Рекс Стаут

Слишком много поваров

Rex Stout

TOO MANY COOKS

Copyright © 1938 by Rex Stout

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© А. Ю. Голосовская, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

* * *

Предисловие

Я использовал как можно меньше французских и разных причудливых слов в написании этого дела Ниро Вулфа, но я не мог вообще обойтись без них из-за людей, которые были вовлечены в эти события. Я не несу ответственности за орфографию, поэтому не пишите мне об ошибках. Вулф отказался мне помочь, и я вынужден был пойти в Языковую школу Хайнемана и заплатить профессору тридцать баксов, чтобы тот исправил мои записи французских слов. В большинстве случаев, когда кто-нибудь произносил то, что для меня было лишь пустыми звуками, я просто опускал сказанное, если оно было не важно, или каким-то образом старался передать основную идею на американском языке.

Арчи Гудвин

Глава 1

Я медленно прогуливался по платформе Пенсильванского вокзала. Мне необходимо было немного прийти в себя, потому что у меня создалось ощущение, будто я только что втащил по жаре пирамиду Хеопса на крышу Эмпайр-стейт-билдинг. Я остановился, вытер со лба пот, зажег сигарету и не торопясь продолжил прогулку. Не успел я сделать и трех затяжек, как в окно, мимо которого я проходил, постучали. Я наклонился и поймал полный отчаяния взгляд Вулфа, которого мне еле-еле удалось разместить в купе пульмановского вагона. Что есть мочи он заорал через закрытое окно:

— Арчи! Черт бы тебя побрал! Иди сюда! Поезд сейчас тронется, а у тебя билеты!

— Вы же сказали: там слишком тесно, чтобы курить! — завопил я в ответ. — Еще только тридцать две минуты десятого! И вообще, я раздумал ехать! Приятного времяпрепровождения!

Я побрел дальше. Билеты, как же! Не это его беспокоит. Он трясется от страха, потому что один в поезде, а поезд ведь может поехать. Он ненавидит движущиеся предметы и обожает доказывать, что в девяти случаях из десяти место, куда человек едет, ничуть не лучше того, откуда он уехал. Потому я и не стал спорить, когда, собираясь в поездку на четыре дня, он взял с собой три саквояжа, два чемодана и два пальто. И это в апреле! На вокзал пришлось приехать за двадцать минут до отхода поезда.

Фриц Бреннер провожал нас со слезами на глазах, а Теодор Хорстман, когда мы уже сели в наш седан, выбежал на улицу, чтобы задать еще несколько дюжин вопросов об орхидеях. И даже у Сола Пензера, когда он привез нас на вокзал и начал прощаться с Вулфом, задрожал голос. Можно было подумать, что нас запускают в космос проверить, все ли звезды на месте.

И вот, как раз когда я собрался выкинуть окурок в щель между поездом и платформой, мне на глаза попалась одна звездочка. Она прошла совсем близко и обдала меня ароматом, который, хотя и вышел из парфюмерного флакона, но показался мне вполне естественным. Таким же естественным казался цвет ее лица, хотя допускаю, что он тоже плод парфюмерного искусства. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это создание не серийного производства, а тонкой ручной работы. Девушка шла под руку с высоким грузным мужчиной в коричневом плаще и коричневой широкополой шляпе. Вслед за проводником они вошли в следующий за нами вагон. Мурлыча под нос: «Все, что у меня было, — это мое сердце, а теперь и оно пропало», я с притворным равнодушием пожал плечами и вошел в вагон, когда просигналили отправление.

Вулф сидел на широком диване у окна и держался за поручень обеими руками. Тем не менее, когда поезд тронулся, его качнуло взад и вперед. Уголком глаза я заметил бешенство на его лице, но решил не обращать внимания и, вытащив из чемодана журнал, уселся в углу. Все еще не расцепляя рук, он заорал в мою сторону:

— Мы прибудем в Канова-Спа завтра утром в одиннадцать двадцать пять! Четырнадцать часов! В Питсбурге наш вагон прицепят к другому поезду! В случае поломки нам придется ждать вечернего поезда! Если что-нибудь случится с нашим двигателем…

Я холодно прервал его:

— Я не глухой, сэр. Вы можете плакаться сколько угодно, этим вы утруждаете только собственные легкие. Но я решительно возражаю против любых упреков — выражаются они в словах или в вашем тоне, — будто я виноват в этих неудобствах. — Я специально приготовил прошлой ночью эту фразу, так как знал, что она мне понадобится. — Это путешествие — ваша затея. Вы хотели поехать, по крайней мере вы хотели оказаться в Канова-Спа. Шесть месяцев назад вы пообещали Вукчичу, что приедете шестого апреля. Теперь вы жалеете об этом. И я тоже. Что же касается двигателя, то на таких поездах установлены самые новые и лучшие, и даже ребенку ясно…

Поезд выехал из тоннеля под рекой и продолжал набирать скорость на просторах Джерси.

— Двигатель состоит из двух тысяч трехсот девяти подвижных частей! — прокричал Вулф.

Я отложил журнал и ободряюще улыбнулся ему. Он патологически боится механизмов. Нельзя позволять ему думать об этом, а то нам обоим будет хуже. Надо поскорее на что-то его переключить. Но прежде чем мне удалось найти приятную тему, возникло одно обстоятельство, свидетельствующее о том, что, как бы Вулф ни бесновался, пока я курил на платформе, он не до конца потерял присутствие духа. Дверь приоткрылась и пропустила проводника со стаканом и тремя бутылками пива на подносе. Проводник откупорил бутылку, вылил пиво в стакан, поставил оставшиеся две на столик, положил открывалку, получил от меня плату и удалился. Поезд на повороте слегка качнуло, и лицо Вулфа исказила ярость. Затем поезд пошел плавно, Вулф взял стакан, отхлебнул раз, другой, третий и поставил его пустым на столик. Слизнув с губ пену, он тщательно вытер рот платком и принялся оглядываться по сторонам уже без малейших признаков истерики:

— Прекрасно. Не забыть сказать Теодору, чтобы он следил за температурой в оранжерее.

— Закажите разговор из Филадельфии.

— Спасибо. Я страдаю, и ты это знаешь. Не затруднит ли вас, мистер Гудвин, если я попрошу достать из чемодана мою книгу? Это «Внутри Европы» Джона Гунтера.

Я взял чемодан и выудил книгу.

В течение получаса мы мирно катили по ночному Джерси. Все три бутылки опустели, Вулф склонился над книгой и, судя по тому, что он переворачивал страницы, углубился в чтение. Я просматривал статью о сопоставлении улик в «Журнале криминалистики». Но сопоставление улик мало занимало меня. Мой мозг трудился над проблемой, как уложить Ниро Вулфа спать. Разумеется, дома он раздевался сам, и я не служил у него лакеем — всего лишь секретарем, телохранителем, детективом и козлом отпущения. Однако факт есть факт: скоро полночь, а он сидит в костюме, и необходимо изобрести способ, как его раздеть, чтобы при этом не перевернулся поезд. И дело не только в его неповоротливости, просто у него отсутствует навык поддерживать равновесие в движущемся транспортном средстве. О том, чтобы стащить с него брюки, когда он сидит, не может быть и речи: в нем от двухсот пятидесяти до пятисот фунтов. Насколько я знаю, его никогда не взвешивали, и об истинном его весе можно только гадать. Я напряженно обдумывал эту задачу и уже было решил исходить из условного веса триста десять фунтов, как к нам постучали. Я крикнул, что дверь не заперта.

Вошел Марко Вукчич. Из его телефонного разговора с Вулфом около недели назад я узнал, что он едет тем же поездом. Последний раз мы виделись у нас за обедом в начале марта. Вукчич — один из двух человек, не считая служащих, кого Вулф зовет по имени. Вукчич прикрыл за собой дверь и встал посреди купе, как лев на задних лапах — не толстый, но огромный, с непослушной гривой волос.

— Марко! — заорал ему Вулф. — Разве у тебя нет спального места? Какого черта ты прыгаешь в утробе этого чудовища?!

Вукчич улыбнулся, показав крепкие белые зубы:

— Ниро, проклятый старый отшельник! Я не сижу, подобно тебе, как улитка в своей раковине. Но, так или иначе, ты в поезде — вот это победа! Я нашел тебя и еще одного коллегу, которого не видел пять лет. Он едет в следующем вагоне. Я предложил ему встретиться с тобой. Он будет рад, если ты придешь к нему в купе.

Вулф сжал губы:

— Это просто смешно. Я не акробат. И не собираюсь вставать с места, пока эта штука не остановится.

— Каким же образом тогда… — Вукчич расхохотался и поглядел на груду багажа. — Но, похоже, у тебя есть все необходимое. Да я и не предполагал, что ты пойдешь. Я лучше приведу его сюда, если можно. Об этом я и пришел спросить.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Прошу тебя, Марко, — покачал головой Вулф. — Посмотри на меня. Я не в состоянии поддерживать светский разговор.

— Ненадолго, только поздороваться.

— Нет. Думаю, что не смогу. Ты отдаешь себе отчет, что, если эта штуковина натолкнется на какое-нибудь препятствие, мы полетим вперед со скоростью восемьдесят миль в час? Разве это обстановка для приятного времяпрепровождения? — Он снова сжал губы и лишь слегка пошевелил ими, чтобы произнести: — Завтра!

Вукчич, который почти так же, как Вулф, привык добиваться своего, попробовал настаивать, но это ни к чему не привело. Он попытался взять его уговорами — и это не подействовало. Я зевал.

Наконец Вукчич решил плюнуть на свою затею:

— Ну ладно, завтра. Если мы не наткнемся на препятствие и останемся в живых. Я скажу Берену, что ты лег спать.

— Берену? — Вулф выпрямился и даже ослабил свою мертвую хватку. — Это не Жером Берен?

— Он самый. Он один из пятнадцати.

— Приведи его. — Вулф прикрыл глаза. — Обязательно. Я хочу его видеть. Почему, черт побери, ты сразу не сказал, что это Берен?!

Вукчич махнул рукой и вышел. Минуты через три он вернулся и придержал дверь для своего спутника. Вернее, их оказалось двое, и наиболее интересный, с моей точки зрения, вошел первым. Она успела снять свою накидку, но осталась в шляпе, и от нее шел тот же свежий и пьянящий запах, что и на платформе. Я разглядел, что она молода, как любовная греза, и при этом освещении глаза у нее темно-фиолетовые. Ее губы говорили о том, что она сдержанна, но любит посмеяться. Вулф окинул ее удивленным взглядом и переключил внимание на высокого грузного мужчину позади нее, которого я узнал даже без коричневого плаща и шляпы.

Вукчич представил собравшихся друг другу: мистер Ниро Вулф, мистер Гудвин, мистер Жером Берен, его дочь, мисс Констанца Берен.

Поклонившись, я предоставил им продолжать знакомство, а сам занялся устройством сидений в нужном мне порядке. В результате три толстяка разместились на диване, любовная греза — на стуле, а я — рядом с ней на чемодане. Она одарила меня дружеской улыбкой и отвернулась. Уголком глаза я заметил, как скривился Вулф, когда Вукчич вынул сигару, а Берен набил старую трубку и скрылся в облаках дыма. Узнав, что он ее отец, я начал испытывать к нему самые дружеские чувства. У него были черные с проседью волосы, борода, в которой седины было еще больше, и глубокие блестящие черные глаза.

— Это мой первый приезд в Америку, — говорил он Вулфу. — Я только сейчас понял ее прелесть. В поезде чистота. Никакого мусора! А движение плавное, как полет чайки. Замечательно!

Вулфа передернуло, но Берен не заметил. Он продолжал свое. Словами «первый приезд в Америку» он немного испугал меня. Я наклонился к своей грезе и шепотом спросил:

— Вы говорите по-английски?

— О да, — улыбнулась она. — И даже неплохо. Мы прожили три года в Лондоне.

— О’кей, — кивнул я и занял положение, в котором было всего удобнее на нее смотреть.

Я размышлял о том, как мудро поступил, не надев супружеского ярма на свою шею ни в одну из прежних попыток. Иначе сейчас мне пришлось бы скрежетать зубами. Стало быть, нужно держаться, пока зубы у меня еще достаточно крепкие. И вообще, смотреть никому не запрещено.

В это время ее отец говорил:

— Как я понял со слов Вукчича, вы почетный гость Сервана. Значит, последний вечер будет вашим. Впервые Америка удостоилась такой чести. В тысяча девятьсот тридцать втором году в Париже нас приветствовал премьер-министр, а председателем был еще живой Арман Флёри. А в тысяча девятьсот двадцать седьмом — Ферид Халдах, тогда еще не профессионал. Вукчич говорит, что вы блюститель порядка. Это правда?

— Не совсем так, — кивнул Вулф. — Я не полицейский, а частный детектив. Я заманиваю преступников в ловушку и ищу улики, чтобы арестовать их. И делаю это за деньги.

— Невероятно! Такая грязная работа!

Вулф попытался пожать плечами, но помешал толчок поезда. Его грозный взгляд предназначался не Берену, а поезду.

— Возможно. Каждый выбирает дело, которое способен делать без отвращения. Фабрикант детских колясок запутывается в паутине монополий и превращает рабочих в орудие для достижения своих корыстных целей. Безголовые политиканы стреляют друг в друга, и их мозги сгнивают прежде, чем им успевают поставить памятники. Мусорщику приходится копаться в пищевых отходах, а сенатору — в доказательствах коррупции высокопоставленных чиновников. И как знать, что грязнее? Дело только в том, что мусорщик получает меньше, — это единственное реальное различие. А я не пачкаю рук задаром, я назначаю высокую плату.

Берен проглотил все это.

— Но вы ведь не собираетесь делать для нас доклад о пищевых отходах, не так ли? — усмехнулся он.

— Нет. Мистер Серван попросил меня выступить на тему, как он сам сформулировал ее: «Contributions Americaines à la Haute Cuisine»[1].

— Ба! — фыркнул Берен. — Но тут не о чем говорить!

Вулф поднял брови:

— Не о чем, сэр?

— Не о чем. Мне говорили, что во многих американских семьях неплохо готовят. Я сам не пробовал. Я слышал о кукурузных лепешках, похлебке из моллюсков и молочном соусе. Это наверняка вкусно, но это для всех. И конечно, не представляет интереса для мастеров высокой кухни. — Он снова фыркнул. — Все эти блюда имеют такое же отношение к высокой кухне, как сентиментальные любовные песенки к Бетховену или Вагнеру.

— Действительно. — Вулф ткнул в него пальцем. — Пробовали вы тушенную в масле черепаху или куриный бульон с хересом?

— Нет.

— А кусочки мясного филе на вертеле, два дюйма толщиной, из которого под ножом сочится горячий красноватый сок? Оно подается с американской петрушкой, тонкими ломтиками лимона и картофельным пюре, которое тает во рту. Можно еще украсить отваренными свежими грибами.

— Нет.

— А новоорлеанский рубец по-креольски? А миссурийский окорок из графства Бун, который запечен с уксусом, патокой, вустерским соусом, сладким сидром и травами? А цыплят маренго? Или курицу в яичном соусе с изюмом, луком, миндалем, хересом и мексиканскими колбасками? Или опоссума по-теннессийски? Или омара «Ньюбур»? Или филадельфийский черепаховый суп? Но я и так вижу, что нет. — Вулф снова ткнул в него пальцем. — Не спорю, для кулинара Франция — рай. Но он хорошо сделает, если будет интересоваться кухней других стран. Мне доводилось есть рубец по-кайеннски у Фарамона в Париже. Он превосходен, но не лучше, чем рубец по-креольски, который не нужно проталкивать в горло с помощью вина. В юности, когда был легче на подъем, я пробовал буйабес в Марселе, его колыбели и храме. Могу сказать, что он лишь для того, чтобы утолить голод, и не идет ни в какое сравнение с новоорлеанским буйабесом. Если у вас нет красного луциана…

В течение секунды мне казалось, что Берен собирается плюнуть ему в лицо. Предоставив им самим разбираться между собой, я наклонился к Констанце:

— Я вижу, ваш отец — хороший повар.

Фиолетовые глаза удивленно посмотрели на меня из-под поднятых бровей.

— Он шеф-повар «Корридона» в Сан-Ремо. Разве вы не знали?

— Да, — кивнул я, — видел список пятнадцати. Вчера в «Таймс». Только теперь вспомнил. А вы сами умеете готовить?

— Нет. Ненавижу это занятие. Единственное, что я умею, — это варить хороший кофе. — Ее взгляд спустился к моему галстуку, на мне был темно-коричневый в горошек, который очень шел к песочного цвета рубашке в тонкую полоску. — Я не расслышала ваше имя, когда мистер Вукчич знакомил нас. Вы тоже детектив?

— Меня зовут Арчи Гудвин. Арчибальд означает «святой и добрый», но мое имя не Арчибальд. Никогда не слышал, как француженка произносит «Арчи». Пожалуйста, попробуйте.

— Я не француженка. — Она нахмурилась. Кожа у нее была такая гладкая, что морщинки напоминали неровности на поверхности нового теннисного мяча. — Я каталонка. И уверена, что смогу выговорить «Арчи». Арчиарчиарчи. Ну как?

— Изумительно!

— Так вы детектив?

— Конечно. — Я достал бумажник, порылся в нем и вытащил рыболовную лицензию, полученную прошлым летом в штате Мэн. — Глядите. Видите мое имя?

Она стала читать, с сомнением покачала головой и вернула лицензию мне.

— А что такое Мэн? Ваш участок?

— Нет. Понимаете, у нас в Америке два типа сыщиков, более или менее дееспособных. «Мэн» означает, что я отношусь к тем, которые «менее». То есть мне почти не достается тяжелой работы — поить коней, расстреливать пленных или смазывать древопроводные желоба. Я всего лишь шевелю мозгами — например, ко мне обращаются, когда не знают, что делать. А вот наш мистер Вулф принадлежит к тем, кто «более». Вы же видите, какой он крупный и сильный. И бегает, как олень.

— Но… при чем тут кони?

Я терпеливо объяснил:

— В этой стране закон запрещает убивать человека, если у вас нет на него коня. Когда трое или больше джентльменов играют в кости на выпивку, часто звучит: «Конь на тебя» или «Конь на меня». Вы не сможете безнаказанно выстрелить, если сначала не произнесете эти слова. А еще есть выражение «кобылье гнездо» — так говорится о чем-то ложном, несуществующем. В кобыльем гнезде живут только кобылы, жеребцов не бывает. «Конские перья» — тоже странный оборот. Ну откуда у коня перья?..

— Что такое кобыла?

Я прочистил горло:

— Противоположность жеребцу. Как вы знаете, все должно иметь свою противоположность. Правое не может быть без левого, или верх без дна, или лучшее без худшего. Точно так же не может быть кобылы без жеребца или жеребца без кобылы. Если взять, скажем, десять миллионов жеребцов…

Я был так поглощен болтовней с прекрасной каталонкой, что перестал вслушиваться в общий разговор. Внезапно Вукчич вскочил и пригласил мисс Берен в вагон-бар. Выяснилось, что Вулф выразил желание поговорить с ее отцом наедине. Я внимательно посмотрел на него, стараясь понять, что за игру он затеял. Он слегка постукивал пальцем по колену — это был признак далекоидущих планов. Когда Констанца встала, я тоже поднялся.

— Вы позволите? — Я поклонился и сказал Вулфу: — Если я вам понадоблюсь, пришлите за мной проводника. Я не успел объяснить мисс Берен…

— Мисс Берен? — Вулф подозрительно посмотрел на меня. — Любую информацию она сможет получить у Марко. А нам, я надеюсь, понадобится твой блокнот. Садись!

