного рубежа фронтовой полосы крупные части и послало их на уничтожение бригады «генерала-мальчика». Но пока каратели выгружались в Дубровке и Сеще, связные предупредили бригаду об опасности. Планы карателей по разгрому партизанских баз удалось разгадать.

Отряды народных мстителей оставили занимаемые ими населенные пункты и углубились в лесные глубины. Гитлеровцы — вдогонку. Тут и вспыхнул бой. Немцы оказались в окружении. С пяти часов утра до пяти пополудни партизаны громили захватчиков. К исходу боя остатки вражеских войск бежали. Но ушли далеко не все. Фашисты оставили в лесу около двухсот убитых.

Глава девятая

Гром рековичского боя донесся и до подвала, где сидел Жариков в ожидании нового допроса. Вот уже третий день к нему не пускали никого: ни сестру Настю, ни его знакомую Галю. Жариков решил победить гитлеровцев молчанием. «О чем они еще будут спрашивать? С каким отрядом связан? Молчу. Они бьют меня. Молчу. Где семья Мальцева? Молчу. Знал ли Поворова? Молчу. Назови семьи партизан. Молчу. Молчу, молчу. Потому что если они узнают имя хоть одного партизана или подпольщика, то замучают и этого человека, и его семью. Будут пытать. А все ли выдержат мучения? И потянется нить непреднамеренного предательства: фашисты узнают партизанские явки, лесные базы, и тогда погибнут десятки, сотни советских людей… Нет! Нет! Этого допустить нельзя. — Так говорил он сам с собой. — Как все-таки холодно. Бок уже посинел и болит. Кого они арестовали? Может, семью Кабановых? Ольга очень любит свою дочурку. Фашисты ее будут бить. Выдержит ли Ольга? Хорошо бы враз забыть всё-всё, что знаю, что помню, что важно врагам. Забыть села, фамилии, лица». Он знал, на что шел. Он, разведчик, подпольщик, занялся диверсиями. Зачем? Да сердце загорелось, не стерпело. Хотелось скорее разделаться с фашистами.

Иван облизнул пересохшие губы, провел рукой по лицу. Пальцы целы. Болят суставы. Болят бока… Никого нет. Ни товарищей, ни сестры. Скорее всех забыть, всех разом. Пусть на допросе он лишится памяти. Тихо кругом. Утихает и боль. А глаза застилают слезы. Почему? Не знает сам. Ветерок дохнул в лицо. Легко. Чем пахнет ветерок? Лесом, снегом, молоком. Руками матери. «Ах, мама, мама… Ты поздравила, когда я вступил в комсомол. Поцеловала трижды, когда вступил в партию…»

Опять стало холодно. Хлестнуло ледяным ветром. Пришли за ним.

— Арбайтен, работать! — пробормотал конвойный.

— Нах хауз. Домой…

Может, хотят убить? Но тут появился мастер Альфред.

— Домой, домой… Арбайтен… Я много говорил… Иван гут! Гут, — невесело заключил он.

Жарикова отвезли в Пригорье, где восстанавливали станцию, разрушенную партизанами. Работал он под конвоем. В Дубровку приезжал раз в десять дней переменить белье. Всегда в сопровождении солдата.

Во второй приезд он узнал, что подпольщики Грабарь, Новиков и Горбачев, предупрежденные об аресте, не заходя домой, скрылись. Вскоре агенты гестапо дознались, что эти работники управы ушли в лес к Данченкову. Расплачивались родственники ушедших, друзья. Многие были замучены в Рославльской тюрьме.

Подпольщики продолжали свою работу. Но агенты гестапо и СД нащупывали следы, ведущие к подполью. И вот однажды, в конце февраля, в управу прибежала переводчица Анна, волнуясь, сказала, что хочет срочно видеть Сергутина. Анна искала его в управе, а он в это время находился в кабинете начальника полиции Зубова. В Дубровку снова приехал лектор, для соблюдения порядка пришел с визитом вежливости и в полицейское отделение.

— Сталинград! — воскликнул лектор. — Впереди реванш!.. — Он посмотрел в лицо Сергутину, потом Зубову… — Реванш и победа!

— Победа… Но чья? — спросил Сергутин.

— Вы правы. При нынешней обстановке важно выражать мысли точно, законченно. Победа, разумеется, великого рейха. Я наблюдаю, как идет перевооружение, и глубоко уверен в нашей победе. В лекции я ничего не буду скрывать. Полный и откровенный рассказ о битве на Волге.

Сергутин улыбнулся и, облегченно вздохнув, спросил:

— Но ведь русские уже знают о гибели армии Паулюса.

— Позвольте, господин Сергутин, откуда они знают? — всполошился Зубов.

— Не будем наивными, господин Зубов. Вам в отделение ничего не приносили? Ну, скажем, листовки, газеты?..

— Нет, а что, разве опять? — И серое лицо начальника потемнело.

— Вот именно. Опять! — Сергутин вынул из кармана несколько листовок, запачканных с одной стороны клеем.

— Вот… Это итоги Сталинградской битвы… — Он повернулся к лектору: — Потому-то я вас и спросил. Смотрите, как выпукло, броско вписано в итоги обращение Калинина к защитникам Сталинграда. Возьмите, господин Зубов. — И Сергутин выложил на стол начальника две листовки.

— Откуда они?

— Был на станции, сорвал с вагонов. Удивлен, почему полиция не сделала этого раньше.

— За всем не углядишь. — Начальник полиции вздохнул. — Полиция выколачивает налоги. Весна на дворе, а недоимки сорок второго года ничуть не уменьшились. Вам-то это известно… Мельницы стоят. Молоть нечего. А сколько привезли новых солдат…

Зубов, читая листовку, возмущался и негодовал, но в то же время искал оправдания.

— Ведь учу! Глядите… Умейте все видеть. Ни черта не получается… Пятый раз меняю состав полицейских. А в итоге — пшик! Пьянчужки, пустобрехи. — Он поправил ремень на мундире. — Алексей Палыч, между нами… Откровенно говоря, ни черта не получается. За листовки — благодарен. Но я вас пригласил по неприятному делу. Поступило заявление, что вы снабжаете мукой партизанские и красноармейские семьи. Что скажете?

— Ничего! Очередная клевета. У меня своих девять… Какие крохи с мельницы, так в свою суму. Ребята — что голодные птенцы. Кто-то по злобе, — спокойно ответил Сергутин.

— Заявление устное. Но если поступит в письменном виде, да еще с фактами, вынужден буду дать ему ход… И тогда — как бы чего не вышло, — ухмыльнувшись, сказал Зубов. — Но будем надеяться на лучший исход. Осторожность — мать безопасности. Не так ли, господин мукомол? — Он подал Сергутину руку и строго посмотрел в глаза.

Выходя из отделения, Сергутин обратил внимание на множество эшелонов, задержавшихся на станции. На Привокзальной улице бродили пожилые солдаты и совсем юнцы.

«Вот она, тотальная мобилизация… — подумал Сергутин. — …Как бы чего не вышло», — вспомнил слова Зубова.

Уж очень спокойным казался начальник полиции, за спокойствием всегда что-нибудь да кроется. А донос? Ведь он действительно тайно, применяя всевозможные хитрости, раздал свыше тридцати пудов муки голодающим солдаткам и детям партизан.

В управе Сергутин встретил переводчицу, с тревогой посмотрел на нее: на женщине лица не было. Анна взяла его под локоть и повела к выходу:

— Я давно ищу вас. Возьмите с собой сторожа. Он известен коменданту как верный слуга немцев.

— Да что случилось?.. Вы знаете, я не из трусливых… — нахмурился Сергутин.

— Алексей Палыч, немедленно уезжайте. Домой не заходите. Пока не наступил комендантский час, берите в санки старика — и в Чет, на мельницу. — Переводчица склонилась, тревожно зашептала ему в самое ухо: — Немедленно! Сию минуту… Старик ждет вас. Он едет по моему поручению. Прощайте! — И Анна быстро пошла назад, в управу, так быстро, что Сергутин не успел поблагодарить ее.

…В кабинете сидели Вернер и Черный Глаз, озабоченно совещались.

— Если не мы, то в ночь Сергутина возьмет гестапо, — явно нервничая, сказал агент.

— Что-то серьезное или опять эпизоды, осечки, о которых неприятно будет вспоминать?

— Нет, господин оберштурмфюрер, на этот раз я вам представлю списки двух крупных подпольных групп… Шпионаж. Диверсии. Политическая пропаганда. Срыв экономических мероприятий рейха и многое другое на их счету… У меня довольно точное ощущение.

— Ощущение, ощущение… Вы что, Франц, собираетесь заниматься поэзией? Меня не интересуют ваши эмоции. Факты, доказательства нужны.

— Я все докажу. Разве я не понимаю, что брать не тех — значит укрывать настоящих врагов. Такие ошибки граничат с преступлением.

— Это уже резонерство, а мы — люди действия. Поезжайте! Арестуйте Сергутина. Вот и пилюля коменданту. Трое из управы бесследно исчезли. Четвертого придется арестовать. Торопитесь, Франц. Возьмите мотоциклы и и конвой.

— Яволь, айн момент, — щелкнул он каблуками.

— Да… Звоните в кабинет Дюды. Я буду там.

