Ася Михеева

Социальный эксперимент

© Ася Михеева, 2016

© Сергей Христенко, иллюстрации, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

* * *

Skype log-1

Кант (22:57:02 6/11/2021)

Вот что. Скажи, ты насколько в курсе теории Гейла?

Shean (22:58:10 6/11/2021)

Да ни на сколько. Ну, что на портале «Знание-Сила» висело, две статьи или три, не помню. Помню, что подпространством это запрещают называть, а «противоконтинуум» звучит ужасно))) А что?

Кант (22:58:33 6/11/2021)

В общем, там смысл, как я, гуманитарий, понимаю, в том, что чем туда глубже ныряешь, тем гравитация меньше, и в какой-то момент выворачивается вовсе наизнанку. Как на качелях.

Shean (22:58:41 6/11/2021)

Да, точно. И еще там со временем происходят какие-то постэйнштейновские штуки, помню.

Кант (22:58:47 6/11/2021)

Во. Так вот, беспилотно погружать мы уже умеем, а поднимать — нет. А пилотируемых запусков, вообще-то, уже официально было четыре, про неофициальные я не говорю. И вот собственно, на четвертом как раз получилась такая штука — там предполагался повторный выход на орбиту Плутона, поворот и возвращение, а они в начале вошли гораздо глубже, чем нужно было по расчетам — ну, в общем, оттормозили кое-как только в полутора световых месяцах. Ну и их ждут, ждут — по расчетам, они должны были вернуться через полторы минуты — а их нет. Вторая минута — нет. На третьем часу, когда уже фактически был объявлен траур, они хрясь — и выныривают.

Shean (23:01:26 6/11/2021)

О!

Кант (23:07:22 6/11/2021)

Огромное везение, что экипаж был разнополый. Вошли три пары, а вышло пять человек их детей. И двоих стариков вынесли на ручках. Ну и внуков трое. Первое поколение просто не дожило.

Shean (23:10:19 6/11/2021) За два часа?

Кант (23:22:14 6/11/2021)

Да. На этой технологии десяток наиболее землеподобных планет можно обойти лет за шесть.

Shean (23:22:32 6/11/2021)

Шесть для нас. А для них? Я не вижу здесь никаких возможностей

Кант (23:22:56 6/11/2021)

Видишь-видишь

Shean (23:23:26 6/11/2021)

Не вижу. Анабиоз на таких сроках немыслим, а корабль поколений необратимо теряет культуру при соотношении меньше, чем 500 человек на год.

Кант (23:24:46 6/11/2021)

Как насчет полмиллиона?

Shean (23:24:56 6/11/2021)

Чо? Ну, если международный проект, ну… может быть. А…

Skype log-2

Кант (02:15:02 7/11/2021) А, понял! Нет. Абсолютно никаких связей до появления ребенка нет. Ну, то есть, могут быть случайные, но никакого значения не имеют.

Shean (02:15:26 7/11/2021)

Так. И с момента рождения, то есть получения ими, ребенка они считаются родственники? А как это родство называется?

Кант (02:15:48 7/11/2021)

Я же ДВА файла[1] прислал! Ты, что, только первый открыла?

Shean (02:16:45 7/11/2021)

0_0!!!

Кант (02:16:59 7/11/2021)

Ага. Если ты это называешь атомарностью, то я испанский летчик. И это только первый и второй уровень. Свойственников, то есть родни третьего уровня, там получается 36 человек на нос.

Shean (02:17:32 7/11/2021)

Хм, подумать надо. Но, в общем, да. Структурированность годная такая получается. К тому же, если я хоть что-то понимаю, «скумовать» можно кого хочешь с кем хочешь, лишь бы возраст подходил?

Кант (02:17:57 7/11/2021)

Ага. А кто, по-твоему, этим будет заниматься?

Shean (02:18:05 7/11/2021)

Ну, должна быть какая-то внешняя группа. В нормальном эксперименте, ну то есть, на Земле, понятно, а здесь какая-то каста должна быть, причем с другой системой наследования вообще.

Кант (02:18:38 7/11/2021)

Эмбриологи. Они все равно с изнанки системы сидят — им и карты в руки, иначе все равно сами захапают.

Shean (02:18:45 7/11/2021)

Вообще в качестве шутки довольно любопытно. Я с этим поиграю.

Кант (02:18:58 7/11/2021)

Почему в качестве шутки?

Shean (02:20:07 7/11/2021)

Потому что, вообще-то всякий адекватный человек, а ученый в особенности, при предложении поэкспериментировать над людьми обязан хвататься за ружьё.

Кант (02:20:36 7/11/2021)

С одним маленьким исключением. В духе Луи Пастера. Посмотри хистори — я тебе что предлагал?

Shean (02:20:51 7/11/2021)

…поучаствовать?… Ты, отец, с глузду съихал, у меня внучке в школу в этом году…

Кант (02:21:26 7/11/2021)

А нам, как видишь — все возраста нужны. И желательно, чтобы хоть часть популяции понимала, что их ждет.

Shean (02:21:55 7/11/2021)

Погоди, так мы не гипотетически разговариваем, что ли?.

Приложение

Близкие родственники

Родитель — взрослый, несущий полную ответственность за твое благополучие до совершеннолетия.

Сын (дочь) — ребенок, за чье благополучие до его (ее) совершеннолетия ты несешь полную ответственность.

Сибс — старший брат или сестра, которые несут за твое благополучие до твоего совершеннолетия половинную ответственность.

Сиблинг — младший брат или сестра, за чье благополучие до его (ее) совершеннолетия ты несешь половинную ответственность.

Родственники 1 и 2 уровня

Родственники 2 уровня — лица, не несущие ответственности за несовершеннолетнего, но имеющие преимущественное право на принятие таковой ответственности в случае, если ее не могут нести родственники 1 уровня.

Гладиатоp. Год Корабля 286

Денег не хватало. Категорически

Она села на кровати по-турецки и еще раз пересчитала свои сбережения. Конечно, больше, чем год назад, но мало, мало… К тому сроку, как ей придет новая повестка, повзрослеет еще куча народу.

— Не затягивай — предупреждала ее сибса. — тебе надо хорошенько напрячься, если не хочешь остаться бобылкой. Может, все же пойдешь в оранжерею?

Ну уж нет. В оранжерею, где пот течет ручьями и разъедает лицо и одежду, где дышишь, как второго себя несешь, где состаришься за пятнадцать лет — хреначки. Сестра работает там последние восемь лет, и племяшка учится в настоящей школе, не чета там всякой шпане, но Ирина не чувствовала себя готовой к такой жертве.

И вообще пора на тренировку.

Эмануэль, лупившая грушу, приветственно хакнула, остальные промолчали. Слух о том, что Ирина подписалась на участие в уличном чемпионате, пришел быстро. А завидуют или жалеют — по отведенным глазам не понять. Ирина насыпала мелочи в таймер, включила ударный тренажер и вошла в зону действия.

Что-то он сегодня быстро остановился… Жулят нас хозяева… Ирина с подозрением оглядела таймер.

— Что, устать не успела?

— Я на два часа насыпала.

— Два и прошло.

Эмануэль вытерла шею сероватым полотенцем и с отвращением на него посмотрела:

— Третий день забываю домой забрать.

— Мое возьми.

— Так ты че, даже не вспотела? — Эмануэль провела ладонью по Ирининой спине, — Да, тебе этот тренажер уже слабоват. Ходи-ка ты на битку к Карлсову.

— Карлсовский зал мне не по деньгам.

— А переломы лечить тебе по деньгам будет? Так тренироваться, тебя ж порвут. Ты хоть слышала, что Серафима с Четверки возвращается?

Ирина подумала, что сиблик живет с матерью в Четверке, и позавидовала неведомой Серафиме — у нее-то деньжат хватает на межлокальные переезды.

— Если мне жрать не на что будет, я вернее продуюсь.

— В долг возьми до матча.

Ирина только дернула углом рта.

— Ну и дура, — заключила Эмануэль, — костями рискуешь, а деньгами не хочешь. Уж ты реши, идешь ты на это дело или нет, как следует. И отрабатывай дальние удары. С Симкой-Гриндлой в ближнем бою тебе не светит. Основич уже тяжел, Петкуню ты сделаешь, — она помолчала и нехотя добавила, — может быть. Рауль… Ну, тут как пойдет… А Серафиму — нет. Я ее видела в прошлом году. Форму держит.

Ирине показалось слово Гриндла смутно знакомым. Что-то… У них еще ящик тогда работал… Неужто она такая старая?

— Гриндла, это которая двоих убила за матч?

— А, это еще лет десять назад, — кивнула Эмануэль, — нас тогда хотели закрыть эти психи политические, но крыша разобралась. Я тогда только начинала тренироваться, помню, нам еще плату за зал чуть ли не вдвое повысили. Гриндле бабки, бабки с нас, публика в экстазе, а Малорец себе как раз тогда пол-этажа откупил. Все одно к одному…

В цирковом зале было тихо, только в углу гудел батут — сибла Эльзы, тринадцатилетняя Шу отрабатывала прыжки с переворотом. Ирина прошла под трибуной, поставленной на угол и постучала во временную комнатку, где между представлениями жили циркачи.

— Кто еще? — раздался раздраженный женский голос.

— Ирина.

Открыл незнакомый парень и встал в двери, почесывая густую подмышку. Одежды на нем были только обтягивающие трусы. Ирина скосила глаза вниз и невольно сказала:

— Ой… Извини… Я не вовремя?

Парень засмеялся. К смеху присоединились два женских голоса. Один из них, похоже, Эльзин, крикнул:

— Заходи!

Ирина зашла.

Эльза лежала в гамаке. Гипс, кокетливо обвязанный ленточкой с бантом, был подвешен к потолочной скобе.

— Как дела? — весело спросила Ирина.

Эльза махнула книжкой.

— Нет возможности тренировать тело — тренируй ум. Никогда не думала, что голова может так уставать. Ты садись, садись.

Возле гамака лежала стопка других книг. На верхней было написано «Герман Мелвилл».

Парень прошел мимо Ирины, покручивая трусы на пальце, и упал куда-то за груду сложенных трапеций.

Оттуда донеслось придавленное женское «ах».

Ирина с неловкостью поерзала на стульчике. Эльза только рукой махнула.

— Это Тонечка и Танечка. Тони, Ринка же не цирковая, раздеться мог и в постели.

— Приятно познакомиться, Риночка, — донесся женский голос.

— О-очень приятно… — с придыханием добавил невидимый Тони.

— Мы же всегда так живем, без постоянных жилых мест, как у вас. И так за помещение сколько отдавать приходится. Если не шутковать, озверели бы давно.

Эльза сложила руки на животе и внимательно посмотрела на Ирину.

Та встряхнулась и вытащила из кармана тетрадку.

— Так что я поприкидывала, что я могу… могла бы делать… Ты посмотри.

Эльза внимательно просмотрела Иринины схемы.

— Так… носить всю труппу на блюде… Может и пройдет, хотя старше Корабля, конечно… Ходьба по стенам. Недурно. Адекватность посмотрим, как мне костыли принесут… Борьба? Выкинь из головы. Этим, во-первых, занимается всяк, кому не лень, а во-вторых…

— Во-вторых и в последних, это не наш стиль, — отозвался из-за трапеций Тони

— Точно, — не поведя бровью продолжила Эльза, — поэтому бороться мы не будем. А акробатике подучим. Условия прежние.

— А то пойдем в зал, я погляжу? — предложил Тони.

— Немножко попозже, — добавил женский голос.

— Попозже… Да. Ходить по стенам? Как во внешних модулях? Очень мило. А трудно?

— Труднее всего изображать, что тянет к стене. Ходить-то кто угодно может — были бы башмаки магнитные, — оживилась Ирина.

— Завтра, — твердо сказала Эльза, — завтра, после выступления, часов в пятнадцать подходи. Не опаздывай — в шестнадцать тридцать уже уберут реквизит. Меня Тони вынесет и посмотрим.

Ирина подумала и осторожно спросила:

— Долго тебе еще в гипсе?

— Восемнадцать дней. Шесть выступлений без меня, ничего, Шу выпустим.

— Ну, может, тогда…

— Нет, Рина, — твердо сказала Эльза, — месяц общих тренировок — минимум. Начать можно хоть завтра. Но раньше, чем через месяц, на помост ты не выйдешь, будь ты хоть гуттаперчевый мальчик.

— Кто?

— А! — смутилась Эльза, — это… из книжки. Шу я знаю, представляю, что она может, а что ей не дается. Ты же — явление непроверенное. А помост — это помост. Конфуз нас разорит.

Они поболтали ни о чем еще минут пятнадцать, потом Тони выбрался из-за трапеций и поставил чайник.

Танечка оказалась славной девушкой из ближайшего магазина — Ирина сто раз покупала у нее пирожки, но никогда не обращала внимания на то, как Таня мило смеется. Но, как ни хотелось Ирине задержаться, ей уже пора было на смену.

Мариныч выставил мешки в коридор, Толик и Буза переминались в ожидании. Ирина присела и взяла мешок на плечи.

— Куда сегодня?

— В оранжерею. Четвертый сектор, там свои грузали встретят.

За спиной охнул Толик.

— Много? — спокойно спросила Ирина.

— Восемьдесят. Ну и оплата двойная, что ж мы, звери, что ли? — ворчливо ответил Мариныч.

Восемьдесят мешков, да двенадцать этажей до внешнего уровня — завтра она вряд ли покажет Эльзе что-нибудь осмысленное. Хотя если хорошо поесть на ужин, за ночь можно и отойти. С двойной оплаты еще и заначить что-нибудь останется. После тренировки, пожалуй, так и вообще порядок. Ирина повеселела, передернула плечами под угловатыми нагромождениями прессованных удобрений и пошла к лестнице.

— И когда уже мусоропровод починят? — мрачно бубнил Буза.

— Когда починят, нас уволят, — не менее мрачно отвечал ему Толик, — так что нехрен жаловаться.

Однако, ужин пришлось отложить. Возле Ирининого блока переминался какой-то парниша из малорецовских. Пришлось опять переться по лестнице вверх. Офис турнира был на приличненьком седьмом уровне.

Малый, идущий по пятам, ужасно раздражал. Пакет с бубликами и йогуртом шлепался о колени. И очень хотелось есть. Ирина подумала и вытащила один бублик из пакета. Плевать, что всухомятку.

Возле дверей в офис она быстро дожевала кусок второго бублика, засунула недоеденную половинку в пакет. Малый сопел за спиной, она смахнула крошки с губ и мрачно вошла внутрь. Щас ей объяснят, что она для турнира не годится, и попросят вернуть аванс. А где, спрашивается, уже тот аванс? Вот он, два с половиной бублика, да еще мелочи в карманах на два раза по столько же.

В офисе, в креслах, сидели сам Малорец и какая-то удивительно красивая женщина. Нет, — поправилась Ирина, — не столько красивая, сколько яркая. Да даже совсем, наверное, некрасивая. Но… да, потрясающая женщина.

После некоторого молчания женщина решительно сказала:

— Нет! Ни в коем случае!

Малорец потер ладонью толстую щеку.

— Точно?

— Абсолютно, — сказала женщина.

Ирина тихо отодвигалась спиной вперед к двери, прикидывая, сколько ж времени ей дадут на возврат аванса.

— Идите сюда, девушка, — непререкаемым тоном заявила яркая женщина, — посмотрите, что он вам собрался предложить!

Ирина взяла у нее из рук глянцевый плакат и сумрачно в него посмотрела. На плакате красовалась девица в алюминиевых доспехах и таких же рукавицах.

— Я это не одену. В этом невозможно работать.

— Она же работала, — недовольно возразил Малорец.

— И что, побеждала?

— Какая разница? Народу на нее все равно сбежалась уйма.

Женщина отобрала у Ирины плакат и обошла ее со всех сторон.

— Будем говорить о возможном. Вы согласитесь надеть точно такой же, как сейчас на вас, но серебристый комбинезон?

— Да, — спокойно сказала Ирина — это удобно. Только разве что марко будет.

— Покраситься в платиновую блондинку?…

— Нет, — ответила Ирина, но женщина перебила ее, — да, да, вижу, не годится. Мы вас немного подтемним и все. Замечательно! — она обернулась к Малорецу, — косметика, форма, рекламная кампания — все делаем в стиле «рифеншталь-восемьдесят». Сила и правота. Нордический тип.

Она прошла мимо ошарашенной таким напором Ирины и уселась за стол. Пощелкав немного в компьютере, она распечатала несколько страниц и протянула их Ирине.

— Так?

На Ирину смотрело ее собственное лицо. Ее собственная прическа. Ирина в белом комбинезоне поднимала факел, за ней шли двое мужчин. На другой картинке Ирина и мужчина, стоящие в профиль, вытянули руки вперед. В его руке был молоток, в ее — что-то похожее на половинку секатора, что видела Ирина у сестры в оранжерее.

На третьей Ирина в прыжке рвала трехцветную ленту. Тут, правда, на ней был синий комбинезон.

— Ох, — только и сказала Ирина, — и вы это… прямо так и нарисовали?

Женщина прыснула.

— Ох, ну, народ… Это искусство Советского Союза, плакаты к Олимпиаде-восемьдесят. Но, я вижу, вам нравится.

Ирина кивнула и протянула листы Малорецу.

— Простенько как-то, — недовольно протянул тот.

Женщина повернулась к нему вместе с креслом.

— Вы нанимаете дорогостоящего дизайнера, а потом учите его работать? Этот стиль и должен быть предельно простеньким. В этом-то и есть самый цимес, дорогой Юджин Славянович. Как можно проще.