И Вукчич увел ее. Я снова сел, теперь уже на стул. Мне очень хотелось попросить расчет, но движущийся поезд — самое неподходящее для этого место на земле.

Берен опять набил трубку. Вулф заговорил вкрадчивым голосом. Чувствовалось, что он прощупывает место для лобовой атаки.

— Для начала я хотел бы рассказать вам об одном уроке, который получил двадцать пять лет назад. Надеюсь, рассказ вам не наскучит. — Берен согласно кивнул, и Вулф продолжил: — Это было перед войной, в Фигерасе.

Берен поправил трубку:

— Ха! Вот как?

— Да. Я тогда еще только начинал и приехал в Испанию с секретным поручением от правительства Австрии. След одного человека привел меня в Фигерас, и однажды вечером, часов в десять, я, не успев пообедать, зашел в маленькое кафе на площади и спросил чего-нибудь поесть. Хозяйка ответила, что у них почти ничего нет, и принесла мне домашнего вина, хлеба и блюдо колбасок. — Вулф наклонился вперед. — Сэр, даже Лукуллу не доводилось пробовать таких колбасок. Ни Брийя-Саварену. Ни даже Вателю или Эскофье[2]. Я спросил у женщины, где она раздобыла эти колбаски. Она сказала, что их приготовил ее сын. Я просил разрешения встретиться с ним, но его не было дома. Я спросил, как его зовут. «Жером Берен», — ответила она. Я съел еще три блюда колбасок и уговорился, что приду наутро, чтобы увидеться с ее сыном. Но часом позже мой подопечный сбежал в Порт-Вендрес, где сел на корабль до Алжира. Мне пришлось следовать за ним. Погоня довела меня до самого Каира, а потом другие дела помешали мне еще раз приехать в Испанию до войны. — Вулф откинулся на спинку и глубоко вздохнул. — До сих пор, закрыв глаза, я вспоминаю вкус этих колбасок.

Берен кивнул, но продолжал хмуриться:

— Занятная история, мистер Вулф. Очень лестно, благодарю вас. Но, конечно, колбаски минюи…

— Тогда они не назывались колбаски минюи. Это были просто домашние колбаски в маленьком испанском городке. В годы юности, не имея большого опыта, при весьма странных обстоятельствах я все-таки попробовал эти колбаски — произведение высокого кулинарного искусства. Хорошо помню: когда я ел первую, мне показалось, что это просто случайное совпадение в беспорядке смешанных ингредиентов. Но остальные имели тот же вкус — содержимое всех трех порций. Это было гениально. Я тотчас же распознал это. Я не из тех, кто едет из Ниццы или Монте-Карло в «Корридону» в Сан-Ремо только потому, что Жером Берен знаменит, а колбаски минюи — его шедевр. Я выражаю свое восхищение сразу, не дожидаясь всеобщего признания.

Берен все еще хмурился:

— Кроме колбасок минюи, я готовлю и другие блюда.

— Конечно. Вы же мастер высокой кухни. — Вулф ткнул в него пальцем. — Я вижу, что чем-то огорчил вас. Вероятно, я был бестактен. Дело в том, что все это было предисловием к просьбе. Я не собираюсь доискиваться причин, почему вы двадцать лет отказываетесь открыть рецепт этих колбасок: шеф-повару есть чего опасаться. Я знаю, что был сделан ряд попыток воспроизвести их — и все неудачные.

Берен нахмурился еще больше.

— Неудачные?! — прорычал он. — Да это было просто оскорбление! Преступление!

— Именно так. Согласен. Я понимаю: разумно держать рецепт в секрете, чтобы предотвратить те бездарные подделки, которые появятся в кухнях ресторанов мира, если вы опубликуете его. Существует несколько великих поваров, чуть больше хороших и несметное множество плохих. У меня работает хороший — мистер Фриц Бреннер. У него нет вдохновения, но он достаточно компетентен, и у него тонкий вкус. Он абсолютно честен, я тоже. Я умоляю вас — это та самая просьба, к которой я вел все время, — я умоляю вас открыть мне рецепт колбасок минюи.

— Великий боже! — Берен чуть не выронил трубку. Подхватив ее, он изумленно посмотрел на Вулфа, затем расхохотался. Поднял вверх руки и махал ими, хохоча, как будто никогда в жизни не слышал такой славной шутки и желал посмеяться над ней на всю катушку. Наконец он перестал и уставился на Вулфа с презрением. — Открыть его вам?! — повторил он отвратительным тоном. Особенно противно было слышать такое от отца Констанцы.

— Да, сэр, — спокойно ответил Вулф, — мне. Я оправдаю ваше доверие. Я не сообщу рецепт никому. Его не будет знать никто, кроме меня и мистера Гудвина. Моя цель не распространение, а еда. У меня…

— Великий боже! Поразительно! И вы действительно думаете…

— Нет. Я ничего не думаю. Я просто прошу. Вы захотите, конечно, испытать меня, я пройду испытания. Я ни разу не нарушил данного слова. Кроме того, я готов заплатить три тысячи долларов. Недавно я получил порядочный гонорар.

— Ха! Мне предлагали пятьсот тысяч франков!

— С коммерческими целями. А это лишь просьба частного лица. Колбаски будут готовить только в моем доме, а ингредиенты будет покупать мистер Гудвин, который пользуется моим абсолютным доверием. Я должен кое в чем вам признаться. С тысяча девятьсот двадцать восьмого года по тысяча девятьсот тридцатый, когда вы еще служили в «Тарлетоне» в Лондоне, мой человек приходил в ресторан, заказывал ваши колбаски и пересылал мне. Я пытался понять, что вы туда кладете, сам, приглашал кулинарных экспертов, поваров и химиков. Все результаты оказались неудовлетворительными. Разумеется, дело не столько в ингредиентах, сколько в способе приготовления. У меня есть…

— Это был Ласцио? — ворчливо спросил Берен.

— Ласцио?

— Филип Ласцио. — Он произнес это имя, как ругательство. — Вы сказали, что консультировались с поварами…

— О! Нет, не Ласцио. С ним я не знаком. Я сделал это признание, чтобы показать, что был достаточно честолюбив, пытаясь разгадать секрет самостоятельно. Но я прошу вас заключить со мной соглашение не для того, чтобы предать вас. Призна́юсь еще. Я согласился на это чудовищное путешествие не только потому, что приглашение делало мне честь. Главной моей целью было увидеть вас. Все, что нужно мне в жизни, — читать книги, решать сложные задачи и есть любимые блюда. — Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Пять тысяч! Ненавижу торговаться.

— Нет! — отрезал Берен. — Вукчич знал об этом? Он для этого привел меня сюда?

— Сэр! Прошу вас. Я говорил о доверии. О моем предложении никто не знает. Я начал с просьбы и снова повторяю ее. Не окажете ли вы мне любезность?

— Нет.

— Ни при каких условиях?

— Нет.

Глубокий вздох всколыхнул брюхо Вулфа. Он покачал головой:

— Я осел. Нельзя было начинать об этом в поезде. Я сам не свой. — Он протянул руку и позвонил. — Хотите пива?

— Нет! — гавкнул Берен. — То есть да. Я хочу пива.

— Прекрасно. — Вулф откинулся на спинку и закрыл глаза.

Берен снова раскурил трубку. Поезд качнуло на повороте, свет мигнул. Вулф судорожно вцепился в подлокотники. Вошел проводник и, получив заказ, скоро вернулся с бутылками и стаканами. Пока они пили пиво, я в своем блокноте рисовал натюрморт с колбасками.

— Спасибо, сэр, что вы принимаете мое угощение, — сказал Вулф. — Нет причин нам не быть друзьями. Я сделал ложный шаг. Еще до того, как я произнес свою просьбу, что-то рассердило вас в моем рассказе, а ведь он должен был польстить вам. В чем же была моя ошибка?

Берен облизнул губы, поставил стакан на стол. Рука его инстинктивно потянулась туда, где должен был быть уголок фартука. Не обнаружив его, Берен вынул носовой платок. Потом он наклонился к Вулфу и произнес, постукивая пальцем по его колену:

— Вы живете не в той стране.

Вулф поднял брови:

— Да? Подождите, пока не отведаете черепаху по-мэрилендски. Или, осмелюсь сказать, устричный пирог Ниро Вулфа в исполнении Фрица Бреннера. По сравнению с американскими европейские устрицы — просто капли протоплазмы.

— Я говорю не об устрицах. Вы живете в стране, которая терпит присутствие Филипа Ласцио.

— Но я действительно не знаком с ним.

— Он готовит свои помои в отеле «Черчилль» в вашем Нью-Йорке! Вы должны знать это.

— Я слышал о нем, конечно, раз он равного класса с вами.

— Равного со мной? Фу! — Руки Берена одним быстрым круговым движением выкинули воображаемого Филипа Ласцио через окно. — Ничего похожего!

— Прошу прощения. — Вулф склонил голову набок. — Он, как и вы, один из «Les Quinze Maîtres»[3]. Вы считаете, что он недостоин?

Берен снова забарабанил по колену Вулфа. Было смешно наблюдать, как Вулф, который ненавидит, когда к нему прикасаются, терпит это во имя колбасок.

— Более всего Ласцио достоин быть разрезанным на мелкие части и скормленным свиньям, — процедил Берен сквозь зубы. — Но нет, это сделает несъедобной ветчину. Просто разрубить на куски! — Он уставился на дырку в полу. — И закопать. Говорю вам, я знаю Ласцио много лет. Может, он турок? Никто не знает. Никто не знает, как его зовут. В тысяча девятьсот двадцатом он украл секрет «Rognons аux Montagnes» (почки по-горски) у моего друга Зелоты из Таррагоны и объявил рецепт своим. Зелота поклялся убить его. Он украл еще множество рецептов. В тысяча девятьсот двадцать седьмом, несмотря на мой яростный протест, он был избран в «Les Quinze Maîtres». А его жена — вы видели ее? Это Дина, дочь Доменико Росси из кафе «Эмпайр» в Лондоне. В детстве она не раз сидела у меня на коленях! — Он шлепнул по колену. — Вы, без сомнения, знаете, что ваш друг Вукчич женился на ней, а Ласцио отбил у него жену. Вукчич, разумеется, убьет его, но почему он ждет так долго? — Берен потряс сжатыми кулаками. — Это собака, это змея, которая ползает в грязи! Вы знаете Леона Бланка, нашего любимого и великого Леона? Вы знаете, что он теперь прозябает в заведении без всякой репутации под названием «Уиллоу-клуб» в занюханном городишке Бостон? А раньше в течение многих лет ваш отель «Черчилль» славился своей кухней, потому что шефом был он. Ласцио украл у него это место, украл клеветой, ложью, придирками! Дорогой старый Леон убьет его! Определенно. Этого требует справедливость.

Вулф пробормотал:

— Ласцио уже трижды мертв. Не поджидают ли его и другие смерти?

Берен откинулся на спинку и, успокаиваясь, пробурчал:

— Поджидают. Я и сам убью его!

— Так он и у вас крал?

— Он крал у всех. Раз Бог создал его таким, пусть Бог его и защищает. — Берен выпрямился. — Я прибыл в Нью-Йорк в субботу на борту «Рекса». В тот же вечер я, движимый неуемной ненавистью, отправился с дочерью обедать в «Черчилль». Мы пошли в зал, который называется «Курортный». И у кого он украл идею?! Все официанты одеты в униформу ресторанов известнейших курортов мира — «Шеферда» в Каире, «Континенталя» в Биаррице, «Ле Фигьер» в Жуан-ле-Пене, «Дель Монте» в вашей Калифорнии, Канова-Спа, куда везет нас этот поезд, и еще других. Мы сели за стол — и кого я увидел? Официанта с помоями Ласцио в униформе моей собственной «Корридоны»! Представляете? Я собирался броситься на него и спросить, где он ее взял. Мне хотелось сорвать с него униформу вот этими руками! — Он яростно размахивал ими перед носом Вулфа. — Но дочь удержала меня. Она сказала, что я не должен позорить ее. А мой собственный позор? Он не в счет? — Вулф с сочувствием покачал головой и потянулся за пивом, а Берен продолжил: — Счастье, что его стол был далеко от нас. Я повернулся к нему спиной. Но подождите. Послушайте, что было дальше. Как вы думаете, что я увидел в меню горячих блюд? Ну что?

— Надеюсь, не колбаски минюи?

— Именно так! В меню горячих блюд под номером четыре! Конечно, для меня это не было полной неожиданностью. Я знал, что уже несколько лет Ласцио набивает кишки бог знает чем и называет это колбасками минюи. Но увидеть это название здесь, в меню, четвертым по счету! Весь зал, столы и стулья, все эти официанты в униформе заплясали у меня перед глазами. Если бы в этот момент появился Ласцио, я убил бы его собственными руками. Но его не было. Я заказал официанту две порции. Когда я делал заказ, голос мой дрожал. Их подали на фарфоровых тарелках — боже правый! — и похожи они были… даже не знаю на что. На этот раз я решительно пресек возражения дочери. Взяв в каждую руку по тарелке, я поднялся со стула и со спокойной решимостью вывалил все это на середину ковра! Что тут началось! Примчался официант. Я взял дочь за руку и ушел. Нас остановил метрдотель. Но я заставил его замолчать. Я сказал ему значительным тоном: «Я Жером Берен из ресторана „Корридона“ в Сан-Ремо! Приведите сюда Филипа Ласцио и покажите ему, что я сделал. Только держите меня, чтобы я не вцепился ему в горло». Я еще кое-что сказал. Это было лишнее. Затем я отвел дочь в «Рустерман», где нас встретил Вукчич и успокоил блюдом своего гуляша и бутылочкой «Шато-Латур» тысяча девятьсот двадцать девятого года.

— Это успокоит и тигра, — согласился Вулф.

— Так и было. Я хорошо спал. Но на следующее утро — вчера — знаете, что произошло? Ко мне в гостиницу пришел человек с запиской от Филипа Ласцио. Он приглашал меня на ланч! Можете вы поверить в такое бесстыдство? Но это еще не все. Человеком, принесшим записку, был Альберто Мальфи!

— Да? Я и его должен знать?

— Не теперь. Теперь-то он не Альберто, а Альберт, Альберт Мальфи, а прежде был корсиканец, который работал шинковщиком в крохотном кафе в Аяччо. Я откопал его там, привез в Париж — я работал тогда в «Провансале», — учил его и сделал из него хорошего повара. Теперь он главный ассистент Ласцио в «Черчилле». Ласцио сманил его у меня в Лондоне в тысяча девятьсот тридцатом. Сманил моего лучшего ученика и насмеялся надо мной! И эта нахальная жаба присылает его ко мне с приглашением на ланч! Альберто появляется передо мной в визитке, кланяется и, как будто ничего не случилось, подает эту записку на безукоризненном английском языке.

— Как я понимаю, вы не пошли.

— Фу! Чтобы я ел его отраву? Я пинками выставил Альберто за дверь. — Берена передернуло. — Никогда не забуду: однажды, в тысяча девятьсот двадцать шестом году, когда я был болен и не мог работать, — он поднял указательный палец, — я чуть было не доверил Альберто рецепт колбасок минюи. Великий Боже! Если бы я это сделал! Он готовил бы их теперь для Ласцио! Ужас!

Вулф согласился. Он уже прикончил вторую бутылку и завел учтивейшую речь, полную понимания и сочувствия.

Я слушал с истинной болью. Он обязан был понять, что все его старания напрасны, ему никогда не удастся получить то, чего он добивается. Я негодовал, глядя, как он унижается, стараясь заслужить расположение этого колбасника с бешеными глазами. Кроме того, поезд навевал на меня сон, и я просто не мог удержать глаза открытыми. Я встал.

Вулф посмотрел на меня:

— Да, Арчи?

— Вагон-бар, — сказал я решительно, открыл дверь и вышел.

Было уже больше одиннадцати, и в вагоне-баре было довольно пусто. Двое молодых парней, каждый из которых мог бы позировать для рекламы шампуней, пили хайболл, а еще кучка короткостриженых джентльменов и дам с искусственной сединой, которые вот уже тридцать лет называют проводника не иначе как Джордж. Вукчич и мисс Берен сидели с пустыми стаканами. Разговор у них не клеился. Рядом с ней пристроился голубоглазый атлет с квадратной челюстью в скучном сером костюме. Из тех, о ком лет через десять скажут, что он сам себя сделал. Я подошел к ним, и атлет посмотрел на меня поверх книги, явно собираясь освободить мне место. Но Вукчич опередил его:

— Садитесь на мое место, Гудвин. Я уверен, мисс Берен не станет возражать. Я почти не спал прошлой ночью.

Он попрощался и ушел. Я расположился и поманил официанта. Выяснилось, что мисс Берен страшно нравится американское имбирное пиво. Себе я заказал стакан молока. Наши требования были удовлетворены, и мы потягивали напитки.

Она обратила ко мне свои фиолетовые глаза. Они казались еще темнее, чем обычно, и я понял, что вопрос, который она собирается задать, не был бы задан при свете дня. С дрожью в голосе она произнесла:

— Вы действительно детектив, правда? Мистер Вукчич как раз говорил мне, что обедает каждый месяц у мистера Вулфа и вы живете там. Он говорил, что вы очень храбрый и трижды спасли мистеру Вулфу жизнь. — Она покачала головой и продолжала буравить меня глазами.

— Вукчич очень мало знает о работе детектива, — мягко возразил я.

— О нет! — прожурчала она. — Я не так молода, чтобы быть такой глупой. Я окончила школу три года назад.

— Прекрасно, — махнул я рукой. — Забудем о лошадях. В какой же школе учатся там девушки?

— Я ходила в школу при монастыре. В Тулузе.

— Вы не похожи ни на одну монашенку, какую я когда-либо видел.

Она прикончила свое пиво и расхохоталась:

— Никакая я не монашенка. Я не очень религиозна. Матушка Сесиль всегда говорила нам, девушкам, что самая чистая и приятная жизнь — это служение людям. Но я обдумала это и решила, что лучше всего жить в свое удовольствие как можно дольше, а уж когда станешь толстой или больной или обзаведешься большой семьей, тогда можно начать служить людям. Разве вы так не думаете?

— Не знаю, — с сомнением покачал я головой. — Я весьма силен в служении. А вы уже успели пожить в свое удовольствие?

Она кивнула:

— Иногда удавалось. Мама умерла, когда я была совсем юной, а папа установил для меня множество всяких правил. Я видела, как ведут себя американские девушки, когда приезжают в Сан-Ремо, и решила вести себя так же, но обнаружила, что не знаю, как это делается. И все равно, когда я плавала на яхте лорда Джерли вокруг мыса без сопровождающих, папа сказал, что не следует этого делать.

— Джерли был на борту?

— Да, но он ничего не делал. Он заснул и упал за борт. А мне пришлось три раза менять курс, чтобы вытащить его. Вам нравятся англичане?

Я поднял бровь:

— Ну… Думаю, англичанин мог бы понравиться мне при определенных обстоятельствах. Ну, если бы, например, нас выбросило на необитаемый остров и три дня мне нечего было бы есть, а он поймал бы кролика. А если там нет кроликов, так дикого кабана или, на худой конец, моржа. А вам нравятся американцы?