Черный Глаз уехал. Вернер, потирая ладони, что он делал в минуты предвкушения удачи, подумал:

«Он хочет все сразу… Он разоблачил… Он захватит… Лихой агент, да не все сразу удается. Жизнь — постоянная цепь зла и глупости. Удач и неудач. Мы, разведчики, тоже тянем нить жизни. А жизнь бесконечна. Главное — дело, поиск, жестокость. Великая империя инков пала от доброты. Инки, смеясь, бросали золото чужакам, ступившим на их землю. А чужаки превратили добрый и доверчивый народ в рабов. Действуй, капитан! Действуй!» — прошептал Вернер, чувствуя, как внутри разгорается огонь желания раскрыть подполье.

Глава десятая

В Дубровке Черный Глаз не мог найти Сергутина. Он бросался из одного учреждения в другое и только на мосту через речонку Сещу охранник сказал предположительно, будто вдвоем с каким-то стариком господин инспектор поехал в сторону большой шоссейной дороги.

Темнело. При выезде на шоссе Черный Глаз убедился, что дальше, проселком, мотоциклы не пройдут. Много рыхлого снега нанесло в февральскую ночь. Наметанный глаз сыщика, однако, заметил, что след санок пролег в сторону поселка Чет.

«Теперь бы хорошую пару лошадей», — подумал Черный Глаз и тут же повернул вместе с конвоем в Алешню. Волостного старосту Митраковича разыскивать долго не пришлось. Черный Глаз бывал здесь по делам разведки. Это тот самый староста, вся полиция которого ушла с полным вооружением в лес. Хитроумный Митракович давно интересовал его, но придраться было не к чему. Свое дело староста исполнял хорошо.

— Митракович! — крикнул Черный Глаз, едва переступив порог дома. — Коней! Немедленно три пары коней!

— Кони? — переспросил староста. — Да какие у нас кони? Разве это кони… Клячи колченогие.

— Да ты что! Немедля! — хватаясь за кобуру, выкрикнул фашист.

Кое-как староста с пришедшим на подмогу стариком снарядил двое саней-розвальней, запряг в них клячонок.

Черному Глазу ехать пришлось недалеко. Только выбрались из села — видят, ковыляет по дороге кто-то. Поравнялись — сторож дед Петро, что значился у них осведомителем. Он со страха едва языком ворочал:

— Господин ахфицер… Бегу, бегу! Чуть не помер. Ой, беда, беда!

— Что за беда? — тревожно буркнул немец.

Дед показал на сани:

— Дозвольте сесть. Ох боже мой, ужасть какая! Бандиты! Они там. Их много… — сдавленно хрипел старик.

Повернули лошадей назад. Черный Глаз сказал деду:

— Ты ест глупый старик. Что случилось? Говори!

— Сергутина… бандиты. Того, значит, того! Конец ему. Я был с ним… Ой, боже мой. Я без памяти упал. Поднялся, а он все еще кричит: «Иваныч, Иваныч, спаси!» Глаза закрою — и вижу его, бедного. Мертвый он… Конец! Царство ему небесное!

— Ну ты, конец-конец. Говори по порядку. Отвечай на мои вопросы. Ты поехал с инспектором?

— Да, господин начальник, поехал.

— Он сказал тебе, куда и зачем?

— Сказал: «Едем, Иваныч, на четовскую мельницу… Муку ревизовать…»

— Ясно! Что дальше? — Голос агента сорвался.

— А дальше так… До Чета не доехали. Вишь, дорога-то тяжелая. Лошаденка того… Худоба. В поселок недалеко от Чета заехали. Ночевать, значит. Ложимся, значит. Я первый разулся… Вот тебе и стук в дверь. Хозяйка к двери. «Откройте! — кричат. — У тебя предатель, тот, что муку для немцев собирает? Открывай!» — Глянул я на Сергутина, а он вскочил, за печку спрятался. Входят. Меня за ворота. «Ты, старик, нам не нужен. А где этот пес?» «Да вот он», — кричит другой. Тут их пропасть налезло в избу. «Вот где ты, гадина! Бей его, ребята! Под дыхало бей!» Ужасть как закричали. «Люди… вы же русские. Детки у меня, — стонет Сергутин, — не убивайте!» — «Да мы тебя, гада, — кричат, — зараз и не убьем, еще помучаем… Вяжи его, ребята». Тут опять борьба началась. Я от испуга глаза закрыл. А он, Палыч-то, кричит: «Иваныч, Иваныч!.. Скажи в Дубровке, за службу свою погибаю… Детей пусть не оставят». Связали его и поволокли на расстрел. Вот и всё… А я того, выскочил — да и побег. О, господи! Ужасть какая…

— И ты слышал выстрелы? — спросил агент.

— Слыхал, господин ахфицер, слыхал! Две очереди короткие… Хлебнул я страха, сыт по горло. И какой черт меня понес на мельницу? — всхлипывал дед.

Но Черный Глаз не слушал его. Он вспомнил подобный случай в Польше, когда партизаны похитили бургомистра, оказавшегося крупным советским разведчиком. Чем-то история с Сергутиным похожа на тот случай, все будто разыграно по заранее подготовленному сценарию.

«Видимо, я опоздал, — ругал себя агент. — Совершил большую ошибку, которую уже не поправишь. Но, может быть, ошиблись осведомители. Может, этот, как его, Трегубов, наболтал вздор… Но ведь многие факты проверил он сам и его опытный сотрудник».

Утром вся Дубровка узнала о гибели Сергутина. В комендатуре горевали, что Сергутин, верный слуга нового порядка, убит, даже семье его оказали некоторое внимание. Жена, измученная этим известием, слегла в постель.

А на второй день к Сергутиным приехала Надя, передала привет от Алексея Павловича.

— Что-то будет с нами, — упавшим голосом прошептала жена Сергутина.

— В беде не оставим, — успокоила ее Митрачкова. — Да и немцы еще не разобрались, где ваш муж.

Глава одиннадцатая

Гестапо и служба СД, стянув в один узел все нити, сразу обрушили удар на патриотов Дубровки, Сещи, Жуковки, Рославля, Клетни и окрестных деревень. Вне подозрения осталась только интернациональная группа Ани Морозовой.

Черный Глаз торопился. Его «опель» курсировал между Сещей и Дубровкой. Следом шли «черные вороны». Утром были схвачены в Сеще Анюта Антошенкова и два ее брата. В Рославльскую тюрьму отправили попутной машиной сещенского старосту Зинакова. В полдень орава пьяных фашистов ворвалась в дом Поворовых. Хозяина не было, он портняжил в соседней деревне. Мать сразу поняла, что это конец.

— Все лицом к стене, — приказал Черный Глаз. — Все! Ты чего путаешься под ногами? — крикнул он на Ваню.

— Да это соседский. Брысь отсюда! — Мать указала Ванюшке на дверь.

Мальчик понял, быстро выскочил из дома и убежал в соседнюю деревню. Так мать спасла младшего сына. В доме начался обыск. За обоями нашли партизанские листовки. Фашисты разъярились.

— Ты, ведьма! — кричал Черный Глаз. — Захотела медалей, орденов? Так получай же их!

Ее сбили с ног и начали садить каблуками по лицу и животу. Мишка бросился защищать мать, но его в один миг свалили. И тут вошел дед. Мать моргнула ему окровавленным глазом и сердито зашептала:

— Ну зачем пришел? Видишь, хозяина нет…

— Документ! — закричал Черный Глаз.

В паспорте дед значился под фамилией Северьянов. После короткого расспроса старика отпустили.

Весть об аресте Поворовых в тот же день разнеслась по деревне. Напрасно люди уговаривали старика Поворова не ходить домой. Боль за семью охватила его с такой силой, что он не выдержал и пришел в Бельскую, чтобы узнать о судьбе родных. Дома провел он только одну ночь, а наутро его тоже арестовали и отправили в Рославльскую тюрьму.

Вскоре пришли за семьей Митрачковых.

— Бандитская медичка, дьявольское отродье…

Надю первой вытолкали из дома. Ничего не позволили взять: что на ней — то и с ней. Из семьи Митрачковых дома оставили только двух мальчиков, больных тифом. Распаляясь, Черный Глаз кричал:

— Управимся и с ними! Никуда не денутся эти тифозные вши.

Всех, кто сидел в кузове машины, заставили согнуть головы. Тех, кому хотелось повернуться, изменить позу, били прикладами. В деревне Перинка фашисты остановились, достали самогона. Пьяные варвары истязали арестованных, насиловали женщин.

Оставшийся в живых Григорий Климович Цацурин с ужасом вспоминал эту страшную ночь:

«Нас затолкали и повезли. Окоченевшие от холода, избитые и измученные, мы не могли даже сидеть. Гробовое молчание в машине. Стоит кому-нибудь застонать, как на него сыпятся удары. Но вот открылись двери тюрьмы. Загнали нас в коридор канцелярии и стали по очереди вызывать на регистрацию. Первым вызвали меня. Только я переступил порог, как на меня набросились охранники:

— Сволочи!.. Гады!.. И ночью нет от вас покоя. Мы вас всех перевешаем… Всех… Всех!..