— Нуу, — проворчал Малорец, но продолжать не стал.

— Как вас зовут? — обратилась женщина к Ирине.

— Валитнова Ирина Сергеевна.

— М-ммм… Вольта была, кажется…

— Да, ее Гриндла порвала еще двенадцать лет назад, где-то так…

— И опять Гриндла… — усмехнулась женщина и испытующе посмотрела на Ирину, — не боитесь?

Ирина дернула углом рта.

— Когда много работаешь, бояться некогда.

— Биовольта.

Женщина с удовлетворенным видом откинулась в кресле, рассматривая Ирину, как неведому зверушку.

— Это что такое? — удивился Малорец.

— Это значит, живая, настоящая — но при этом электрически заряженная.

Малорец успокоился, но Ирина — нет. В объяснении женщины-дизайнера ей почудился какой-то подвох. Спросить у Эльзы? Да. Хотя, в общем, это всего лишь реклама.

— Скажите, пожалуйста, как относятся ваши родственники к вашему участию в боях? — вдруг поинтересовалась женщина-дизайнер.

— Я сирота, — мрачно ответила Ирина.

— Причины? — она подняла бровь.

— Алкоголизм.

— Сибс?

— Работает в оранжерее, поднимает ребенка, ей не до меня.

— Кум?

— Она с сибликом в другой зоне.

— Биовольта, — утвердительно повторила женщина, — самое оно. Красный платок на шею — носить постоянно до самого турнира и во время, ну, кроме боев, возможно. Волосы покрасим прямо сейчас. Я скажу девочкам, пусть снимают мерки. Фотограф придет через полтора часа, вы еще успеете поужинать со мной после парикмахера.

Она повернулась к Малорецу.

— Я вам обещаю, что за нее будут болеть минимум четыре уровня в полном составе. Весьма фактурная девушка.

Ирина пошла вслед за женщиной, с удовольствием думая о том, что бублики, похоже, остаются на завтрак.

Ночью ей приснился отец, молодой, еще не лысый, как в конце, веселый и толстый. Он жарил яичницу из настоящих яиц, с круглыми желтыми глазками, посыпая вокруг укропом. Потом он гулял с ней по внешнему периметру, между деревьев, и валялся на траве, и бросал ее к высокому потолку. Она визжала, переворачиваясь, он ловил ее большими волосатыми руками и густо смеялся.

Проснувшись, она долго сидела неподвижно на кровати. Потом автоматически вскипятила чайник, постояла перед зеркалом над умывальником, но ни умываться, ни пить чай не стала.

Через полчаса она уже стучалась в цирковой зал.

— Тони?

— Кто ходит в гости по утрам? Да лишь проклятый трам-пам-пам! — раздался заспанный голос Тони. Тут он вылез и сам.

— Ринка? Привет! Почему ничего не принесла к чаю?

— А… растерялась она, — щас… Сейчас сбегаю.

— Погоди. Трусы надену и пойдем вместе. Расскажешь, что у тебя стряслось. Ты девушка деликатная, просто так бы не прискакала в такое неприличное время.

Ирина сбивчиво пересказывала Тони свой сон, пока они покупали в складчину бублики и халву. Тони хмыкал и балагурил, но на полдороге назад вдруг остановился и неуклюже взмахнул руками.

Ирина смотрела на него. Тони задумчиво подошел к стене и поскреб ее ногтями.

— Донна порка санта вагина алина-марина, — невнятно сказал он, — а интересно…

Ирина попробовала объяснить сначала, но акробат махнул на нее рукой. Ирина присмотрелась к нему и удивилась.

Тони поднял брови и внимательно смотрел на кончик носа.

— Стоп! Молчи! — он поднял руку, а вслед за ней и взгляд. Глаза его сияли.

— Я понял! Ринка, ты гений. Пружина, объем, удары — человек, заполняющий ВСЕ пространство — это роскошно. Двое — это танец. Свобода. Попробуем?

— Пружина, — уточнила Ирина.

Тони махнул рукой.

— С батутов снимем. Бегом, бегом!

— Чем дальше она зайдет в этом турнире, тем хуже для нас, — прокомментировала Эльза. Тони отмахнулся.

— Ай, старушка, нельзя же быть настолько эгоистичными!

— Как знаете, — спокойно ответила Эльза.

— И обувь подберем, — он заметно загорелся, даже эльзино неодобрение стекло с него как с гуся вода. Ирина даже подумала было послушать Эльзу и не лезть в эту авантюру, но Тони остановить было нереально.

— Что-то надо придумать, чтобы не проскальзывать, магнитные ботинки?… Нет, калоши, калоши, как у Внешников, такие, знаешь, резиновые…

— Ко мне тут приходил один мальчик, Тони, ты его видел, рекламу нашу делает, — сообщила Эльза, беря с пола книгу, — Женька. Так он говорил, что на Биовольту ставят больше, чем на всех остальных, кроме Гриндлы. Это притом, что ее почти никто в бою не видел. Ринка, это серьезно. Помяни мое слово.

Она уткнулась в книгу. Ирина немного помолчала, ожидая продолжения, но вскоре встала и вышла в зал. Тони уже гремел там железом и гонял Шу складывать батут.

Вечером, после тренировки, она сидела в кафе и с удовольствием жевала поджаренные соевые колбаски, запивая томатным соком. Плечи приятно болели. Карлсовская битка действительно была помощнее, к тому же удалось поработать в спарринге с интересным новичком. Усатый, худой, он пару раз хорошо вмазал ей, но и сам потерпел. С татами они сходили, дружно покряхтывая и улыбаясь друг другу.

Кафе находилось возле большого служебного узла, поэтому здесь никто сроду не засиживался. В постоянном гуле посетители быстро ели и убирались прочь. Взамен прибегали новые, тем более, что кафе стояло на перекрестке периметра и основного диаметра, толкотня за стеклянными стенами не прекращалась даже ночью. Обслуга тут была сплошь глуховатая. Ирина не любила посиделок с поболталками, и для нее тут было даже слишком хорошо. Однажды она здесь — нет, не здесь, конечно, а за вон тем столиком, что между воздушной трубой и стеной — даже заснула. Официант разбудил ее уже ближе к утру. Ну, отец тогда еще был жив, и домой она старалась вообще не ходить.

Она уже допила сок и обдумывала вопрос о добавке, когда увидела, как между столиками протискивается Основич.

Она молча смотрела, как он плюхнулся за ее столик и заказал две двойных рыбных котлеты.

— Ешь, — он пододвинул одну тарелку к Ирине, и взял вилку.

— Привет, Основич, — сказала она, задумчиво посмотрела на котлету и тоже стала есть. От Основича все равно не избавишься.

Они сосредоточенно жевали, потом дружно подбирали подлив корочками.

Потом Основич многозначительно откашлялся.

— Спасибо, — высказалась Ирина.

— Сама такая, — ответил Основич, сбитый с мысли, — чего ты в эту кашу полезла, а?

Ирина сморщилась и поглядела в потолок. Одна из отводных труб мелко вибрировала, добавляя обертонов в глухой низкий шум.

Основич постучал вилкой о тарелку, привлекая ее внимание.

— Тебя кидают. Мужики — понятно, у них работа такая, но ты — просто мясо. Чтоб народа побольше пришло.

Он покачал плечами, почесывая грубой рубашкой спину.

— Я не хочу тебя расхолаживать, Ринка, но ты должна знать — Гриндлу обещали Записать, если она возьмет еще один матч.

— Записать?

— Да. Это уже не вопрос денег. Она и так обеспечена, особенно если возьмется охранять кого-нибудь, или тренировать. А Запись… этим не шутят.

Ирина молча смотрела на Основича.

Он неловко пожал плечами.

— Ты ведь не откажешься.

— Нет.

— Все равно лучше знать. По-моему, так. Эмануэль мне голову оторвет.

— Да я ей не скажу, — утешительно сказала Ирина, — пусть думает, что я не знаю.

— Ты… Занята сейчас? А то сходим в человеческое место… Я угощаю.

— Неплохо бы, — Ирина с сожалением покачала головой, — мне еще кое-куда надо…

— К этому, как его, танцору твоему?

— Не моему и не танцору, — раздраженно ответила Ирина, — а по делу.

— Он тебя хоть покормит?

Ирина пожала плечами.

Основич крякнул и вдруг улыбнулся.

— У нас на складе все мужики мне завидуют. Ишь, с Биовольтой знаком. Я раньше и не замечал, что ты красивая.

Турнир начался довольно обыденно. Ирина быстро заломала Петкуню, за что получила нагоняй от Малореца — насчет того, что люди платят за зрелище, а тут три секунды и аминь. Основич побил Рауля и достойно вышел от приезжего усатого мужика, едва его не одолев. Гриндла вышвырнула Болеслава за помост так, что публика едва успела расступиться. Ничего непредсказуемого не произошло, и вторую неделю Ирина за процессом почти не следила — там бились все незнакомые дядьки, а ей надо было работать.

В пятницу Гриндла сломала руку усатому мужику, потом до среды ничего интересного слышно не было. Ирину стали узнавать на улице, приходилось на работу надевать бандану и самый затрапезный черный костюм — ну, как же — Биовольта, и мешки с дерьмом таскает.

Потом она сознательно перестала следить за ходом турнира. Ее вызывали загодя, она приходила, лупила кого-то, радовалась, уходила и работала, и тренировалась, и спала.

По утрам она ходила в цирковой зал и работала с Тони. Эльза поила ее чаем, и рассказывала смешные истории из прочитанных книжек. О делах больше не заговаривали.

Плакаты с ней висели даже на десятом уровне, по крайней мере возле лестниц. Ирина с Бузой устанавливали на восьмом несколько больших холодильников, так и там на каждый черно-красный плакат с насупленной или оскалившейся Гриндлой торчало по серебряно-синему плакату с ней. Ирина тайком содрала по одному и унесла домой. И тот, где она с факелом, и тот, где выставив вперед ладонь, отодвигает что-то темное, и тот, где рвет ленту. Все же память останется, даже если до премии она и не доберется. Впереди у нее было еще три, а то и четыре схватки.

В тот день Ирине все время казалось, что она что-то упускает, и постоянно про себя махала на это рукой. Все что-то говорили, куда-то ее водили, что-то измеряли, на нее смотрела и орала какая-то толпа, и в нос ей совали камеру. Наконец, слава богу, все это кончилось. Коридор квадратного сечения, за десять метров отделено от толпы натянутой веревкой. Металл стен поблескивает, изгибаясь в местах заклепок.

Ирина облизала губу и резко выдохнула.

— Я уступаю выбор оружия Серафиме.

В ухнувшей толпе она заметила вытаращенные глаза Эмануэли, схватившегося за голову Рауля, перевела глаза на насупившуюся в ожидании подвоха Гриндлу и добавила:

— Ввод дополнительного условия.

Гриндла понимающе качнула головой и медленно улыбнулась.

— Тогда — финка.

— Финка, — равнодушно подтвердила Ирина, — Тонечка, неси…

Акробат пробился сквозь толпу с сумкой и поставил ее у Ирининых ног. Она наклонилась, открыла молнию. Два широченных пластиковых пояса с металлическими кольцами, и две системные пружины выпали на пол с громким лязгом. «Что это, так тихо»? — подумала Ирина, поднимая пояс.

— Пружины цепляем во-он там (все послушно задрали головы к потолочной скобе возле стены) и за пояс. Боевое пространство — от пола до потолка, а вбок — куда допрыгнешь. Плоскость уменьшается, объем увеличивается. Все.

— Хм…

Ирина почувствовала, что руки у нее внезапно ослабели, но Малорец, потерев подбородок, еще раз хмыкнул, — уже одобрительно, и обратился к Гриндле:

— Оружие ты уже выбрала… Значит, на изменения согласна.

— Да, — тускло ответила та, не отрывая взгляда от поясов, — я ее все равно порву. Только больнее.

— Готовьтесь.

Тони и какой-то малорецовский малый полезли цеплять пружины к скобам. Тонька уже слез, а малый все пыхтел на верхних скобах, крепя тугую пружину, и матерился вполголоса.

— Карабин-то застегни, идиот, — наконец не выдержал какой-то дядька в толпе, — гробанется же Серафима бестолку.

Тони подлез к малому метра на три вверх и вполголоса давал указания, что и как крепить. Толпа молча смотрела вверх.

Ирина тем временем протянула Серафиме калоши.

Гриндла посмотрела на них, на Ирину, на гладкий металл потолка и тихонько засмеялась.

— Убери. Спасибо.

Ирина почувствовала что-то странное в горле, но Гриндла уже снова выпятила челюсть и набычилась.

В какой-то пустоте Ирина чувствовала, как Тони крепит у нее на боках мягкие прокладки и пояс, как вдвоем с Основичем растягивает пружину и основательно цепляет за кольца. Пружина освободилась и дернула Ирину вверх.

Она свободно повисла над толпой. Калоши оказались на уровне лиц. Пружина на противоположной стене вздрогнула и вынесла Серафиму. Та повисла на мгновение, подергалась, осваиваясь, и ударила в стену тяжелыми берцами. Обувь скрипнула, проскальзывая, но толкнула Гриндлу вперед. Долетев до Ирининой стены, Серафима ударилась руками, согнулась и добавила ногами. Толчок подбросил ее под потолок. Еще один удар широких каблуков, переворот…

— Неплохо, — Гриндла шмыгнула носом и проверила что-то за пазухой.

— Я бы все-таки советовал одеть калоши, — вежливо сказал Тони, — ваша обувь скользит.

После паузы раздался голос Малореца.

— Готовы?

— Да, — глухо ответила Гриндла.

— Готова, — отозвалась Ирина.

Малорецовские малые вытащили на видное место гонг, принесли шефу било в ларце. Малорец взял било и постучал по ладони.

Ирина и Гриндла вытащили ножи одновременно.

Сквозь толпу в это время пробивался приезжий мужчина. Его сиблинг с сыном с утра ушли на этот идиотский турнир, он-то хотя бы выспался (еще не хватало гробить отпуск), но теперь жалел, что не пришел раньше. Это зрелище — совершенно не для тринадцатилетнего паренька. В это момент толпа ахнула. Мужчина с досадой остановился и отер с лица мелкие кровяные брызги.

На что люди тратят здоровье!!! Ну, та баба, которая в черном, это просто бой-машина, но и из нее вышел бы неплохой грузчик. А эта, в блестящем? Ишь, как мячик, и все ногами. Да на Внешних Модулях ей цены б не было. Нет, эта задуряловка только для быдла. Работы нет, стоят, пялятся… надо племянника забирать отсюда, хоть у себя к делу пристроить. Это же надо, сколько за вход-то еще дерут!!!

Ирина почувствовала боль в предплечье, уже перекувыркнувшись и ударившись ногами об пол. Хорошо, что не ножевая рука. Но теперь руками вообще нельзя ударяться. Лучше уж задницей, хотя тоже чревато. Так, летит, нож в левой, так, ага, толчок, переброс, пинай! Кувырок, уход, удар. Оскаленное лицо Гриндлы вдруг оказалось так близко — йо, она кусаться успевает, толчок, чуть не выронила нож, удар спиной, все на миг поплыло, ну уж нет, толчок, удар, толчок, набрать скорость, вот она наперерез, рукой оттолкнуть, а-ааа, — больно! Во второй руке нож вдруг легко нырнул вглубь, кисть вывернуло, когда Гриндла грудью ударила в плечо, в другой руке накатила дикая боль, она ударилась плашмя, лицом о стену, завертелась на пружине и вдруг ее поймали.

Серафимы не было видно, только натянутая пружина уходила в гущу толпы. Ирину потянули вниз.

Приезжий нашел своих возле самого ограждения. Серебристая деваха стояла с залитым кровищей плечом, рука висела плетью. Она была бледная, как полотно и тряслась.

— Что вы тут? — сердито спросил он младшего брата.

— Прикинь, Биовольта-то!!! Раз — и в печень!!! — возбужденно сказал сиблинг. От него разило пивом. Приезжий поморщился. Мальчонку точно придется забрать. Если б еще сын был жив! Эх… Да, работа на Модулях опасная. Но уж лучше, чем вот так — юшкой в толпу расходиться.

Племянник стоял молча, приоткрыв рот.

— Пошли отсюда, — с досадой сказал приезжий брату, — пойдем на периметр лучше сходим, мороженого парню купим.

Они вытолкались из толпы, жадно спрашивавшей их, что там Гриндла — сдохла? Сиблинг остановился со знакомым мужиком обсудить подробности, и тут приезжий круто развернулся и попер обратно к ограждению.

— Эй, девушка, — окликнул он серебристую, — Эй, де-вуш-ка!!

— Че тебе? — обернулся какой-то тип со складчатым затылком.

— Передай визитку.

— Ишь, че… — ухмыльнулся тип.

— Да де-вуш-ка!!! — мрачно рявкнул приезжий и блестящая его таки услышала.

— А… да? — она взялась здоровой рукой за пробитое плечо и подошла к ограждению. Толпа взвыла, но складчатые типы отпихнули ее, почему-то не тронув приезжего (еще бы, подумал он, я таких без соли на завтрак ем).

— Держи, дорогая, — протянул он визитку, — двигаешься хорошо. Надоест тут херней этой страдать — приходи, возьму стажером.

Она протянула руку и послушно взяла. Он проследил, чтобы визитка была засунута в карман, а карман закрыт на «молнию», после чего протолкался наружу. Брат с сыном уже куда-то убрел. Теперь искать его, алкаша…

Ирина мерялась с Эльзой гипсами, потом Танечка их сфотографировала. Шу немедленно влезла в обновку и ускакала к подружкам, Эльза и Тони свои подарки тоже надели. Неизвестно откуда свалившийся мальчик Женя (он пришел-то уже не втрезве, а тут совсем разъехался) кричал тосты и хрустел чипсами.