— Не знаю! — рассмеялась она. — С тех пор как я выросла, я встречалась лишь с некоторыми в Сан-Ремо, и мне казалось, что они забавно говорят и стараются все делать первоклассно. Я имею в виду мужчин. В Лондоне мне нравился один богатый пожилой американец с больным желудком, который жил в «Тарлетоне». И папа готовил ему специальные блюда. Уезжая, он сделал мне красивые подарки. Мне кажется, большинство из тех, с кем мы встречались в Нью-Йорке, имеют приятную наружность. Вчера в гостинице я видела одного очень красивого. У него нос напоминает ваш, а волосы чуть светлее. Я не могу сказать, нравятся ли мне люди, пока хорошо не узнаю их…

Она продолжала говорить, но я отвлекся, занявшись сложным исследованием. Когда она закончила пить имбирное пиво, я отвел взгляд от ее лица, чтобы рассмотреть другие детали. Она закинула ногу на ногу, как делают американские девушки, не особенно беспокоясь о юбке. Вид от ступни хорошей формы до правильно вылепленного колена удовлетворял самым высоким требованиям. Чем дальше — тем лучше. Но вот беда. Я обнаружил, что атлет с квадратной челюстью смотрит в книгу лишь одним глазом, другой же устремлен на тот же интересный предмет, который изучал я. Моя внутренняя реакция на это была асоциальной. Вместо того чтобы обрадоваться, что у меня есть товарищ, который разделяет со мной удовольствие, я ощутил бесконтрольное желание сделать сразу две вещи: свирепо взглянуть на атлета и попросить мисс Берен одернуть юбку.

С трудом собравшись с мыслями, я попытался рассуждать логически. Лишь одно может оправдать мое возмущение и желание заставить его прекратить смотреть на эту ногу. Эта нога принадлежит мне. Следовательно, или я считаю ее частью своего тела, или я желаю владеть ею. Первое абсурдно: эта нога не часть моего тела. Второе опасно: учитывая ситуацию, есть лишь один этичный способ получить эту ногу.

Она все продолжала говорить. Я залпом выпил остатки молока, что, вообще-то, не в моих привычках, дождался паузы и повернулся к ней, снова рискуя утонуть в темно-фиолетовых глазах.

— Именно так, — сказал я, — чтобы узнать людей, нужно время. Как можно рассуждать о человеке, пока не познакомишься с ним? Возьмите, например, любовь с первого взгляда. Она смешна. Помню, как я впервые встретил свою жену. Я сшиб ее велосипедом на Лонг-Айленде. Удар был не очень сильный, но я поднял ее и отвез домой. И пока она не прислала мне счет на двадцать тысяч долларов за причиненные телесные повреждения, я вовсе не сходил с ума от того, что вы называете любовью. А потом случилось неизбежное, и пошли дети: Кларенс и Мертон, Изабел и Мелинда, Патриция и…

— Мне казалось, мистер Вукчич говорил, что вы не женаты.

Я замахал рукой:

— Я не так уж близок с Вукчичем. И никогда не говорю о семейных делах. Знаете ли вы, что в Японии упомянуть в разговоре о жене считается так же неприлично, как спросить, не болит ли у собеседника живот? Это все равно что сказать ему, что он начинает лысеть или что у него грязные носки.

— Так значит, вы женаты?

— Конечно женат. И очень счастлив.

— А как зовут остальных детей?

— Ну, кажется, главных я назвал. Остальные еще совсем карапузы.

Я продолжал болтать с ней со смешанным чувством печали и облегчения, как у человека, которого оттащили от края пропасти, куда он собирался шагнуть. Но тут возникло странное обстоятельство. Не спорю и охотно допускаю, что это была всего лишь случайность. Болтая со мной, она вытянула правую руку со стаканом пива на подлокотнике кресла как раз туда, где сидел голубоглазый атлет. Я не видел, как стакан начал наклоняться, готов поклясться, что она смотрела на меня. Когда я наконец обратил на это внимание, светло-коричневая жидкость уже лилась на серые брюки атлета. Я выхватил у нее стакан, она обернулась и ахнула, а тот покраснел и полез за платком. Ничего не берусь утверждать, но уж очень странное совпадение, если девушка через пять минут после того, как узнала, что один мужчина женат, случайно обливает имбирным пивом другого.

— Ой, я надеюсь, это отойдет. Si gauche![4] Мне так жаль! Я не думала… я не видела…

— Все в порядке… — пробормотал атлет. — Правда, правда же в порядке — это отойдет…

И так далее. Я смаковал эту сцену. Наконец он окончательно перешел на китайский, но собрался с мыслями и обратился ко мне на родном языке:

— Ничего страшного, уверяю вас, сэр. Правда. Разрешите представиться: Толмен, Барри Толмен, прокурор округа Мерлин, Западная Виргиния.

Значит, он стервятник и политикан. Ничто в моих прежних встречах с прокурорами не побуждало меня с любовью хранить их фотографии, но я не видел причин быть грубым. Я представился, представил его Констанце и предложил в возмещение ущерба угостить выпивкой.

Себе я заказал еще молока и, потягивая его, наблюдал за развитием знакомства. Я только изредка вставлял отдельные замечания, чтобы не создалось впечатления, будто я злюсь. Когда мой стакан наполовину опустел, Барри Толмен сказал:

— Я слышал — простите, я это сделал не нарочно, — я слышал, что вы упомянули Сан-Ремо. Я никогда не бывал там. В тысяча девятьсот тридцатом я был в Ницце, в тысяча девятьсот тридцать первом — в Монте-Карло. Кто-то, не помню кто, сказал мне, что обязательно нужно увидеть Сан-Ремо, потому что это самое красивое место на Ривьере, но я не поехал. Теперь… ну… теперь я верю этому.

— О, вы должны были поехать! — В ее голосе снова была дрожь, и я счастлив был это слышать. — Холмы, виноградники, море!

— Да, конечно. Я очень люблю природу. А вы, мистер Гудвин? Любите… — (Тут последовал толчок и лязг тормозов. Поезд миновал стрелку.) — Любите вы природу? — закончил он.

— Разумеется, — кивнул я и сделал глоток.

— Как жаль, что сейчас ночь, — сказала Констанца, — я могла бы смотреть в окно на Америку. Мы ведь проезжаем Скалистые горы?

Толмен не засмеялся. Не было нужды оборачиваться, чтобы узнать, как он смотрит в ее фиолетовые глаза. Он объяснил, что Скалистые горы находятся за полторы тысячи миль отсюда, но местность, по которой мы едем, тоже красивая. Он рассказал, что трижды ездил в Европу, но не нашел там ничего, кроме исторических памятников, что могло бы сравниться с Соединенными Штатами. Как раз там, где он живет, в Западной Виргинии, горы ничуть не хуже, чем в Швейцарии. Он нигде ничего не видел красивее своей родной долины, особенно того места, где стоит знаменитый курорт Канова-Спа. Это его родина.

— Но я как раз туда еду! — воскликнула Констанца. — Конечно же! В Канова-Спа!

— Я… Я так и думал. — Его щеки порозовели. — То есть три вагона из этого поезда идут туда, и я подумал… Я подумал, что, возможно, встречу вас там. Хотя, конечно, я не веду там светскую жизнь…

— И мы встретились в поезде. Я, правда, пробуду там недолго. Но, раз вы говорите, что там красивее, чем в Европе, я не могу дождаться, когда увижу Канова-Спа. Но, предупреждаю, я люблю Сан-Ремо и море. Вы, конечно, ездили в Европу с женой и детьми?

— О нет! — Он был ошеломлен. — Конечно нет! Разве я выгляжу таким старым, чтобы иметь жену и детей?

«Щеголь проклятый, — подумал я, — этого ты мог бы не говорить!» Мой стакан был пуст. Я поднялся:

— Извините, друзья, я пойду проверю, не вывалился ли из поезда мой шеф. Я скоро вернусь, мисс Берен, и провожу вас к отцу. Вряд ли вы уже приобрели привычку вести себя как американские девушки.

Никто из них не заплакал, видя, что я ухожу.

В ближайшем вагоне я столкнулся с несущимся по проходу Жеромом Береном. Он остановился, я вынужден был сделать то же.

— Моя дочь! — прорычал он. — Вукчич оставил ее!

— С ней все хорошо, — ответил я. — Она беседует с моим приятелем, которого я ей представил. Мистер Вулф в порядке?

— В порядке? Не знаю. Я только что расстался с ним.

Он бросился вперед, а я пошел своей дорогой.

Вулф был в купе один. Сидел на диване, вцепившись руками в подлокотник, глаза широко открыты — воплощенное отчаяние.

— Жизнь прекрасна! — радостно сказал я. — Мы будем резвиться на зеленой траве, а вокруг нас будут порхать бабочки.

— Заткнись!

Не мог же он сидеть так всю ночь. Пришлось решиться на подвиг. Я позвонил, чтобы проводник приготовил постель. Потом подошел к Вулфу — но нет.

Помню, в старинном романе, который как-то попал мне в руки, было подробно описано, как очаровательная молодая девушка вошла в спальню и своими прелестными пальчиками прикоснулась к застежке платья. «А теперь, — говорилось там, — мы должны покинуть ее. Мы с вами, дорогой читатель, должны проявить деликатность. Нельзя подсматривать девичьи тайны. Ночь распростерла свои опахала, поступим так же, читатель!»

Что ж, я согласен.

Глава 2

— Не думаю, что выслеживать мальчишку, который швыряет камни, — подходящая работа для детектива, — сказал я. — Особенно если, как вы, знать себе цену.

Гершом Оделл сплюнул сквозь зубы на огромный папоротник, росший в десяти футах от места, где мы с ним расположились на травке.

— Все так. Но я ведь говорил вам. Эти важные птицы платят от пятнадцати до пятидесяти долларов в день, чтобы жить в этом караван-сарае и писать письма на фирменной бумаге Канова-Спа. И им не нравится, когда во время верховой прогулки ниггеры швыряют в них камнями. Я не говорил «мальчишка», я сказал «ниггер». Они подозревают, что это тот самый, кого месяц назад уволили из гаража.

Теплое солнце светило сквозь кроны деревьев. Я зевнул. Чтобы скрыть скуку, я спросил:

— Вы говорите, это случилось здесь?

— Вон там, — показал он. — По другую сторону тропинки. Оба раза попали в старого Крислера, ну, знаете, авторучки Крислера, у него еще дочь замужем за послом Уиллеттом.

Ниже по тропинке послышались голоса. Затем стук копыт стал отчетливее, на тропинке появились две благородные, красивые лошади, и два всадника проехали от нас так близко, что можно было бы дотянуться до них рыболовной удочкой. Один был фатоватый парень в щегольской куртке и с ним дама, достаточно толстая и старая, чтобы начать служить людям.

— Это миссис Джеймс Фрэнк Осборн. Из балтиморских Осборнов, что занимаются судостроением и сталью. С ней Дейл Чатвин, удачливый игрок в бридж. Видите, как он дергает свою лошадь? Ни черта не умеет ездить.

— Да? Я и не заметил. Вы хорошо разбираетесь в здешнем обществе.

— Приходится на такой работе. — Он снова плюнул в папоротник, поскреб затылок и сунул в рот стебелек травы. — В девяти случаях из десяти я угадываю, кто передо мной, еще до того, как мне скажут. Но бывают и исключения. Например, ваша компания. Черт их знает, кто они такие! Наверное, повара, которых пригласил наш шеф-повар. Смешно. Что же, теперь Канова-Спа — кулинарная школа на дому, так, что ли?

— Это не моя компания, мистер, — покачал я головой.

— Но вы с ними.

— Я с Ниро Вулфом.

— А он с ними.

— Не сейчас. Сейчас он заснул в номере шестьдесят. Думаю, в четверг мне придется усыпить его хлороформом, чтобы погрузить в поезд. — Я подставил лицо солнцу. — На свете бывают вещи и похуже поваров.

— Это точно, — согласился он. — А откуда они все взялись?

Я вытащил из кармана сложенную вырезку из «Таймс» и, пробежав ее глазами, протянул список Оделлу:

LES QUINZE MAÎTRES

Жером Берен, «Корридона», Сан-Ремо

Леон Бланк, «Уиллоу-клуб», Бостон

Рэмси Кит, отель «Гастингс», Калькутта

Филип Ласцио, отель «Черчилль», Нью-Йорк

Доменико Росси, кафе «Эмпайр», Лондон

Пьер Мондор, «Мондор», Париж

Марко Вукчич, «Рустерман», Нью-Йорк

Сергей Валенко, «Шато Монкальм», Квебек

Лоуренс Койн, «Раттан», Сан-Франциско

Луи Серван, Канова-Спа, Западная Виргиния

Ферид Халдах, кафе «Европа», Стамбул

Анри Тассон, отель «Шеферд», Каир

Скончавшиеся:

Арман Флёри, «Флёри», Париж

Паскуале Донофрио, «Эльдорадо», Мадрид

Жак Балейн, отель «Эмеральд», Дублин

Оделл пробежал заметку и принялся изучать имена и адреса.

— Ну и имена! — усмехнулся он. — Прямо сборная по футболу. Как они умудрились попасть в прессу? А что значит заголовок: «Лес куинзи» чего-то там?

— А-а, это по-французски. — Я произнес как следует. — Это значит «Пятнадцать мастеров высокой кухни». Эти ребятки очень знамениты. Один, например, готовит колбаски, из-за которых дерутся на дуэли. Вы должны как-нибудь подойти к нему, отрекомендоваться детективом и попросить рецепт: он будет рад. Каждые пять лет они собираются у самого старого из них, поэтому на этот раз приехали в Канова-Спа. Каждый может привезти с собой одного гостя — так написано в заметке. Ниро Вулф — гость Сервана, а Вукчич пригласил меня, чтобы я мог поехать с Вулфом. Здесь их только десять. Трое умерли, а Халдах и Тассон не смогли приехать. Они будут стряпать, есть, пить и врать друг другу. В программе также речь Ниро Вулфа и избрание трех новых членов. Ах да, одного из них собираются убить.

— Забавно. — Оделл снова сплюнул. — Кого же?

— Филипа Ласцио из «Черчилля», Нью-Йорк. В заметке говорится: он зарабатывает шестьдесят тысяч монет в год.

— Чего только не бывает! И кто же собирается его кокнуть?

— Они встанут в очередь. Можно устроить тотализатор. И мой совет вам — приглядывайте за его комнатой, сами знаете, сколько времени это потом занимает. О господи, глаза бы мои не смотрели. Всего несколько капель имбирного пива!

На тропинку выехали всадник и всадница. Они смотрели друг на друга и смеялись, показывая все зубы. Когда пыль за ними улеглась, я спросил Оделла:

— Что это за счастливая парочка?

Он усмехнулся:

— Барри Толмен, прокурор нашего округа. Собирается в один прекрасный день стать президентом. А девица приехала с вашей компанией, разве не так? Между прочим, ничего крошка. А что это за шутка про имбирное пиво?

— Так, ничего особенного, — махнул я рукой. — Цитата из Чосера. Вот в них можно бросать камни сколько угодно. Ничего меньше лавины они не заметят. Кстати, а что это за шутка с бросанием камней?

— Никакой шутки. Я так работаю.

— Вы называете это работой? Я тоже детектив. Во-первых, неужели вы думаете, что кто-то вздумает начать бомбардировку, когда мы с вами тут сидим? Эта тропинка тянется на шесть миль. Почему бы нам не выбрать другое место? Во-вторых, вы говорили, что негр, которого вытурили из гаража, якобы делает это, чтобы насолить прежним хозяевам. Но если так, зачем ему оба раза выбирать мишенью этого фабриканта авторучек? Не может такого быть. Вы не все рассказываете. Мне до этого нет дела, просто хочется показать, что голова варит и по выходным.

Он посмотрел на меня одним глазом, затем обоими и наконец рассмеялся:

— А ты, кажется, ничего малый.

— Это точно, — с чувством подтвердил я.

Он все смеялся:

— Честное слово, не стоило тебе рассказывать. Ты бы лучше оценил, если бы знал Крислера. Но дело не только в нем. Я никак не поспеваю. Шестнадцать часов в день! Мне дали тут помощничка. Ты бы его видел: он чей-то там племянник. Я должен дежурить с восхода до темноты. А тут еще этот Крислер, он прямо исходит желчью. Зол на меня за то, что я поймал его шофера, когда тот воровал бензин в гараже. А тот ниггер помогал мне, за это Крислер и заставил его выгнать. Он и за моим скальпом охотится. Но я кое-что придумал. Видишь тот выступ? — Оделл показал пальцем. — Нет, чуть ниже, рядом с теми пихтами. Вот оттуда я и швырял в него камнями. Попал оба раза.

— Ясно. И здорово поранил его?

— Еще мало. Но плечо я ему расшиб как следует. А если возникнут подозрения, у меня прекрасное алиби. В любой момент я могу сказать, что иду искать того, кто швыряет камни, и уйти в лес на час или два. Иногда я позволяю им видеть меня с дорожки, и тогда они уверены, что находятся под моей защитой.

— Хорошая мысль. Но ты уже все из нее выжал. Рано или поздно тебе придется или поймать кого-нибудь, или бросить это занятие. Или швырнуть еще несколько камней.

Он снова рассмеялся:

— Может, ты думаешь, это был плохой бросок, когда я расшиб ему плечо? Видишь, как далеко выступ? Не знаю, буду ли я еще заниматься этим, но уж если буду, то знаю, кого выбрать. Я тебе ее показывал. — Он взглянул на часы. — Господи помилуй! Уже почти пять! Мне давно пора возвращаться!

Он умчался. Я никуда не спешил и лениво побрел по тропинке. Как я уже обнаружил, куда бы вы ни шли в Канова-Спа, вы гуляете по саду. Не знаю, кто подметает и вытирает пыль с деревьев в этих лесах, которые занимают более тысячи акров, но, безусловно, это образцовая домохозяйка. По соседству с отелем разбросаны павильоны и здание с горячими источниками, и все это в окружении лужаек, кустов и цветов. В тридцати ярдах от центрального входа — три фонтана в классическом стиле. В этих курятниках, которые называют павильонами, плюнуть негде, но зато есть собственная кухня. Два из них, «Покахонтас» и «Апшур», находятся в ста ярдах один от другого и соединены тропинкой, петляющей между клумбами. Их и предоставили пятнадцати, то есть десяти, поварам. Наши апартаменты под номером 60, Вулфа и мои, находятся в «Апшуре».

Я беспечно шел вперед. Там есть на что посмотреть, если вас это интересует. Гроздья ярко-розовых цветов на кустах, которые Оделл назвал горным лавром, петляющий ручеек с перекинутыми через него то здесь, то там крошечными мостиками, какие-то деревья и птицы, и вечнозеленые растения, и тому подобное. Я ничего не имею против. И правда, в таком месте что-нибудь обязательно должно расти, но, честно говоря, вдохновения все это не вызывает. Никакого сравнения, скажем, с Таймс-сквер или Янки-стэдиум в Нью-Йорке.

Ближе к главному зданию, особенно там, где расположены павильоны и минеральные источники, более людно. Полно народу ездит в машинах, верхом, реже идут пешком. Большинство из тех, кто ходит пешком, — негры в униформе Канова-Спа: черные бриджи и ярко-зеленые куртки с большими черными пуговицами. На боковых аллеях еще можно увидеть, как они улыбаются, но в основном они выглядят так, словно заняты делом государственной важности.