Один из них ударил меня по голове рукояткой плетки, и тут как по команде удары посыпались со всех сторон. Били, пока я не упал… Потом стали избивать мать Поворова. Она очень кричала. Я пытался встать, но получил такой удар в бок, что потерял сознание. Весенняя ночь коротка, а для нас она длилась словно год…»

В тот же вечер был арестован Жариков. На станции Пригорье, завидев крупный воинский эшелон, он бросился к стрелке в расчете направить эшелон на запасный путь, где стояли вагоны с боевой техникой. Иван сбил с ног стрелочника и уже ухватился за рычаг, но, не успев его дернуть, упал, получив тяжелый удар по голове. На следующее утро забрали сестру Жарикова — Настю и Трегубова. Вернер надеялся добиться от арестованных важных признаний. Он рассчитывал на слабость Трегубова и на материнские чувства Кабановой. Молодую учительницу вместе с дочерью отдали в руки гестаповца Аристова.

Дворянин по происхождению, озлобленный белоэмигрант Аристов с появлением здесь нацистов стал вынашивать мечту вернуться на родину. В Рославле он себя показал как матерый фашист-палач. В тюрьме вел допросы и отличался безмерной жестокостью. Обычно Аристов появлялся со своим телохранителем по кличке Рыжий.

На весь день Ольгу Кабанову и ее ребенка оставили без пищи и воды. Девочка не боялась, не плакала, выносила голод и жажду, пока была с матерью. Вечером за ними пришел Рыжий. Сначала их провели через сарай, где злобно рычали овчарки.

— Смотри, — указал Рыжий на парня, лежавшего у ворот сарая.

Тело этого человека овчарки превратили в куски иссиня-красного мяса. Икра правой ноги была разорвана так, что виднелась белая кость.

— Вот конец этого бандита. Тебя ждет то же самое, если будешь молчать. Ну иди…

В кабинете Аристова, раскуривая толстую сигару, сидел Черный Глаз.

— Все данные против вас, понимаете — все! — начал Аристов. — Мы можем сохранить вам жизнь при условии, если вы… — Он потер ладонью свои седеющие виски, — если вы скажете все, что вам известно о связях подпольщиков с бандитами. Мы вас отпустим домой. Вопросы вы прочли. Надеюсь, поняли, подумали.

Кабанова молчала.

— Деточка, тебя зовут Ларисочка, — обратился Аристов к ребенку. — Ты хочешь кушать. Ну конечно же хочешь кушать и пить. — Он выдвинул ящик стола, достал шоколадку, потом налил из графина стакан какой-то розовой воды. — Бери, Ларисочка, кушай… Пей, деточка, — усмехнулся вдруг Аристов.

— А вы маме дадите? — облизывая губы и глотая слюну, спросила девочка.

— Маме тоже дадим. — Он моргнул Рыжему, и в комнату ввели Жарикова. — Скажи, деточка, этот дядя был у вас? Был? — все еще держа стакан и шоколадку в руке, спрашивал фашист.

Девочка долго молчала, глядя на шоколадку и воду, и часто глотала слюну.

— Был у вас этот дядя?

— Был, — тихо ответил ребенок.

— Хорошо, деточка, вот тебе кусочек шоколада. Глотни водички. Скажи, детка, что давал ему твой папа?.. Бумажку давал?

— Ничего не давал… Мамочка, я есть хочу, пить хочу, мамочка, — осевшим голосом закричала девочка.

Аристов смотрел в глаза ребенка, не мигая, и его сухое, с желтизной лицо испугало ее.

— Мамочка! Мамочка!.. Мне страшно!

— Сейчас я и твою мамочку спрошу. А если не ответит, мы ее будем бить… Бить вот этим. — Аристов показал на плетку с резиновым шлангом.

— Вы знаете Жарикова? Он у вас бывал. Листовки приносил? Да? Отвечайте.

Тянулись минуты.

— Молчишь, дрянь? Говори!

— Никаких бумаг я не видела. Они с мужем играли в шахматы.

— Играли в шахматы? — Аристов повел своим огромным глазом, и через несколько секунд Рыжий ввел другого арестованного. Ольга узнала в нем Трегубова.

— Ларисочка, — елейным тоном обратился Аристов, — вот тебе еще шоколадка. Вот водичка, пей. Хорошо. Довольно, А вот этот дядя бывал у вас? Ты видела его? Видела? Твой папа давал ему бумажки? — И заговорил дальше, через силу сдерживая раздражение. — Ну отвечай же! Отвечай!

Девочка молчала. Уставшими и голодными глазами она смотрела на мать.

— Говори. А то дядя будет бить тебя.

Рыжий выхватил из-за спины плетку и ударил ребенка по спине. Девочка ахнула, но не заплакала. Только соскочила с табуретки и хотела броситься на колени матери, но хлесткий удар сбил ее с ног.

— Ты что делаешь, гад! Это ребенок! — вскочил Жариков.

Не успел Рыжий повернуться, как удар ногой ниже пояса свалил его на пол. Вне себя от ярости, Аристов вскочил с места и нажал кнопку звонка.

В кабинет, широко распахнув дверь, вбежали два эсэсовца, с закатанными рукавами. Сердце Ольги заледенело от ужаса. Ударом в живот они свалили Жарикова, надели наручники, бросили в лицо горсть нюхательного табака и поволокли. Что с ним дальше сталось, знали лишь стены подвала да овчарки, которые рвали на нем одежду вместе с телом…

— Ну, — обратился Аристов к Кабановой, — будем молчать? — В прищуренных глазах гестаповца загорелась ярость.

— Я ничего больше не знаю! Да, встречались. Да, писал муж записки учителям. Обычные служебные записки.

— Кому писал? Фамилии?

Кабанова молчала.

— Последний раз предлагаю… Только фамилии.

— Допустим, всех ты не знаешь, — вмешался Черный Глаз, пощипывая усы. — Кто к вам приходил из Сещи?

— Никто не приходил, — твердо ответила Ольга. — Сеща — это тюрьма. Ни туда, ни оттуда никого не пускают.

Черный Глаз ударил ее сапогом по ногам. Ольга упала на твердый пыльный пол. В голове жаркий туман, только слышно, как закричала Ларисочка.

— Молчишь, сволочь?

Черный Глаз схватил женщину за руку и стал ломать пальцы. Хрустели кости. Из глаз лились слезы. Но Ольга молчала.

— Ольга Алексеевна, — неуверенным, глухим голосом обратился Трегубов. — Теперь один конец. Назовите — и всё дело.

— Ничего! Ничего не знаю. Ничего! Бейте, ломайте — ничего не скажу. Я просто мать… учительница, — шептала она голосом, полным отчаяния, озираясь, словно ища у кого-то поддержки.

— Уведите ее, — приказал Черный Глаз, — на сегодня хватит. Она хочет выиграть время… Надеется, что партизаны освободят ее. Напрасно!..

В камерах гестаповцы, рассчитывая сломить волю людей к сопротивлению, пустили слух, будто Кабанова назвала фамилии всех подпольщиков.

Вечером 1 апреля Черный Глаз доложил Вернеру, что в Дубровке, Сеще и окрестных селах арестовано сто десять подпольщиков. Вернер был доволен. Но все ли подпольные группы разгромлены? Пытать арестованных, пытать!.. Всё выведать, всё! Вернер достал из кожаного футляра золотой крестик, поцеловал его и тихо прошептал: «Помоги, господи…» Вернер был потомственным разведчиком. Крестик достался ему по наследству от деда, тоже разведчика, работавшего в секретной канцелярии Бисмарка. Вернер снова посмотрел на крестик: «Боже, какая странная судьба. Помоги, господи, познать этих людей. Что за люди? Подкуп, пытки, уговоры — все напрасно. Страшно, господи! Эти русские отказались от тебя, повергли твои храмы и — о ужас! — стали сильнее».

Тревожно зазвонил телефон.

— Что такое? В Клетне восстали военнопленные армяне? Ушли в лес? К партизанам? О майн гот! Подпольный райком? Что? Схватили кого? Комсомольцев?.. Слава богу. Это хорошее начало. Сейчас посылаю в Клетню группу агентов.

Вернер поспешно спрятал в футляр крестик и вышел из кабинета.

Глава двенадцатая

Вначале апреля выдались солнечные дни. Земля парила, издавая крепкий запах сырости. По обочинам дорог шелестели под ветром прошлогодние травы. Над зарастающими бурьяном полями, в расплавленной солнцем вышине, звенели жаворонки, словно звали на поля пахаря. Кругом шла война, однако надо было думать о земле, которая должна кормить и в третий военный год. Дятьковский и Клетнянский партийные центры разослали своих агитаторов по отрядам и селам. Коммунисты призывали крестьян к проведению весеннего сева. «Кто сеет хлеб, тот верит в нашу победу». Эти слова комиссара Гайдукова подкреплялись делом. Глухими ночами при свете факелов партизаны помогали крестьянам готовиться к севу: чинили плуги, сохи, бороны, лопаты, железные грабли. Подбадривали людей: «Жить будем, жить! Сквозь огонь и камни пробьемся, а жить будем». Весенний сев рассчитывали вести вручную: ни тракторов, ни лошадей не было. Готовили землю, не теряя ни одного дня. Трудились на огородах и жители Дубровки: кто копал землю, кто сгребал в кучу жухлую траву и поджигал. Седые струйки дыма тянулись по оврагам.

Макарьев только что зашел домой. Не успел снять плащ, как в сенях послышался топот.