— Тебе когда гипс снимают? — спросила Ирина.

— А послезавтра… — блаженно потянулась Эльза и поправила шляпку.

— Хорошо тебе, — засмеялась Ирина, — я вот только через месяц, говорят, в норму войду. А потом еще обратно в силу входить… Так что я теперь не скоро к тебе на смотрины приду.

Эльза помрачнела и печально посмотрела на Ирину.

— Какие смотрины, горе мое? Ты ж теперь кто? — ага, правильно, супербоец. Тебе сколько контрактов на бои предложено?

— Так я от всех отказалась. Долг за жилье выплатила, на лицензию хватает, теперь только постоянную работу найти, и все, горя нет. Знаешь, как надоело грузить? Пупок-то развязывается…

— Да я не о том. Наш клиент кто? Родители с мелкими. Мороженое, добрый клоун, Танечка в костюме Микки Мауса. Сок, минералка, газировка. Безопасность и приличия. Публика по крошечке собранная, выпестованная. А на тебя кто пойдет? — ага, гопники. Сами не задержатся, а нашу публику за два сеанса распугают навсегда. Я ж тебя предупреждала.

Ирина понурилась.

— Ну да…

Эльза скривилась.

— Ты-то понятно. Когда из сортирной дыры лезешь, о карьере как-то не думается — воздуху бы. Но Тонька, балбес. Дважды два сложить… А! Подожди… Турниры-то ежегодно, забудут.

— Не забудут, — вдруг влез мальчик Женя и радостно захихикал, — и не дадут забыть. Ты, звезда, теперь звезда навеки, потому что рыцари побеждают чудовищ нечасто на самом-то деле, а легенды народу нужны.

Эльза вдруг побелела и схватилась ладонью за рот.

— Что такое? — удивилась Ирина, а Женя продолжал, — нас, пиарщиков, таким делам учат. Легенд — их же мало настоящих-то, и коли повторяются — надо хватать. Даром что это тебе руку оторвали («Ну, не оторвали…» — возразила ничего не понимающая Ирина), а надо наоборот, зато и Серафиму откачали, то бишь ты, между прочим, еще и не убийца…

Эльза отвернулась и стала рыться в книжках.

— Да, — сказал Женя, — и маму ейную тебе полагалось бы как раз порвать… но и без этого сойдет. Архетипы — страшная сила. Тебя еще поколения два-три помнить будет.

— Вот она, — тусклым голосом сказала Эльза, открывая книгу, —

«Неисцелимая

в плече нечистого кровоточащая

зияла язва — сустав разъялся,

лопнули жилы; стяжал в сражении

победу Беовульф, а Грендель бегством

в нору болотную упасся, гибнущий,

в берлогу смрадную бежал, предчуя

смерть близкую; земная жизнь его

уже кончилась…»

Мальчик Женя притих, Тони с шумом пил чай, Ирина откинулась в складном кресле, внимательно слушая эльзино чтение, и вертела здоровой рукой в кармане бумажный прямоугольник.

«Виктор Мишле. Экстренная Ремонтная бригада внешних сооружений. Зона 2, Уровень 8, Блок 417- С26»

Электрик. Год Корабля 323

Даже по прошествии многих лет Володька часто видел во сне баньши. Черные лохматые тряпки, висящие на ветках, несущиеся по ужасному, огромному, такому неправильному небу. Баньши сами по себе не были опасны, так, «неагрессивная форма жизни», но это небо… Даже отец как-то ежился, выходя из времянки на открытый воздух.

Они с отцом тянули сетку от спешно строимой ГЭС к жилым кварталам. Энергию Катеров экономили. Какие-то незнакомые парни расчищали просеку и врывали столбы, а отец в кошках висел на верхушке столба и крепил провод. Володьке, стоявшему на подхвате, приходилось постоянно таращиться вверх. Белые и серые завитки, башни, клочья падали вбок, из-за леса появлялись новые. Казалось, что они с отцом висят на стене и разглядывают пар, сползающий по трубам рефрижераторной.

— Ты что, заснул опять? — раздраженно шипел отец.

Володька совал ему сменный ключ или проволоку, отец бросал вниз предыдущие инструменты.

— Достань пару изоляторов.

— На.

— Не этих.

— Пап, отпусти меня на обед к сибле?

— А пожрать? Я тебя вечером на руках, что ли, понесу?

— А ты мне хлебушка отложи, я в смену перекусаю.

— Ты к ней каждый день ходишь. У девки мать есть. Дай четырнадцатый.

— Вот. Ширка в разведке. Там карантин длинный, она между рейдами все равно в садик не попадает. Сонька уже вся задерганная.

— Сколько она уже в интернате? Кусачки.

— Два месяца точно.

— Да, рановато… Ну, в выходной возьми ее к нам, я все равно к Валентине пойду. Только чтоб никакого срача! И если она мне опять в инструмент залезет, на себя пеняй. Все, тяни провод.

Он бежал по просеке, стараясь смотреть под ноги — сбоку стволы, стволы — больно уж не похоже на привычный зеленый огуречник оранжерей, чуть вверх — небо. Голубое, лакированное. Бр-р-р. Да и дорожка вся в каких-то торчушках — то помятости покрытия (кочки, сказал отец), то вообще возмутительные подножки — корни, трава какая-то. Только возле интернатов наконец-то залили нормальное покрытие, гладкое, можно идти, не глядя под ноги.

Малявочник был открыт — въезжала машина с обедом. Володька проскользнул вдоль ворот, свистнул кибу — охраннику, чтобы его зарегистрировали и шмыгнул в летнюю обеденную, над которой, как нарочно, даже тент сняли. Впрочем, малята-то неба вообще не боятся.

Сонькину группу как раз рассаживали. Два десятка трехлеток пищали, ныли, подскакивали и слезали с лавок. Володька окликнул Ольгишну — ту няньку, что возилась к нему поближе:

— Я Соньку сам покормлю, а?

— Стой там, — проворчала Ольгишна, — запретили с наружниками контакты.

— Какой же я наружник? — поразился Володька, — мы ж в периметре работаем!

— Какой, какой. А хоть какой. На Третьей Базе зараза. Стой в уголку, да смотри, скоро и это запретят.

— Я ее послезавтра взять хотел… — сообразил Володька

— Ох, милый… — вздохнула нянька, — да я ж завсегда, ребенкам в интернате подолгу нехорошо, а вот видишь… Я тебя знаю, ты парнишка хороший, что бы и не дать сестричку, а вот неладно… да и невкусная эта рыба, и чистить ее повара замучиваются, и кто ее еще знает, вредная она или нет, а сразу деткам…

Володька и сам без особой охоты ел рыбу, но другой местной еды пока не было — что-то не успело вырасти, что-то не прошло еще всех проверок на токсичность. Он сочувственно посопел и вытянул шею, разглядывая Соньку.

Вот они — черненькие блестящие волосики, ручка с перевязочкой на запястье, размахивающая ложкой. Она смотрела в сторону бака с ухой и нетерпеливо подпрыгивала на лавке. «Не дадут. И на закорках не поносишь теперь. Как она, одна? По вечерам наверняка ревет». У Володьки предательски задрожал подбородок, но он скрепился.

Туча, переползающая впереди между крышами интерната, разорвалась на части. Володька непроизвольно посмотрел вверх, и облегченно вздохнул, увидев заволокший небо туман. И тут прямо над его головой полетела стайка баньши. Володька стоял, замерший, и только когда последний черный клок исчез в тумане, услышал причитания Ольгишны и Сонькин плач.

— Нельзя, милая, к братику. Ну нельзя, лапочка, другой раз. Помаши сибсу ручкой, он придет потом, потом, сейчас кушать надо… Иди, Вовка, иди. Не тревожь ее. Позвони на недельке с участка, мы ж скажем, когда разрешат… Иди же, ну?

Ширка нашла его возле водокачки. Обитатели поселка мрачно набирали ведра и удалялись, или останавливались и трепались на тему того, что водопровод обещали проложить еще по теплу, а скоро, говорят, средняя температура свалится к нулю, а во времянке и так жить невозможно…

Ширли сидела прямо на кочке, в сторонке от судачащих строителей и гоняла во рту зубочистку. Только подойдя к Ширли вплотную, Володька понял, что зубочистка у ней не обычная, пластиковая, а органическая, тоненькая, с пушистой метелкой на конце.

— Это съедобное? — восхитился он.

Ширли, казалось, не сразу поняла вопрос, затем вытащила зубочистку изо рта и поглядела на нее:

— Трава-то? Для коров съедобное.

Она отшвырнула зубочистку в невысокие заросли, из которых, похоже, и выдернула, и с затруднением поглядела на Володьку.

— Как там Сонья?

— Меня к ней больше не пускают, — мрачно ответил он, — карантин какой-то.

— Что попало… Осень началась, холодно, ультрафиолета мало — у всех иммунитет валится, и сразу карантин… Нет чтоб побольше иммуномодуляторов спустить, козлы вонючие

— Мне говорили, зараза…

— Зараза на Третьей. До нас дойдет, конечно.

— Так правда?

— А ты как думал? — удивилась Ширли, — и на Земле люди болели, а тут неизвестная фауна. К тому же если мы их едим, неудивительно, что они нас едят, правда?

За что Володька уважал Ширку — так за то, что она говорила с ним, не как с маленьким. Иной раз половину того, что она говорила, Володька не понимал, но изо всех сил делал осведомленный вид.

— А рыба?

— Что рыба? — Ширли подняла брови.

— Ну, мы ж ее едим…

— Не всю же. Нашли нетоксичный вид, который можно добывать тоннами — и тащим. Как только мы сможем сами кормиться и поддерживать технологический уровень, Корабль уйдет.

— Куда?

— Да для нас это неважно. Важно до того определить, справимся мы с этой планетой или нет. Поэтому строители и выброшены в такие идиотские условия, с минимумом поддержки. Время экономят, гады. Для Корабля каждый день возле планеты — зверские энергозатраты. Он же рассчитан на Гейлово пространство, где гравитация обратная.

Ширли с усмешкой посмотрела на развесившего уши Володьку.

— Учиться бы тебе. В Инженеры отец не отпустит?

— Ну ты что… Это же столько денег! — серьезно сказал Володька

— На блядей у него денег хватает. Ладно. Он знает, что и я бы помогла — не хочет. Так у него без проблем — и на подхвате кому постоять, и тебя вроде не без дела оставит. Ну, может, потом сам, заочно окончишь. Хотя это, конечно, уже не то.

Так Сонью когда последний раз видел?

— В обед… — потупился Володька.

— И что?

— Да веселая, ложкой машет… Меня вот только увидела, разоралась.

— Это нормально.

Ширли встряхнулась.

— Я еще зайду на той неделе. Или через. Как вернусь. Ты уж будь в курсе, а?

— Конечно, — неловко сказал Володька, — я, это… я понимаю.

— Тебя садиковское начальство отличает. Если что, и скажут больше… Ты же самый заботливый сибсик, а я обыкновенная мамашка.

Володька залился краской и умоляюще посмотрел на Ширку. Так и есть — она смеялась.

— Ладно, не стремайся. Позывной не потерял?

— Нет.

— Ну, удачи.

Ширли гибко поднялась и ушла, а Володька смотрел ей вслед и дивился — как это она умудряется сначала обсмеять, а потом приободрить? Позывной-то был служебный, закрытый. Володька знал его довольно давно, что было, разумеется против всяких правил… Пока, тьфу-тьфу-тьфу, этот номер еще не пригодился.

Через день он позвонил в детский комбинат и спросил Люсиль Ольговну.

— Эта твоя Ширли, — голос Ольгишны срывался от негодования, — вечером по крыше залезла. Тьфу! Сама разведчица, должна понимать. Табельщику позвонили, а она с утра в поиске. Вот вернется, ей шею-то намылят, козе.

Володька только подумал, что это, конечно, несправедливо — не пускать к ребенку даже после карантина, но ничего не сказал. По-своему старая нянька тоже была права.

В понедельник отец не появился на площадке.

Володька бросил сумку у табельщика — уж пусть лучше отец его потом отлупит, зато зачтут хоть полтрудодня, и побежал искать. Бывало так, что отцу после выходных становилось нехорошо. Тогда важно было его отыскать чем ему с похмелья поправиться, а кто, кроме Вовки, будет этим в рабочий день заниматься?.

Валентинин Женька сидел, как барин, и учил уроки.

— А он не был, — неприязненно сказал он Вовке, — мамка весь вечер прождала, по уху мне заехала со зла. А мне бы и хоть два раза, лишь бы твоего больше не видеть.

Вовка скривился и ушел. Он сбегал и к Марише, отцовой бывшей, но там, натурально, вообще во всем бараке никого не было.

В закусочной отца вчера видели, и ушел он оттуда не поздно, хотя и изрядно нагрузившийся.

Володька сбегал в бригаду вернейшего отцова товарища, Игната, потом, уже почти без надежды, к Ригану и Франьку. Отца с вечера никто не видел.

Было уже к вечеру, когда вымотавшийся и усталый Володька вернулся домой. Дверь так и стояла с утра запертой на три оборота, стало быть, отец не приходил.

Из соседнего окна барака высунулась пухлая соседка. Отец вечно к ней прислонялся, хотя и безуспешно.

— Вовик, ты чего не на работе?

— А вы отца не видали?

— Вчера утром видала, как же.

— Пропал.

Соседка почмокала губами.

— Базу, поди-ка, всю уже обегал?

— Ну конечно.

— Ну, сходи на табель, пусть поиск объявляют. Генка хоть и дурак, а смену бы прогуливать зазря не стал.

Володька побрел к домику табельщика. Соседка высунулась из окна и закричала вслед:

— Потом вертайся, покормлю хоть тебя!

Володька махнул рукой в знак согласия. Через десять минут он уже уговаривал табельщика поискать отца по общей связи. Тот отнекивался, дескать, отоспится твой папанька — не расплатится потом за зряшный звонок; но Володька упорствовал.

— Никлас Катринович, пожалуйста! Я уже весь поселок обегал!

Табельщик был дед, в общем, не вредный. Поломавшись еще для порядку, он поднял трубку и попросил:

— Коммутатор? Дайте больницу… Нет, доча, со мной все в порядке, у меня мужик один потерялся… Соединяй. Приемный покой? С Шестой базы беспокоят. Привозили? Что? Погромче! С обрыва? Ну, поделом, поделом. Спасибо, передам. Когда? Завтра заедешь? Я Маришу сто лет не видел, привезешь, а? Ну и что, что сопливит, тут все сопли на кулак мотают, пусть закаляется.

Он опустил трубку.

— С обрыва ухнул твой папанька. Ну, помнишь овраг у нижней дороги? Промахнулся, видать, тропинкой. Ногу поломал. Его там, внизу, поутру бетономешалка подобрала, так что лежит он в больнице, все порядке.

Вернувшись совсем уже ночью из больницы, Володька в один присест умял целый батон с вареньем. Лизабета Джоновна смотрела на него и вздыхала, поправляя черный лифчик, выбивавшийся из-под широкого декольте красивого цветастого платья.

— Я б тебя оставила, — сказала она извиняющимся голосом, — Геннадий бы потом деньги отдал, да Матвей тогда точно решит, что у меня с ним амуры. Сибс-то твой далеко, я чай?

— Алек на Корабле остается, — важно ответил Володька, — он агроном оранжерейный. На ребеночка копит, не до меня ему.

— А кума твоя? Как Соньку пасти, так ты родственник, а как помочь?

Володька задумался.

— Так она в поиске, наверное.

— А ты сходи еще раз к Катринычу, да попроси, чтоб с ихней группой соединил — тебе и скажут. Нет ее, так вернись, еще подумаем. Может, сбросимся на тебя парой бараков-то.

— Спасибо, Лизабета Джоновна, — с чувством сказал Володька. Никогда раньше б не подумал, что крикливая соседка окажется такой доброй. Он помыл за собой чашку и побрел к табельщику.

***

— Две недели я с тобой провозилась, — с досадой сказала Ширли. Володька опустил голову.

— Ты-то ни в чем не виноват. Все твой, блин, папаша. Ни одного документа на тебя не оформил, скотина.

— Не говори так, — буркнул Володька.

— Ну да, кому его выгораживать, как не тебе? А что я могла повернуться и уйти в поиск, а ты ищи себе место где хочешь, он позаботился?

— Ну и ушла бы.

— Хватит бурчать. Ты мне все же не чужой. Другое дело, что высчитают с меня все, что можно — это да. Хорошо, у меня за ясли на полгода вперед оплачено.

— Зачем? — поразился Володька.

— Пропить боялась. А так — все с толком.

— Пропить! — брезгливо сказал Володька.

— Да, пропить. Протрахать. У меня дружок был тогда — все его угощай… Узнал, куда деньги дела — думала, бить полезет. Не полез, козел. Видел меня в работе. Но следующей моей получки не стал дожидаться, нет.

Она посмотрела на мальчика и весело улыбнулась.

— Хороший ты пацан, Вовка. Чтоб с тебя вся эта ерунда и дальше так отскакивала. Ничего. Сейчас придем на базу, ребята тебя чуток подучат, начнешь сначала замеры брать, лазать… У тебя же проходимость… Как у гелевого щупа. Ты у нас будешь сущий клад, когда в деле разберешься.