Я пришел в «Апшур» чуть позже пяти. Номер 60 находился в конце правого крыла. Я осторожно отворил дверь и вошел на цыпочках, чтобы не разбудить младенца, но, открыв с еще бо́льшими предосторожностями дверь в следующую комнату, обнаружил, что она пуста. Все три окна, которые я оставил приоткрытыми, были заперты. Внушительная вмятина посреди кровати не оставляла никаких сомнений относительно того, кто лежал в ней. Одеяло, которое я, уходя, с любовью расправил на нем, сбито в ногах. Я посмотрел в прихожей: его шляпы не было. Я прошел в ванную и вымыл руки. Мне было неспокойно. За десять лет я привык находить Ниро Вулфа, как статую Свободы, там, где его оставил. Все это было весьма огорчительно, не говоря уже об унижении сознавать, что он порхает, словно колибри, и лижет сапоги какого-то паршивого колбасника.

Я ополоснулся, сменил рубашку и уже намеревался пойти в главное здание, как сообразил, что Фриц и Теодор убьют меня, если я не привезу его назад в целости. Поэтому я направился прямиком в павильон «Покахонтас».

Там было куда шикарнее, чем в «Апшуре». В нижнем этаже — четыре общие комнаты приличного размера. Еще подходя к двери, я услышал шум. Повара недурно проводили время. Я уже встречался с ними за ланчем, который приготовили и накрыли здесь же, в павильоне. Причем пятеро из них приготовили по блюду. Съесть все не составляло особого труда, особенно если вспомнить, что стряпня Фрица Бреннера под руководством Ниро Вулфа вот уже десять лет является моей постоянной диетой.

Я позволил одной Зеленой Куртке открыть передо мною дверь, доверил другой шляпу и начал поиски своей заблудившейся пташки. В правой гостиной с мебелью из темного дерева и цветными коврами — «Покахонтас» оформлен в индейском стиле — под льющуюся из радио музыку танцевали три пары. Роковая брюнетка примерно моих лет с высоким белым лбом и продолговатыми сонными глазами висела на шее у Сергея Валенко, пятидесятилетнего блондина со шрамом под ухом. Это была Дина Ласцио, дочь Доменико Росси, бывшая когда-то женой Марко Вукчича и украденная, как выразился Берен, у него Филипом Ласцио. Низенькая женщина средних лет с утиной фигурой, маленькими черными глазками и пушком на верхней губе была Мари Мондор. А пучеглазый субъект с круглым лицом и такой же пухлый — ее муж Пьер Мондор. Она не говорит по-английски. Да и зачем это ей? Третью пару составляли Рэмси Кит, невысокий шотландец по меньшей мере шестидесяти лет, с лицом, похожим на проспиртованный закат, и маленькая стройная черноглазая особа, которой, по моим скромным знаниям о китаянках, никак не больше тридцати пяти. За ланчем она выглядела очень утонченной и таинственной, совсем как гейша на рекламном фото. Я знаю, что гейши — японки, но все равно. Словом, это была Лио Койн, четвертая жена Лоуренса Койна. Ура Койну, который уже разменял восьмой десяток и сед как лунь!

Я заглянул в левую гостиную, поменьше. Пожива была скудной. В дальнем углу на диване спал Лоуренс Койн, а Леон Бланк, милый старый Леон, перед зеркалом пытался определить, не пора ли ему бриться. Я пересек помещение и вошел в столовую. Это была большая и довольно заставленная комната. Кроме длинного стола и стульев, там стояло два сервировочных столика, буфет, забитый всякой дребеденью, и две большие ширмы, расписанные различными сюжетами, в частности как Покахонтас спасает Джона Смита. В столовую вели четыре двери: та, в которую я вошел, двойные двери из большой гостиной, стеклянная с террасы и еще одна из буфетной и кухни.

Там тоже был народ. Марко Вукчич с сигарой в зубах сидел возле длинного стола и, качая головой, читал телеграмму. Жером Берен с бокалом вина в руке разговаривал с благородной старой птицей с седыми усами и морщинистым лицом. Это был Луи Серван, глава поваров и наш хозяин в Канова-Спа. Возле распахнутой стеклянной двери на террасу на стуле, слишком маленьком для него, сидел Ниро Вулф. Ему пришлось неудобно откинуться назад, чтобы через щелочку едва открытых глаз видеть лицо стоявшего перед ним Филипа Ласцио — коренастого, почти без седины и с гладкой кожей, какого-то скользкого на вид. Справа от Вулфа стоял поднос со стаканом и парой пивных бутылок. Слева, почти у него на коленях, с чем-то вроде тарелки в руках сидела Лизетт Путти. Лизетт довольно хорошенькая и уже успела завести друзей, несмотря на сомнительность своего положения. Ее привез из Калькутты Рэмси Кит и представил как свою племянницу. После ланча, рассказывал мне Вукчич, Мари Мондор шипела, что Лизетт — кокотка и Кит подобрал ее в Марселе. Но в конце концов, сказал тот же Вукчич, нет ничего невероятного в том, что человек по фамилии Кит имеет племянницу по фамилии Путти. А даже если это и не так, Кит аккуратно оплачивает счета. И вообще, это никого не касается.

Когда я подошел, Ласцио как раз закончил обращенную к Вулфу фразу. Лизетт затараторила по-французски о том, что лежало на ее тарелке. Это напоминало толстые коричневые крекеры. Тут из кухни донесся вопль. Все повернулись и увидели разъяренного Доменико Росси с дымящимся блюдом в одной руке и длинной ложкой в другой.

— Оно свернулось! — вопил он. И, пробежав через комнату, начал тыкать блюдом в нос Ласцио. — Погляди на эту болотную жижу! Что я тебе говорил?! Да смотри же ты, господи! Ты должен мне сто франков. Черт бы тебя побрал, зять называется! Невежда, который не знает даже азов!

Ласцио спокойно пожал плечами:

— А вы согрели молоко?

— Я? Я что, по-твоему, ничего не соображаю?

— Тогда, возможно, яйца несвежие.

— Луи! — Росси повернулся на триста шестьдесят градусов и ткнул ложкой в направлении Сервана. — Вы слышите? Он говорит, у вас несвежие яйца!

Серван рассмеялся:

— О чем спор? Вы ведь сделали, как он говорил, и выиграли сто франков!

— Но все испорчено! Глядите — грязь! — Росси сплюнул. — Эти проклятые современные идеи! Уксус есть уксус!

— Я заплачу, — спокойно произнес Ласцио, — а завтра покажу, как нужно это готовить.

Он подошел к двери в большую гостиную, открыл ее, и в столовую ворвались звуки музыки. Росси метался у стола, показывая свою мешанину Сервану и Берену. Вукчич спрятал телеграмму в карман. Лизетт заметила наконец мое присутствие, протянула мне тарелку и что-то проговорила.

Я улыбнулся и ответил:

— Джек Спратт не мог есть жир, его жена могла…[5]

— Арчи! — Вулф открыл глаза. — Мисс Путти говорит, что эти вафли готовил мистер Кит из продуктов, которые он специально привез из Индии.

— Вы пробовали их?

— Да.

— Ну и как, вкусно?

— Нет.

— Переведите ей, пожалуйста, что я никогда не ем перед обедом.

Я прошелся по столовой и остановился около Филипа Ласцио. Он смотрел на танцующие пары, но видел явно только одну. Мамаша и папаша Мондор старательно выписывали фигуры, на Рэмси Кита с гейшей было приятно смотреть, но для Ласцио они интереса не представляли. Зато Дина Ласцио и Сергей Валенко, казалось, так и не расцепляли рук с тех пор, когда я проходил мимо. Но вскоре они переменили позу. Ласцио ничего не сказал, не сделал никакого жеста, но сумел-таки завладеть их вниманием. Пара резко остановилась. Дина прошептала что-то своему партнеру и направилась к мужу. Я отступил на пару шагов, чтобы не смущать их, но они не обратили на меня никакого внимания.

— Хочешь потанцевать, милый? — спросила она его.

— Ты знаешь, что не хочу. А вы не танцевали.

— Но что же… — Она засмеялась. — Они называют это танцами.

— Возможно. Но вы не танцевали. — Он улыбнулся, но его улыбка была способна испортить любое настроение.

К ним подошел Валенко. Он посмотрел на их лица и вдруг расхохотался:

— А-а, Ласцио! — Валенко весьма фамильярно похлопал его по спине. — Приятель! — Он поклонился Дине. — Спасибо, мадам. — И с достоинством удалился.

— Филип, дорогой, — сказала Дина мужу, — если ты не хочешь, чтобы я танцевала с твоими коллегами, то мог бы сказать об этом. Для меня это не самое большое удовольствие.

Непохоже было, что они нуждаются в моей помощи, поэтому я вернулся в столовую, где просидел около получаса, наблюдая за этим зверинцем. Из малой гостиной вышел Лоуренс Койн, он тер глаза и пытался расчесать пальцами седые бакенбарды. Оглядевшись вокруг, он позвал: «Лио!» — таким громовым басом, что стекла в окнах задребезжали. Китаянка мелкими шажками вышла из соседней комнаты, принесла Койну стул и пристроилась у него на коленях. Вошел Леон Бланк, немедленно ввязался в спор между Береном и Росси и внезапно скрылся вместе с ними в кухне.

Около шести часов вихрем влетела Констанца. Она переоделась. Оглядевшись, бросила в пространство приветствие, на которое никто не обратил особого внимания. Затем, заметив меня и Вукчича, подошла и спросила, где ее отец. Я сказал, что он в кухне защищает честь лимонного сока. При свете дня ее фиолетовые глаза были еще опаснее, чем я думал.

— Я видел вас с лошадьми пару часов назад, — заметил я. — Выпьете имбирного пива?

— Спасибо, нет. — Она улыбнулась мне, как навязчивому дядюшке. — С вашей стороны было очень любезно сказать отцу, что мистер Толмен ваш друг.

— Не стоит благодарности. Я заметил, что вы молоды и несчастны, и подумал, что могу подставить плечо. Все потихоньку образуется.

— Образуется?

— Не имеет значения, — помахал я рукой. — Пока вы счастливы.

— Конечно я счастлива. Я полюбила Америку. Думаю, все же выпью немного пива. Не беспокойтесь, я сама. — Она обошла стол и потянулась к звонку.

Не думаю, что Вукчич, хотя и сидел рядом со мной, слышал хоть одно слово. Он не сводил глаз со своей бывшей жены, которая разговаривала с Ласцио и Вулфом. Я уже обратил на это внимание за ланчем. Я заметил также, что Леон Бланк явно избегает Ласцио, который, по словам Берена, украл у него должность в отеле «Черчилль». Сам Берен все время смотрел на Ласцио, но так, чтобы тот не заметил. Создавалась какая-то особая атмосфера: шипение мамаши Мондор по адресу Лизетт Путти, и общая товарищеская зависть, и бесконечные споры о салате и уксусе, и дружно опущенные книзу большие пальцы, когда дело касалось Ласцио, и какой-то сладострастный туман вокруг Дины Ласцио. Мне всегда казалось, что роковые женщины — те, что могут медленно взмахнуть ресницами, и ты уже на веревочке, — существуют лишь для простаков. Но теперь я убедился, что если Дина Ласцио застанет вас одного и примется за работу, а на дворе дождь, то нужно немалое чувство юмора, чтобы посмеяться над этим. Она далеко ушла вперед от проливания имбирного пива на брюки прокуроров.

Я наблюдал этот спектакль и ждал, когда Вулф начнет шевелиться. Чуть позже шести он поднялся, и я последовал за ним на террасу, а затем по тропинке, ведущей к «Апшуру». Он передвигался чрезвычайно медленно, компенсируя свои невыразимые страдания в поезде. В номере 60 побывала горничная: постель была убрана, одеяло водворено на место. Я прошел к себе и через некоторое время вернулся к Вулфу.

Я застал его у окна в кресле почти достаточного размера. Он откинулся на спинку, глаза его были закрыты, а пальцы едва сходились на животе. От его фигуры веяло патетикой. Ни тебе Фрица, ни атласа полистать, ни орхидей поухаживать, ни пробок посчитать! Я пожалел, что обед будет неофициальным, потому что трое поваров принимают участие в его приготовлении. Обычно процесс переодевания к обеду настолько выводит его из себя, что он уже не способен думать о чем-либо другом. Сегодня это пошло бы ему на пользу. Пока я обдумывал все это, он испустил вздох, полный такой неизъяснимой тоски, что, боясь разрыдаться, я вынужден был заговорить:

— Насколько я понял, Берен собирается приготовить завтра к ланчу колбаски минюи.

Никакого ответа.

— А что, если нам вернуться домой на самолете? — предложил я. — Здесь есть аэродром. Закажем билеты по телефону. До Нью-Йорка меньше четырех часов лету и стоит всего шестьдесят баксов.

Никаких эмоций.

— Вчера в Огайо произошла железнодорожная катастрофа. Сошел с рельс товарный поезд. Убило сотню поросят.

Он открыл глаза и попытался сесть прямо, но рука соскользнула с подлокотника, и он вернулся в прежнее положение.

— Ты уволен с работы, — объявил он. — Это решение вступит в силу, когда мы приедем в Нью-Йорк. Я так думаю. Обсудим все, когда вернемся домой.

Вулф понемногу возвращался к жизни.

— Это вполне меня устроит, — улыбнулся я ему. — Я собираюсь жениться. На дочке Берена. Что вы о ней скажете?

— Фу!

— Продолжайте, не стесняйтесь. Вы, я вижу, думаете, что десять лет в вашем обществе разрушили все мои чувства, что я уже не могу быть предметом любви.

— Фу!

— Отлично. Чувство пришло ко мне вчера вечером в вагоне-баре. Вряд ли вы понимаете, что это за лакомый кусочек. У вас, похоже, полный иммунитет. Я, конечно, еще не говорил с ней. Не могу же я просить ее выйти замуж за… ну, скажем, детектива. Но если я займусь другой работой и докажу, что представляю для нее ценность…

— Арчи, — угрожающе прорычал он, сидя совершенно прямо, — ты лжешь! Посмотри мне в глаза.

Я уставился на него со всей невинностью, на какую был способен. Но тут я увидел, что его веки начинают опускаться, и понял, что делать нечего. Мне оставалось только усмехнуться.

— Будь ты проклят! — воскликнул он с явным облегчением. — Да ты представляешь себе, что такое женитьба? Девяносто процентов мужчин после тридцати женаты, посмотри на них! Разве ты не понимаешь, что, если у тебя есть жена, она будет тебе готовить? А ты знаешь, что все женщины считают целью пищи — набивание желудка? Видел ты когда-нибудь женщину, которая могла бы… Что это?

В дверь стучали уже во второй раз. В первый раз тихонько, и я решил не обращать внимания, чтобы не прерывать Вулфа. Теперь я поднялся и пошел открывать. Я редко удивляюсь, но тут был поражен. На пороге стояла Дина Ласцио. Ее глаза казались еще больше, чем обычно, но вовсе не были томными.

— Можно войти? — тихим голосом спросила она. — Мне нужно видеть мистера Вулфа.

Я отступил, впустил ее и закрыл дверь.

— Сюда, пожалуйста, — указал я, и она прошла вперед.

Единственное выражение, которое я смог уловить на лице Вулфа, — это что он ее узнал. Он кивнул в знак приветствия:

— Я польщен, мадам. Извините, что не встаю, я позволяю себе такую невежливость. Стул, Арчи!

Она нервно огляделась:

— Могу я поговорить с вами наедине, мистер Вулф?

— Боюсь, что нет. Мистер Гудвин — мой доверенный помощник.

— Но я… — Она все еще стояла. — Мне тяжело говорить даже вам…

— Ну, мадам, если это уж так тяжело… — Конец фразы повис в воздухе.

Она сглотнула, снова посмотрела на меня и сделала шаг к нему:

— Не говорить еще тяжелее… Я должна сказать кому-нибудь. Я много слышала о вас, конечно, в былые дни, от Марко… и я должна сказать кому-нибудь, а кроме вас, некому. Кто-то пытается отравить моего мужа…

— Вот как? — Глаза Вулфа сузились. — Садитесь. Прошу вас. Сидя легче говорить, не так ли, миссис Ласцио?

Глава 3

Роковая женщина опустилась на принесенный мной стул. С напускной небрежностью я оперся о спинку кровати. Похоже, наклевывается что-то, что поможет нам разогнать скуку и оправдает мои предчувствия, заставившие меня сунуть в чемодан пистолет и пару блокнотов.

— Конечно… — начала она. — Я знаю, вы старый друг Марко. Вы, наверное, думаете, что я предала его… Но я полагаюсь на ваше чувство справедливости, вашу гуманность…

— Слабые доводы, мадам. — Вулф был резок. — Мало у кого хватает мудрости быть справедливым или свободного времени быть гуманным. Почему вы заговорили о Марко? Вы предполагаете, что он пытается отравить мистера Ласцио?

— О нет! — Ее рука взметнулась и вновь опустилась на подлокотник. — Просто мне жаль, если вы предубеждены против меня и моего мужа, я ведь решила, что нужно кому-нибудь сказать, а здесь, кроме вас, некому.

— Вы сказали вашему мужу, что его пытаются отравить?

Она покачала головой, и ее губы чуть дрогнули.

— Это он сказал мне. Сегодня. Вы знаете, что некоторые повара готовили блюда к ланчу. Филип делал салат и еще сказал, что приготовит салатную заправку «Ручеек на лугу», которую сам изобрел. Все знали, что за час до подачи на стол он смешивает сахар с лимонным соком и сметаной и пробует не меньше ложки. У него все было приготовлено в кухне на столе: лимоны, чашка сметаны, сахарница. В полдень он начал смешивать. По привычке он попробовал на язык сахар, он показался ему твердым и недостаточно сладким. Он высыпал его в стакан с водой, но некоторые частицы не растаяли даже после того, как он размешал. Он влил в стакан коньяк, и он не смешался с водой. Если бы муж сделал заправку и попробовал полную ложку, то был бы мертв. В сахаре был мышьяк.

— Или мука, — усмехнулся Вулф.

— Муж сказал, что мышьяк. Он не почувствовал вкуса муки.

Вулф пожал плечами:

— Это легко установить с помощью куска медной проволоки и небольшого количества соляной кислоты. Я не вижу сахарницы. Где она?

— Наверное, в кухне.

— И сейчас ее используют для нашего обеда? — Глаза Вулфа широко открылись. — Вы что-то говорили здесь о гуманности…

— Нет. Филип высыпал его, теперь там настоящий сахар.

— Так… — Глаза Вулфа снова были полузакрыты. — Замечательно. Значит, он уверен, что там был мышьяк? И он не открыл это Сервану? И никому, кроме вас, не сказал? И даже не сохранил этот сахар как улику? Просто замечательно!

— Да, мой муж — замечательный человек. — На ее лицо упал луч солнца, и она чуть отодвинулась. — Он сказал, что не хочет огорчать своего друга Луи Сервана. Он запретил мне говорить об этом. Он сильный человек и очень самолюбив. Такой у него характер. Он считает, что достаточно силен, умен и опытен, чтобы не позволять никому судить о своих делах. — Она подалась вперед. — Я пришла к вам, мистер Вулф! Я боюсь!

— Что вы от меня хотите? Выяснить, кто подмешал в сахар мышьяк?

— Да, — кивнула она. — Нет. Я думаю, вам это не удастся, да и сахар уже выбросили. Я хочу, чтобы вы защитили моего мужа.

— Дорогая мадам, — сказал Вулф с усмешкой, — если тот, кто решил убить вашего мужа, не полный идиот, ваш муж будет убит. Нет ничего проще, чем отправить человека на тот свет, трудности возникают, когда надо замести следы. Боюсь, мне нечего предложить вам. Очень трудно спасти жизнь человеку против его воли. Вам известно, кто мог отравить сахар?

— Нет. Конечно, есть кое-что…

— А вашему мужу известно?

— Нет. Конечно, вы можете…

— Марко? Могу я спросить об этом Марко?