В квартиру ворвались гестаповцы. Один из них, в черной форме полевого жандарма, на чистом русском языке объявил, что учитель арестован. Макарьева заставили сесть на табуретку, раскинуть ноги и вытянуть на коленях руки. Полицай с угреватым лицом стал обыскивать комнату. Всё перевернули, растрясли.

— Говори, куда спрятал большевистскую брехню? Где деньги? Говори, все равно тебе подыхать…

— Важно умереть человеком, чтобы не осудили тебя люди, — громко сказал учитель.

Макарьев простился с женой и детьми.

Дорогой Макарьев думал о провале подполья, о близких его сердцу людях. Занятый своими мыслями, он не заметил, как подошли к полицейскому участку. Учителя втолкнули в темную кладовку. Он ощупал стены. У каждого заключенного в первый миг появляется желание спастись бегством. Нет! Все тут прочно. В коридоре поскрипывают половицы. Стерегут!

2 апреля Макарьева вывели на прогулку. Сквозь легкую облачинку пробивались солнечные лучи. Медленно шагая по знакомым местам, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернулся — и возле палисадника соседнего дома увидел жену. По лицу Ольги текли слезы. Оба побледнели. Он приостановился. Толчок прикладом — и последнее, прощальное свидание окончилось.

В Рославльскую тюрьму Макарьева привезли вечером. Близко к полуночи за ним пришли. Привели в какую-то подвальную большую комнату. За столом сидел офицер гестапо — без головного убора, прилизанный и аккуратный. По комнате прохаживался, блестя голенищами лаковых сапог, Черный Глаз. Он то и дело поглядывал на ладони своих отечных рук и судорожно шевелил пальцами. Наконец сел за стол, постучал авторучкой и приготовился записывать.

— Ну, господин учитель, надеемся на ваше благоразумие. Выкладывайте всё, — сказал гестаповец.

— Я не знаю, что выкладывать, — усмехнувшись, ответил Макарьев.

— Не знает, — иронизировал агент. — Ты арестован за подпольную работу как организатор сопротивления новому порядку. Отпираться бесполезно. Если же ты нам искренне все расскажешь, мы гарантируем тебе выезд в Белоруссию или на Украину.

— Чем объяснить столь необычную любезность и заботу обо мне? — поднимая на него свои уставшие глаза, спросил учитель.

Черный Глаз сильнее забарабанил по столу, потом закурил сигарету.

— Нам кажется, что вы случайно попали в большевистскую шайку. Вы человек с высшим образованием. Опытный педагог. Наверняка подвергались если не репрессиям, то незаслуженным обидам. Ну скажите, так? — проговорил офицер.

— Можете записать. Репрессиям не подвергался. Получил бесплатное высшее образование. Пользовался доверием. Знаю, что вы не пощадите. Вы не знаете другого закона, кроме пыток, убийств.

Офицера задели эти слова, но он сдержался и спокойно сказал:

— Офицеры гестапо бывают разные. Я тоже готовился стать учителем. Но война меняет судьбы людей. Отвечаю вам, мы можем и пощадить. Простить!

— Нечего дурака валять, — заорал Черный Глаз. — Говори!

— Миллер, потерпите. Он нас поймет, — перебил его офицер.

Ночью Макарьева втолкнули в одиночку. Начались пытки. Раскаленным железом жгли пятки, в рот вставляли воронку и вливали через нее холодную воду. Потом связали руки и ноги и каждые полчаса будили, чтобы привести на допрос. Он кричал, грозился, соглашался, но, как только боль притуплялась, замолкал. И так — каждый день. Ничего не добившись, его волокли в подвал, бросали на холодный цементный пол.

1 мая Макарьева пожелал видеть сам Вернер и пропагандист из службы Геббельса. Учителя втолкнули в просторный кабинет, где пахло сигаретами и коньяком. Оловянные глаза Вернера впились в лицо учителя. Но ведь он знал, что уже приговорен. Он прошел ту незримую черту, за которой кончались все страхи, осталась боль.

— Да-да, — сочувственно произнес Вернер. — Как груба и жестока наша тюремная администрация. Вас пытали, учитель?

— Так же, как и всех, кто попал в ваши руки.

— Ну зачем обо всех? Будем говорить о вас. Если без предисловий, то мы… — Вернер показал на офицера из министерства пропаганды, — можем избавить вас от пыток и подарить не только жизнь, но и богатства. Сегодня же вам и вашей семье будет выдан паек и вы лично доставите его домой. Мы решили вывести вас из большевистского круга. Вы человек с прошлым. Оставайтесь с нами.

В ответ — молчание.

Вернер позвонил. Вошел солдат с подносом.

— Прошу! Выпейте кофе с коньяком. Ах, бог мой! Нам не чуждо ничто человеческое. Погорячились… Это бывает.

— Что вам от меня надо? Я плохо вас слышу, — прошептал учитель.

— Мы хотим знать ваши связи. Зачем играть в прятки? На авиабазе и в Дубровке действует большевистская агентура, то есть действовала, — поправился гестаповец. — Вы должны сказать нам, где и с кем встречались. Мы сами будем называть вам фамилии. Только говорите «да» или «нет».

«Значит, друзья мои действуют», — с гордостью подумал Макарьев.

— Я ничего не знаю. Никаких связей у меня не было.

Вернер зло ухмыльнулся пепельными губами. «Это какой-то дьявол! — подумал он. — Его пытали всю ночь, а он молчит».

— Господин Макарьев есть русский интеллигент, то есть, переводя эти слова с латыни — понимающий, разумный. Поймите же: Советы обречены. Мы владеем огромной территорией и миллионами людей, которые нам покорились, — начал он и остановился, подумав: «Покорились?! Вот он сидит, „покоренный“». — Вы пейте кофе, — посоветовал Вернер. — Ах, нет? — Он позвонил. — Влейте ему насильно.

Макарьев взял чашку, выпил кофе. Это куда легче, чем ведро холодной воды. Он еще и сейчас ощущал резь в животе.

— Слушайте вы, фанатик! — резко заговорил Вернер. — Германия отныне великая держава. Австрия, Чехословакия, Польша, Франция, Люксембург, Бельгия, Голландия, Дания, Норвегия, Югославия — все это теперь наши земли. Мы установили свою власть над Северной Африкой. Промышленность и сельское хозяйство всей Европы работают на нас. Под нашей властью вся коренная Россия, Украина, Белоруссия. Наш рейх — невиданная в истории народов военная сила. Люди — это война. Ты понял? Война. За время существования человека было больше четырнадцати тысяч войн, а мирных лет немного — чуть более двухсот.

— Вы — позор рода человеческого, вы исчезнете! — прохрипел Макарьев. — Исчезнет и война вместе с вами.

Кипя от злости, фашист крикнул:

— Заткнись, фанатик, подлая тварь, Дон-Кихот.

Учитель тяжело поднялся со стула:

— Дон-Кихот был один, а нас много. И вы нас боитесь. — Макарьев слегка качнулся и крикнул в лицо Вернеру: — Боитесь, гады!

Вернер, казалось, на миг задохнулся от прилива злобы, побледнел, хотел ударить пленного, но остановился и только ткнул его кулаком в грудь.

Макарьева втащили в какой-то подвал, там его встретил Черный Глаз. Он спрятал блестящую ручку в карман и поднялся из-за стола:

— Ну так что, будешь говорить?

Учитель стиснул зубы и ни на что не отзывался. Временами в его измученном сердце появлялся страх: ведь он мог кого-то назвать, выдать.

— Итак, ты отрицаешь наличие подполья? Отрицаешь? Связи с подпольщиками Сещи, Жуковки? — Он зло сверкнул своим единственным живым глазом.

— Отрицаю. Категорически!

— Поворова Константина знаешь? Да или нет?

— Нет! Слыхал, что есть такой полицейский. Дайте мне воды, — глухо попросил Макарьев.

— Ты не в ресторане, — заорал Черный Глаз, — будешь говорить — дам напиться.

— Я о подполье не знаю, — со стоном выдохнул Макарьев.

Агент двинул железной кружкой в засохшие губы учителя с такой силой, что изо рта у того потекла кровь.

— Будешь говорить? Ты… — орал Черный Глаз. — Зачем только мы его эти дни кормим, — обратился он к вошедшему врачу.

— Миллер, не торопитесь, — сказал врач. — Учитель должен подумать. Мы предоставим ему такую возможность. — Гестаповец нажал на кнопку звонка.

Вошли два солдата, схватили учителя под руки и поволокли. Камера, куда его втолкнули, была тесной. Макарьев, скорчившись, прислонился к сырой стене. Грязь и вонь. Все сделано так, чтобы подавить, унизить человека. Через несколько минут арестованный почувствовал, как все тело коченеет от сырости и сквозняка, который густой струей тянул в дверные щели. Лицо учителя было измученным, усохшим, землисто-серым. Напрягши волю, он встал, походил, надеясь хотя бы немного согреться. Рядом оказалась девочка лет пятнадцати.

— Замерзли?.. Садитесь… Вот сюда, в уголок. Здесь теплее.

У девочки были рассечены губы и залит кровью правый глаз.

— Тебя очень били? — спросил учитель.

— Меня давно бьют…

— А за что?