Ширли болтала, как заведенная, а Володька уже еле шевелил ногами. Мерзкие корешки цеплялись за ботинки — и без того тяжелые, высокие, шнурованные — одевать, и то замаешься, пока все застегнешь и завяжешь. Рюкзак был тяжеленный, это Володька знал точно, но спина и плечи от него не болели. Просто как-то… Уставательно. Хотя, конечно, рюкзаки у разведчиков классные. Но вот Ширли же тащит сто двадцать литров, и еще треплется…

— Это что еще, помню, нас в Корабле тренировали — так пятьдесят кругов по оранжерейным грядкам, и чтобы след в след, и чтобы ни одно растение не помять. Помял — плати. Один кент до сих пор отрабатывает.

— По грядкам — это сколько?

— Ну, оранжерея как идет? По периметру. Вот и пятьдесят периметров…

— В день?

— А это как хочешь. Хочешь — за сутки, потом три дня отлеживайся, хочешь — неделю ходи… Только жрать дадут после полного прохода. Не раньше.

Володька только головой покачал. Это он-то думал, что ему трудно учиться! Отец его разве по физике крепко гонял, да по радиодеталям. Да еще по высоким напряжениям. Он вспомнил засаленный учебник. Чего не учиться-то, стоя на дежурстве, или сидя дома?

Ширли замедлила шаги, оглядываясь по сторонам.

— Ага, это здесь. Пойдем, покажу кое-что.

Они лезли вверх, соскальзывая, хватаясь за ненадежные стебли и камни. Володька в тоске вспоминал, как он считал тяжелым поход на шесть этажей вверх — к Алеку, по аккуратным ступеням равной величины, с крепкими металлическими перилами.

— Стоп, — тихо сказала Ширли, — пригнись. Видишь край гребня?

— Ага…

— Надо сделать так, чтобы за край торчали только наши глаза, причем очень-очень ненавязчиво.

Володька подумал и собрался снимать рюкзак, но Ширли его остановила.

— Может, придется удирать. А с рюкзаком в руках вниз — очень неприятно. Да и съежиться под него можно, если что.

Он подтянул лямки и улегся животом в траву. Ширли подмигнула и встала на четвереньки.

Вдвоем они выглянули за край обрыва и увидели на обратной стороне расселины высокий раскидистый лес. Ближайшие к обрыву деревья выглядели, как погорельцы, усыпанные черными клочьями копоти. Копоть кружилась в воздухе, вздымаясь к облакам.

— Здесь они гнездятся, — шепнула Ширли, — лежи тихо и слушай.

Отдельные черные клочья пролетали почти напротив Володьки, и он вдруг понял, что расселина гораздо больше, чем показалось ему сначала, и клубы реющих частиц — это огромные стаи баньши.

Ширли рядом дышала тихо, и он сам затаился. И постепенно, медленно из привычного лесного шепотка стали вычленяться какие-то странные звуки — как будто кто-то живой не то плачет, не то поет, не то играет на гитаре, на самых тонких струнах. Звук словно надвигался, его становилось больше, он становился уже почти понятным, словно колыбельная, которую тебе пели давно-предавно, и даже твой родитель успел ее забыть, потому что ты вырос… И вдруг ты ее вспоминаешь, и прохладная огромная рука на горячем лбу, и теплое плечо, на котором ты засыпаешь, забыв боль от режущегося зуба…

Ширли положила руку ему на плечо.

— Осторожнее. Первый раз это всегда так действует.

— Они… поют?

— Скорее, вибрируют, — задумчиво ответила Ширли.

Володька молча слушал звук баньши, тот по-прежнему казался печальным и нежным, но перед глазами уже не плыло. Он шмыгнул носом.

— Ага, — сказала Ширли, — а в записи не слышно ничего. Понимаешь, вообще ничего. Наше дыхание, листья шуршат. И все.

— Чудо какое, — улыбнулся Володька.

— Очень точно замечено, — отозвалась Ширли, — именно чудо.

Она подмигнула ему.

— В нашей работе есть не только трудности, парень. Но упаси тебя Бог сейчас встать! Возле гнездовья они еще какие агрессивные. Так что ползем вниз еще тише, чем поднимались.

К вечеру они добрались до перевалочного лагеря. Лагерь оказался до смешного маленьким — четыре разборных домика, вещевой склад, и дровяная печка под навесом. Вокруг домиков высились гигантские хвойные деревья (паракедры, сказала Ширли), от чего лагерь казался совсем игрушечным. Вниз, к озеру, сбегала тропинка. Навстречу Ширли и Володьке из-под навеса выбрались шесть человек — четыре заросших дядьки и две женщины.

— МакШон, зараза, таки приехала? — заорала девушка с короткими светлыми волосами и кинулась обниматься.

— Дай хоть рюкзак-то снять… Принесла я твой шампунь, можешь не прыгать… — с улыбкой говорила Ширли, выпутываясь из снаряжения.

— Владимир? — спросил тем временем широкоплечий мужчина с мягкой русой бородкой, протягивая Володьке руку, — я Олег Викторович, старший по лагерю. Рюкзак положи возле склада, на доски, и иди есть.

Юйхао, женщина лет сорока, с толстой каштановой косой вокруг головы, положила Володьке полную миску замечательно вкусной гречки с настоящим мясом и жареным луком, и поставила на сколоченный из горбыля стол кружку, от которой головокружительно пахло шоколадом.

— Ешь, голубчик. Подкормишься тут на человеческой-то еде. Нас получше снабжают, чем строителей.

Володька уминал кашу, с наслаждением прихлебывая горячее какао, и смотрел, как Ширли распаковывает рюкзаки. На досках перед складом росла гора вещей. Володька поразился про себя, как это они вдвоем столько приперли.

Ширли весь вечер шныряла по лагерю, спорила о чем-то с Олегом Викторовичем и худым черноволосым Айком, шушукалась с Келли и Юйхао. Володька сидел на деревянном кресле возле печки, завернутый в спальник, прихлебывал какао и блаженствовал. К ночи разожгли костер и все расселись — кто на складных стульях, кто просто на бревнах — вокруг него. Денис с хитрым видом вытащил небольшой круг копченой колбасы — Вовка такую и помнил-то плохо, но от воспоминания рот немедленно наполнился слюной.

— Уй, какая пахучая, — сморщилась сидевшая рядом Келли и отодвинулась, едва не спихнув Теренса с бревна.

— Ты же любишь колбасу? — обиженно сказал Денис.

— А сейчас не люблю.

— А что ты любишь?

— А я сама не знаю, что я сейчас люблю, — капризно сказала Келли, — вот смолу древесную люблю ужасно.

— Она горькая, — удивился Денис, — я пробовал! Видел, что ты жуешь, попробовал — дрянь какая-то.

Олег Викторович нахмурился.

— А если токсично?… Ты чем думаешь-то?

Келли надула губы.

— Я проверила. Сначала запах понравился, потом захотелось — я проверила анализатором. Ничего в ней токсичного нет. Жуйте свою колбасу. Я же к вам со смолой не лезу.

— Келли Симоновна, — ласково спросила Ширли, — а ты, мать, когда последний раз текла?

Келли озадаченно посмотрела на нее.

— Откуда знаешь? Третий месяц нету.

Ширли завалилась с бревна на спину и захохотала.

Теренс медленно поднял руку к лицу и замер.

— Ну, ты объясни, что ржать-то? — обиженно протянула Келли.

Теренс встал и, спотыкаясь, пошел вокруг костра.

— Идиоты! — застонал он, — ососки! Следопыты, мать их кузявая, что же мы наделали!

— Да ничего страшного, — спокойно ответила Ширли, мгновенно перестав смеяться, — учебники есть, яичников с Корабля вызовем. Так ведь и должно быть. Вы ведь уже скоро полгода как корабельную пищу не едите. А в сухпайке стабилизаторов мало.

Келли резко подняла голову.

— Это?.. Это ребенок?

— Точно.

— Смешанная Запись меня и Теренса?

— Нормальный ребенок. Твой и его.

Теренс схватил Келли, как мешок, в охапку и озирался с таким видом, как будто ее сейчас отнимут.

— Пожалуй, и мне стоит провериться, — задумчиво сказала Юйхао, и посмотрела на Дениса, — ты не помнишь, по чему это проверяют?

— Фон гормональный посмотрим хоть утром, — задумчиво ответил Денис, крутя колбасу на пальце, — только я не знаю, куда он должен изменяться… А, по Келькиному сравним. Она у нас будет контрольная группа, а ты — экспериментальная.

Все захихикали, будто невесть что смешное услышали, но что было дальше — Вовка не услышал, потому что вдруг оказалось утро.

Он лежал все в том же спальнике на чем-то мягком внутри домика.

Дверь была распахнута, снаружи разговаривали. В комнату вошла Ширли.

— Вставай, кум.

Она выдернула верхний клапан стоявшего у стены рюкзака и вытащила из него упаковку каких-то кассет. Хмыкнула и запихнула назад. На пороге появился Теренс.

— Вы сейчас на Двадцать третью?

— Ага, — буркнула Ширли, роясь в рюкзаке, — надо Хуна с Баськой сменить. Они там с самой выброски торчат.

— Мы туда сами собирались, — буркнул Теренс, — второй день рация молчит. Ладно, раз ты туда все равно собралась, мы все дружненько пойдем дельту снимать. Вам бы тоже с нами идти по хорошему, дельта мрак какая сложная… А, ладно. Я говорил Ритке, что у них аккумуляторы уже все сроки передержаны, менять пора — так даже запасных не взяла.

— У них там целая упаковка аккумуляторов для рации, — медленно сказала Ширли и повернулась к Теренсу, — когда последняя связь была?

— Позавчера, — пожал плечами тот, — по идее, уже подсудно. Ты их там взгрей, нельзя же так.

Ширли оторвалась от рюкзака и внимательно посмотрела на Володьку. Он поежился, потом вскочил и стал суетливо искать ботинки. Взгляд Ширли, странно тревожный, не отпускал. Наконец она вздохнула и отвернулась, бурча чуть слышно «а, все одним воздухом дышим…»

К двадцать третьей базе они подошли очень медленно. Ширли долго разглядывала поляну с несколькими домиками из кустов, даже достала бинокль. Володька не видел, что она там высматривает, но с каждой минутой Ширли становилась все мрачнее. Наконец она сняла с шеи и одела на Володьку небольшую флэш-подвеску.

— Если что, нажмешь на вот эту кнопку. Это метка пути, будет тебе обратную дорогу показывать. К лагерю не сворачивай, бестолку, они все в дельту ушли. Будешь идти строго по метке, ясно?.. За мной пока не иди, жди в расстоянии голоса.

Володька похолодел. Что значит «если что»? … Но Ширли уже скинула рюкзак и пошла сквозь кусты к ближайшему домику.

***

Он бежал, спотыкался, падал, потом снова бежал, потом брел, с хлюпаньем втягивая воздух в горло, потом снова бежал, насильно сгибая ноги. Потом снова брел. Как наступила ночь, он не запомнил. Метка пути прыгала перед глазами. Когда стало светло, а метка потускнела и пропала, он упал прямо на просеке. Кажется, он проспал несколько часов. Ноги были ватные. Он пополз, потом побрел, потом побежал. Казалось, его просто несет. Иногда роняло — когда бесчувственные ноги запинались. Увидев людей — троих лесорубов, он даже не сразу понял, что к чему, и продолжал бежать прямо на них, когда в голове взорвался крик Ширли «К ЛЮДЯМ НЕ ПОДХОДИ БЛИЗКО»! Мужики уставились на него с недоумением.

Володька упал на четвереньки и хриплым фальцетом заверещал:

— Один-два! Робя, один-два! Позывной семнадцать-девяносто три- тэ… Один-два… не подходи!!!

— Ебана капалка! — ахнул старший из лесорубов, пока два других еще хмурили лбы, — а ну, геть отсюда, мужики, один-два, не слышите?!

— Да гонит, поди?

— За телефоном, бегом! Ты что, не видишь — он в разведчицкой робе?

Телефон принесли. Старший отправил товарищей в лагерь, от греха подальше, а сам заорал в трубку, по ходу переспрашивая у Володьки позывные.

Володька, пересказав дядьке позывной и координаты, лег было на землю, но тут его начало рвать — слизью и желто-зелеными горькими сгустками. Дядька с опаской отошел подальше и непроизвольно прикрыл рот ладонью.

Вскоре прилетел вертолет.

Мужик в полном защитном костюме вертел Володьку, как тряпку, и брал пробу за пробой. Худенький ассистент (может, женщина) засовывал пробы в анализатор и приглушенно выплевывал из-под респиратора цифры.

— По мне, так просто зверское переутомление. Какие координаты, говоришь? Пацан, какого числа ты оттуда вышел?

— Десятого, в одиннадцать — десять, — заученно прохрипел Володька.

— Семьдесят километров? Вчера? Понятно. Отлеживайся.

Он вкатил Володьке пару ампул, и вытащил свою рацию.

— Второй, долетел? Похоже, серьезно. Сразу не садись, покружи сверху. Да нет, вроде чистый. Только не врет, стервец, однозначно. Осторожно там. А? Нет. До связи.

Володьку уложили на чистые носилки и внесли в палатку. В отдалении матерились лесорубы, которым карантинщик пояснял понятие контактных второго разряда. Худой карантинщик (оказавшийся все же мужчиной) орал в рацию цифры. Внезапно все стихло.

— Что? — переспросил карантинщик. Рация добулькала и замолчала тоже. И тогда в полной тишине раздались рыдания старшего лесоруба.

— Господи! Господи!!! Дочечка, дочечка как же! Она ж дома одна, она у меня не интернатская!!

После этого Володька ничего уже не помнил.

Как потом оказалось, проспал он сутки. Потом было скучно. Карантинщики резались в карты на пороге его палатки, лесорубы мрачно бухали и пели песни под гитару в соседней. На пятый день у него в крови нашли какие-то изменения. Сам Володька ничего не ощущал, кроме бешеной, невыносимой скуки.

На базе 23 умер первый человек. В ту ночь один из рабочих пытался прорваться в Володькину палатку. Карантинщик оглушил его стулом и добавил из ампуломета каким-то снотворным. Наутро связанный по рукам и ногам лесоруб орал на весь лес, что все равно доберется до гаденыша. Карантинщики поили его и двух других сброшенным с вертолета спиртом и утешали, как могли. С базы 23 шли новости одна хуже другой. В частности, выяснили, что заболевание вирусное.

Еще через неделю заболел табельщик разведывательной группы. Это был обвал. Заразность вируса была на тот момент уже доказана как воздушно-капельная. Весь городок, и без того сидевший в полуконтактном карантине, замер в ожидании. Но даже в дурном сне никому не снилось, что эпидемия пойдет с яслей.

Сонька умерла. Ольгишна тоже, да и половина интерната вместе с ними. Кто донес заразу, так и не выяснилось, хотя подозревали, конечно, Ширли. Дети были и у других с 23-ей базы.

Володьке повезло, что у А23 был такой длинный инкубационный период. Когда его подкосило — а это произошло через восемь дней после Сонькиной и Ширкиной смерти — уже были подобраны какие-никакие лекарства. Они с отцом выжили, и даже успели поработать на свертке базы.

Отец, неловко подтягивая отвыкшую от работы ногу, откручивал со столбов детали и швырял вниз, а Володька все смотрел в небо. Жадное, недоброе. Белые клочья облаков, черные клочья баньши. Последнее небо. До следующего он не доживет.

На планете решили остаться что-то около полутора тысяч человек. На Катерах им спустили все, чем Корабль мог пожертвовать, но по разговорам выходило, что шансов мало. Штаммов, подобных А23, было обнаружено что-то около десятка, и четыре из них быстро мутировали. Володька заикнулся на предмет того чтобы остаться, но отец даже не ответил — треснул молча по уху.

Он прожил много лет, воспитал дочь, помогал внуку. Внук и сидел с ним — в хорошей, просторной комнате приличного жилого этажа — когда Владимир Геннадьевич, электрик четырнадцатого разряда, собрался умирать.

— Баньши, — шептал старик, — это баньши, Сонечка… Просто летят и все… Держись за руку, а то споткнешься, упадешь наверх. Держись, а то там потолка совсем нету, я тебя не поймаю…

Яичник. Год Корабля 348

Любоська возилась с аппаратами трехмесячной загрузки. Андрей привычно отметил, что она предпочитает потратить лишние пять минут, но перепроверить все фильтры по два, а то и три раза. На нее сильнее всех подействовала та история, хотя по тем временам было ей… Ну да, лет двенадцать… Заведующий говорил, что раз в поколение такое обязательно случается, что уж поделать, но на Любу, видимо, слишком сильно подействовало зрелище показательной выбраковки. Человеческий эмбрион, которого на глазах у всего отделения вытаскивают из репликатора и вскрывают, демонстрируя нарушения, благодаря которым его дальнейшее развитие признано бессмысленным. Андрей подозревал, что тихая Любоська где-то в душе поклялась не допустить такого при своей жизни во второй раз. Женщина. Всем же понятно, что выбраковка проводится показательно именно для того, чтобы яичники прочувствовали свою ответственность. Так и нечего психовать.

Андрей прошел мимо Любоськи, но не удержался и дунул ей в затылок. Короткие белые кудряшки затрепетали. Любоська жалобно пискнула от щекотки, но не отвернулась от монитора.

— Ты куда? — спросила она, пока Андрей закрывал свой ряд мониторов.

— Ольсен вызывает. Не знаю, что ему опять в голову пришло.

— Ну, наверняка что-то важное.

Андрей фыркнул.

— Тебя послушать, так начальство не ошибается.

Любоська поджала губы и посмотрела на Андрея исподлобья.

— Ну, перестань. Вечером ты что делаешь?

— Ой, чуть не забыла, — она вдруг улыбнулась, как солнышко засияло, — давай, ты погоняешь меня по лимфогенезу? А то в среду тест квартальный, я боюсь.