— Нет! Только не Марко! Вы обещали…

— Ничего я не обещал. Ничего подобного. Сожалею, миссис Ласцио, что могу показаться грубым, но ничего не поделаешь: я терпеть не могу, когда из меня делают идиота. Если вы боитесь отравления, вам нужен человек, дегустирующий пищу, а это не моя профессия. Если опасаетесь физического насилия, лучше всего поможет телохранитель, этим я тоже не занимаюсь. Прежде чем ваш муж сядет в машину, каждая гайка в ней должна быть тщательно проверена. Когда он идет по улице, нужно внимательно следить за окнами и крышами домов, а прохожих держать на расстоянии. В случае если он решит пойти в театр…

Роковая женщина поднялась:

— Вы превращаете все в шутку. Мне очень жаль.

— Вы первой начали шутить…

Но она не стала дожидаться конца фразы. Я поднялся, чтобы открыть дверь, но она оказалась перед ней раньше меня и ухватилась за ручку. А раз она решила действовать самостоятельно, я дал ей возможность самой преодолеть и наружную дверь. Проследив, как она закрылась за ней, я вернулся к Вулфу, нацепив на лицо осуждающую гримасу, которая, однако, пропала даром, ибо глаза его были закрыты. Я обратился к его большой круглой физиономии:

— Хорошенький способ общаться с дамой, которая пришла к вам с таким простым предложением. От нас всего-то и требовалось пойти на реку и плавать возле сточной трубы, покуда не почувствуем вкуса мышьяка.

— Мышьяк не имеет вкуса.

— О’кей. — Я сел. — По-вашему, она собирается сама отравить его и заранее строит себе защиту? Или, может, она взвинчена и тычется носом, не зная, как защитить своего муженька? А может, Ласцио рассказывает сказки, чтобы набить себе цену? Видели бы вы, как он смотрел на нее, когда она танцевала с Валенко. Думаю, вы наблюдали, как пялился на нее Вукчич. Как мотылек, который попал в стакан и поэтому не может пробиться к горящей лампе. А вдруг действительно существует какой-то смышленый малый, который готов был всех нас отправить на тот свет, подсыпав в сахарницу мышьяк? Кстати, обед через десять минут. Вам неплохо было бы причесаться и заправить рубашку. Да, вы знаете, что за пять монет в день можно нанять себе здесь лакея? Клянусь, я как-нибудь попробую. Если я начну как следует следить за собой, то сразу стану другим человеком.

Мне пришлось остановиться, чтобы зевнуть. Свежий воздух брал свое. Вулф молчал, затем наконец заговорил:

— Арчи, ты слышал о приготовлениях к сегодняшнему вечеру?

— Нет. Что-нибудь особенное?

— Да. Заключено нечто вроде пари между мистером Серваном и мистером Китом. После обеда будет проведено испытание. Поджарят голубей, а мистер Ласцио — он сам вызвался — приготовит соус «Весна». Этот соус, помимо соли, содержит девять разных специй: кайенский перец, сельдерей, лук-шалот, лук-шнитт, кервель, эстрагон, черный перец горошком, тимьян и петрушку. Он приготовит девять порций, причем в каждой будет недоставать одной какой-нибудь специи. Блюда поставят в столовой. Сбор назначен в гостиной. Заходить будут по очереди, чтобы не переговариваться между собой, попробуют кусочек голубя под соусом и запишут, в каком блюде какой специи не хватает. Мистер Серван, насколько я знаю, поклялся угадать на восемьдесят процентов.

— Отлично. — Я снова зевнул. — Я берусь определить, в каком блюде не хватает голубя.

— Тебя не включили. Только «Les Quinze Maîtres» и я сам. Это будет интересный и поучительный эксперимент. Главное — отличить шнитт от шалота, но я думаю, что справлюсь. За обедом я выпью вина и, конечно, не буду есть сладкого. Кстати, мне пришла мысль о возможной связи между всем этим и странным рассказом миссис Ласцио. Ведь Ласцио будет готовить соус. Я не из паникеров, но приехал повидаться с талантливыми людьми, а не наблюдать, как кого-то пристукнут.

— Вы приехали узнать, как готовить колбаски минюи. Но не будем об этом. И какая тут может быть связь? Убить-то собираются Ласцио. Значит, дегустаторы в безопасности. Думаю, вам лучше пойти последним. Если вы заболеете в этой глуши, у меня наступят веселенькие денечки.

Он закрыл глаза. Через некоторое время открыл их снова:

— Мне не нравятся рассказы о мышьяке, подсыпанном в еду. Который час?

Проклятый лентяй! Не может достать из кармана часы! Я ответил на его вопрос, он вздохнул и принялся приводить себя в порядок.

Обед в павильоне «Покахонтас» был весьма изысканным в том, что касалось еды, чего нельзя было сказать об остальных его сторонах. Суп, приготовленный Серваном, с виду напоминал консоме, но по вкусу был ни на что не похож. Автор превзошел самого себя, было приятно видеть, как его благородное лицо краснеет от удовольствия, когда он слышал замечания присутствующих. Леон Бланк приготовил рыбу — небольшую (всего шесть дюймов длиной) ручьевую форель под легким коричневым соусом, также не напоминавшим ничего, что мне доводилось пробовать прежде. Бланк довольно усмехался, когда его спрашивали, что это за соус, и говорил, что еще не успел придумать ему название. Все, за исключением Лизетт Путти и меня, съели форель целиком, вместе с головой и костями. Даже Констанца Берен, которая сидела от меня справа. Увидев, как я выплевываю кости, она засмеялась и сказала, что гурмана из меня не получится. Я ответил ей, что не могу есть рыбье лицо в память о золотых рыбках, которые были у меня в детстве. Глядя, как она перемалывает кости своими прелестными зубками, я с удовольствием отметил, что начинаю обуздывать ревность, охватившую меня утром.

Я не сразу разобрался, из чего приготовлено следующее блюдо — знаменитый деликатес Пьера Мондора. Чтобы понять, как его следует есть, мне пришлось посмотреть на остальных. Констанца сказала, что ее отец тоже хорошо готовит это блюдо, основными ингредиентами которого являются говяжий костный мозг, толченые крекеры, белое вино и куриные грудки. Приканчивая вторую порцию, я через стол поймал взгляд Вулфа и подмигнул ему, но он проигнорировал это. Ему явно казалось, что мы находимся в храме и внимаем самому апостолу Петру. Все были поглощены едой, когда супруги Мондор без всякого предупреждения затеяли громкую ссору, которая закончилась тем, что он бегом кинулся на кухню, а кипящая от возмущения мадам преследовала его по пятам. Потом выяснилось, что она услышала, как Мондор спросил Лизетт Путти, нравится ли ей его стряпня. Для француженки мадам что-то уж слишком нравственна.

В качестве жаркого подали молодую утку а-ля мистер Ричардс, приготовленную Марко Вукчичем. Это одно из любимых блюд Вулфа, и мне не раз доводилось пробовать его в исполнении дуэта Фриц Бреннер — Ниро Вулф. Кроме того, желудок мой был к этому времени уже до такой степени набит, что я был не в состоянии судить, чье исполнение лучше. Однако остальные хватили по хорошему глотку Бургундского (с большой буквы!) и выглядели так, словно только слегка заморили червячка. Я заметил, правда, что некоторые дамы, например Лио, китайская жена Лоуренса Койна, и Дина Ласцио, только слегка ковыряли в тарелке. Вскоре с птичками было почти покончено. Мне показалось, что Вукчич немного передержал уток в вине и именно поэтому он так резко отпарировал, когда Филип Ласцио начал делать замечания относительно гарнира. Вукчич назвал это блюдо шедевром кухни мистера Ричардса и перешел от этого утверждения к прямым насмешкам над кухней отеля «Черчилль». Я был гостем Вукчича, и вообще он мне нравился, так что, когда он запустил в глаз Ласцио куском хлеба, мне стало даже неловко. Остальные же восприняли происшествие как досадную задержку. Серван успокоил своего соседа Ласцио, и, когда официанты убрали хлеб с пола, а Вукчич выпил Бургундского, все дружно принялись доедать.

Салат, который готовил Доменико Росси, ожидали с некоторым волнением. Во-первых, когда его должны были подавать, Филип Ласцио отлучился в кухню. Росси выразил возмущение по этому поводу. Серван объяснил, что тот должен следить за приготовлением соуса «Весна». Но Росси не переставал ворчать по адресу зятьев-перестарков. Затем он обратил внимание, что Пьер Мондор не ест, и поинтересовался, не обнаружил ли тот червяков в латуке. Мондор дружелюбно, но твердо ответил ему, что специи, которыми заправлен салат, в особенности уксус, никак не сочетаются с вином, а он желал бы допить свое Бургундское.

— Нет там никакого уксуса, — мрачно сказал Росси. — Я не варвар.

— Я не пробовал. Я лишь понюхал соус и отодвинул салат.

— Я говорю вам, нет там уксуса! В салате все смешано так, как оно сотворено Богом! Побеги горчицы, кресс-салат и латук! Луковый сок с солью. Хлебные корки, натертые чесноком! В Италии мы едим его, запивая кьянти, и благодарим за это Господа!

Мондор пожал плечами:

— Во Франции мы этого не делаем. А Франция, мой дорогой Росси, задает тон в таких вещах. В каком еще языке…

— Ха! — Росси вскочил на ноги. — Задает тон, потому что мы научили вас. В шестнадцатом веке вы пришли, попробовали нашу кухню и скопировали ее. Вы читать умеете? Вы историю гастрономии знаете? И вообще какую-нибудь историю? Вы знаете, что каждое мало-мальски съедобное французское блюдо происходит из Италии?

Думаю, что именно так начинаются войны. Но в данном случае пыл быстро иссяк. Соседи по столу удержали Мондора, Росси принялся за свой салат, и мы обрели мир.

Кофе подали в двух гостиных. В двух, потому что Лоуренс Койн прилег на диван в маленькой гостиной, а возле него сели Кит и Леон Бланк. После еды я всегда чувствую себя удобнее на ногах, поэтому я принялся прохаживаться. В большой гостиной Вулф, Вукчич, Берен и Мондор, сбившись в кучку, обсуждали утку. Мамаша Мондор притащила свое вязанье и уселась к свету. Лио Койн сидела с ногами в кресле и слушала Сергея Валенко. Лизетт Путти наливала кофе Сервану, а Росси хмурился на индийский плед, покрывавший диван, как будто подозревал, что он сделан во Франции.

Дины Ласцио не было видно, и я гадал про себя, отправилась ли она куда-нибудь подмешивать яд или отлучилась в свою комнату, находившуюся в левом крыле «Покахонтас», за питьевой содой. А может, она в кухне помогает мужу? И я быстро направился туда. В столовой шли приготовления к эксперименту: стулья отодвинули к стене, подсобные столики загородили ширмами, а стол накрыли свежей белой скатертью. Я прошел мимо группы официантов. Дины в кухне не было. Полдюжины поваров в белых фартуках не обратили на меня никакого внимания, так как за последние двенадцать часов привыкли, что в кухне толпятся все, кому не лень. Ласцио, тоже в белом фартуке, был полностью поглощен помешиванием и подливанием чего-то в большую миску. Возле него ожидали распоряжений двое подручных. Учитывая полный обед в моем желудке, запах в кухне не доставил мне удовольствия, и я повернул обратно. Уже подали дижестив. Я налил себе коньяку, уселся и начал наблюдать за происходящим.

Я вдруг обнаружил, что и Констанца отсутствует. Через некоторое время она появилась, обежала глазами комнату и села рядом со мной, демонстративно закинув ногу на ногу. Я наклонился, чтобы получше рассмотреть ее лицо:

— Вы плакали?

— Конечно плакала! — кивнула она. — Сегодня в главном здании танцы, мистер Толмен пригласил меня, а отец не отпускает! Несмотря на то, что мы в Америке! Я плакала у себя в комнате. — Она закинула ногу еще чуть выше. — Отец не любит, когда я так сижу, и именно поэтому я так и делаю.

— Ножная ревность, — понимающе улыбнулся я. — Встречается у родителей.

— Что?

— Ничего особенного. Вы можете сесть и поудобнее. Он на вас не смотрит. Могу я предложить вам коньяку?

Мы приятно провели час, едва замечая, что происходит за пределами нашего маленького мирка. Вошла Дина Ласцио, налила себе ликеру и, перекинувшись парой слов с мамашей Мондор, села на низкую скамеечку возле радиоприемника. Потягивая ликер, она крутила ручку настройки, но так ничего и не поймала. Через пару минут Вукчич с решительным видом пересек помещение, взял стул и уселся около нее. Он говорил, она добродушно улыбалась ему, а я думал, сумеет ли он оценить эту улыбку. Из малой гостиной пришли Койн, Кит и Бланк. Около десяти вечера появился гость — мистер Клей Эшли собственной персоной, управляющий Канова-Спа. Ему около пятидесяти, но в волосах ни малейшей седины. Он прибыл, чтобы произнести речь. Он желал сообщить нам, что курорт Канова-Спа чувствует себя глубоко польщенным, что ему оказали честь своим визитом наиболее выдающиеся из живущих ныне представителей одного из великих искусств. Он надеется, что пребывание здесь доставит нам удовольствие и так далее. Серван обратился к Ниро Вулфу как к почетному гостю с просьбой выступить в ответ. И вот Вулф был принужден подняться с кресла, хотя и не собирался никуда идти. Он сделал ряд лестных замечаний и поблагодарил мистера Эшли, даже не упомянув о путешествии в поезде и колбасках. Мистер Эшли, перезнакомившись со всеми, удалился.

Затем с небольшой речью выступил Луи Серван. Он объявил, что к дегустации все готово, и объяснил, как она будет проходить. На стол поставят девять тарелок с жареными голубями под соусом «Весна». В каждой будет не хватать одной какой-нибудь специи. Участники будут сами отрезать по кусочку голубя, пробовать соус без птицы не разрешается. Из каждой тарелки можно пробовать только раз. На столах будет стоять вода, чтобы полоскать рот. Тарелки будут пронумерованы. Каждому участнику выдадут лист бумаги, на котором напечатаны названия всех девяти специй, и против каждого названия он должен указать номер тарелки, в которой этой специи недостает. Ласцио, который готовил соус, будет все время находиться в столовой. Участники, уже прошедшие испытание, не должны обсуждать его с теми, кто еще готовится пройти. Чтобы избежать споров, участников выстроили в следующем порядке. Серван прочел список:

Мондор

Койн

Кит

Бланк

Серван

Берен

Вукчич

Валенко

Росси

Вулф

Тут же произошла небольшая заминка. Когда раздали листки с названиями специй, Леон Бланк покачал головой. Он обратился к Сервану умоляюще, но твердо:

— Нет, Луи, извините меня. Я старался, чтобы мои отношения с Филипом Ласцио не причиняли никому беспокойства, но ни при каких обстоятельствах я не возьму в рот ничего приготовленного им. Он… Все вы знаете… но я лучше не буду говорить…

Он повернулся и вышел из комнаты. Тишину нарушило рычание Жерома Берена, который уже получил свой листок.

— Тем хуже для него, — произнес Рэмси Кит. — Милый старый Леон. Мы все знаем — но какого же черта? Пьер, вы первый? Уповаю на Господа, что вы все перепутаете. Луи, все готово?

Мамаша Мондор подняла свое старушечье лицо на мужа и пробормотала что-то по-французски. Я спросил у Констанцы, и она перевела: супруга грозила, что, если муж сделает хоть одну ошибку в таком простом испытании, ему не будет прощения ни от Бога, ни от нее. Мондор нетерпеливо, но ободряюще похлопал ее по плечу, быстро направился к двери в столовую и закрыл ее за собой. Через десять, максимум пятнадцать минут он появился снова.

Кит, который вместе с Серваном затеял это пари, подошел к нему и спросил:

— Ну как?

Мондор значительно нахмурился:

— Было условие не обсуждать. Могу лишь одно сказать: я предупреждал Ласцио относительно соли, а он пренебрег этим. Но и в этом случае было бы в высшей степени удивительно, если бы я сделал ошибку.

Кит закричал через всю комнату:

— Лизетт, дражайшая моя племянница! Побольше сердечности! Очаруй их всех!

Серван, улыбаясь, окликнул Койна:

— Ваша очередь, Лоуренс.

Старикашка отправился. Ясно было, что все это затянется надолго. Констанцу позвал отец. Я подумал, не потанцевать ли мне с роковой женщиной, побрел туда, где Дина Ласцио все еще сидела с Вукчичем возле приемника, однако потерпел неудачу. Она сказала, что у нее болит голова. Это лишь укрепило мои намерения, я стал подыскивать себе другую партнершу, но ничего подходящего не обнаружил. Китаянка Лио вышла из комнаты. Лизетт восприняла слова Кита буквально и расхаживала с бутылочкой сердечных капель. Мамашу Мондор я пригласить не решился, опасаясь ревности Пьера. Что же касается Констанцы — ну, тут я вспомнил о детишках, оставленных дома, да еще представил ее глаза вблизи, и как моя рука обнимает ее, и еще этот необыкновенный аромат, заставляющий встать как можно ближе, чтобы лучше ощущать его. Нет, все это больше подходит моему другу Толмену.

Я кинул еще один неодобрительный взгляд на Вукчича, который сидел как приклеенный возле Дины Ласцио, вышел и оккупировал большое кресло, которое раньше занимала Лио Койн.

Я совершенно уверен, что не спал, потому что все время различал вокруг себя голоса, но глаза мои были закрыты. Я блаженствовал, и меня раздражали собственные мысли о том, как они после этих гор уток и всего прочего сумеют проглотить еще по девять кусков жареного голубя. Громкая музыка разбудила меня — я имею в виду, заставила открыть глаза. Дина Ласцио крутила ручку настройки, а Вукчич стоял рядом и ждал ее. Она выпрямилась, подала руку, и они пошли. Через минуту танцевали еще две пары: Кит с Лизетт Путти и Луи Серван с Констанцей. Я огляделся. Жерома Берена нигде не было, значит настала его очередь пробовать соус. Я скрыл зевок, потянулся, не вытягивая рук, и направился в угол, где беседовали Ниро Вулф, Пьер Мондор и Лоуренс Койн. Там был свободный стул, и я сел на него.

Вскоре Берен вышел из столовой и направился прямо к нам. Я увидел, как Серван, не прерывая танца, сделал Вукчичу знак, что он следующий. Вукчич кивнул, но явно не торопился выходить из клинча с Диной Ласцио. Берен хмурился.

— Ну как, Жером? — спросил его Кит. — Мы оба уже были там. В номере три не хватает шалота. Нет?

— Мистер Вулф еще не пробовал, — запротестовал Мондор. — Он идет последним.

— Я не помню номеров! — прорычал Берен. — Листок я уже сдал Луи. Великий Боже, это, доложу я вам, была задача: собака Ласцио так и зыркал на меня. — Он встряхнулся. — Но я плевал на него. Я не сказал ему ни слова.

Они разговорились. Я слушал вполуха, так как в любой пьесе предпочитаю авансцены. Серван дважды окликнул Вукчича, пытаясь напомнить ему, что пришла его очередь идти пробовать, но безрезультатно. Я видел, как Дина улыбалась прямо в лицо Вукчичу, и отметил, что мамаша Мондор тоже наблюдает за этой сценой, явно теряя интерес к вязанью. Наконец Серван оставил Констанцу, поклонился ей и подошел к той паре. Вежливость и достоинство не позволяли ему разнять их, поэтому он стал путаться под ногами, так что они вынуждены были остановиться.