— Бьют за что? Я молчу при допросах, пою песни, ругаюсь…

— Ты же совсем девочка… — Он погладил ее по голове. — Впрочем, в этом мире иногда один вечер может равняться годам, десятилетиям. Спасибо тебе, что умеешь хранить тайму. — Он поцеловал ее.

— Ничего они не добьются, — всхлипнула девочка. — Скорей сами подохнут… Я научилась их ненавидеть. Знаю, что меня убьют, не страшусь.

Девочка задремала, и Макарьев, сняв свой пиджак, накрыл исхудавшее ее тельце. Никто из заключенных не знал, откуда она и за что ее бросили в тюрьму. Утром за ней пришли. У порога она обернулась и крикнула:

— Умейте молчать… Ненавидеть врагов…

Эти слова прозвучали наказом.

…Два месяца пытали Макарьева. Состоялась еще одна очная ставка с Трегубовым.

— Не отказывайся, учитель, — гнусавил тот. — Ты ездил в Жуковку. Помнишь? Партизаны тебя посылали. Ты связался с директором Жуковской средней школы Ситягиным. Ты был одним из главных. Ты знаешь, кто шпионит в Сеще. Все знаешь… Скажи — и получишь свободу. Кто в Сеще остался?..

— Теперь ты признаешься? Подпишешь вот это?.. — Черный Глаз ткнул какую-то бумажку с орлом на уголке.

Макарьев молча отвернулся. Ему было тяжело и противно слышать, что фашист так чисто говорит по-русски.

— Франц! Мы напрасно тратим время. — Следователь нервно постучал кулаком по столу. — Посмотри на него. Сегодня он интеллигент, а завтра — лесной бандит…

— Разденьте его! — приказал Черный Глаз. — Будешь говорить?

Удар… Удар… Учитель выплюнул сгусток крови изо рта в желтую рожу гестаповца.

С него содрали брюки, накинули на голову мешок. Учитель предвидел многие пытки. Но это… Неописуемая боль влилась в него. Каждый мускул, каждая жилка в его теле рвалась, набухала огнем, страшный неземной озноб прожигал тело. При каждом новом прикосновении электропровода у него судорожно дергались руки и ноги. А сердце билось все тише и реже, тише и реже. И в глазах становилось все темнее и темнее. Макарьев понял: это смерть.

— Я не скажу! Ничего не скажу! Нет! Нет! — Ему казалось, что он кричит, но это был едва слышный хрип.

Когда его бросили в камеру, он еще мог слышать. Ночью товарищи по камере, среди которых был и Кузьма Гайдуков, отец комиссара, пытались облегчить страдания Макарьева, но все напрасно. Это была последняя ночь учителя.

Перед казнями подпольщиков гестаповцы устроили шабаш. Одна из ягдкоманд, посаженная на мотоциклы, понеслась из Рославля по окрестным селам. Улицы сел полыхали светом, как при пожаре. Злобно лаяли овчарки, сидевшие в колясках мотоциклов. Трещали очереди автоматов, трассы светящихся пуль поднимались к небу. Ревели сирены, неслись раздирающие душу гортанные крики. От всего этого безумного грохота и шума дрожали стекла, кричали дети, в жилах матерей стыла кровь. Страшно было на земле.

…Раннее июльское утро. В машину бросили умирающего человека. Даже близкие знакомые (а в машине были и такие) не могли признать в нем Макарьева. Он еще дышал, совсем тихо дышал. Лучик солнца заиграл на его лице, но Макарьев уже ничего не видел и не слышал. Одна из женщин заплакала.

— Не надо плакать! Они не должны видеть наших слез, — хриплым голосом сказал молоденький паренек.

На тюремный двор, во многих местах залитый кровью, Черный Глаз приказал выгнать из камер всех, кто мог двигаться. Собралось около двухсот человек.

— Покайтесь, окаянные! Бог и власть простят вас…

— Подлец! Га-ди-на! — было ему ответом.

— На колени, — стараясь перекричать толпу, тужился церковник.

— Умрем стоя, а на колени сам падай. Иуда! Слышишь, ползучий гад! — крикнул Жариков.

— Смерть фашистам! — неслось со всех сторон. Голоса нарастали, разносились все дальше, захлестывая и тех, кто остался в камерах. Кричала, гремела вся тюрьма: — Палачи! Бандиты!.. Будьте прокляты! Смерть фашизму!

Заключенные ринулись вперед. Охранники спустили собак и дали в толпу очередь из автоматов. Началась кровавая свалка. Собаки рвали людей. Те, у кого были еще силы, душили собак.

— Упокой их, господи!.. Нет среди них праведного! Они давно совратились с пути… Аминь! — фальшиво, лицемерно вскрикнул церковник.

Глава тринадцатая

Ночью Митрачкову привели на допрос. Черный Глаз сидел за столом. На полу без чувств лежала мать Поворова. Седые волосы ее были растрепаны, выпачканы кровью. По знаку Черного Глаза двое тут же стоявших гестаповцев привели в чувство, посадили мать на стул. Она с трудом подняла голову, посмотрела на Надю.

— Узнаешь? Кто это?

— Надюша, докторша! Господи, что же они с тобой сделали!

— Ага, узнала! А говоришь, ничего не помнишь… Чем же занималась твоя Надя? Для кого воровала у нас лекарства?

— Что вы, господин начальник! Во веки веков ничего не крала. Поклеп это. Лечила наших баб, ребятенков, стариков. И ваших лечила! А чтобы воровать… Боже упаси!

— Вот что, свинья, я давно с тобой вожусь… Либо расскажешь нам правду и посоветуешь ей сделать то же самое, либо будет вам такое, что вы и представить не можете. Запомните: только чистосердечное признание спасет вас.

Текли минуты. Мать молчала.

«Ничего она не скажет, — подумал Черный Глаз, глядя на Марфу Григорьевну. — На кого она похожа?.. Я видел это лицо. Точно видел».

И тут он вспомнил вырезанную из дерева икону в древнем соборе города Почепа. Икона Варвары-великомученицы. Похожа? Да это было просто одно лицо. Бледно-желтая кожа, глубокие морщины, задумчивое, непокорное выражение… Он зло стукнул костяшками пальцев по столу:

— Уведите их!

— Куда? — спросил один из молодчиков в черном.

— Куда? В сарай, к собакам! К собакам! — истерично закричал Черный Глаз. — Травите их!

…Наде казалось, что от боли распухло сердце, готовое взорваться. Злобой налились блестящие голодные глаза овчарок. Когда в сарай прибежал гестаповец, Митрачкова все еще отбивала Поворову от собак.

— Воюешь? Вот тебе!..

Черный Глаз ударил Митрачкову сапогом и стал топтать живое, но уже вялое тело. И все кричал, кричал и бил, бил. Потом наступила гнетущая тишина… Женщины уже ничего не могли, даже не было сил стонать.

Глава четырнадцатая

Палачи изощрялись в пытках, но подпольщики вели себя мужественно. Гестаповцы ничего от них не добились.

12 июля в четыре часа утра Кабановых, Митрачковых и Поворовых вывели из камер. Надежда едва держалась на ногах: вся она была истерзана овчарками.

Ольга Кабанова несла на руках дочку. У тюремных ворот к ней подошел пожилой охранник:

— Девочку отдайте… Обещаю спасти.

— Мамочка, мамочка, — заплакал ребенок, — не отдавай… Я с тобой… Мамочка…

Рыжий вырвал из рук Кабановой дочь и бросил Ларисочку в кузов машины. Девочка, стукнувшись о борт, заголосила.

— Зверь ты, зверь! — закричала Надежда. — Зверь! Смерть фашистам!

Новый удар в голову свалил ее на землю. Изо рта потекла струйка крови. Охранники схватили Надю и затолкали в кузов машины.

Фашисты давно присмотрели для расстрела Вознесенское кладбище. Туда пришла машина с арестованными. Туда же на подводе привезли завернутого в окровавленную дерюгу Жарикова. Фашисты предали его ужасающей казни: в одном белье вывезли в поле и натравили на него разъяренных овчарок.

В пять утра на кладбище защелкали короткие выстрелы из парабеллума. Ольга Кабанова упала в яму, обнимая дочурку. Андрей Кабанов, схватив заступ, из последних сил ударил по голове Рыжего. Короткая очередь повалила Андрея на землю. В общую могилу бросили и Жарикова. Его закопали живым. С арестованными подпольщиками было покончено. Но за стенами тюрьмы рождались новые подпольные группы.

Вернер дал команду никого не щадить. Черный Глаз доложил ему, что шестнадцать подпольщиков из группы Поворова расстреляны в Рославле. Палачи, охранявшие Рославльскую тюрьму, рассчитывали, что голос замученных не будет услышан советскими людьми. Они не знали, что жена Григория Цацурина подкупила переводчика, и тот добился отправки ее мужа на строительные работы. Повод к этому был серьезный. Цацурин, измученный пытками, едва держался на ногах, представлял собой лишь подобие человека. «Только в огненную печь нас не клали», — рассказывал он жене.

Спасся и Куцанов. Ивана отправили в Германию. По дороге арестованные проломили пол вагона, ночью бежали. Добравшись в один из белорусских партизанских отрядов, продолжили свой счет мести фашистам. Они-то и рассказали о страшных пытках в Рославльской тюрьме.