Андрей покровительственно улыбнулся.

— Конечно. Заодно сам повторю, все с пользой.

Он поднялся из внутренних этажей пешком, чтобы явиться на ковер попозже, зато запыхавшимся. Заведующий зональным эмбриологическим центром, Свен Ольсен Четвертый, по андреевым меркам был на редкость неприятный дядька.

— А, Калачук, — приветствовал Андрея заведующий, не отрывая взгляда от монитора, — иди-ка сюда.

Андрей помялся в середине комнаты и осторожно приблизился к столу.

— Стул бери, садись вот тут. Не жеманься, давай скорее.

Андрей вспыхнул и торопливо подтащил стул.

— Заявочка тут поступила на Запись. По закону все в порядке, три тысячи индивидуальных номеров, поддержка от троих управленцев зонального уровня… Клиент мне больно не нравится. В принципе, оно конечно, недюжинные лидерские качества, интеллект тоже, но ситуация некрасивая. Самое интересное — это ведь тот самый парень, что первым отказался от получения лицензии тринадцать лет назад.

— Бездетные?

— Да.

— И кто же? — уточнил Андрей.

— Пенн, — мрачно сказал Ольсен Четвертый.

— Как Пенн, — опешил Андрей, — этот… бандит? И он разве бездетный?

— Бандит, — скорбно подтвердил Ольсен, — и бездетный. У него почти вся команда бездетные.

— Так мы не можем же Записывать бездетных.

— А вот он требует ради него это правило отменить.

— А…

— Не знаю. Ничего не знаю. Мы получили письмо, все увешанное факсимильными копиями, и впали в задумчивость. По факту недостатка данных для решения. И выводить нас из задумчивости, согласно моему письменному распоряжению, будешь ты.

— И, конечно, в случае неверного решения ответственность целиком возлагается на меня?

Заведующий сморщился.

— Уже празднуешь труса. Вообще, Андрей, ты полностью противоречишь основным законам генетики. Все твои клон-отцы были людьми весьма склонными к лидерству, а ты, прости уж, рохля.

— На мутацию проверяли? — ядовито осведомился Андрей.

— Неоднократно, — отрезал заведующий и нахмурился, — в том числе в Третью Зону ты ездил именно поэтому, у них техника получше нашей. В общем, ты не мутант, Андрюша. Твой клон неоднократно использовался в деле принятия решений, и по большей части его выбор оказывался оправданным.

— А сколько лет было моему клону?

— Бывало по-разному, — уклонился заведующий, — но само то, что ты — Седьмой, тоже о чем-то говорит.

— Только статистика. Вы же, — Андрей поднял голову, — кажется, ожидаете от меня всей компетентности всех предыдущих Калачуков.

— И тем не менее оная статистика показывает, что решение проблем, возникавших между эмбриоцентром и населением корабля, лучше всего удавалось Калачуку. Поэтому решать, как поступить с заявкой Владлена Маргаритовича Пена будешь ты. И попробуй только не решить. Вот тебе все материалы, что у меня есть, — Ольсен Четвертый сунул через стол плоскую читалку, — через три дня составь мне толковое заключение. Свободен.

Всё, что знал Андрей про Пенна — ну, бандит. Ну держит почти всю зону, кроме, конечно, внешников, эмбриологического отделения и еще, пожалуй, оранжерейника — их же не прижмешь, запрутся у себя и жуй локти. А он, оказывается, еще и бездетник.

Нет, конечно, в каждом поколении есть люди, которые на ребенка просто не могут заработать. Растяпы, или алкоголики, или там еще. Но обычно и они — те, кто выживает — годам к сорока берутся за ум и наскребают на лицензию. Старость-то она вот она, ждет — не дождется. А отказников по принципиальным соображениям раньше и не бывало, разве один или два случая в первой зоне. Кто будет принимать бездетника всерьез?

А вот в андреевой четвертой зоне за последние десять лет уже раз двадцать, наверное, люди подписывали отказ от повестки. До недонаселения еще куда как далеко, на сто тысяч человек зоны это плюнуть и растереть, но почему? Хотя, если первый — Пенн, а остальные — с ним, то картинка ясна. Хотя и неприятна.

Заявление Пенна в эмбриологический центр было составлено в возмутительном соответствии правилам. Только вместо положенной шапки Управления зоны — личные данные. Сам себя выдвигает, сам себя поддерживает, сам себя одобряет. Андрей даже не стал смотреть список делегировавших. Какая разница, лаской или таской люди подписали, что Пенн более их достоин Записи. Три тысячи набралось, по букве все правильно.

И просьба — какая там просьба, практически приказание — обсудить детали Записи лично.

Андрей подумал, что Ольсен, наверное, выбрал его как самого бесхребетного. Как того, кто точно не ляпнет Пенну первое же, что придет в голову каждому эмбриологу, прочитавшему эту цидульку. Назовем это приятным словом «осторожность», — сказал себе Андрей и приободрился.

Он сходил переоделся, с трудом нашел коридорную обувь, которую кто-то после автоклавной чистки повесил в полотняном мешочке на крючок, взял планшет посолиднее, залил в него пару книг на случай, если придется ждать, и отправился вести переговоры.

По указанному адресу находился пентхауз, еще лет десять назад служивший зоной отдыха шестого и пятого этажей. Деревья и кусты Пенн оставил, а вот вместо физкультурного комплекса расположилось что-то похожее на офис. Стоял стол с парой мониторов, шкаф с какими-то папками, на столе высилась табличка «секретарь». За табличкой действительно сидел человек и что-то сосредоточенно выписывал от руки с монитора. Правее, на каменном бортике пруда, сидел второй, одетый в что-то похожее на гидрокостюм, и поглаживал рукоятку большого черного пистолета.

Андрей покашлял, стоя в коридоре у раскрытой двери. Секретарь оторвал взгляд от бумаг, снова опустил глаза, аккуратно отложил бумаги в шкаф, после чего встал и учтиво предложил Андрею входить и подождать.

Андрей заозирался. Под ближайшим деревом стояла лавочка, по всей видимости, оставленная для просителей. Он плюхнулся и с облегчением вытащил планшет. Ни с секретарем, ни с мужчиной в костюме Андрею общаться не хотелось.

Им, похоже, общаться не хотелось тоже. Мужчина в костюме, демонстративно обойдя Андрея стороной, подошел к секретарю и, не понижая голоса, спросил:

— Яичник? Что ему нужно?

— Он пришел брать у Пенна клетки для Записи, — важно сообщил секретарь.

— Пока нет, — уточнил Андрей, — руководство эмбриологического центра поручило мне еще раз рассмотреть обстоятельства его заявки.

— Тянут, стало быть, — ядовито высказался мужчина в костюме и похлопал пистолетом по руке, — вот теперь сопляка прислали.

— Запись есть Запись, — равнодушно сказал Андрей.

— Он, что, больной? — повернулся к секретарю мужчина с пистолетом, — он думает, Пенн будет разговаривать с яичником?

— Запись есть Запись, — ехидно ответил секретарь, — ты небось и не мечтаешь, а к Пенну сами приходят. Пенн освободится часа через два.

— Больно надо, — фыркнул мужчина.

— Зелен виноград, — пробормотал секретарь и вернулся к изучению бумаг.

Андрей щелкнул по планшету и погрузился в чарующие тонкости закладки мезенхимальных органов. Автором текста значился третий Калачук.

— А вы же правда все клоны? — с нездоровым любопытством вдруг спросил мужчина в костюме.

— Разумеется, — с достоинством ответил Андрей.

Секретарь поднял голову.

— И вы общаетесь со своими… Собой? И как?

— Видел только в видеозаписи, — нехотя ответил Андрей, — в общем, следующего обычно запускают, когда предыдущий уже умер. Ну, или когда вот-вот.

— А как вы себя прошлых помните? Вам же и учиться заново не надо, да? И женитесь вы ведь все на одних и тех же? Не надоедает? — жадно спросил мужчина в костюме.

— По-моему, это суеверие, — сказал Андрей, — не помню, чтобы среди эмбриологов хоть кто-то вспомнил предыдущую жизнь.

— Глупости все это, — поморщился секретарь, — написано: «Достойные возродятся на каждой заселенной планете», а про память ничего там нету.

— А какой мне тогда резон корячиться, если я сам себя не вспомню? — оттопырил губу мужчина с пистолетом, — и толк с этой вашей Записи? Ни съесть, ни трахнуть.

— Вот потому-то ты и охранник, а не босс, — насмешливо сказал секретарь вполголоса.

Андрей поспешно нырнул в учебник.

Примерно в середине формирования черепномозговых нервов, а именно на прорастании вагуса, Андрея тряхнули за плечо.

Секретарь стоял прямо над ним, заглядывая в планшет.

— Я думал, ты уснул, — пробормотал он.

Андрей вопросительно поднял брови.

— Пенн зовет, — сказал секретарь.

Бандит, пожелавший Записи, сидел в кресле и прихлебывал что-то из высокого стакана. На нем был длинный мохнатый халат с блестящей шелковой подкладкой, и шелковый же саронг, обвивавший мускулистые ноги. На волосатый живот свешивались бусы.

— Присаживайтесь, юноша, — указал бандит на стульчик напротив.

Андрей опасливо присел.

— Заведующий сам приходить побоялся? Понимаю, понимаю, — кивнул аккуратно выбритой головой Пенн. Андрей молчал.

— Впрочем, я не обидчивый, — Пенн прищелкнул языком, отхлебнул еще раз из стакана, — а вы не употребляете? Бар справа, налейте себе… чего-нибудь на ваш вкус.

— Спасибо, — сухо ответил Андрей.

Пенн весело смотрел на него.

— Что вы должны передать заведующему эмбриологическим центром. Меня не интересует Запись в ее традиционной форме, то есть взяли клетки и убрали в холодильник, или куда там вы все складываете. Церемония, конечно, пусть будет обычная, но вот клона надо запустить немедленно. Я построил сложное и хлопотное хозяйство, и совершенно не собираюсь передавать его неведомо кому. Даже биологические дети, насколько я знаю историю, далеко не всегда могли продолжать дела. Что говорить про ваших котят в мешке. Нет, нет. Мне нужен мой клон. Как раз я выйду из бездетности, стану добропорядочным, а то уже, знаете ли, давят.

— Клонирование в Корабле запрещено, — ответил Андрей.

— Ну, порешайте как-нибудь, — неопределенно покрутил кистью бандит, — почему я должен за вас думать?

— Вы не поняли, — робко сказал Андрей, — этого не будет, потому что это запрещено. В принципе. На самом деле я пришел, чтобы обсудить правомочность самостоятельной заявки на Запись. Фактически, мы не можем ее даже рассматривать, пока заявка не будет выдвинута общественными структурами зоны.

Пенн пожал плечами.

— Ну, что за бюрократизм. От кого вам удобнее? От управления правопорядком? От руководства межлокальной торговлей? От отдела образования? Они сегодня же напишут на своих цидульках, какие вам там надо. Мне просто казалось, что так будет честнее.

— Нет, — терпеливо повторил Андрей, — вы не поняли, — общественные структуры. Не жизнеобеспечивающие управления. От спортсменов, или профсоюза. Или от родительского комитета. На Запись всегда подают общественные организации.

Пенн вытаращился на Андрея.

— А вы вообще знаете, сколько там человек в этих общественных осталось? По три калеки, я так думаю. Чего вы добиваетесь?

Андрей отполз к спинке стула.

— Да ничего я не добиваюсь, — пробормотал он и повторил погромче, — не добиваюсь ничего. Просто ну, правила такие.

— И за триста с гаком лет их никто ни разу не обошел? — насмешливо спросил Пенн.

Андрей пожал плечами.

— А зачем бы? Если человек значительный, пишут ему заявку, если нет — не пишут.

Пенн внимательно смотрел на Андрея, ноздри его раздувались. Но вдруг он улыбнулся.

— Нет, ты не идиот. Просто яичник. Ну что же, напишут, раз так. И насчет немедленного клона — тоже напишут. Все в ваших бумажках будет тип-топ. Иди, готовь свое оборудование.

Он махнул стаканом в сторону дверей. Андрей встал, выронил планшет, подобрал его и бочком упятился наружу. Мужчину в гидрокостюме сменила женщина, тоже с пистолетом. Секретарь покосился на Андрея, когда тот прошел мимо, но ничего не сказал.

***

Сегодняшняя выдача ожидалась многолюдной. В холле устанавливали оборудование телевизионщики. На обычно полупустых балконах толпились зеваки.

Андрей просмотрел еще раз список родителей и сибсов, чтобы не наврать с произнесением имен. Любоська села в уголок возле дверей лифта.

— Люба, а ты видела, сегодня за вторым ребенком придут?

— Да? — заинтересовалась она, — а кто?

— Ресторатор. Ну, повар по образованию.

— А, я слышала, — кивнула Любоська, — это, наверное, тот, который дрожжевой йогурт придумал переквашивать?

— Ой, не знаю, что там за рецептура, но двенадцатикратный взнос он заплатил еще полгода назад… — рассеянно ответил Андрей, — а сейчас и общественные работы подтянул. Нанял, наверное, рабочих, с его-то доходами.

— А сибс кто будет?

— Гнатюк Катерина Васильевна, — прочитал Андрей, — а, помню. Она же в твою группу ходила?

— Да, — кивнула Любоська и задумчиво улыбнулась, — отличница. Математика, лингвистика, контроль эмоций прекрасный, зато вот социальная адаптивность снижена. Третье клонирование, сомнений уже никаких. А отец пьет. Вот Ольсен наверное, и решил ей хоть кума дать обеспеченного. Может, поддержит.

Андрей откашлялся и вышел на подиум. Спокойно, громко, с выражением он прочитал поздравительную речь успешному гражданину Корабля, ставшему отцом вторично. Отложив бумаги, поучаствовал в аплодисментах. Сзади Любоська шуршала, вывозя из комнаты подготовки репликатор. Вот знакомый щелчок, репликатор закреплен на окончании внешней шины, не уронишь и нарочно.

Андрей громко, четко прочитал имена получателей ребенка, отца и сестры. Маленькая для своих одиннадцати лет Катерина Васильевна вышла из группы школьников, становящихся сибсами, и подошла к репликатору.

Андрей отступил, чтобы телевизионщикам было удобнее. Любоська, улыбаясь, помогла девочке надеть стерильный фартучек и открыла, набрав код, стеклянное окошечко.

— Нажимай, — сказала она тихонько.

Девочка протянула в открытое окошко палец и нажала зеленую кнопку. Репликатор загудел, выдвинул кювез краткого содержания. Любоська с щелчком подняла крышку и засунула руки внутрь. Ребенок, фактически рожденный полчаса назад, уже покричавший, чистенький, привитый и с пережатой пуповиной, спокойно лежал в теплой пульсирующей колыбельке.

Катерина Васильевна вытянула шею, чтобы посмотреть.

— Ну как, все хорошо? — спросила ее Любоська.

Девочка вытянула дрожащие руки и Любоська осторожно положила новорожденного на сгиб ее локтя. Ребенок почмокал губами и открыл бессмысленные сизоватые глазки.

— Ну, неси, — ласково сказала Любоська, — неси сиблика к папе.

Отец, мужчина лет пятидесяти с черными маленькими усиками, нашарил в кармане платок и утирал пот с лысины. За ограждением его семья — ухоженная жена и двое крепких парней, седой усатый мужчина с палкой, рядом с ними женщина с трехлетней малышкой на руках — казалось, вот-вот лопнут от гордости. Девочка уверенным, заученным за последние месяцы до автоматизма жестом поддержала ребенка другой рукой и понесла к отцу. Тот торопливо расстилал на стерильном столе вышитые пеленки. Камеры тихо жужжали. Толпа, казалось, не дышала, когда девочка положила братишку на пеленки и аккуратно начала одевать. Распашонка, подгузник… Чепчик, поясная пеленка. Она снова подняла ребенка и протянула отцу.

— Мальчик! — громко сказал мужчина, взяв сына на руки, — Нильс Карлович, сиблинг Катерины Васильевны!

Зал загрохотал от аплодисментов. Нильс Карлович перенес шум на удивление спокойно, и отец с сестрой унесли его с подиума к семье. Телевизионщики прошлись еще раз камерами по толпе и начали собираться. Рядовые родители их не интересовали совершенно.

Выждав положенную паузу, Андрей вновь обратился к списку.

— Сэймэй Цзинминович Ван и Эллис Джошуовна Симмонс!

Из толпы выдвинулся здоровенный рыжий парень лет двадцати двух (а китайцы так и выходят по-прежнему в родители моложе всех, заметил Андрей), а из группы школьников — тоже рыжая девчушка с косичками. Андрей поглядел в список. Да, сегодня порядком, двадцать шесть новорожденных, четверть месячной нормы. Лучше не затягивать, и так замешкались с этим эксклюзивом.

Ну и само собой, закончили уже к концу смены. Андрей рассеянно чмокнул Любоську в щеку — ей надо еще было сдать освободившиеся репликаторы группе профилактики, но сам не пошел, как следовало по расписанию, тестировать созревший плацентарный гель, а поднялся к Ольсену Четвертому.

Старший Техник оторвал взгляд от компьютера и вопросительно поднял брови.

— Я что хочу спросить, — сказал Андрей, — Пенн, он бездетный, а сиблинг его кто?

— Дэниел Маркович Тузов, — быстро ответил Ольсен, с каким-то странным интересом глядя на Андрея, — не приходил на профосмотр уже почти четыре года.

— Умер? — уточнил Андрей.