— Пожалуйста, — сказал Серван. — Лучше соблюдать очередность. Если вы не возражаете.

Вукчич сразу потух, но не захотел быть грубым с Серваном. Он кивком откинул назад свою гриву и рассмеялся:

— Я думаю, что не буду участвовать. Я присоединяюсь к протесту Леона Бланка. — Из-за музыки он вынужден был говорить громко.

— Мой дорогой Вукчич, — мягко возразил Серван, — мы же цивилизованные люди, не так ли? Это ребячество.

Вукчич пожал плечами, затем обернулся к партнерше по танцу:

— Дина, я должен сделать это?

Она подняла глаза, и губы ее шевельнулись, но слишком тихо, чтобы я мог разобрать. Он снова пожал плечами, затем повернулся и направился в столовую. Дина смотрела ему вслед, затем вернулась на свое место возле приемника, а Серван продолжал танцевать с Констанцей. Через некоторое время, в 23:30, программа сменилась, начали передавать рекламу жевательной резинки, и Дина выключила радио.

— Поискать другую станцию? — спросила она.

Но всем уже наскучили танцы. В нашем углу Вулф откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами, а Койн рассказывал Берену о Калифорнийском заливе.

Тут вошла его китаянка, ткнула ему в лицо указательный палец правой руки и велела поцеловал его, так как прищемила пальчик дверью.

Он поцеловал:

— А я думал, ты гуляешь и любуешься ночью.

— Я и гуляла. Но дверь поймала меня. Посмотри! Болит.

Он снова поцеловал палец.

— Бедняжечка моя! — Новые поцелуи. — Мой азиатский цветочек! Беги, мы разговариваем, оставь нас.

Пританцовывая, она удалилась.

Вукчич вышел из столовой и прямиком направился к Дине Ласцио. Серван сообщил Валенко, что он следующий.

— Вот мой листок, — сказал Сервану Вукчич. — Я попробовал из каждой тарелки по разу. Ведь таковы правила? А Ласцио там нет.

Серван поднял брови:

— Его там нет? А где же он?

— Я не искал его, — пожал плечами Вукчич. — Может, в кухне?

Серван окликнул Кита:

— Рэмси! Филип оставил свой пост! Остались только Валенко, Росси и Вулф. Что же делать?

Кит ответил, что вполне доверяет им, и Валенко вошел. Немного погодя он вышел, и наступила очередь Росси. Росси ни с кем не цапался вот уже три часа, и я навострил уши, ожидая услышать сквозь закрытую дверь, если Ласцио возвратился, парочку теплых слов в адрес зятьев. Но в вестибюле стоял такой гвалт, что я все равно ничего бы не расслышал. Выходя, Росси объявил, что только дурак может насыпать столько соли в соус «Весна», но никто не обратил на него внимания. Ниро Вулф, последний, с трудом вытащил себя из кресла. Его, как почетного гостя, проводил к дверям Луи Серван. Я был несказанно счастлив, что наконец-то на горизонте забрезжила возможность лечь спать.

Через десять минут дверь отворилась, и Вулф спросил с порога:

— Мистер Серван, так как я последний, не будете ли вы возражать, если я пройду испытание вместе с мистером Гудвином?

Серван заверил, что не возражает, и Вулф подозвал меня. Я был уже на ногах, ибо понял: что-то случилось. Вулф знал, что может проводить со мной любые эксперименты, но только не гастрономические. Я пересек гостиную и вошел за ним в столовую. Он плотно закрыл дверь. На столе стояли девять блюд с картонными номерками, кувшин с водой, стаканы, тарелки, вилки и прочая ерунда.

— Рад помочь вам, — сказал я, смеясь. — На котором вы застряли?

Он обогнул стол:

— Иди сюда. — Он прошел дальше вправо, к большой ширме с изображением Покахонтас. Позади ширмы он остановился и пальцем указал на пол. — Посмотри на это безобразие.

Я отшатнулся в изумлении. Я не обращал никакого внимания на разговоры об убийстве, приписывая их слишком буйной фантазии, но, что бы я ни думал о рассказе роковой женщины, к виду крови я готов не был. А кровь была, правда ее было немного, потому что нож все еще торчал в левой части спины Филипа Ласцио по самую рукоятку. Он лежал ничком, вытянув ноги, так что, если бы не нож, можно было принять его за спящего. Я наклонился над ним и чуть повернул его голову, чтобы посмотреть в глаза. Затем я встал и посмотрел на Вулфа.

— Приятный праздник! — воскликнул он с горечью. — Я говорил тебе, Арчи… Ну да ладно. Он мертв?

— Мертв, как жареная колбаска.

— Ясно, Арчи. Мы никогда не были виновны в нарушении закона. Это юридический термин. Но это не наше дело. Во всяком случае теперь. Что ты помнишь о том, как мы ехали сюда?

— Кажется, только то, что мы ехали поездом.

Он кивнул:

— Позови мистера Сервана.

Глава 4

В три часа утра я сидел за столом в малой гостиной павильона «Покахонтас». Напротив меня расположился мой друг Барри Толмен. За его спиной маячил косоглазый головорез с крепкими челюстями в синем саржевом костюме, ярко-розовой рубашке с заношенным белым воротничком и с красным галстуком. Как его зовут и чем он занимается, не секрет: Сэм Петтигрю, шериф округа Мерлин. Присутствовали еще двое неизвестных типов. Один с блокнотом, какими пользуются стенографистки, примостился на краешке стола. Другой, полицейский штата Западная Виргиния, торчал на стуле у стены. Дверь в столовую была открыта, и оттуда доносился запах магния от фотовспышек, гул голосов сыщиков, снимающих отпечатки пальцев, и тому подобное.

Голубоглазый атлет пытался скрыть раздражение:

— Я все знаю, Эшли. Вы управляющий курортом Канова-Спа, а я прокурор этого округа. Чего вы от меня хотите? Чтобы я сделал вид, что он сам упал на нож и это несчастный случай? И нечего обвинять меня в том, что я люблю театральные эффекты…

— Ладно, Барри. Забудьте. — Клей Эшли, стоявший рядом со мной, медленно покачал головой. — К черту все это! Я знаю, вы не можете замять дело. Но, ради бога, заканчивайте быстрее и увозите их отсюда. Да-да, я знаю, вы это сделаете, как только можно будет. Извините, если я что сказал… Пойду попытаюсь уснуть. Если буду нужен, позвоните.

Он ушел. Кто-то вышел из столовой что-то спросить у Петтигрю. Толмен встряхнулся, потер глаза и посмотрел на меня:

— Я вызвал вас снова, мистер Гудвин, чтобы спросить, не вспомните ли вы еще что-нибудь в добавление к рассказанному раньше?

— Вы собрали весь урожай, — покачал я головой.

— Вы не припомнили ничего из того, что происходило в гостиной? Ни одной особенности поведения, ни одного важного разговора? — (Я ответил «нет».) — А в течение дня?

— Ничего. Ни днем, ни ночью.

— Что вам сказал Вулф, когда тайно вызвал вас и показал тело Ласцио за ширмой?

— Он вызвал меня не тайно. Это все слышали.

— Но он позвал вас одного. Почему?

— Вам лучше спросить его, — пожал я плечами.

— Что он сказал?

— Я уже говорил вам. Он попросил меня проверить, мертв ли Ласцио. Я сказал, что мертв, и он велел позвать мистера Сервана.

— Больше он ничего не говорил?

— Кажется, сделал какое-то замечание насчет приятного праздника. Иногда он бывает ироничен.

— И кажется, весьма хладнокровен. У него были какие-нибудь причины не любить Ласцио?

Я сильнее упер ногу в перекладину стула. Вулф не простит мне, если каким-то неосторожным замечанием я обрушу на наши головы эту неразбериху.

Я знал, зачем Вулф постарался позвать меня одного и поинтересовался моей памятью насчет происходившего: ему пришло в голову, что в случае убийства его, как свидетеля, не выпустят из штата да еще заставят выступать в суде, а это противоречило представлениям Вулфа о приятной жизни. Я не питал никакого уважения к этому простаку, клюнувшему на приманку в виде имбирного пива в вагоне-баре, кроме того, я, в отличие от Вулфа, ничего не имел против Западной Виргинии. Поэтому я ответил:

— Конечно нет. Он никогда прежде не встречал Ласцио.

— А в течение дня не произошло ничего такого, что могло бы сделать его… ну, неравнодушным к благополучию Ласцио?

— Насколько я знаю, нет.

— Вы или Вулф знали о предыдущем покушении на жизнь Ласцио?

— Спросите его сами. Я — нет.

Мой приятель Толмен принес дружбу в жертву долгу. Он оперся локтем о стол, ткнул в меня пальцем и сказал тошнотворным тоном:

— Вы лжете.

Как я заметил, косоглазому шерифу не нравилось, что он здесь на вторых ролях, и он бросил на Толмена сердитый взгляд. Вообще, атмосфера в комнате была нездоровой.

Я изобразил удивление:

— Лгу? Я?

— Да, вы. Что говорила вам с Вулфом миссис Ласцио, когда заходила к вам в номер сегодня днем?

Надеюсь, он не заметил, как дрогнул мой локоть.

Не важно, как он это выяснил и сколько он знает. У меня не было выбора.

— Она рассказала нам, что ее муж обнаружил в сахарнице мышьяк, — ответил я, — и что он высыпал его в канализацию. Она хотела, чтобы Вулф защитил ее мужа. Она еще сказала, что он запретил ей говорить об этом кому-либо.

— Что еще?

— Это все.

— А вы только что сказали мне, что ничего не знали о предыдущем покушении на жизнь Ласцио. Не так ли?

— Так.

— Ну? — Все тем же тоном.

Я улыбнулся ему:

— Послушайте, мистер Толмен, я вовсе не пытаюсь провести вас, даже если бы и знал, как это сделать. Но примите в расчет некоторые вещи. Во-первых, я не хотел вас оскорбить — вы еще молодой человек, впервые избраны окружным прокурором, а Ниро Вулф распутал больше преступлений, чем все, о которых вы когда-либо слышали. Вы знаете это, и вы знаете его репутацию. Даже если бы кто-нибудь из нас и знал что-то, что могло бы дать вам след — а мы этого не знаем, — вы только потеряли бы время, выжимая из нас соки, потому что мы стреляные воробьи. Я не хвастаю, а констатирую факты. Вот, например, относительно первого покушения на Ласцио. Я настаиваю на том, что ничего не знаю. Все, что мне известно, — это рассказ миссис Ласцио о том, как ее муж обнаружил что-то в сахарнице. Откуда он знал, что это был мышьяк? Ласцио не был отравлен, он был заколот. В моей практике…

— Меня не интересует ваша практика. — Тон все тот же. — Я спрашиваю вас, не вспомнили ли вы чего-нибудь, имеющего значение в связи с убийством. Вспомнили?

— Я уже сказал вам, что миссис Ласцио…

— Да-да, миссис Ласцио. Оставим пока это. Еще что-нибудь?

— Ничего.

— Уверены?

— Вполне.

— Приведите сюда Оделла, — велел Толмен полицейскому.

До меня наконец дошло. Так вот оно что! Ну и друзей же я себе приобрел с тех пор, как сюда приехал! Мои мозги снова подпрыгнули, и я не был уверен, что мне удастся и на этот раз незаметно поставить их на место. Я как раз занялся этим, когда в сопровождении полицейского вошел мой приятель Оделл. Я обратил к нему взгляд, которого он не заметил. Он встал так близко ко мне, что я мог бы облобызать его, не вставая с места.

— Оделл, что говорил вам этот человек вчера днем? — спросил его Толмен.

Местный сыщик не смотрел в мою сторону.

— Он сказал, что Филипа Ласцио кто-то убьет, — начал он хрипло. — А когда я спросил кто, он ответил, что они встанут в очередь.

— А еще что?

— Это все.

Но я отвел удар. Я дал Оделлу такой толчок под ребро, что он подпрыгнул.

— Вот оно что! — рассмеялся я. — Теперь вспомнил! Это когда мы с вами сидели над той тропинкой и бросали вниз камни, а вы мне показали вашу скалу, точно! Вы, конечно, не говорили мистеру Толмену всего, о чем мы беседовали, поэтому он думает… Вы сказали ему, как я рассказывал вам обо всех этих паршивых итальянских и польских поварах, что они готовы от зависти поубивать один другого? И что Ласцио зарабатывает больше всех, шестьдесят тысяч баксов в год, поэтому на него они набросятся на первого, да еще в очередь выстроятся? А потом вы показали мне ту скалу и объяснили, как вам удается выбираться из отеля в такое время дня. — Я повернулся к Толмену. — Мы разговорились, как приятели, только и всего. Если хотите искать здесь какой-то скрытый смысл — на здоровье! Если бы я рассказал вам, что Оделл говорил о той скале… — Я снова засмеялся и ткнул своего приятеля под ребро.

Толмен хмурился, но на этот раз не на меня.

— В чем дело, Оделл? Вы не так рассказывали.

Я не мог не перевести игру на Оделла. Он старательно делал вид, что разговором совсем не заинтересован. Воплощенная высшая справедливость, он все еще не смотрел на меня, а уставился прямо в глаза Толмену:

— Кажется, мой язык не мелет сам по себе. Кажется, он говорит, что ничего особенного и не было. Но я ясно запомнил имя Филипа Ласцио: любой детектив ухватится за разговор об убийстве…

Косоглазый громила неожиданно заговорил тягучим мягким голосом:

— Вы что-то очень неточно говорите, Оделл, вам что-то слишком много кажется.

— Говорил он вам, что Ласцио собираются убить, или не говорил?! — требовательно спросил Толмен.

— Ну… он это сказал, да. То есть что они все завистливые, а Ласцио получает шестьдесят тысяч. Точно, он это сказал. А больше вроде ничего.

— Так что же, Гудвин? Почему это вы выбрали Ласцио?

Я поднял руки:

— Я его не выбирал. Я случайно упомянул его, потому что он обогнал всех — и в деньгах, и во всем остальном. Я тут прочел заметку — хотите взглянуть?

— Мы теряем время, — протянул шериф. — Убирайтесь к дьяволу, Оделл!

Мой приятель повернулся и вышел, так и не удостоив меня взглядом.

— Приведите сюда Вулфа! — приказал Толмен полицейскому.

Я сидел спокойно. За исключением нескольких сучков, о которые я мог бы споткнуться, я был вполне доволен собой. Интересно, что сказал бы инспектор Кремер из нью-йоркской уголовной полиции, если бы узнал, что Ниро Вулф позволяет привести себя на допрос к провинциальным ищейкам в половине четвертого ночи из боязни поссориться с местным прокурором. Он не ложился так поздно с тех самых пор, когда Клара Фокс ночевала в нашем доме. Я подумал, что могу оказать посильную помощь, и принес из коридора большое кресло.

Вскоре возвратился полицейский с моим боссом. Толмен спросил у полицейского, кто еще остался.

— Вукшиш, или как его там, и Берен с дочерью. Они пытались прогнать ее спать, но она не пошла. Рвется сюда.

Толмен жевал губу. Я наблюдал за ним одним глазом, а другим смотрел, как Ниро Вулф устраивается в принесенном мной кресле.

— Отправьте их спать, — наконец проговорил Толмен. — Мы можем сделать перерыв до утра. Согласны, Петтигрю?

— Конечно.

Полицейский ушел. Толмен потер глаза, снова пожевал губу, затем откинулся на спинку стула и посмотрел на Вулфа. Тот выглядел совсем мирно, но его палец слегка постукивал по подлокотнику кресла, и я знал, какое пламя бушует у него в груди.

— Уже почти четыре, мистер Толмен, — произнес он, как бы делясь информацией.

— Спасибо, — сварливо ответил Толмен. — Мы долго вас не задержим. Я снова послал за вами, потому что выяснилась пара новых фактов.

Я обнаружил, что они оба — Толмен и шериф — не выпускают меня из поля зрения. Готов поклясться: они следят, чтобы я не подавал Вулфу никаких знаков. Я придал своему лицу сонное выражение, что было не слишком трудно.

— Думаю, что больше, — сказал Вулф. — Например, я полагаю, что миссис Ласцио поведала вам историю, которую рассказала мне вчера днем. Так ведь?

— Что за история?

— Не притворяйтесь, мистер Толмен. — Вулф перестал постукивать пальцем и направил его на прокурора. — Не надо играть со мной в прятки. Она просидела здесь с вами больше получаса. Я знал, что она расскажет, потому и не стал упоминать об этом. Я хотел, чтобы вы услышали прямо от нее.

— Откуда вы знали?

— Простое умозаключение. — Вулф говорил мягко и необидно. — В конце концов она действующее лицо этой трагедии, а я лишь сторонний наблюдатель.

— Действующее лицо? — нахмурился Толмен. — Вы имеете в виду, что она сама приложила руку? Вы раньше этого не говорили.

— Я и теперь этого не говорю. Я сказал только, что убит ее муж, а она если и не была предупреждена, то, по крайней мере, предчувствовала это. Вы знаете больше меня, вы задавали ей вопросы. Она, по-видимому, рассказала вам, что вчера днем в кухне ее муж обнаружил в сахарнице мышьяк, который предназначался ему, и что без ведома и согласия мужа она пришла просить меня защитить его, а я отказался.

— Почему вы отказались?

— По причине своей некомпетентности в таком деле. Как я объяснил ей, я не дегустатор пищи и не телохранитель. — Голос Вулфа слегка дрожал. Видно было, что он кипит. — Могу я дать совет, мистер Толмен? Не тратьте на меня свою энергию. Я не имею ни малейшего представления, кто убил мистера Ласцио и почему. Возможно, вы слышали обо мне. Если так, у вас могло создаться впечатление, что если я занимаюсь каким-то делом, то решаю запутанные задачи, чего не скажешь, глядя на меня. Но этим делом я не занимаюсь, оно меня совершенно не интересует. Я ничего об этом не знаю и могу дать вам не больше информации, чем какой-нибудь марсианин. Я трояким образом замешан в деле. Во-первых, так случилось, что я оказался здесь. Во-вторых, я обнаружил тело мистера Ласцио. Как я уже говорил вам, мне стало любопытно, не следит ли он тайком за тем, что происходит в столовой, и я заглянул за ширму. В-третьих, миссис Ласцио рассказала мне, что кто-то собирается отравить ее мужа, и попросила предотвратить это. Вот и все. Если в вашем расследовании есть для всего этого место, приобщите к делу. Примите, джентльмены, мои наилучшие пожелания.

Толмен, в сущности еще совсем мальчишка, обернулся к шерифу, который тер пальцем подбородок. Петтигрю посмотрел на него, затем обратился к Вулфу:

— Послушайте, мистер, вы, кажется, неправильно нас поняли. Мы не собираемся причинять вам неприятности. Мы не причисляем вас к этой компании, которая если и знает что-нибудь, то постарается скрыть это от нас. Вы сказали, что мы, может, о вас слышали. Так оно и есть. Слышали. В конце концов вы провели в этой компании целый день и со всеми разговаривали. Понимаете? Не знаю, как Толмен, но я считаю, что делу не повредит, если мы вам расскажем, что нам удалось выяснить, а вы скажете свое мнение. Раз вы говорите, что у вас нет в этом деле интереса. Так, Барри?

— Вы только потеряете время, — возразил Вулф. — Я не волшебник. Мои успехи — плод напряженного труда. Это дело не мое, я над ним не работаю.

Я скрыл усмешку.

— Чем скорее это дело прояснится, — вставил Толмен, — тем лучше для всех. И вы понимаете это. Если шериф…

— Ладно, — сухо произнес Вулф. — Завтра.