Последние дни сотрудники Вернера жили в тревоге. Утром 20 июля, прервав доклад Черного Глаза, оберштурмфюрер напомнил своим офицерам:

— Строго конфиденциально, господа… Ни одно слово не должно выйти из этих стен. Продолжайте! — кивнул он в сторону агента.

— Ликвидирована Дубровская подпольная организация. В ней было семьдесят два человека, действовавших постоянно: пятьдесят четыре мужчины и восемнадцать женщин. К сожалению, не всех удалось захватить. Часть подпольщиков, предупрежденных большевистскими агентами, бежали под защиту бандитов. Восемнадцать человек расстреляны.

Черный Глаз зачитал список. Докладывая, он умолчал, что двум дубровским подпольщикам — Гринину и Сафронову — удалось бежать, когда их отправляли на заготовку леса. Их память зафиксировала почти все пытки и страдания патриотов в тюрьме.

— В списке нет Трегубова. Вы его освободили? — спросил Вернер.

— Да. Он оказал рейху услуги: помог обнаружить связи Дубровского подполья с Жуковским.

Один из офицеров гестапо, с чахоточным румянцем на лице, спросил:

— Так вы утверждаете, Миллер, что с Дубровским и Сещенским подпольем покончено?

— Позвольте, я еще не все доложил. — Черный Глаз вздохнул и после небольшой паузы продолжал: — Нет, не покончено. Главарь Дубровского подполья, бывший работник управы Алексей Сергутин, жив.

— Как жив?.. Его же убили партизаны! — воскликнул Вернер.

— Нет! Это убийство — умело разыгранная комедия. Сергутин в бригаде Данченкова.

Черный Глаз замолчал. Молчали и другие. Вернер даже побледнел. Он вскочил и стал ходить по кабинету, растирая мешки под глазами.

— Семью этого бандита арестовали? — вдруг спросил он.

— Нет! Пока нет, — ответил Черный Глаз. — У него в Дубровке отец-старик, мать, жена и пятеро детей. Мы оставили семью как приманку. Установили строжайший надзор.

— Не жалеть этих скотов! — взбешенно закричал Вернер. — Лишите их всего. Оставьте только голые стены. Пусть дохнут с голоду. Старики… Дети… Все! Все!

Вернер сел в кресло, испытывая смешанное чувство усталости и бессилия. Он поднял голову, вопросительно посмотрел на агента, будто только что его увидел, и, опомнясь, сказал:

— Дайте мне эти…

Он не закончил фразу. Вошедший в кабинет полковник Дюда шепнул что-то.

— Господа, — сказал Вернер, — сделаем перерыв: время обеда. А вы, Геллер, останьтесь.

Старший переводчик сделал кислую физиономию.

— Ну что вы скажете, Геллер? — спросил Вернер, когда все вышли. — Вы и теперь будете сотрудничать с русскими? Понимаете, что вы… вы болван! Всех русских надо… — Вернер поперхнулся. — На виселицу… В каменоломни… В концлагеря… А вы? — ткнул он переводчика в грудь. — Такой болван, как вы, не может служить на авиабазе!

— Воля ваша, — пробормотал Геллер. — Работал на совесть. Не знаю, за что страдать должен.

— Он не знает! — возмутился Вернер. — Кто сидел за одним столом с Поворовым? Кто внушал нам, что этот бандит предан рейху? Кто пустил легенду, что справка у Поворова для вида?

— Помилуйте! Все видели, как Поворов старался… Все! Значит, все ошибались, а в ответе один я?

— Вон! Вон! — закричал Вернер, почувствовав упрек в свой адрес.

Отто Геллер вышел подавленный.

— Вот видите, полковник, с кем приходится работать, — стараясь успокоиться, произнес Вернер. — Черт знает что! Я недавно читал: у истоков побед Александра Македонского стоял мудрейший Аристотель; в основе успехов Юлия Цезаря — культура Цицерона. А что у нас?

— Ах, все не то! — воскликнул Дюда. — Это еще цветочки, как говорят русские. Сейчас я вам ягодки покажу. Час назад в районе Карачева взорвались два наших самолета, не долетев до цели. В районе Орла — еще два «хейнкеля» взорвались в воздухе. Ни зениток, ни советских истребителей. Технический персонал, обслуживающий самолеты, я частично заменил. Кое-кого отправили на фронт. Но вот вчера под Пеклином, почти возле авиабазы, опять взрыв на самолете. О, майн гот! Ночами не сплю… — Голос Дюды оборвался. — А сегодня ночью из дверной ручки вот что вынули…

Дюда протянул полковнику небольшую бумажку, где крупными печатными буквами было выведено: «Советские войска в ста километрах от базы. Уходите, фрицы, пока не поздно. Смерть фашистским оккупантам!»

— Я тоже получил от нашего агента такую чушь.

— Да, но эта чушь действует на офицеров, на солдат, на рабочих. — Пригладив седеющие на висках волосы, Дюда продолжал: — Вы, конечно, знаете, что к нам на базу три дня назад прилетели два командира, кавалеры Рыцарского креста Рудель и Левес-Лицман. Позвольте мне выпить чего-нибудь, — прибавил он, — только не воды.

Вернер достал из нижнего ящика сейфа бутылку шампанского. Они разлили по бокалам вино. Дюда выпил залпом.

— Так что с ними? — нетерпеливо произнес Вернер.

— Левес-Лицман — настоящий ас — не вернулся из района западнее Кирова. Подозреваю, что неспроста. — Острое лицо Дюды помрачнело. — Левес-Лицман! Один из первых асов рейха. Лично знаком с фюрером. Это ужасно и… и непонятно. Его не могли сбить. Это виртуоз, это… — Дюда поперхнулся и быстро отпил вина.

— Зачем же так, полковник?.. Это же естественно. Идет грандиозное воздушное сражение. Сколько вы самолетов потеряли?

— На сегодня сто сорок из трехсот, — сказал Дюда. — Положение, конечно, очень сложное. Но Лицман… Да, это ужасная потеря. Нет, не верю, что он погиб[3].

— Вы знаете, что на станции Прохоровка нас разгромили, — сказал Вернер. — Надежда на «тигры» и «пантеры» пока не оправдалась. Но генеральное наступление на Советы еще впереди. И мы с вами будем в нем участвовать. Ну а что касается внутренней охраны аэродрома… Я приму дополнительные, жестокие меры. Надо удалить с аэродрома всех русских, — решительно сказал Вернер.

— А кому работать? — прервал его Дюда. — Кому? Вы знаете, что такое летчик люфтваффе. Он идет к машине в перчатках и в отглаженном мундире.

— Хорошо! Будем думать, — закончил разговор Вернер.

Так и не удалось Вернеру и всем его службам раскрыть Сещенское подполье. На аэродроме продолжала действовать интернациональная группа, которую возглавляла Аня Морозова. В группу вошли насильственно мобилизованные в гитлеровскую армию чехи и поляки: Ян Маньковский, Ян Тыма, Вацлав Мессъяш, Стефан Горкевич, Венделин Робличка и Герн Губерт. Они ненавидели фашистов и продолжали борьбу. Партизаны из бригады Данченкова через подпольщиков передавали небольшие магнитные мины чехам и полякам. Те незаметно закладывали их между бомбами, и заведенный взрыватель отсчитывал последние минуты жизни летчиков.

Так было взорвано двадцать два вражеских самолета.

Глава пятнадцатая

Партизаны Данченкова и Рогнединской бригады получили от штаба фронта боевое задание: сорвать подвоз немецкой техники и живой силы к линии фронта, парализовать движение на железных дорогах, шоссе и большаках. Партизаны с честью выполнили эту задачу. Вот один из многочисленных эпизодов той борьбы.

Подпольщики сообщили, что эшелон с военной техникой выйдет со станции Пригорье 9 июня в девять часов вечера. Место назначения — Орел. К рельсам пошли шесть «рогачей» (так в отряде Данченкова называли подрывников во главе с Рогулькиным). Подрывники были очень молоды, всем вместе немногим больше века, но за плечами у них — победы и поражения, радость и горе, бессонные ночи, холод и голод.

Залегли недалеко от железной дороги, в глубокой воронке. Под ногами слякоть, в лицо хлещет крупный дождь, тучи громоздятся одна на другую. Вокруг лес. Издалека доносится шум. Все шестеро осторожно перекатываются через край воронки и ужами ползут вперед. Вот справа простучал паровоз. Но это только разведка. Паровоз толкает впереди себя платформу с камнями. Партизаны, давно разгадавшие эту уловку, пропустили паровоз. Шли осторожно. То и дело замирали на месте, но каждый раз убеждались, что опасности пока нет. Прислушались: гудят провода; эшелон совсем близко.

Проклятые ракеты! Кажется, они горят чуть не целый час. Обнаружат — и вокруг тебя все так и засветится. Ведь железная дорога — тот же фронт. Доты. Дзоты. Прожекторы. Охрана.

Медленно, с передышками ползут партизаны. Небо на горизонте посветлело. Опять ракеты, пускаемые патрулями. Отозвались прожекторы со станции Олсуфьево. Один огромный луч стал шарить по кустам. Плотно прижались к земле, но глухой стук колес заставил сдвинуться с места.

— Тот? — спросил Рогулькин.

— Тот самый, — шепнул Агосян.

Шум приближался.

— Лежать! — скомандовал Рогулькин.