— Я уточнял у похоронщиков. Ни как умерший, ни как расчлененка через них его тело не проходило.

— То есть жив?

— Может быть, прикопан где-нибудь под яблоней, — пожал плечами Ольсен, — тем более, что такие, как он, вообще-то долго не живут. Ширялся он, судя по кое-каким моментам в двух последних биохимиях. Предваряя твой вопрос, сибса пенновская уехала в первую зону четырнадцать лет назад, причем жилье свое оставила Пенну. На звонок ответила, что никаких дел с нашей зоной она иметь не желает принципиально.

— Я просто, насчет Записи. Социальное благополучие родных разве не обязательное условие?

— Ну, да, — кивнул Ольсен, — ну вот сибса в порядке, а про сиблинга ничего ж не известно. Если б он точно кололся, другой разговор. А так, мало ли, несчастный случай, тела нет, обследовать невозможно.

Ольсен криво ухмыльнулся.

— В принципе, мне нравится, как движется ход твоих мыслей. Но пока что ты мне ничего нового не сказал. Нам нужно что-то определенное, причем ДО того, как наш общий друг выжмет рекомендацию из какой-нибудь добровольческой спортивной секции или клуба чаепитий. Работай, Седьмой.

Андрей вздохнул, вежливо попрощался и поплелся тестировать гель. И, разумеется, провозился там до глубокой ночи, тем более что две плашки показались сомнительными. Пришлось перепроверять, и действительно, в одной бактерия-производитель не вымерла, как должна была, а продолжала с правой стороны вовсю плодиться. Андрей с досадой перегнал емкость в автоклавную, замылся по новой, проверил вторую подозрительную ёмкость на третий раз, уже с активным ДНК-маркером, но тут все-таки оказалось все в порядке. Он все равно поставил на ней метку особого контроля, и только после этого отправил ее в бокс комплектации.

Любоська сидела в его комнате на кровати, читая при свете маленького бра.

— Привет, — прочирикала она, — устал? Наверное, не будешь уже меня спрашивать?

— Что у тебя там, лимфогенез? — спросил Андрей, — да ты его все равно вместе со мной учила еще в том году. Повторила, и ладно.

— Ну ты же знаешь, — вздохнула Любоська, — если ты меня не погоняешь, я так и буду считать что ничего не знаю.

Андрей плюхнулся в рабочее кресло, крутнулся и закрыл глаза.

— Да все ты знаешь. Не выдумывай, и все. Послушай-ка меня лучше.

Андрей отлично знал, что задание Ольсена не предусматривало обсуждений ни с кем, даже с другими сотрудниками эмбриологического центра. Но он знал и то, что думается лучше всего, когда Любоська слушает, вот так свернувшись калачиком на застеленной кровати. И что самые лучшие мысли приходят именно тогда, когда Любоська задает уточняющие вопросы.

— Вот, я все документы просмотрел по нему — чисто. Что он бандит, все знают, да ведь «все знают» к делу не подошьешь? И отказать мы, получается, не можем — заявка есть, подписи есть, вот выдвижения пока нет… Но, похоже, что ненадолго.

— И что делать? — в ужасе спросила девушка. Пальцами она вцепилась в щеки, забытая книга соскользнула на пол.

— Да я вот думаю, что соглашаться надо, — пожал плечами Андрей.

Люба вытаращилась на него, как совенок.

— В смысле?

Андрей небрежно махнул рукой.

— Кто нам мешает сказать ему, что он Записан?… Как будто его эмбриональных клеток у нас и так нету! А в банк Записи не класть. Клон вырастить — тоже, в общем, нет проблем, раньше на сорок лет или позже — какая разница?

Любоська смотрела на него очень внимательно.

— Мне всю жизнь говорили, что мои клон-матери шесть раз становились парами твоих клон-отцов. Что я… должна соответствовать. Быть подругой и опорой будущего Главного Техника.

Андрей поморщился.

— Тебя же не заставляют.

— А если бы и заставляли. То, что ты сказал сейчас… Это…

Она вскочила и рванулась к выходу.

Андрей поймал ее за шиворот.

— Нет уж, ты договаривай.

— Это гнусно, — в нос сказала Любоська, — люди же будут смотреть и видеть, что эмбриологи прогнулись. И закона больше нет. А ты так говоришь, будто дело только в бумажках!

Она вырвалась и выскочила за дверь.

Андрей недоуменно смотрел на валяющийся посреди комнаты учебник. «Гнусно». Любоська ругается, ничего себе. Убежала. Он поднял книжку, положил ее на стол и лег, не раздеваясь, на кровать лицом вниз. Свет он выключить забыл.

Будильник затрещал, как сумасшедший. А, сегодня легкая смена, после вчерашнего-то — дежурить в раздевалке клиники. Просто сидеть и смотреть, чтобы никто ничего не спер чужого, пока люди проходят медучёт. Обычно на такое ставят тех, кто вчера работал тяжелее обычного — чтобы и день не пропадал, и к репликаторам не подпускать. Андрей принял душ, натянул свежий комбинезон и бахилы, запихал пропотевшую вчерашнюю одежду в общий коридорный бак, кинул в сумку завтрак и пару учебников, и поплелся к помещениям клиники.

Включить свет, разблокировать вход в общие коридоры, впустить десять мужчин из очереди, сесть за стол, открыть книгу. Когда-то кабинки запирались магнитными замками, но одни сломались, у других потерялись ключи — если у кого-то были ценные вещи, их сдавали лично дежурному, а одеваться в чужое — себе дороже. Так что люди просто скидывали одежду в ящички, проходили осмотр и возвращались максимум через полчаса. Оставляли открытой опустевшую кабинку и уходили. Заходили новые.

Андрей, не поднимая головы от учебника, следил за тем, как парень скидывал одежду и небрежно упихивал ее в кабинку. Поиграв мышцами перед зеркалом, парень направился в кабинет анализов, навстречу ему вывалилась пара немолодых мужчин, ожесточенно трущих места биопсии. Один из них, открыв кабинку, неподвижно встал перед нею. Наконец громко захохотал.

— Ты чо там? — спросил второй, натягивая носки.

— Так это не моя кабинка! А я туплю стою, куда мои шмотки делись, — он хлопнул дверцей, оставив висеть выпавшую сиреневую штанину, и передвинулся на одну кабинку вправо.

Андрей прикусил губу. Он точно знал, что минимум дважды в месяц дежурить в мужском отделении некому. Просто утром кто-нибудь из врачей отпирает дверь и сидит первые минут сорок, пока движение пациентов туда-сюда не становится постоянным. И завтра как раз такой день.

Поздний эмбриогенез нервной ткани совершенно не лез в голову. Интересно, сдала ли Любоська свой лимфогенез или опять расплакалась на экзамене? Андрей представил себе, как он приходит в пентхауз Пенна и начинает заглядывать во все комнаты подряд в поисках Дэниела Тузова. А за ним стайкой ходят люди в гидрокостюмах, похлопывая по ладоням тяжелыми черными пистолетами. И за каждым идет маленький клон. Тоже в гидрокостюме.

Он с трудом досидел до конца смены, выставил последнего пациента, запер дверь и поплелся домой. По дороге зашел поесть, чего-то механически пожевал. Какое-то дурацкое состояние. На самом деле Андрей вполне отдавал себе отчет в том, что просто трусит. Вообще-то никто не мешал ему сделать вид, что никаких идей в голову не приходило. Никто и не узнает. Он что — нинзя?

Дома он улегся спать сразу. Глубокой ночью в дверь кто-то тихо постучал. Любоська, наверное. Андрей сел было на кровати, но нахмурился и лег обратно. Стук повторился еще раз, Андрей не шевелился.

Утром он долго сидел на кровати, опустив голову. «Я не готов, — сказал он себе, — я не могу». Затем оделся в чистую форму, засунул поношенную в автоклав и вышел из жилого сектора.

Спереть одежду, подходящую по размеру, оказалось секундным делом — Андрей просто выгреб все из кабинки в пакет и спокойно ушел внутрь эмбриологического центра. В стерильную зону он, разумеется, не пошел, просто вышел через другую дверь наружу, в ближайшем сквере спрятался за вонючим мусорным контейнером и переоделся. Свою одежду было жалко, но куда ее? Андрей хотел было швырнуть пакет в мусорку, но задумался — а как возвращаться? Несколько секунд он тупо смотрел на пакет, наконец махнул рукой и просто поставил в угол. Повезет — так и будет стоять, кто ж будет в мусоре рыться; не повезет — вернусь в этом, Ольсен поймет.

Андрей не пошел в пенновский пентхауз сразу — обошел прилегающие этажи, спустился в канализационный штрек, осмотрел снизу расположение труб. Вообще-то жилых комнат в пенновском жилье, если судить по туалетам, не больше шести. И одна действительно на отшибе.

«Ну, вот я туда залезу. И что?»

Андрей было собрался вылезать наружу, но в дальней части штрека кто-то захрипел. Автоматически Андрей кинулся поближе. Тьфу. Доработался в больнице — тут бы бросаться не к тому, кто хрипит, а от. Впрочем, ничего опасного не обнаружилось — спящий старик, зловоние акогольной интоксикации. Грязная роба сантехника, ящик с инструментами.

Старик снова всхрапнул.

Андрей поднял ящик, подумал и повесил на плечо. Перекрыть трубы под пентхаусом оказалось минутным делом. Андрей подождал, пока у спящего сантехника не запиликал срочный вызов, снял с него наручный звонок и полез в люк наверх.

Ему мгновенно дали в челюсть, Андрей неловко забился, пытаясь закрыть лицо руками, и повис мешком в люке, зацепившись одеждой.

— А где Пишол? — рявкнули сверху.

— Пьян он, меня прислали, — заныл Андрей, — а я ж тут не знаю ничего…

Его пнули вторично, но уже полегче.

Он быстро спустился внутрь и открыл обратно три трубы, идущие вместе. Одиночную трубу он оставил закрытой.

Высовываться из люка он не стал, крикнул снизу:

— Одна не пропускает! Надо сверху смотреть!

— Ну так смотри, — рыкнули снаружи, — только бегом, сам вернется через два часа.

Андрей боязливо просеменил мимо двоих вооруженных людей.

— Какая у тебя там? — крикнул кто-то из внутренних помещений.

— Ээ, дальняя…

— А, — в голосе послышалась досада, — понятно. Ну, сейчас, отопру.

Мимо Андрея прошел секретарь Пенна, побрякивая связкой магнитных ключей.

— Сюда, — он впустил Андрея в светлое, но очень маленькое помещение, толкнул дверь в туалет.

— Странно. Тут все в порядке, не то что у нас.

— А, — Андрей сгорбился, пряча лицо, — засор наверно, ниже, в трубе самой.

— Ну, закончишь, постучи, — равнодушно ответил секретарь и исчез. Дверь щелкнула.

Андрей выглянул из туалета.

В углу комнаты лежал ворох одеял, пахло болезнью.

Андрей перешагнул скамейку, с трудом не наступив в одеяла. Наклонился, нащупал что-то плотное, пошевелил.

Раздался стон.

— Дэн? — шепотом спросил Андрей.

— Да пошел ты, — слабо отозвался человек из-под одеял.

— Дэн, тебя что, тут взаперти держат?

Совсем не там, где ожидал Андрей, груда одеял зашевелилась, высунулась рука, за ней показалось лицо.

— Ты кто?

— Я тут чужой, — виновато сказал Андрей, — но ты же Дэн Тузов, да?

— А-ах, — его лицо исказилось, — а у тебя метадон есть?

Андрей шарахнулся.

— Да, да. Тузов я. Он мне дает метадон два раза в месяц, только чтоб я не сдох. Если бы в канализации сигналка на ДНК бы не стояла, он бы меня давно в говно спустил. А так меня хранить проще чем труп.

— Пойдем со мной, — сказал Андрей и задумался. Легко сказать — пойдем. А как?

— Пошел ты, — отозвался сиблинг Пенна и зарылся в одеяла.

Ну, может, так и проще. Андреевых показаний Ольсену хватит, а не хватит, так где искать уже известно. Андрей зашел в туалет, покрутил наобум туда-сюда несколько гаек, и стал долбиться в дверь.

— Эй-эй!

Долгое время было тихо.

Наконец за дверью завозились, секретарь распахнул ее.

— Что-то быстро в этот… Что?

Андрей понял, что не сообразил не ссутулиться, ни отвернуться. Секретарь смотрел ему прямо в лицо и изумление постепенно переходило в насмешку.

— Ну… Ну ты даешь, яичник, — захихикал секретарь.

Пенн посмотреть на Андрея даже не пришел. Глубокой ночью Андрей проснулся от того, что Дэн схватил его за голову и трясущейся рукой нащупывает шею, без труда опрокинул наркомана обратно в кучу одеял и до утра уже сидел без сна. Что будет дальше — Андрей просто не представлял. Может, Пенн попытается его выменять за выполнение своих условий. Может, найдет-таки, куда можно надежно спрятать труп. Уговорит внешников, или продавит как-нибудь системы защиты в автоматике крематория. А может, Андрея так и будут тут держать — прокормить двоих не сложнее, чем одного, а ему ведь и метадон не нужен.

Они сидели, молча глядя друг на друга, весь день. Вечером Дэн зарылся в одеяла, а Андрей попытался забаррикадироваться в туалете, но дверь не запиралась.

А утром дверь приоткрылась.

— Андрей, — тихо сказал кто-то.

Он поднял глаза.

— Андрюша, ты здесь?

В дверях стояло что-то странное. Девушка. Нет… Шлюшка. Андрей видел их, в основном, мимоходом, и то когда ходил сдавать Грибовой — она принимала зачеты у молодых эмбриологов прямо в своем кабинете, иногда в перерывах между приемами; и женщины, сидевшие в очереди, часто выглядели именно так. И двигались именно так. Шлюшка тяжело и неловко переставила ноги, привалилась к стене.

— Андрюша, забирай его и бегите. Все спят. Быстрее.

В совершенно остекленевшем состоянии Андрей увидел, как шлюшка размазывает по щеке ярко-алую помаду — нет, капли крови на надорванном углу рта. Красное обтягивающее платье тоже было надорвано — и на груди, и по подолу.

— Он не пойдет, Любаня, ему тут наркоту дают, — механически ответил он, глядя на ее разбитые, распухшие губы.

— Тогда уноси его, — спокойно сказала она, проковыляла к Дэну и прыснула ему в лицо стоматологическим ингалятором… — скорее, этот наркоз короткий, даже в такой концентрации. Они вот-вот просыпаться начнут.

— А ты?

— Быстрее, Андрюша. Я… я все равно сейчас бежать не смогу. Лучше за мной вернитесь.

Андрей взвалил Дэна на плечо, молча соглашаясь с Любоськой, и быстро прошел сквозь лабиринт пентхауза.

В дверях эмбриологического центра он хлопнул по первой же тревожной кнопке и свалил неподвижное тело на руки первым же подбежавшим. Рунчин Пятый строго потребовал, чтобы Андрей шел в клинику лечить синяки — но по громкой связи раздался голос Ольсена.

— Калачук! Быстро ко мне в кабинет!

Андрей выломился из толпы и двинул к заведующему, исполненный самых нехороших предчувствий.

Ольсен Четвертый сидел перед монитором со странно неподвижным лицом. Он посмотрел на Андрея.

— Вот.

В мониторе висел остановленный кадр — Пенн держит Любоську за шею на весу. Части вклеенных длинных волос уже нет, на виске и на макушке беспомощно торчат белые кудряшки. Пенн оскаленный.

— Он требует вернуть Тузова по-тихому. У дверей клиники, кстати, уже стоит наряд полиции.

— Полиции? — переспросил Андрей.

— Да, мой хороший. Что на вас с Землянухиной нашло вообще?

Он потер лоб и мрачно добавил:

— Не знаю, что делать. Мы, конечно, можем дней на десять запереться. Но дети созреют же… И потом, Землянухина. Я ему сказал, что Тузов в коме, и мы его лечим, не знаю, что делать. Сиди тут.

Ольсен встал и ушел. Андрей механически занял его место. Щелкнул мышкой, сворачивая жуткую картинку. На экране остался открытым файл Калачук 1. Андрей повозил по нему мышкой.

«Корнелюк и Брамс, тяжело ранив Землянухину, продолжили выбраковку зигот, однако она сумела запустить цикл пожарной дегазации, что привело к ее смерти и к потере сознания злоумышленниками. Калачук тем временем убедил Вигеля поднять общекорабельную тревогу…»

Андрей тупо смотрел в монитор. Калачук Первый не был женат на Землянухиной. Но потребовал этого брака для будущих клонов. Часть негроидных зигот была на Четвертой зоне спасена. В остальных зонах расисты-заговорщики успели довести выбраковку до конца. Калачук Первый считался героем. О Землянухиной Первой Андрей никогда ничего не слышал. Читать дальше он не стал. Он вывел на экран кадр с висящей за шею Любоськой и криво оскалился не хуже Пенна.

— Ну, нет. Не в этот раз, — пробормотал он и быстро завозил мышкой по экрану.

Общекорабельная тревога.

Срочность — первоочередная.

Тип тревоги — два-один. Попытка переворота.

Он сбросил на межлокальный сервер все последние записи и документы с компьютера за последние два часа. Добавил:

«Есть основания полагать, что полиция зоны подчинена преступной группировке».

Электронная подпись Ольсена Четвертого висела на рабочем столе сверху. Андрей не помедлил ни секунды, вставляя ее в рапорт тревоги, но дописал снизу — Калачук 7. Адрес — всем зонам. Отправить.

Ольсен вбежал в комнату и открыл рот, увидев Андрея за своим столом.