— Завтра уже наступило. Бог знает, как долго вы будете спать утром, но я-то не буду. Я хочу вам задать один частный вопрос. Вы сказали, что хорошо знаете здесь только одного человека — Вукчича. Миссис Ласцио говорила мне, что была за ним замужем, а несколько лет назад развелась и вышла за Ласцио. Вы можете сказать, как пережил развод Вукчич?

— Нет. Миссис Ласцио, похоже, охотно дает информацию…

— Ну, это ведь ее мужа убили. Почему? Вы что-то против нее имеете? Это уже второй камень в ее огород.

— Естественно, я кое-что против нее имею. Я не люблю, когда женщины просят меня защитить их мужей. Просить о спасении через посредство женщины — ниже достоинства мужчины.

Вулф, естественно, не был влюблен. Надеюсь, до Толмена это дошло.

— Я задал вам этот вопрос, — начал он, — потому что Вукчич — один из двоих, кто имел наилучшую возможность убить Ласцио. Большинство явно вне подозрений, в частности по вашему собственному свидетельству. — Он заглянул в одну из бумаг на столе. — Согласно нашей информации, миссис Ласцио, миссис Мондор, Лизетт Путти и Гудвин все время находились в гостиной. Серван подтвердил, что, когда он вошел в столовую пробовать соус, Ласцио был там живой и невредимый. До Сервана побывали в столовой Мондор, Койн и Кит. Больше никто из них гостиную не покидал. Это доказано. Следующими были Берен и Вукчич. Берен утверждает, что, когда он уходил из столовой, Ласцио был еще там. А Вукчич говорит, что, когда через восемь-десять минут он туда вошел, Ласцио там не было, но он ничего особенного не заметил. Последние трое — Валенко, Росси и вы — тоже вне подозрений, но не столь очевидно, как другие, потому что Ласцио, вполне возможно, вышел на террасу или в туалет и возвратился после ухода Вукчича. Повара говорят, что в кухне он не появлялся.

Толмен снова заглянул в бумагу:

— Отсюда два наиболее вероятных варианта — Берен и Вукчич и три возможных — Валенко, Росси и вы. Кроме того, кто-нибудь мог легко войти в столовую с террасы. Шторы были спущены, стеклянные двери закрыты, но не заперты. И трое могли сделать это: Леон Бланк, он отказался от участия в конкурсе из-за неприязни к Ласцио и ушел к себе; миссис Койн, которая гуляла больше часа, в частности и в промежутке между уходом Вукчича из столовой и приходом туда Берена; мисс Берен. Бланк клянется, что не выходил из своей комнаты. Миссис Койн говорит, что все время бродила по саду, на террасу не заходила, а вошла через главный вход и сразу направилась в гостиную. Что же касается мисс Берен, то она пришла в гостиную из своей комнаты еще до начала конкурса и больше не выходила — я упомянул о ее отсутствии, только чтобы дополнить список.

«Ты, хладнокровный негодяй! — подумал я про себя. — Она плакала о тебе в своей комнате, поэтому и отсутствовала, а ты ее в список включаешь!»

— Вы были там, мистер Вулф. Все правильно, да? — (Вулф утвердительно хмыкнул.) — Что же касается мотива, — подвел черту Толмен, — у некоторых их более чем достаточно. Например, Вукчич, у которого Ласцио увел жену. А непосредственно перед тем, как войти в столовую, Вукчич разговаривал с миссис Ласцио, танцевал с ней, смотрел на нее во все глаза.

— Вам это сказала женщина! — резко произнес Вулф.

— О господи! — протянул шериф. — Вас, кажется, возмущают наши скромные открытия. Я думал, вы сказали, что не заинтересованы в деле.

— Вукчич — мой друг. В нем я заинтересован. А не заинтересован в убийстве, к которому он не имеет никакого отношения.

— Может, и не имеет. — Толмен был явно доволен, что добился от Вулфа взрыва. — Так или иначе, разговор с миссис Мондор впервые позволил мне на деле применить знание французского. Дальше идет Берен. Я узнал об этом не от миссис Мондор, а от него самого. Он заявляет, что Ласцио давно уже следовало убить, что он сам с удовольствием сделал бы это и что он употребит все усилия, чтобы спасти убийцу.

— Похоже на него, — пробормотал Вулф.

— Похоже, согласен. Похоже и на маленького француза Леона Бланка, только в другом стиле. Он не отрицает, что ненавидит Ласцио, потому что тот вытеснил его со службы в отеле «Черчилль», но говорит, что никого бы ни за что не стал убивать. Он говорит: ему даже не доставляет удовольствия, что Ласцио мертв, так как смерть не лечит, а ампутирует. Это его собственные слова. Он спокоен и совсем не кажется настолько агрессивным, чтобы ударить человека в сердце ножом, но он далеко не дурак и, возможно, кое-что сглаживает. Есть два вероятных мотива убийства и один возможный, — продолжил Толмен. — О еще четырех возможных я говорить не буду. Если у Росси или Валенко и были какие-то чувства, побудившие их пойти на убийство, мне они пока неизвестны. Что до миссис Койн, то она никогда прежде не видела Ласцио. И мне не удалось выяснить, говорила ли она с ним хоть раз. Так что пока у нас есть Берен, Вукчич и Бланк. Любой из них мог сделать это, и, я думаю, один из них сделал. А что думаете вы?

Вулф покачал головой:

— Благодарю Бога, это не моя проблема, и я не обязан о ней думать.

— Так вы предполагаете, — вставил Петтигрю своим вкрадчивым голосом, — что есть причины подозревать вашего друга Вукчича, и поэтому предпочитаете не думать?

— Причины? Конечно. Незначительные. От души надеюсь, что, если Вукчич сделал это, он не оставил следов, по которым вы доберетесь до него. Что же до информации, то у меня ее нет, а если бы и была, то я не стал бы обнародовать ее.

— Это честно, — кивнул Толмен, — но беспомощно. Мне не нужно указывать вам на тот факт, что, если вы любите вашего друга Вукчича и уверены, что он не совершил преступления, самый быстрый способ обелить его — выяснить, кто сделал это. Вы были прямо на месте, всех видели и слышали все, что говорилось. Мне думается, что при таких обстоятельствах человек вашей репутации и способностей должен был бы предложить нам помощь. Если вы этого не сделаете, это умножит подозрения против вашего друга Вукчича, так ведь?

— Не знаю. Ваши подозрения — ваше дело, я не могу на это влиять. Черт бы вас побрал, уже четыре часа утра! — Вулф вздохнул, сжал губы и наконец пробормотал: — Ладно, я согласен десять минут помогать вам. Расскажите мне, что вы нашли: нож, отпечатки пальцев и так далее.

— Ничего. На столе было два ножа для разделки голубя. Убийство совершено одним из них. Вы сами видели, что никаких следов борьбы не было. Нигде ничего. Никаких отпечатков, на которые стоит обратить внимание. На рукоятке ножа все смазано. Металлические дверные ручки имеют шершавую поверхность. Ребята все еще работают над ними, но вряд ли это даст результаты.

— Вы упустили некоторые возможности, — хмыкнул Вулф. — Повара и официанты?

— Их всех опрашивал шериф, он знает, как обращаться с ниггерами. Никто из них не заходил в столовую, они ничего не видели и не слышали. Ласцио сказал им, что позвонит, если ему что-нибудь понадобится.

— Кто-нибудь мог пройти из большой гостиной в малую, а оттуда в столовую и убить его. Вам нужно точно установить, кто находился в большой гостиной, особенно в промежуток между выходом из столовой Берена и тем, когда туда зашел Вукчич. Это составляет, как вы говорите, около восьми-десяти минут.

— Я уже сделал это. Конечно, я всех быстро опросил.

— Тогда опросите их еще раз. Еще возможность: кто-нибудь мог прятаться за ширмой и ударить оттуда, когда подвернулся удобный случай.

— Ну да? Кто?

— Не представляю, — нахмурился Вулф. — Могу также сказать вам, мистер Толмен, что весьма скептически отношусь к вашим двум главным подозреваемым, то есть с большими оговорками. Что же до мистера Бланка, то тут мнения у меня нет. Как вы уже указали, он, без всякого сомнения, мог выйти из своей комнаты через коридор левого крыла, обогнуть здание, войти в столовую с террасы, выполнить свое намерение и вернуться тем же путем. В таком случае его, вероятно, должна была заметить миссис Койн, которая в это время гуляла.

Толмен покачал головой:

— Она говорит, что не видела. Гуляла по саду и никого не видела, кроме ниггера в форме. Она остановила его и спросила, какая птица поет. Мы нашли его — он шел в павильон «Минго».

— Так. Что же до Берена и Вукчича, то на вашем месте я рассматривал бы их отдельно. Или по крайней мере… У меня предложение: возьмите у мистера Сервана листки с отчетом о пробах.

— Они у меня.

— Отлично. Сравните их со списком ответов, который вы, разумеется, тоже взяли у мистера Сервана.

— У него его не было. Он был у Ласцио в кармане.

— Хорошо. Сравните результаты и узнайте, сколько ошибок сделал каждый участник.

Шериф Петтигрю кашлянул.

— Вы называете это помощью? — сухо спросил Толмен.

— Называю. Я уже… Да, кстати! — Вулф подался вперед. — Если список, что был у Ласцио в кармане, сейчас у вас, вы не возражаете, если я взгляну на него?

Толмен, донельзя удивленный, порылся в бумагах, достал одну, вручил ее мне, а я уже передал Вулфу.

Вулф наморщил лоб и воскликнул: «Господи помилуй!» — затем снова просмотрел бумагу и обратился ко мне, потрясая ею:

— Арчи, Койн был прав. В номере три не хватает шалота.

— Комедия окончена? — съязвил Толмен. — Премного благодарен за такую помощь!

— К черту комедию! — улыбнулся я Толмену. — Он теперь неделю спать не будет, так как неправильно угадал.

— Я не угадывал, — поправил меня Вулф. — Я сделал вывод, и сделал его неверно. — Он передал мне листок. — Извините, мистер Толмен. Это удар для меня. В самом деле. Теперь я еще больше сомневаюсь относительно Берена и Вукчича. Я знаю мистера Вукчича всю жизнь. Я могу представить себе, что при каких-то особенных обстоятельствах он может заколоть человека, но я уверен: если он это сделает, то не оставит нож в спине жертвы. Не могу сказать, что так же хорошо знаю мистера Берена, но я видел его и слышал, как он говорил меньше чем через минуту после того, как вышел из столовой. Я бы заметил, если бы он хоть чем-то напоминал трусливого убийцу. Прошло не больше нескольких минут после того, как он якобы всадил нож в спину мистера Ласцио. Вряд ли у него уже был подобный опыт. И его руки, глаза, голос? Я не верю в это.

— А при чем тут сравнение списков?

— Я и веду к этому. Как я понимаю, мистер Серван объяснил вам суть эксперимента — в каждой порции соуса недоставало одной из специй. Нам разрешалось попробовать каждую только один раз — только один! Здесь требовалась большая сосредоточенность и обостренный вкус. Это все равно что услышать одну фальшивую ноту виолончели в симфонии, исполненной целым оркестром. Так вот, сравните эти списки. Если вы увидите, что Вукчич и Берен дали правильные ответы — хотя бы семь или восемь из девяти, они полностью исключаются. Даже шесть. Ни один человек, собирающийся убить или только что убивший, не способен настолько контролировать свою нервную систему. Уверяю вас, это не комедия.

— Хорошо, — кивнул Толмен. — Я сравню их.

— Лучше, если вы сделаете это сейчас.

— Я и собираюсь. Еще есть предложения?

— Нет. — Вулф оторвал руки от подлокотников, подтянул ноги, поднатужился и встал. — Еще раз, джентльмены, примите мое уважение и лучшие пожелания.

— Как я понял, вы живете в «Апшуре», — сказал шериф. — Вы, конечно, понимаете, что имеете право ходить здесь куда угодно.

— Спасибо, сэр, — с горечью произнес Вулф. — Пошли, Арчи.

Чтобы уместиться на дорожке, нам пришлось идти в затылок друг другу. Шли мы уже не в темноте, а при мерцающем свете зари, и вокруг пело столько птиц, что просто нельзя было их не замечать. В холле горел свет. Там сидели двое полицейских. Вулф прошел мимо, не удостоив их взглядом.

Я отправился с ним в его комнату, чтобы проверить, все ли там в порядке. Кровать была застелена, цветной ковер и шторы делали комнату радостной и уютной если и не на сорок долларов в день, то уж на двадцать. Но Вулф хмурился, как если бы находился в свинарнике.

— Могу я помочь вам переодеться? — осведомился я.

— Нет.

— Не принести ли кувшин воды из ванной?

— Я еще могу ходить. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, босс.

Я вышел, но в дверях меня остановил его голос:

— Арчи, об этом мистере Ласцио многие плохо отзывались. Как ты думаешь, не мог он нарочно неправильно написать этот список, чтобы насолить своим коллегам… и мне?

— Ага. Ни в коем случае. Понимаете, профессиональная этика. Жаль, конечно, что вы сделали так много ошибок…

— Две! Шалот и шнитт! Оставь меня! Уходи!

В эту ночь он, без сомнения, уснул счастливым детективом.

Глава 5

В два часа дня на следующий день, в среду, я чувствовал себя слегка обалдевшим и не удовлетворенным жизнью, но в совершенно определенном смысле совсем как дома. Моя нервная система страдает, когда я слишком поздно ложусь или меня без необходимости будят. Сейчас мне пришлось столкнуться и с тем и с другим. Не обращая внимания на табличку «Не беспокоить!», проклятый тупица-лакей вытащил меня из постели в девять часов, чтобы спросить, не нужны ли нам купальные полотенца или какие-нибудь другие мелкие услуги. Я попросил его прийти, когда взойдет солнце. В 11:30 меня разбудил телефон: мой друг Барри Толмен желал поговорить с Вулфом. Я объяснил ему, что явление Вулфа на свет божий произойдет только по его собственной инициативе, и попросил барышню на коммутаторе ни с кем больше не соединять. Но через час телефон зазвонил снова. Это опять был Толмен, которому непременно надо было поговорить с Вулфом. Я сказал, что без ордера на арест не могу сделать ничего, пока Вулф сам не начнет подавать признаки жизни. К этому времени я уже разгулялся и вспомнил, что, кроме сна, существуют другие человеческие надобности. Я принял ванну, побрился, оделся и позвонил в ресторан, чтобы принесли чего-нибудь на завтрак, потому что при сложившихся обстоятельствах никак не мог пойти туда сам. Я уже приканчивал третью чашку кофе, когда услышал, что Вулф зовет меня визгливым голосом. Он здесь определенно становится невменяемым. Дома, в Нью-Йорке, за десять лет я слышал его визг не более трех раз.

Он сказал мне, что заказать на завтрак, и снабдил инструкциями, которые дали мне возможность почувствовать себя как дома. Они сводились к его намерению в течение сегодняшнего дня поддерживать связь с внешним миром только через меня. Дела исключались полностью. Дверь держать на замке. Всем посетителям, если только это не Марко Вукчич, отвечать, что Вулф невероятно занят, чем — не важно. Телефонные переговоры полностью поручались мне, так как он не знает ничего такого, чего не знал бы я. Последнее польстило моему самолюбию, так как он впервые признал это. Если мне понадобится свежий воздух в большем количестве, чем поступает через открытое окно, — это было бы глупо, но возможно, — на дверь вывесить табличку «Не беспокоить!». Ключ я должен унести с собой.

Я позвонил и заказал все имевшиеся утренние газеты. Передав часть Вулфу, с остальными я удобно устроился на диване. В нью-йоркских, питсбургских и вашингтонских газетах я не нашел упоминаний об убийстве Ласцио, а в «Чарлстон джорнал», которая издается за шестьдесят миль отсюда, увидел броские заголовки и небольшую заметку.

День еще не закончился, а предосторожности Вулфа дали течь во многих местах. Первая, и самая крупная, неприятность случилась, когда Вулф еще не разделался с газетами. Около двух часов дня раздался шум у входной двери. Я приоткрыл буквально на несколько дюймов и оказался лицом к лицу с двумя джентльменами, явно не местными, которых я никогда не видел прежде. Один был ниже меня ростом и чуть старше, смуглый, жилистый и крепкий, в аккуратном сером костюме «в елочку» с подкладными плечами. Другой, среднего роста и средних лет, был подстрижен много выше висков, и серые глаза его имели такое выражение, словно никто уже больше в этом мире не сможет раздражить его, так он раздражен от рождения. Однако он вполне вежливо спросил, это ли номер мистера Вулфа, объяснил, что его зовут мистер Лиггетт, а его спутника — мистер Мальфи, и сказал, что хочет видеть мистера Вулфа. Я объяснил, что Вулф невероятно занят, тогда он торопливо вытащил из кармана конверт и вручил его мне. Я извинился, что вынужден держать их в холле, и вернулся в номер.

— Две особи мужского пола. Ваниль и жженый сахар. Хотят видеть вас.

Глаза Вулфа не отрывались от газет.

— Если бы один из них был мистер Вукчич, думаю, ты бы узнал его.

— Не Вукчич, нет, но вы ничего не говорили о письмах, и они вручили мне одно.

— Прочти.

Я распечатал письмо — оно было на простой бумаге — и прочел вслух.

Нью-Йорк

7 апреля 1937 г.

Дорогой мистер Вулф!

Это письмо передаст Вам мой друг Реймонд Лиггетт, управляющий и совладелец отеля «Черчилль». Он хотел просить у Вас совета и помощи и обратился за рекомендацией ко мне.

Надеюсь, Вы хорошо проводите время. Не ешьте слишком много и не забудьте приехать в Нью-Йорк, чтобы сделать нашу жизнь более приятной.

Ваш Бёрк Уильямсон.

— Ты сказал, седьмого апреля? — усмехнулся Вулф. — Это сегодня.

— Да, они летели на крыльях. Раньше это была лишь стилистическая фигура, а теперь — реальная жизнь. Мы их впустим?

— Пропади все пропадом! — Вулф уронил бумажку. — Вежливость — личное дело каждого, но простые приличия — это долг. Помнишь, мистер Уильямсон оказал нам услугу, позволив устроить в его поместье засаду и ограбление мисс Анны Фиоре? — Он тяжело вздохнул. — Введи их.

Я ввел их в комнату, громко объявил имена и предложил сесть. Вулф обратился к ним с приветствием, повторив обычные извинения за то, что не встает, затем еще раз внимательно посмотрел на маленького.

— Правильно ли я расслышал ваше имя, сэр? Мальфи? Может быть, Альберт Мальфи?

— Правильно. Я не думал, что вы знаете мое имя.

— А раньше было Альберто, — кивнул Вулф. — В поезде по дороге сюда я встретил мистера Берена, и он рассказал мне о вас. Он сказал, что вы превосходный специалист и художник своего дела.

— О, так вы ехали вместе с Береном? — вставил Лиггетт.

— Да, — поморщился Вулф, — мы разделили это кошмарное путешествие. Мистер Уильямсон пишет, что вы хотели просить меня о чем-то.

— Да. Вы, конечно, понимаете, из-за чего мы приехали. Ласцио. Это просто ужасно. Вы ведь были там, так? Ведь это вы нашли тело?

— Да, я. Вы не теряли времени, мистер Лиггетт.