А сам пополз вперед. Один против тех, кто мчался на него железным вихрем. Непрерывно ускоряя ритм своего движения, шумел, приближаясь, эшелон. Дело сделано. Мысль и руки подрывников работали четко. Взрывчатка и электрическая мина заложены. Взведен ударник на мине. Ювелирная работа. Теперь немедля назад. Спустя несколько секунд опять взлетают ракеты. Прижимаясь к земле, они слышат шум приближающегося эшелона. «Не пройдет! Не пройдет!» — шепчет Рогулькин и осторожно поднимает голову, чтобы посмотреть, где эшелон. Вот он! Словно из-под земли вырывается адское пламя. Паровоз встает на дыбы. Грохот, скрежет, звон, крики, стоны. Трещат автоматы.

Бронепоезд, двинувшийся со станции Рековичи, обстреливает подступы к эшелону, шарит прожектором. Его огромные глаза разрывают темноту. То там, то здесь подмигивают огоньки пуль. Надо уходить.

— Ну как, братцы, сколько дали по эшелону очередей? — спросил Рогулькин на опушке леса.

— Пощупай диски, догадаешься.

— Да вы здорово поработали!

— Ребята, — зашептал Никитин, — мы одержали победу.

— Ура-а! Ура-а! — обнимались все.

Весной 1943 года партизаны повсеместно начали «рельсовую войну». Дядя Коля, его разведчики и подпольщики доносили о движении воинских эшелонов. Как ни изощрялись гитлеровцы, но партизаны оказывались смекалистее, и вражеские эшелоны летели под откос, С мая 1942 по октябрь 1943 года бойцы из бригады Данченкова пустили под откос сто двадцать пять воинских эшелонов, подорвали около шестисот автомашин, свыше тридцати мостов. Партизанам было чем гордиться.

Глава шестнадцатая

Жарыньскую операцию наметили на 1 сентября. В середине дня четыре батальона бригады достигли опушки леса недалеко от Жарыни. Вечером колонна двинулась к цели. На небе — сплошные низкие тучи, ни лупы, ни звезд. Ближе к полуночи подошли к Жарыни. Отданы последние приказы о расстановке боевых сил. Яшин с первым батальоном под командованием старшего лейтенанта Серобабы направился к автомастерским. Второй и третий батальоны, которыми командовали Зенков и Пижурин, двинулись к домам, занятым противником.

Группы минеров спешили заминировать дорогу из Жарыни в Сещу — на случай подхода вражеских подкреплений. Вдоль всех других, близких к Жарыни дорог были устроены засады.

С Данченковым оставался небольшой резерв из партизан, вооруженных станковыми и ручными пулеметами.

Час ночи. Тишина. Медленно тянется время. Выстрелов нет. Это настораживает: может, где-нибудь неладно? Вдруг три ружейных хлопка. И снова тишина. Слышны приглушенные голоса. Судя по отрывкам фраз, это комсомольцы. Они ждут сигнала. В селе тихо. Гитлеровцы спят. Только в разных концах улицы вспыхивают огоньки фонариков. Это прохаживаются часовые.

Партизаны шли осторожно, то и дело замирая на месте. Перед глазами темные пятна домов. Час ночи. В черном небе заблестели ракеты. И в ту же секунду со всех сторон села полетели команды: «Огонь!», «Огонь!» Треск автоматных и пулеметных очередей нарастал. Раздавались взрывы гранат. Комбриг с группой товарищей бил из автоматов по окнам домов, где засели фашисты. В воздухе мелькали ленты трассирующих пуль.

Особенно ожесточился бой на северной окраине Жарыни. Батальоны Пижурина и Зенкова почти каждый дом брали штурмом. На других улицах гитлеровцы, захваченные врасплох, выскакивали из домов в одном белье и все же продолжали яростно сопротивляться. От вражеской пули пал политрук Белобородов. Эта смерть вызвала у партизан неудержимую ярость. Теперь вся северная часть станции была охвачена пламенем.

К рассвету сопротивление врага удалось подавить. Партизаны принялись за уничтожение автомашин, складов, мастерских. Взрывы следовали один за другим. Пламя поднималось высоко в небо. На выручку своим в Жарынь пыталась пробиться рота гитлеровцев из Пригорья. Однако партизанская засада в районе шоссейной дороги разгромила их.

Кое-где шла перестрелка. Из подвалов каменного здания вели огонь два пулемета. Они не давали батальону Яшина выполнить свою задачу. Выручил разведчик Никитин. Он заметил, что со стороны озера к зданию идет выложенная кирпичом канава. По ней подползла группа партизан и забросала пулеметные гнезда гранатами.

Но вот загудело в небе. Это отозвалась Сеща. Не сумев разобраться, что происходит в Жарыни, три вражеских самолета улетели обратно. Теперь мешкать было опасно. Узнав, что документы немецкой автотранспортной колонны, автомастерских и волостного управления погружены, Данченков дал сигнал к общему отходу.

Через несколько дней на лесной поляне была выстроена бригада. Данченков зачитал поздравление командования Брянского фронта.

«Вашими боевыми успехами, — говорилось в радиограмме, — гордится вся наша страна. Вы своей мужественной борьбой оказываете неоценимую помощь наступающей Красной Армии».

Глава семнадцатая

Теснимые советскими войсками, гитлеровцы попытались закрепиться в клетнянском лесу, сунулись на проселочные дороги. Но здесь их встретили партизаны. Фашисты метались от одного проселка к другому. Их танки подрывались на минах, пехотные части гибли под плотным огнем. Бои шли днем и ночью. Теперь у партизан не было недостатка ни в боеприпасах, ни в питании.

Ночью 15 сентября партизанские разведчики наблюдали необычное оживление на авиабазе. Выли моторы «мессеров», рычали огромные «хейнкели», стлался по земле и замирал свет прожекторов. Сещенская ветка не вмещала всех эшелонов. Гитлеровцы отступали. Им некогда было следить за людьми, которые часто появлялись между вагонами.

Бойцы интернационального подполья почти ежечасно передавали сведения партизанским связным. Нередко под самолетами и вагонами срабатывали магнитные мины. Ставили их партизаны. Взрывы в небе… Взрывы на земле…

Утром 16 сентября началась эвакуация Сещенского гарнизона и летных частей. Специально оставленные группы фашистов взрывали оборонительные сооружения, минировали поле аэродрома, здания авиагородка. Подпольщики расставили свои силы. Они точно запоминали минные гнезда, поля. И вновь связные спешили в лес. В штаб 50-й армии отправлялись сводки о положении на аэродроме.

17 сентября жители Дубровки и Сещи слышали приглушенный расстоянием гул боя. Ночами видны были зарева пожарищ. Отступая, фашисты жгли железнодорожные постройки и села. 18 сентября Сещу покинули штаб аэродрома и последняя воинская часть, обслуживавшая базу. Полк СС и агенты гестапо остались на месте. Под их охраной действовали Дюда и Вернер.

19 сентября Вернер выехал в Рославль, чтобы решить судьбу подпольщиков и замести следы своего преступления.

Знакомая дорога. Деревья сверкают яркими красками, отливают золотом. В садах рдеют кисти рябин. Шоссе забито отступающими частями. «Опель» сворачивает на обочину. Вернер все еще верит, что вернется на эту землю.

В Рославле он хотел пообедать. В столовых сутолока. Едят стоя. Он сел в машину и поехал к тюрьме. Слава богу, Черный Глаз обо всем позаботился. Вернер с удовольствием съел бутерброды, запил их пивом.

— Сколько заключенных в камерах тюрьмы? — обратился он к агенту.

— Более семисот.

— Капитан, вы забыли закон немецкой точности. «Более», «менее» — это не ответ. Назовите точные данные.

— Пожалуйста, семьсот шестнадцать. Из десятой камеры бежало восемь. Шесть из них убиты охраной…

— Где же двое? — Рот Вернера оскалился, глаза неприятно похолодели.

— Во время побега прилетел советский самолет и стал бомбить район тюрьмы. Преступники воспользовались замешательством охраны.

— Значит, остались свидетели? Как вы могли допустить? — набросился Вернер. — Это черт знает что! Почему не преследовали бежавших?

— Они как в воду канули. Побег совершен шестнадцатого. Третий день ищем: опытных агентов направили, лучшие собаки с ними. Результатов пока нет.

— Оба бежавших должны быть найдены. Поймать и казнить. Ясно?

— Ясно! Поймать и казнить, — вяло повторил агент.

— Слушайте дальше. Я улетаю рано утром двадцать второго. Авиагородок мы предадим огню. Сожжем и дома жителей. Для этого все подготовлено.

— Так мы сюда не вернемся?! — невесело воскликнул Черный Глаз.

— Я не могу сказать «нет», не скажу и «да». Вы, Миллер, не должны задавать мне подобных вопросов. Фронт приближается. Мы вынуждены отступать. Вы уходите из Рославля двадцать третьего сентября в восемь ноль-ноль. Перед этим оцепите тюрьму автоматчиками и собаками. Тюрьма, видимо, загорится. Не вздумайте допустить пожарных. Ясно? — спросил он.

— Да, господин оберштурмфюрер! — упавшим голосом ответил Черный Глаз.