— Что ты там…? Приехал начальник зональной полиции, требуют Тузова, мы…

Андрей медленно встал.

— Отдавайте. Где у нас в центре межлокальный портал?

Ольсен скривился.

— Ты что, сбежать собрался?

— Нет, — сказал Андрей, — я объявил два-один по вашему допуску. Открывайте портал.

Стрельба и беготня в зоне продолжались около шести часов. Андрей молча сидел на полу в кабинете Ольсена с планшетом и перечитывал историю смерти первой Землянухиной. Наконец, люди в броне потянулись в портал обратно. Нескольких несли.

Андрей вскочил и кинулся наружу. Двое эмбриологов старшего поколения попытались его остановить, он рявкнул так, что обоих отнесло к стене. Андрей бежал в сторону пентхауза.

Через пятнадцать минут он уже вел за собой двоих мужчин с носилками.

— Сюда, — указал он на женское клиническое отделение.

— Ты уверен, что это ваша? — недоверчиво переспросил один из них, — разве эмбриологи…

— Кто здесь? Девочка? Это из Пенновских? — догнал их Ольсен.

— Это Землянухина. Наша, — сказал Андрей мужчинам другой зоны, — она у них была в заложниках.

Тот, который постарше, выругался. Ольсен всмотрелся в избитое лицо с потеками странного мэйк-апа и тихо выдохнул.

Андрей толкнул солдата и молча показал на дверь клиники.

— Конечно, Землянухина будет переведена в другую зону, — растерянно бормотал заведующий, — иначе что же будет с авторитетом эмбрионального отделения…

— Землянухина останется здесь, — ледяным тоном сказал Андрей, — причем ее немедленно после реанимации переведут в мою комнату. Как только она будет в состоянии, мы с ней зарегистрируем брак. С авторитетом все будет в порядке, я дам обо всем произошедшем интервью телевизионщикам, как только напишу его. Скажем, завтра в час.

— Но…

— Обеспечьте мне помещение для интервью. С телевизионщиками договоритесь сами. И немедленно вызовите Любоське Грибову! У нее кровотечение!

Заведующий вдруг поднял бровь и отстал.

Андрей не скоро понял, что означала эта поднятая бровь. И то, что заведующий наконец перестал его шпынять. И то, что Андрею назначили дополнительно занятия по психологии управления. Много позже, просматривая архивные записи конференции по поводу одного сложного случая, он обнаружил, что его заведующий, Ольсен четвертый, еще в бытность свою лаборантом, застал в живых шестого Калачука, главного эмбриолога Корабля, прозванного сотрудниками Бешеным Генералиссимусом. Землянухина к тому времени уже умерла. У Любоськи не все в порядке с эндокринной системой, к старости она должна была сильно поправиться… Андрей просмотрел лечение, которое назначал супруге его грозный клон-предшественник и с радостью обнаружил, что кое-какие средства, открытые в последние десятилетия, не были им применены. Андрей не собирался оставаться без Любоськи. Никогда.

Профессор. Год Корабля 407

Леонид Михайлович вытащил бутылку и придирчиво посмотрел на пробку. Действительно, печать Второй зоны. У него все же таились подозрения, что дар двоечника, вырвавшего из него спасительный трояк, мог оказаться дешевкой Четвертовских оранжерей, сваренной чуть ли не на огурцах, но тут уж оставалось только попробовать.

— Раньше ты не брал подношений.

Леонид Михайлович оглянулся и любовно посмотрел на жену.

— Может, ты скажешь, что я и тройку ему за бутылку поставил?

Валери Жанновна фыркнула.

— Взяточник. Всегда ты меня смешишь.

Седые волосы ее, уложенные скромно, но по обыкновению изящно, были украшены веточкой лаванды.

— Лилечка принесла? — спросил Леонид Михайлович, глядя на цветок.

— Лилечка. Представь себе, у них с Витей наконец пошел поток клиентов.

— Я всегда говорил, что эта идея принесет плоды.

— С тех пор, как плоды действительно созрели, ты именно так и говорил. До того ты не верил во всякие авантюры, — лукаво ответила Валери Жанновна.

— Семена, пролежавшие много поколений, должны были сто раз потерять всхожесть…

— Ты все-таки не биолог, Леонид. Лили же не критикует твои генераторы.

— Еще бы она их критиковала…

В дверь прихожей постучали. Леонид Михайлович пошел открывать. Валери Жанновна, задержавшись на миг у зеркала, последовала за ним.

Подходя к двери, Леонид Михайлович тихо ворчал.

— Если б не эти генераторы, то и никакой биологии бы не было…

— Ты прав, милый… Здравствуйте!

— Поздравляем! Леонид Михайлович!

— Валери, вы сегодня еще прекрасней обычного…

— Но-но!

— Ну, Леня, ты как всегда, ревнив.

— А ты, Басиль, как всегда, с новой женой.

— Это та же самая!

— Васенька, что значит «как всегда»?

— Та была наша ровесница, а вы ему в дочки годитесь…

— Леонид Михайлович! У вас даже комплименты не как у людей!

— Алина Семеновна, здравствуйте, проходите, пожалуйста…

У дальнего конца холла гудел лифт, предсказывая появление новой порции гостей. Впрочем, большой суеты не предполагалось. Старинные друзья, немногие коллеги, дети и их роственники — те, кого приятно видеть рядом после официальных мероприятий. Шестидесятилетие ведущего профессора Гейловой техники в институте отмечалось помпезно, и за предыдущий день Леонид Михайлович сильно устал. Хорошо, что все заботы по сегодняшнему приему взяли на себя дочь и невестка. Так что к урочному часу и Леонид Михайлович, и его жена были свежими и готовыми к приходу друзей. «Стало быть, у нас хорошие дети» — мельком подумала Валери Жанновна, и на ее щеках заиграли ямочки.

Легкая суматоха, поднявшаяся, пока все искали свои места, быстро закончилась, именинник пододвинул супруге стул и улыбнулся гостям. По левую сторону Т-образного стола сидели молодые гости — сын и дочь с партнерами, сибс зятя и сибса дочери, собиравшиеся пожениться в ближайшее время. По правой стороне — ровесники и почти ровесники — сибс Валери, и сиблинг Леонида Михайловича, Джон Роевич Пристл, еле вырвавшийся с работы на Внешних сооружениях.

Басиль Горгевич объявил тост, не дожидаясь, пока хоть кто-нибудь успеет донести вилку до рта. Зная манеру Басиля превращать любое выступление в поэму, Леонид Михайлович удобно расположился в кресле и с комфортом слушал.

— Шестьдесят лет — время первой оценки сделанного. Как мы все знаем, Леня, сделанного тобой в области локализации гейловых подполей хватило бы лет на девяносто десятку ученых мужей. Твое положение, в некотором смысле (Басиль подмигнул, дернув нависающей бровью) великолепно. С данного момента ты можешь стать гигантом на плечах самого себя — и успеть совершить еще одну революцию в гейловой физике. Если я хоть что-то понял в работе твоего последнего докторанта, тебе и твоей школе это по плечу.

— Боюсь, ты в ней ничего не понял, — вздохнул Леонид Михайлович, — если судить по тому, что ты написал в оппонентском отзыве…

Возмущение тостующего потонуло в дружном смехе.

Разговор гулял то по рабочей, то по семейной тематике. Джон Роевич произнес тост за воспитательские успехи именинника, расхваливая племянника, с которым постоянно взаимодействовал по работе. Алексей только усмехался, а его родители заметно размякли, Валери Жанновна пару раз приложила к глазам платочек.

— А ты зря усмехаешься, — вдруг сказал Алексею Басиль Горгевич, — вы ведь — всё, что мы оставляем будущему. Наука — это хорошо, но если мы не найдем, кому ее передать, она умрет. А вы, если что, можете изобрести и новую науку.

— Так же и мы передадим нашим ребятишкам, — улыбнулась Наташа, жена Алексея, — как и вам передали ваши отцы. Мы не уникальны.

— А тут ты, возможно, и ошибаешься, солнышко. Все шансы, что именно ваше поколение будет руководить ближайшей Высадкой, — веско сказал Леонид Михайлович, — участвовать — вряд ли, а вот готовить будете вы. Расчетное время на нынешний момент — пятьдесят четыре года.

— Мы будем давно на пенсии, — лукаво улыбнулась Лили.

— Но вы будете живы. И будете, как минимум, наблюдать и консультировать.

Виктор, муж Лили, задумчиво кивнул.

— Меня больше волнует не то, способны ли мы поддержать культуру во временном протяжении. Гораздо сложнее то, сможем ли мы продолжить ее распространение вширь. Часть населения Корабля не только не умеет, но и не хочет уметь учиться. Конечно, самое тяжелое время, судя по всему, позади… Но ведь наука осталась только в первой зоне. Остальные зоны помогают ее содержать… И не более.

— Мне кажется, это временно, — заметил Басиль Горгевич.

— Если бы так говорилось первые тридцать лет, я бы не спорил.

— Боюсь, что сами того не заметив, мы превратились в кастовое общество, — задумчиво сказала Валери Жанновна.

Наташа пожала плечами

— Я выросла в очень простой семье, только сибса имела высшее образование — вы же не отвергаете меня?

Валери Жанновна прыснула

— Твоя сибса? Ольга Ивановна-то? Да мы гордились, что вступаем с ней в свойство! Не считая того, что ты сама девочка очень интеллигентная.

Сибс Виктора, Арсений, улыбнулся.

— Трудно сделать кастовым общество, где кто угодно может стать родственником кому угодно.

— Ну, все-таки сибсы и сиблинги, хотя и очень близкие люди — совсем другое, чем родители, — мягко сказала Алина Семеновна, — и, главное, при плохих отношениях с родителями сибс может даже не видеть своего сиблинга. Какое уж тут влияние?

Арсений загорячился.

— Вы вообще знаете, что изначально «сибс» и «сиблинг» были научными терминами, более того, синонимами, обозначающими детей одних родителей? В быту практиковались слова «брат» или «сестра».

— Да ну, быть не может, — лениво возразил Джон Роевич, — А как тогда отличали старшего от младшего?

— А незачем. Их статус был практически равным. А вот разница в возрасте плавающая — от года до двадцати… Кроме того, представьте себе биологическую семью — отец, мать, и, допустим… э-э, четверо детей.

— Ужас. Что-то похожее на детский сад в миниатюре…

— Ну почему… Леонид Михайлович!

— Я вас внимательно слушаю, — откликнулся именинник.

— У вас было двое детей в доме. Алексей Леонидович и Лили Валериевна. Они как друг друга звали?

— Он меня «систрэ», я его — «жирный», — засмеялась Лили.

— За глаза — «малышка» и «Алеша», — добавил Леонид Михайлович.

— Вот это и есть приближенные к биологическим сиблинговые отношения. В истинно биологической семье к социогенной близости присоединяется бессознательная хромосомная близость. У биологических сиблингов генетическая близость может доходить до ста процентов. Как у клонов.

— Одновременные клоны? Ужасно, — передернула плечами Алина Семеновна.

Валери Жанновна потянулась к Арсению через стол и похлопала по руке.

— Да-да, — смутился он, — такие подробности… Без них, правда, непонятно.

— Биология, а в особенности этология человека во все времена была шокирующей наукой, — рассудительно сказал Виктор, — тому в истории мы тьму примеров сыщем, как в корабельной, так и в докорабельной. Дарвин! Фрейд! Видите ли, выясняя, что мезоны ведут себя не так, как мы думали, мы не приходим в негодование. Почему мы предоставляем нашим собратьям меньше свободы, нежели мезонам?

Басиль Горгевич невольно фыркнул.

— А он прав, Лёня!

— Э-э, да, — кивнул Арсений, — и к тому же наша природа не понимает, как может быть человеку братом не ребенок его родителей. Ведь в биологической семье каждый ребенок является комбинированной Записью родителей. Об этом вы задумывались?

— И, стало быть, родительская любовь становится крепче? — удивилась Лили.

— Я думаю, да, — с достоинством сказал Арсений.

— В таком случае, не хотела бы я быть биологическим ребенком мамы с папой. Меня и так ужасно избаловали в детстве, а биологическую дочку наверное, и вовсе задушили бы в объятиях.

Шутка Лили разрядила атмосферу, все с облегчением рассмеялись. Валери Жанновна с гордостью смотрела на дочь. Настоящая леди — умеет так повернуть, чтобы и не обидеть никого, и на своем настоять.

Разговор постепенно распался на несколько параллельных. Дитиэн, Лилина сестра, разговорилась с Наташей о проблемах детского сада, сибс Валери, не так давно ставший дедом, с интересом прислушивался. Алина Семеновна, Басиль Горгевич и именинник обсуждали последнее заседание научного совета. Арсений и Виктор рассказывали Джону Роевичу о своем проекте реозеленения зоны. Так, за разговором, засиделись допоздна, и гости разошлись уже в приглушенном свете ночного коридора. Лили, Наташа, Виктор и Дитиэн убрали в гостиной и тоже ушли.

Леонид Михайлович обнял жену.

— Все хорошо, милый, — сказала она.

— Только немного грустно.

— На той неделе Наташа обещала привести Дениску с Игорем.

— О, вот это точно хорошо! — обрадовался Леонид Михайлович. Он совершенно не умел играть со внуками в детские игры, но они были настолько очарованы инструментами его кабинета, что дед был большим авторитетом. И, конечно, наслаждался этим.

Утром Леонид Михайлович долго лежал, обдумывая, не был ли все-таки паленым вчерашний коньяк. Вроде бы нет. Голова немножко болела, но очень деликатно. Вполне допустимо после позднего ужина. Сколько времени? Восьмой час. В десять встреча, без пятнадцати двенадцать лекция в большой поточке, потом два семинара у дипломников, и только вечером можно подняться на край Внешних сооружений, чтобы еще раз внимательно осмотреть состояние двигателей Корабля. Все-таки пока нельзя полностью исключить шанс того, что проблема связана просто с двигателем.

Профессор привел себя в порядок, позавтракал вместе с женой и спустился в университет. Почти на каждом шагу его пытались остановить — то чего-то хотели студенты, то коллеги. Он с трудом пробрался к рабочему кабинету, кивнул сидевшей напротив пожилой калибровщице гироскопов Майе Филипповне и прошел в распахнутую дверь. Он запаздывал уже на пару минут и чувствовал, что сердится. Профессор остановился, шагнул назад и прикрыл дверь. Не исключено, что разговор может оказаться неприятным.

Гость расположился в кресле напротив рабочего стола Леонида Михайловича. На спинке кресла висела какая-то белая одежда — судя по всему, накидка яичника; сам же гость был одет в консервативную темную толстовку и прямые черные джинсы — точно так же, как и сам Леонид Михайлович. Из-под воротника толстовки выглядывала безупречно белая шелковая водолазка.

— Добрый день, профессор, — сказал гость, не вставая.

— Добрый день, — ответил Леонид Михайлович, — чем обязан?

— Как вы помните, я договорился о встрече и зарезервировал час вашего времени заблаговременно.

— Да, конечно.

Леонид Михайлович сел, порылся в столе и вытянул тоненькую распечатку.

— Заявка зонального эмбриологического центра. Помню-помню. Я полагал, что это насчет Записи.

— Вы же отказались, — удивился гость, — зачем принуждать?

— Ну… может быть, для коллекции? — мрачно пошутил профессор, устраиваясь в кресле поудобнее. Яичники народ основательный. Если запланирована часовая беседа — раньше не отвязаться.

Гость покачал головой.

— Вы сколько раз за последний год сдавали кровь и делали биопсию? Помнится, оперировались, и успешно?

Леонид Михайлович поднял бровь, но ничего не сказал.

— Вашего генетического материала в эмбриоцентре столько, что можно рыб кормить, — желчно сказал человек напротив, — стоило вас и меня отрывать от дел?

— Итак?

— Итак, давайте познакомимся. Я ведущий социолог Корабля. Мое имя Игорь Кант Пятый.

— Но вы же яичник? Э-э, простите, эмбриолог? — удивился Леонид Михайлович, — тем более имя у вас…

— Эмбриолог, конечно. Социолог — это специализация.

Леонид Михайлович кивнул и приготовился слушать далее.

— В Управление Корабля три месяца назад был подан проект вашей научной лаборатории, который предполагает всестороннее изучение возможности переоборудования двигательной части Корабля с целью существенного сокращения затрат корабельного времени во время движения в гейловом пространстве.

Леонид Михайлович кивнул снова.

— Именно так.

— Данный проект подан постольку, поскольку работы вашей, профессор Коломиец, научной школы, позволяют однозначно положительно ответить на вопрос о теоретической возможности такого сокращения.

— Именно так, — повторил Леонид Михайлович.

— Я уполномочен от имени Команды Корабля выразить беспокойство по поводу не столько физических, сколько социальных осложнений, которые может повлечь за собой изменение расчетного времени движения Корабля между точек выхода из гейлова пространства.

Леонид Михайлович вдруг резко почувствовал, как стучит кровь в левом виске.

— Вы сказали — от имени Команды? Мне не послышалось?

— Именно так, — подтвердил Игорь Кант Пятый, — управление Корабля не вмешивается в вашу работу, а вот Команда считает, что данный проект высоко опасен, даже сам факт его подачи желательно засекретить.

Профессор перевел взгляд за спину яичника на стену напротив. Ровно посередине стены прорисована линия горизонта. Лошади пасутся на широком поле. Через розовеющее небо тянутся полоски облаков.

Леонид Михайлович посмотрел через голову неприятного гостя на картину, нарисованную Наташей в старинном стиле «фэнтези» и пытался собраться с мыслями.

— Вы, что, утверждаете, будто вы член Команды? И имеете право приказывать?