— Поедете на Кричев. Встреча в Гомеле. Там получите план дальнейших действий. Да, вот еще что: о пожаре в тюрьме я ничего не знаю, понятно?

— Слушаюсь! Все понятно! — вытянулся Черный Глаз.

Вдалеке грохотал фронт. Ветер доносил запахи гари. Сирена возвестила воздушную тревогу. Бомбили железнодорожную станцию. Стены тюрьмы дрожали. Вернер прошелся по коридору, остановился у одной из камер. Оттуда кричали:

— За что мучаете, гады? Смерть вам!

Часовой в глазок вставил ствол автомата и нажал курок. Вернер заглянул в освободившийся глазок. На полу корчились, ползали раненые. На одежде, на стенах — кровь. Люди продолжали кричать. Из этой камеры крики понеслись в другую, третью, и через несколько минут ревела вся тюрьма. Из ее окон вырывались проклятия:

— Смерть фашистам!

Охранники кидались во все стороны, стреляли, но тюрьма продолжала сражаться.

— И вы, как старые гусаки, не знаете, что делать? Ослы! — У Вернера перехватило в горле. Надсаживая голос, он сипел: — Заткните пасти этим скотам. Скрутите руки колючей проволокой. Гипса им в пасти, гипса. — Он наклонился к Черному Глазу и что-то шепнул.

— Будьте спокойны, — ответил Черный Глаз, — все произойдет само собой.

22 сентября на рассвете с Сещенского аэродрома понеслись на запад последние «хейнкели». На одном из них улетели Дюда и Вернер, так горячо мечтавшие стать помещиками земли дубровской.

А в Рославльской тюрьме фашисты все еще пытали советских патриотов. Ничего не добившись, решили привести в исполнение злодейский приказ Вернера, тот самый, который он передал Черному Глазу.

Еще ночью палачи собрали наиболее сильных мужчин и женщин в одну большую камеру, скрутили им руки колючей проволокой, залепили рты гипсом, солдаты с овчарками оцепили тюрьму. А утром прогремели взрывы. Ослепительное пламя взметнулось к небу. Тюрьма превратилась в огромный костер.

Вдруг на крыше тюрьмы появился человек. Черный Глаз вздрогнул. Его лицо побледнело. Он узнал Мишку Поворова. Весь опаленный, дымящийся, Мишка кричал:

— Смерть фашистам!.. Смерть гадам!

Треснула короткая автоматная очередь…

…А солнце уже высоко поднялось над многострадальной рославльской землей. В небе галдели грачи.

По шоссе Рославль — Кричев двигались отступающие немецко-фашистские войска.

Миллер (Черный Глаз) собрал охранников возле тюрьмы и произнес перед ними очень сдержанную, но воодушевленную речь как раз в то самое время, когда тюремщики только и думали о том, как бы поджать свои кровавые хвосты и поскорее драпануть на запад. Миллер взял с собой троих автоматчиков, остальным сказал, что сегодня или завтра наступление красных будет остановлено. Он должен был как-то проявить свою власть и авторитет.

В тот же предвечерний час Данченков собрал командиров и подрывников.

— Сегодня ночью придется много поработать. Надо оседлать проселки и дороги, близкие к шоссе. — Улыбнувшись, он повернулся к Нехотяеву. — Твое отделение поедет вот сюда. — Комбриг указал на карте дорогу, близкую к Рославльскому шоссе.

На шоссе в хвосте какой-то отступающей части медленно двигался «опель». Черный Глаз приказал шоферу свернуть на проселок и обогнать грузовики. Взяв автомат на изготовку, он всматривался в бегущую навстречу темную полосу кустарника. Он знал, что в подлесных густых мелочах могли быть в засаде партизаны.

— Не дремать! — приказал Черный Глаз сидящим позади автоматчикам.

После дождя в низинках набралось много жидкой грязи. В двух местах пришлось толкать машину. Миллер промочил ноги и с горечью подумал, что можно заболеть воспалением легких.

Не грязные колдобины, а кучи хвороста перегородили дорогу. Теперь тишина так действовала на гитлеровцев, что они боялись вздохнуть полной грудью и не хотели вылезать из машины. Наметанный глаз шофера заметил справа песчаную, поросшую травой дорожку, ведущую к шоссе.

— Поехали сюда, ближе к своим, — скомандовал Миллер.

Черный Глаз задремал ненадолго, потом вздрогнул, но через несколько минут снова задремал. Сквозь сон ему слышался громкий стон заключенных в тюрьме.

Впереди мелькнул лучик света и мгновенно угас. Миллер разбудил солдат, положил гранаты на сиденье.

…Взрыв! В лицо Миллера ударил сноп огня, но он ничего этого не почувствовал.

— Капут гадам! Эй, сябры! — позвал Нехотяев товарищей. — Разберем фашистский сервиз. — И возбужденно потер руки.

Подошли трое вооруженных парней.

— Ну вот, друзья! Теперь пойдем вместе освобождать Белоруссию. В нашей бригаде больше двух тысяч бойцов. Вооружены отлично. Нелегкая предстоит работа, но самые счастливые дни впереди.

— Эх, друг, так хочется счастья, — раздумчиво сказал Василь…

…А небо снова заполыхало от огня пушек-сорокапяток. Советская Армия шла освобождать многострадальную Белоруссию.

Глава восемнадцатая

В Сеще уцелел домик родителей Людмилы Сенчилиной. В нем-то и встретились оставшиеся в живых борцы интернационального подполья. Во время отступления гитлеровцев Аня Морозова, Венделин Робличка, Ян Тыма, Стефан Горкевич ушли в клетнянский лес. Это спасло от смерти. И вот они вместе. Русские, поляки, чехи за скромным столом почтили память погибших боевых друзей.

— Мы ничего не простим фашистам. Мы будем бороться против этих выродков до тех пор, пока на планете не исчезнет самое проклятое слово — фашизм, — твердо, как клятву, произнесла Морозова. — Мы узнали про Яна Маньковского, — тихо продолжала она. — Сещенскую тюрьму гестаповцы подожгли вместе с заключенными. А вот твоего Яна, Люсенька, они куда-то увезли. Вернее всего, Ян погиб в фашистских застенках.

Сенчилина заплакала. Вот и оборвалась ее любовь. Не довелось проводить в последний путь боевого друга. И теперь, вспоминая о Яне Маньковском, видела его живым, сильным, нежным, исчезнувшим, но живым. Только таким до последнего вздоха будет помнить Людмила его.

— Я знаю, вы тоже его любили. Особенно ты, Стефан. Но сейчас слишком обнажены наши раны. Давайте поговорим о завтрашнем дне, — посоветовала Аня.

Неяркий сентябрьский луч солнца проник в комнату. Ян Большой поднял руку, словно желая поймать этот осенний лучик.

— Хорош ваш край, за него стоило драться! Не хочется вас покидать. Поклянемся вечно дружить. Дружба навсегда! Поляки, чехи, словаки, югославы… Великий мир славянских народов. За победу! За дружбу! — с воодушевлением заключил Ян, поднимая стакан.

Глаза подпольщиков повлажнели. Вскоре наступили минуты прощания.

Райком партии и райком комсомола вместе с командованием бригады высоко оценили деятельность Ани Морозовой, сумевшей сохранить подпольную группу и вести успешную разведку на аэродроме.

Спустя несколько дней после получения нового комсомольского билета Морозова ушла на фронт в составе объединенного советско-польского отряда, выполняла сложные задания командования.

В конце сорок четвертого года в Польше, недалеко от Варшавы, небольшой отряд разведчиков-партизан вступил в неравный бой с фашистами. В этом отряде была и Аня. Пуля пробила плечо, руку, но она продолжала сражаться. В здоровой руке последняя граната. Окруженная гитлеровцами, Аня положила гранату на грудь, к сердцу. Раздался взрыв. Это было недалеко от деревни Грозданово, в ста пятидесяти километрах от Варшавы.

После изгнания оккупантов останки героини были перезахоронены в братской могиле, недалеко от сельской школы. Теперь она носит имя Ани Морозовой. На могиле плита с надписью: «Здесь покоится советская разведчица Аня Морозова и два польских патриота». И чуть ниже: «Спи спокойно на польской земле».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1965 года Анне Афанасьевне Морозовой посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

В поселке Сеща в честь героев подполья воздвигнут гранитный монумент. Юные борцы бесстрашно смотрят в необъятную даль полей и лесов.

В Сергеевке, где партизанами был разгромлен санаторий фашистских асов, есть небольшое сельское кладбище. Торная дорожка ведет к обелиску. На нем высечены слова:

«Поворов Константин Яковлевич, один из руководителей Сещенского интернационального подполья. Погиб в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. 1920–1942 гг. Вечная слава героям».

Никто не знает, где приняла земля верных солдат невидимого фронта. Но подпольщики вечно будут жить в памяти народной. Люди, призванные Родиной на борьбу за святое дело, — бессмертны.

Примечания

1

Все для Германии! (нем.).

2

Внимание! (нем.).

3

Командир воздушной эскадры кавалер Рыцарского креста Левес-Лицман остался жив. Он выбросился из самолета с парашютом, был взят в плен. Позднее, в семидесятые годы, подтвердил, что самолет взорвался в воздухе. — (Прим. авт.).

Content

Владимир Соколов
РОДИНОЙ ПРИЗВАННЫЕ
Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Примечания