— Вообще-то пока я не пытался отдавать вам какие-либо приказы. Мы беседуем как узкий специалист с узким специалистом, соотнося зоны компетентности. Если вдруг мне придет в голову повлиять на вас… прямо, а не информативно, тогда и только тогда будет предъявлен соответствующий документ. В принципе, он у меня есть. Но сейчас это абсолютно не важно.

— Вообще-то все эти легенды о Команде отдают совершеннейшей пошлостью, — сказал Леонид Михайлович, — тайное общество… особые знаки… бррр.

— Разумеется, все это бредни и белый шум. И секретности-то на самом деле особо никакой. Просто люди с очень высоким уровнем ответственности должны иметь какую-то согласованность действий. В большинстве случаев состав Команды почти совпадает с управлением Корабля. Ну, плюс пара-тройка экспертов типа меня.

Видите ли, Леонид Михайлович, наша обеспокоенность связана с тем, насколько предсказуемыми могут быть изменения, вносимые в расчетные сроки вашим проектом. Ритм жизни Корабля рассчитан — по множеству переменных — на столетия. Существуют специальные группы людей, которые обязаны этот ритм поддерживать… И не позволять раскачивать нашу лодку. Теоретически я могу просто запретить вам заниматься этим проектом.

— Просто запретить? — нахмурился Леонид Михайлович.

— Да. Просто не позволить. Так же, как старшему деверю вашей супружеской дочери (Леонид Михайлович поморщился — он не любил строгих формулировок по отношению к членам своей семьи) не было позволено экспериментировать с продуктовыми растениями. Что произойдет, если хотя бы часть пищи в Корабле не будет нести блокирующий выход яйцеклетки гормон? Вы можете себе представить? Я — не возьмусь.

— Ну, такие резоны я могу понять. Да и Виктор, кажется, в конце концов согласился с управлением. Но в чем угроза для Корабля моей работы? Мы же не предлагаем экспериментировать сейчас, прямо на ходу?

— Я хотел бы обсудить с вами два события… точнее, два исторических факта. Во-первых, третью Высадку. Во-вторых, криминальный взрыв в тридцатых-сороковых годах. Что вы о них думаете?

Леонид Михайлович невесело усмехнулся.

— Я думаю, что это два наиболее вопиющих фиаско, которые терпело Управление Корабля за последние сто лет. А если не считать эмбриоцида восемьдесят третьего, то наиболее вопиющие за всю корабельную историю…

— В этом я с вами согласен. А какие у вас предположения по поводу причин этих двух событий?

Леонид Михайлович пожал плечами.

— Массовая некомпетентность… трусость и головотяпство в первом случае, трусость и попустительство во втором.

— А через двадцать лет массовая некомпетентность сама собой сошла на нет, — неодобрительно заметил гость.

— Я помню то время, когда все начало выправляться. Уверяю вас, это потребовало усилий всего общества. Думаю, что неудачная высадка повлекла за собой падение авторитета Управления… Ну, и криминализацию соответственно. Потом разумные люди с этой бедой справились.

Гость только головой покачал.

— Блаженны верующие, — пробормотал он вполголоса и помолчал, глядя в стол.

— Да… Давайте зайдем иначе. Помните ли вы, что третья высадка состоялась не в запланированный срок?

— Конечно. Именно на основе данных, которые были получены между второй и третьей высадками, Шкляр впервые описал неровности гейлова континуума. Собственно, мои работы основываются на этой модели. И мой проект тоже.

— Насколько я, профан, понимаю гейлову физику, между второй и третьей высадками мы как бы соскользнули по глади континуума, что и ускорило межзвездный перелет на 17 корабельных лет?

— Примерно так.

— И на тот момент в Корабле не было никого, кто мог бы зарегистрировать соскальзывание и понять, что происходит? А также уведомить Управление корабля?

— Конечно, — сказал Леонид Михайлович, откинувшись в кресле, — и приборов-то таких не было. Сейчас мы можем определять, как изменяет континуум гейлову скорость и, соответственно, вносить поправки в срок достижения следующей цели. Экран Шкляра-Мяо; гироскоп Бельской — вполне надежные приборы.

— И мы крайне благодарны вам, физикам, за них, — искренне сказал посетитель, — второго такого смещения население Корабля, возможно, не вынесло бы. Мы и в этот раз чудом выжили.

Видите ли, в связи с тем, что высадка состоялась почти на двадцать лет раньше намеченного, ею руководили люди, на нее просто не способные. То поколение, которое было предназначено руководить высадкой, занимало в виду молодости далеко не ключевые посты. Поколение же, ориентированное на осуществление работ по высадке, по непосредственному покорению планеты — и вовсе не вышло из пеленок.

Гость печально покачал головой.

— А когда это поколение из пеленок ВЫШЛО — оказалось, что задач и пространств, на которых активное, пассионарное поколение могло бы реализоваться, в Корабле просто нет. Неудивительно, что они начали крушить друг друга.

— Предназначенное? — поморщился Леонид Михайлович, — вы же вроде пока не научились предсказывать психологический характер личности по генотипу?

— А вот тут мы и подошли вплотную к информации, которая скрывается от жителей Корабля. Леонид Михалович, на Корабле нет не-клонов. Все мы зачаты на Земле. И первая жизнь не прожита на Земле только двумястами тысячами из полутора миллионов хранящихся в эмбриоцентрах зигот.

— Вот так, значит? — прищурился профессор и откинулся в кресле, ожидая продолжения.

— Отправляя Корабль, необходимо было задать как можно больше регулируемых факторов. Генотип человека — крайне прихотливая и изменчивая система. Как вы совершенно правильно заметили, предсказывать психотип по эмбриональным клеткам мы не умеем. Но гарантировать воспроизводство в клоне, по крайней мере, темперамента, особенностей нервной возбудимости, задатков — возможно. Если новые поколения все равно воспроизводятся in vitro, пользоваться клонами гораздо разумнее.

— Почему же это скрыто?

— Запись, профессор. Ценность Записи в том, что она предоставляется заведомо не всем. Дополнительный рычаг управления. Если бы население знало, что каждый по определению записан — не было бы стимула добиваться Записи. К тому же знание о том, что ты клон, создает проблемы во время формирования личностной идентичности. Часть подростков среди нас, эмбриологов, даже нуждается в медикаментозной поддержке, а уж психотерапевтическая просто поголовно обязательна. Но в объеме всего Корабля это было бы, разумеется, крайне тяжело и, скорее всего, неразрешимо.

Леонид Михайлович задумался.

— Звучит разумно, хотя судить, насколько это соответствует реальности, я, конечно, не могу.

— Далее. Следующая причина, побудившая создателей Корабля формировать генофонд из клеток уже живущих людей, и запускать один и тот же эмбрионаж неоднократно — это возможность получить на выходе уникальные данные сравнения судеб клонов в заранее заданных условиях. Да еще и за короткий — для землян — промежуток времени. В этом смысле Корабль — огромный социальный эксперимент.

— Вот так, — сказал Леонид Михайлович, — вот так! Эксперимент. Не удивляюсь, что это засекречено. Вы хоть понимаете, насколько отвратительны? Если Корабль — разведчик и мост, цена миллионов жизней, проведенных взаперти, оправдана. Но эксперимент…

— Видите ли, профессор…. Я сделаю небольшое отступление. Ваши клоны — а их было три — трижды становились руководителями в своих группах. Один раз это был лидер преступной группировки мелкого пошиба. Он погиб в возрасте двадцати шести лет. Другой раз…

— Не надо!

— Хорошо. Как хотите. Тем не менее, именно на основе статистики, полученной путем изучения — как вашего личного поведения, так и паттернов поведения ваших предшественников — мы приняли решение о том, что вам — лично вам, профессору Коломийцу — не обязательно опираться на религиозные нормы Корабля. Гораздо более продуктивным, по долгому обсуждению, был признан вариант работы в открытую. Знаете, профессор… один из вариантов религиозности, который во все века принят был между добросовестными интеллектуалами — «делай то, что считаешь правильным, и отвечай за последствия». Будем — если вы не против — двигаться в этой логике.

Если говорить о цене, полученной за жизни, мы тем самым предполагаем, что жизни отданы. Но почему? Люди живут, работают, любят. Учат и учатся. Мы, кроме немногих поколений, не имеем доступа к просторам и дикой природе… Но я абсолютно не уверен, что смысл и образ жизни обитателей земных мегаполисов хоть как-то отличается от смысла и образа жизни корабельного населения. Но отданные жизни все-таки предполагают, что людей как минимум обделили. Поясните мне, что именно создатели Корабля украли у этих людей?…

— Собственных детей.

— Алексей — не ваш сын?

Леонид Михайлович в гневе повернулся к социологу, но остановился.

— Биологических детей, — поправился он.

— И риск родовых дефектов, а также таких вещей, как врожденные уродства, травмы, полученные в пренатальный период, хромосомные заболевания. А также нежелательные беременности, дети, брошенные родителями, операция прерывания беременности по желанию матери? Про сумму изменений женского организма можно поспорить — они не только отрицательные. Но подумайте хотя бы о такой вещи, как беременность в результате секса под воздействием алкоголя?

Леонид Михайлович нахмурился.

— Это имеет значение?

— Я могу принести соответствующие материалы, которые включены в предпосадочную подготовку эмбриологов. Но, уверяю вас, это очень тяжелое зрелище. Меня, помнится, рвало. Мда… Вы даже представить себе не можете, насколько мы все в выигрышном положении по сравнению с биологическими родителями. Все проблемы пренатального периода и родов решают яичники. Помимо того, при паритетной ответственности биологических родителей ребенок может стать жертвой меняющихся отношений супругов.

— Как это люди умудрялись выживать и размножаться в таких условиях? — съязвил Леонид Михайлович.

— Так альтернативы не было, собственно. Те, кто не умудрился — не оставили потомства. Вымерли, проще говоря. Впрочем, давайте пока опустим вопрос, насколько плоха или хороша жизнь на Корабле по сравнению с планетной. Я готов обсудить это еще раз, скажем, через месяц. Кое-какие материалы я пришлю дополнительно, чтобы у вас была возможность как следует все осмыслить. Нет, я не думаю, что вы немедленно со мной согласитесь. Но, полагаю, это будут уже другие вопросы и другие возражения.

— Да, согласен, — сказал Леонид Михайлович, подумав, — ни земная история, ни эмбриология меня никогда не интересовали. Будет интересно сопоставить ваши данные с данными открытой библиотечной сети.

— А, пожалуйста. Я, собственно, оттуда и намеревался сделать подборку. Эти темы не было резона подтасовывать.

Что же до подтасовок… Собственно, Запись — это не фикция. Генетический материал записанных в обязательном порядке оставляется на каждой планете-высадке. Более того, обычно к высадке большая часть их уже рождается, чтобы сохранность их генов не зависела от планетарных эмбриологов.

Корабль обеспечивает совершенно определенное количество людей. Опять же, при условии обслуживания его совершенно определенным количеством специалистов. Иначе срок жизнеобеспечения будет… недлинным.

— Понятие контроля мне известно.

— Именно в связи с этим демографические вопросы полностью и абсолютно контролируются эмбриональными центрами, подчиняющимися только Команде.

— Но зачем эти… парижские тайны? Почему вы скрываетесь?

— Команда не должна быть объектом честолюбий. Большая часть нас воспринимает себя исключительно как экспертов-советников, это очень пассивная позиция. Активные люди приносят гораздо больше пользы в управлении, и незачем подвешивать над их головой какую-то еще латентную структуру. Считайте нас кризисными управленцами.

— Почему именно вас?

— А кого? Посылать сообщение на Землю во время Высадки? Бессмысленно. Корабль обойдет все намеченные планеты и вернется на Землю задолго до того, как луч пройдет полпути. Но управление и Команда достаточно часто имеют общие множества.

— Я все-таки не готов принять модель эксперимента, — подумав, сказал Леонид Михайлович, — она… оскорбительна.

— Она честна, в том смысле, что устроители проекта признавались в своей неспособности предусмотреть всё. Как минимум специфика гейлова пространства совершенно неисследуема беспилотными модулями. Вы это знаете, пожалуй, лучше меня. А социология корабля поколений такова, что сползание в дикость необратимо в любом закрытом социуме, меньшем восьмидесяти тысяч человек. В общем, данные социологического эксперимента — это данные, которые можно исследовать или не исследовать, но в нашем случае нельзя не получить.

А вот альтернативная наука… Наши изобретения и мысли определяют направление мыслей наших учеников. Возможно, ваша научная школа будет более ценным приобретением для человечества, чем пять-десять колонизированных планет.

Гость помолчал.

— Давайте вернемся к проекту перестройки двигателей. Я понял из вводной части, что работа Корабля в штатном режиме, согласно данным вашей лаборатории, будет иметь дальнейшие отклонения от запланированной? Вас не затруднит пояснить… На нулевом уровне, для нефизика.

Профессор кивнул с облегчением.

— О, разумеется. Дело в том, что модель гейлова континуума, объясняющая соскальзывание — то есть убыстрение — Корабля — между первой и второй Высадками, еще и предсказывает, что континуум начнет идти как бы «в горку» на обратном пути. Скорее всего, между четвертой и пятой Высадками. Но где-то на пути к Земле — наверняка. Поскольку способность Корабля, ммм, к трению минимальна — мы перестанем двигаться вообще. Сейчас мы находимся на дне этакой лоханки, и двигаемся с расчетной скоростью. Но что будет через шестьдесят лет — непонятно.

— И как ваш проект предлагает с этим бороться?

— Нам нужны неинерционные двигатели. Возможно, псевдореактивная тяга, возможно, какие-то методы сцепления с континуумом… антисоскальзывание. Основная проблема в том, что всем этим заниматься будет поздно, когда континуум начнет повышаться. Перестройка двигателя должна быть к этому времени завершена, иначе Корабль просто не сможет вернуться.

— То есть переоборудование двигателей, которое вы сейчас предлагаете — оно что должно дать?

— На ближайшие двадцать лет — освобождение некоторого места для диагностической станции. Убедиться, что не ошибаемся. Потом, замедлиться и как можно осторожнее испытать разные способы ускорения Корабля вдали от источников серьезной гравитации — как раз через тридцать четыре года мы войдем в зону минимального влияния. Ну… а что получится тогда — я просто не знаю. Не исключено, что нам вообще придется выбирать третью или четвертую Высадки в качестве окончательного финиша.

Игорь Кант Пятый надолго задумался.

Леонид Михайлович смотрел прямо на него и был застигнут врасплох, когда социолог поднял взгляд.

Глаза Игоря Канта Пятого были холодны. Леонид Михайлович отчетливо понял, что сейчас прозвучит что-то, чего ему лучше бы не слышать.

— По результатам нашего разговора нам обоим, а не только мне, очевидно, что ближайшие ваши решения, профессор, станут определяющими для следующих поколений жителей Корабля. Поскольку вы являетесь абсолютным экспертом по вопросу кривизны гейлова пространства, мы можем принять ваши доводы на веру — или не принять. Но не проверить. Вы можете принять решение перенастраивать двигатели. Или не перенастраивать. Делать это сейчас или на Высадке. Большей властью на данный момент на Корабле не обладает никто. Думаю, вы согласны с тем, что власть непосредственно связана с ответственностью?

Физик молча кивнул.

Социолог бережно вынул из нагрудного кармана небольшую плоскую коробочку и произнес, поднеся ее к губам:

— Семьдесят четвертый заявляет отставку. Семьдесят пятый опознается тактильно. Возьмите.

Леонид Михайлович некоторое время смотрел на протянутую руку собеседника, но все же принял коробочку, повертел ее в руках и спросил:

— Что это?

— Откройте.

Леонид Михайлович поднял крышку и некоторое время рассматривал белую пятиконечную звезду на мягкой бархатной подкладке.

— Это звезда Капитана.

— Да.

— Вы хотите сказать, что вы — Капитан?

— Я был Капитаном до тех пор, пока мои власть и ответственность были самыми высокими на Корабле. Решив не элиминировать ваше влияние, но открыться вам, я сделал вас более ответственным. Вам придется делать выбор самому. Вы — Капитан.

Социолог встал и улыбнулся.

— Что бы вы ни решили в конце концов, регулировать ваши решения более не в моей компетенции. Боюсь, что сегодня ночью я буду спать намного крепче вас.

Он поднял с кресла белую накидку яичника, аккуратно надел и расправил складки.

— Данные о лицах, подчиненных непосредственно Капитану, вы получите в течение часа. Можете ими располагать так же, как и мной.

— И много таких?

— Четырнадцать, Капитан.

Кант Пятый подождал следующих вопросов, не дождался и тихо вышел из кабинета.

Физик неподвижно сидел за столом — все с большей ясностью понимая, что неприятный гость оказался во много раз более неприятным, чем это можно было бы вообразить заранее.

Звезда Капитана — артефакт, защищенный не только от подделки, но и от прикосновения рук, не имеющих допуска — лежал перед ним, беспощадный и неопровержимый, как новорожденный ребенок. Как четыреста тысяч детей, и их детей, и детей их детей.

Леонид Михайлович трясущейся рукой закрыл крышку, спрятал звезду во внутренний карман пиджака и встал.

Через полчаса начиналась лекция у второкурсников. Надо было еще успеть проверить, настроил ли лаборант приборы.

Конец

Примечания

1

Должны были сохраниться как Приложение. Видишь, нет?

Content

Ася Михеева
Социальный эксперимент

Skype log-1

Skype log-2

Приложение

Гладиатоp. Год Корабля 286

Электрик. Год Корабля 323

Яичник. Год Корабля 348

Профессор. Год Корабля 407

Примечания