— Я отлично знаю, что нет. Обычно я встаю поздно, но сегодня утром Мальфи позвонил мне еще до восьми. Репортеры добивались меня и раньше, но их, конечно, не впустили. Я знал, что Уильямсон — ваш друг, послал к нему за этой запиской и заказал места на самолет в Ньюарке. Мальфи настоял, чтобы мы отправились немедленно. Боюсь, вам придется присматривать за ним, когда выяснится, кто сделал это. — Лиггетт тонко улыбнулся. — Он корсиканец. И хотя Ласцио не был его родственником, он ему очень предан. Не так ли, Мальфи?

— Да! — возбужденно ответил коротышка — Филип Ласцио был тяжелый человек, но это был великий человек. Однако для меня он не был тяжелым. — Мальфи простер руки к Вулфу. — Но, конечно, мистер Лиггетт просто шутит. Весь мир думает, что корсиканцы любят резать людей. Это неправильно и дурно.

— Так вы, мистер Лиггетт, хотели спросить меня о чем-то? — нетерпеливо осведомился Вулф. — Вы сказали: одно из моих дел. У меня нет дел.

— Надеюсь, будут. Во-первых, докопаться, кто убил Ласцио. Судя по газетам, шерифу Западной Виргинии это не по плечу. Похоже, тот, кто сделал это, обладал таким тонким нюхом, что впору хоть пробовать соус «Весна». Я не особенно дружил с Ласцио, как, например, Мальфи, но, в конце концов, он был шеф-поваром в моем отеле, у него никого нет, кроме жены, — в общем, это мой долг. Чертовски трусливый убийца, нож в спину! Он должен быть пойман! Полагаю, это сделаете вы. За этим я и приехал. Зная ваши… э-э-э… особенности, я заручился письмом Уильямсона.

— Плохо, — вздохнул Вулф. — Я имею в виду, плохо, что вы решили приехать. Вы могли бы позвонить из Нью-Йорка.

— Я спросил на этот счет мнение Уильямсона, и он сказал, что, если я действительно хочу воспользоваться вашими услугами, мне лучше поехать.

— В самом деле. Не понимаю, почему Уильямсон так преувеличивает трудности. Мои услуги продаются. Но в данном случае я, конечно, вынужден отказаться, почему и сожалею о том, что вы проделали такой путь.

— Почему отказаться?

— Вследствие условий.

— Условий? — Раздражение в голосе Лиггетта стало более заметным. — Я еще не ставил никаких условий.

— Вы ни при чем. Географическое положение. Если бы я взялся за это дело, мне потребовалось бы время: день, неделя, а то и целых две. А я собираюсь завтра вечером сесть в нью-йоркский поезд. — Вулф содрогнулся.

— Уильямсон предупреждал меня. — Лиггетт сжал губы. — Но, прости господи, это ваша работа! Это ваша…

— Я попросил бы вас, сэр! Я не стану слушать. Если я был груб, ну что же. Каждый может обидеть того, кто сам на это напрашивается. Я не буду рассматривать никакие предложения, которые могут задержать меня в этой проклятой дыре дольше завтрашнего вечера. Но вы сказали «дела». Вы хотите обсудить еще что-нибудь?

— Хотел. — Было похоже, что Лиггетт предпочел бы беседовать с помощью револьвера. Он сел и некоторое время смотрел на Вулфа. Затем наконец заговорил: — Главное, ради чего я приехал, заключается в другом. Ласцио умер, обстоятельства его смерти ужасны, и как человек я глубоко переживаю это. Но вдобавок я еще и бизнесмен, а отель «Черчилль» остался без шеф-повара. Вы знаете, какая у нас репутация, ее надо поддерживать. Я хочу заполучить Жерома Берена.

Брови Вулфа взлетели.

— Одобряю ваш выбор.

— Еще бы! Есть и не хуже Берена, но они вне игры. Мондор не оставит свой парижский ресторан, Серван и Тассон слишком стары. Я бы не возражал против Леона Бланка, но он тоже не молод. Вукчич связан с «Рустерманом» и так далее. Я случайно узнал, что в прошлом году Берен получил из нашей страны пять предложений и все их отверг. А мне хочется заполучить его. Во всяком случае, он единственный доступный из всех, кого бы я хотел. Если у меня не выйдет, придется отдать должность Мальфи. — Он обернулся к своему спутнику. — Ведь так по нашему уговору, Альберт? Когда вы получили предложение из Чикаго, мы договорились, что, если вы останетесь у нас и должность шефа освободится, мы сначала попробуем пригласить Берена, а если уж он откажется, то место займете вы. Правильно?

— Так я понял, — подтвердил Мальфи.

— Все это очень интересно, — пробурчал Вулф, — но вы говорили о деле…

— Да. Я хочу, чтобы вы познакомили меня с Береном. Он один из семи лучших поваров мира, но совершенно неуправляем. В прошлую субботу он, ничтоже сумняшеся, вывалил две тарелки с колбасками посреди ковра в зале «Курортный». Уильямсон говорит, что у вас потрясающие способности вести переговоры. Кроме того, вы здесь почетный гость, и Берен будет слушать вас с уважением. Не сомневаюсь, вы сумеете уломать его. Я хочу предложить ему сорок тысяч, но, скажу честно, не остановлюсь и перед шестьюдесятью плюс комиссионные вам.

Вулф сделал отрицательный жест:

— Прошу вас, мистер Лиггетт. Это не пойдет. Совершенно исключено.

— Вы хотите сказать, что не станете делать это?

— Я хочу сказать, что не возьмусь убеждать в чем-либо мистера Берена. Уж скорее я попытаюсь убедить жирафа.

— И даже не попытаетесь?

— Нет. И вообще, вы выбрали самый неподходящий момент за последние двадцать лет, чтобы прийти ко мне. Ваши предложения меня раздражают, а не заинтересовывают. Мне нет никакого дела, кто будет у вас шефом, и, хотя я люблю зарабатывать деньги, я вполне способен подождать с этим, пока не вернусь к себе в контору. Здесь есть люди, которые лучше меня могут свести вас с мистером Береном, — мистер Серван и мистер Койн, например, его старые друзья.

— Они сами повара. Но я не хочу их. Вы единственный, к кому я могу обратиться.

Однако его настырность не имела успеха. Когда он пробовал настаивать, Вулф попросту начинал грубить, и вскоре Лиггетт сообразил, что поставил не на ту лошадь. Он вскочил со стула и без всяких церемоний показал Вулфу спину. Мальфи поплелся следом, а я проводил их, чтобы не забыть запереть дверь.

Когда я вернулся в комнату, Вулф уже снова закрылся газетой. У меня появилось желание поразмяться, поэтому я сказал:

— А знаете, верованс, это неплохая идея…

Неизвестное слово, конечно, зацепило его. Газета опустилась до уровня носа.

— Что это за чертовщина? Ты это сам придумал?

— Нет. Вычитал в «Чарлстон джорнал». Веровансами называют индейских вождей в Мэриленде и Виргинии. И пока мы находимся в этой части страны, я буду называть вас так. Как я уже говорил, верованс, это может оказаться недурно: открыть контору по найму поваров и официантов. Полагаю, вы понимаете, какое выгодное предложение вы отклонили. У Лиггетта действительно размах. Подозреваю, ему хватило бы и половины его ума. Могли ли вы, например, представить, что он явится к вам с целью косвенно дать понять этому Альберто, что, если тот вздумает наплести чего-нибудь о Берене, это будет иметь печальные последствия? Это вызывает множество мыслей, которые в конце концов решат проблему безработицы. Если место свободно и вы хотите его занять, то сначала убиваете всех остальных кандидатов и…

Газета вновь закрыла его лицо. Я понял, что вел себя достаточно несносно.

— Пойду искупаюсь в ручье, — сказал я. — А может, направлюсь в отель и обесчещу там парочку девственниц. Увидимся позже.

Я взял шляпу, повесил на дверь табличку «Не беспокоить!» и побрел прочь. В холле были только слуги, ни одного полицейского. Напряженность явно рассеялась. Я повернул к отелю просто посмотреть, что там происходит, и вскоре пожалел об этом: ведь если бы я пошел туда сразу же, то увидел бы все представление, разыгранное моим другом Толменом. А я попал под самый конец. Так или иначе, в холле меня развлек вид величественной старой дамы, которая так тяжело ступала, что ноги не могли нести ее прочь. Было еще кое-что отвлекающее внимание. Около 15:30 я решил пройтись до павильона «Покахонтас» и поблагодарить моего хозяина Вукчича за чудесную поездку. Вдруг небритый парень с переброшенным через плечо галстуком выскочил из-за куста и схватил меня за локоть:

— Эй, ты и есть Арчи Гудвин, человек Ниро Вулфа? Послушай, братишка…

Я встряхнул его:

— Проклятье, только людей пугаете! Я проведу пресс-конференцию завтра утром в своем кабинете. Я ничего не знаю, а если бы знал и сказал тебе, то мой верованс убил бы меня. Знаешь, кто такой верованс?

Он послал меня к черту и спрятался за другим кустом.

Сцена в павильоне «Покахонтас» была разделена надвое. Главное действие, если не считать пары полицейских у входа, шло в центральном холле. Зеленая Куртка, открывший мне дверь, испуганно смотрел вправо. Дверь в большую гостиную была закрыта. Прислонившись спиной к правой стене и скрестив на груди руки, стояла Констанца Берен. Ее подбородок был высоко поднят, а темно-фиолетовые глаза гневно смотрели на стоявших рядом мужчин. Это были двое полицейских в форме и дюжий молодчик в штатском с каким-то значком на жилете. И хотя в ту минуту они не касались ее, сцена выглядела так, что это казалось возможным. Она ничем не показала, что увидела меня. Дверь в малую гостиную была открыта, оттуда доносились голоса. Когда я шел к этой двери, один из полицейских резко окликнул меня, но, так как он был слишком занят, я не обратил на это внимания и продолжил путь.

В малой гостиной тоже толпился народ. Там были косоглазый шериф и Толмен. Между двумя полицейскими стоял Жером Берен. На его запястьях блестели наручники. Я подивился, как при таких обстоятельствах Берен не крушит мебель и не сносит головы, но он только озирался по сторонам и тяжело дышал.

— …Мы знаем, что вы здесь иностранный гость, — говорил ему Толмен, — но в этой стране человек, которого обвиняют в убийстве, не может оставаться на свободе. Ваши друзья, безусловно, позаботятся об адвокате. Я также обязан предупредить, что все сказанное вами может быть обращено против вас. Поэтому советую вам ничего не говорить, пока не увидитесь с адвокатом. Ребята, отведите его к машине шерифа по боковой дорожке.

Но им не удалось уйти. Из холла донеслись вопли, и в гостиную, подобно торнадо, влетела Констанца Берен. Полицейские едва поспевали за ней. Один попытался схватить ее за руку, но это было все равно что остановить лавину. Я думал, она постарается добраться до Толмена, но она остановилась перед его столом, полоснула взглядом полицейских и заорала на него:

— Идиоты! Дураки и свиньи! Он мой отец! И он будет убивать человека в спину?! — Она грохнула кулаком по столу. — Отпустите его! Слышите, кретины, отпустите его!

Полицейский наконец изловчился и поймал ее руку. Берен зарычал и сделал шаг вперед, но его крепко держали. Толмену явно хотелось сбежать. Констанца вырвалась от полицейского, но тут Берен сказал ей что-то тихо и спокойно по-итальянски. Она подошла к нему, он попытался обнять ее, но не смог из-за наручников и поцеловал в макушку. Она повернулась и десять секунд спокойно стояла, вперив в Толмена взгляд, который я не видел, но от которого ему еще больше захотелось сбежать. Затем Констанца отвернулась и вышла из комнаты.

Толмен потерял дар речи. По крайней мере, он молчал. Шериф Петтигрю наконец встряхнулся и сказал:

— Пошли, ребята.

Не дожидаясь их ухода, я отправился восвояси. В главном холле Констанцы не было. Я остановился там на минуту, соображая, стоит ли поискать в большой гостиной кого-нибудь, кто хоть что-нибудь мне объяснит. Нет, сделал я вывод, сначала следует обдумать то, что я уже знаю. Я вышел и поспешил обратно в «Апшур».

К тому времени Вулф уже покончил с газетами, аккуратно сложил их и сидел с книгой в кресле, которое, несмотря на свои внушительные размеры, было все же ему маловато. Когда я вошел, он даже не поднял головы. Это означало, что в данный момент мое существование — всецело мое личное дело. Я не стал с этим спорить, приземлился на диван и развернул газету, но читать не стал. Минут через пять, когда Вулф перевернул уже две страницы, я заговорил:

— Кстати, с вашей стороны было чертовски умно отказаться от предложения Лиггетта. Я имею в виду второе. Вы бы впутались в историю. Сейчас уговорить Берена стать шефом хоть киоска с газированной водой — одно сплошное удовольствие.

Ни он, ни газета не пошевелились, но Вулф соблаговолил заговорить:

— Полагаю, Мальфи зарезал Берена. Тем лучше.

— Нет. Не зарезал и не зарежет, потому что не сумеет теперь до него добраться. Берен предстанет перед судом, закованный в кандалы. Мой приятель Толмен посадил его. Фемида взяла в руки свой меч.

— Фу! Если ты считаешь своей обязанностью развлекать меня сказками, имей хоть каплю воображения!

— Толмен арестовал мистера Берена, — терпеливо повторил я, — по подозрению в убийстве мистера Ласцио и посадил его в тюрьму. Я видел это своими глазами.

Книга начала опускаться.

— Арчи, если это шутка…

— Нет, сэр. Чистая правда.

— Он обвинил Берена?

— Да, сэр.

— Господи, да почему? Он дурак?

— То же самое утверждает мисс Берен. Она сказала: «Свинья и дурак».

Книга еще держалась в воздухе, затем опустилась окончательно. Потом на короткое время поднялась на уровень глаз и наконец была отложена на журнальный столик. Вулф откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Пальцы его сплелись на животе, и я увидел, как он вытянул губы трубочкой, потом втянул их, снова вытянул… снова втянул. Это удивило меня: чего ради он так разволновался?

Через некоторое время он проговорил, не раскрывая глаз:

— Теперь ты понимаешь, Арчи, почему я колебался, брать ли дело, которое может помешать нашему отъезду в Нью-Йорк?

— Вы можете называть это колебанием. Есть и более сильные слова.

— Да. С другой стороны, я буду еще бо́льшим дураком, чем мистер Толмен, если упущу такую возможность. Получается, что единственный способ извлечь из всего этого выгоду — это выяснить, кто убил мистера Ласцио. Вопрос, сумеем ли мы проделать это за оставшийся тридцать один час? А точнее, двадцать восемь, потому что завтра за обедом я должен делать доклад о вкладе Америки в высокую кухню. Так сможем мы раскрыть преступление за двадцать восемь часов?

— Конечно сможем, — небрежно махнул я рукой. — Господи, я разработаю план, вы уточните детали…

— Да. Они, конечно, могут отказаться от идеи завтрашнего обеда, но вряд ли, потому что только раз в пять лет… Наш первый шаг…

— Извините. — Я уронил газету и выпрямился. Мне было приятно: наконец начинается нечто, что положит конец этой спячке. — Почему бы не увидеться с Лиггеттом и не принять его предложение? Раз мы все равно будем этим заниматься, почему бы не обеспечить себе гонорар?

— Нет. Если я свяжусь с ним и не закончу к завтрашнему вечеру… Нет. Свобода — достойная альтернатива гонорару. Мы будем действовать. Первый шаг ясен. Приведи сюда сейчас же мистера Толмена.

Это на него похоже. Когда-нибудь он потребует, чтобы я привел к нему сенат и палату представителей. Я сказал ему:

— Толмен злится, что вы не подошли телефону сегодня утром. Кроме того, он уверен, что свое дело сделал, и подробности его не интересуют. И еще я сомневаюсь…

— Арчи! Ты сказал, что разработаешь план. Пожалуйста, разработай план, как уговорить Толмена прийти сюда.

Я отправился за шляпой.

Глава 6

Я ринулся прямо в «Покахонтас», надеясь застать там Толмена, и придумывал по дороге, как заставить его прийти, но опоздал. Зеленая Куртка в дверях сказал мне, что прокурор сел в машину и отправился по шоссе на запад. Я развернулся и побежал. Если бы он решил задержаться у главного здания, я мог бы его там нагнать. Я влетел в холл. На глаза мне попадались пальмы, кресла, Зеленые Куртки, а также дамы и господа в самых разнообразных одеяниях: от костюмов для верховой езды до цветных тряпок, вызывающих в памяти цыганский табор. Я уже готов был навести справки у портье, как услышал за спиной мрачный голос:

— Привет, таракашка!

Я повернулся и прищурился:

— Привет, крыса! Даже не крыса. Не знаю, как это назвать, оно живет под землей и грызет корни сорняков.

Гершом Оделл покачал головой:

— Не я. Не по адресу. Все, что ты мне наговорил, ну что Ласцио хотят пристукнуть, я пересказал ночному дежурному так просто. Ну а когда все это стряслось и они меня вызвали, что я мог поделать?! Но ты сказал им о камнях, неужели у тебя не хватило мозгов сообразить, что у проклятого шерифа возникнет подозрение?

— Я сыщик, у меня вообще нет мозгов. У шерифа хватит других забот. — Я махнул рукой. — Забудь об этом. Мне нужен Толмен. Он здесь?

Оделл кивнул:

— Он в кабинете управляющего с Эшли. Там еще несколько человек и этот тип из Нью-Йорка по фамилии Лиггетт. Кстати, вспомнил, зачем ты мне понадобился. Ты воображаешь себя таким ловким, что я с наслаждением хорошенько отдубасил бы тебя, но оставим это. Ты должен оказать мне услугу.

— Допустим. Лучшая защита — это нападение.

— О’кей. Так вот, о чем я хотел попросить. Я сыт по горло. Здесь, в общем-то, приличная служба, но меня от нее тошнит. Сегодня, когда Реймонд Лиггетт прилетел сюда на самолете, он прежде всего спросил, где Ниро Вулф, и тут же отправился к нему, даже не поздоровавшись с Эшли. Я подумал, что Вулф для него кое-что значит. Потом мне пришло в голову, что лучшего места для частного сыщика, чем «Черчилль», не найти по всей стране. — Глаза Оделла заблестели. — Слушай, вот это было бы место для такого честного человека, как я! Так вот, пока Лиггетт здесь, не мог бы ты сказать обо мне Вулфу, а он сказал бы Лиггетту и устроил мне встречу с ним…

«Черт подери, — подумал я, — а мы ведь и вправду превращаемся в контору по найму!» Ненавижу разочаровывать людей, поэтому я участливо говорил с Оделлом, не вдаваясь в подробности отношений Вулфа с Лиггеттом и не спуская глаз с закрытой двери кабинета управляющего. Я выразил радость по поводу того, что он не собирается гнить в глуши, что у него здоровое честолюбие и так далее. Это была очень приятная беседа, но я тут же оборвал ее, когда заметил, что дверь кабинета отворилась и мой друг Барри Толмен появился на пороге. Дружески хлопнув Оделла по плечу, я вложил, однако, в это ровно столько энергии, чтобы он вживе представил, как легко ему было бы отдубасить меня. Я быстро миновал все пальмы и преградил Толмену дорогу как раз возле выхода.

Он выглядел озабоченным, его голубые глаза беспокойно бегали. Он узнал меня:

— А-а, это вы. Что вам нужно? Я спешу!

— Я тоже, — ответил я. — Я не собираюсь извиняться перед вами за то, что Вулф не подошел утром к телефону. Если вы хоть что-нибудь знаете о Ниро Вулфе, то вам ясно, как он эксцентричен. Не нам с вами его перевоспитывать. Я ехал с вами в поезде, ваше лицо мне понравилось, такое прямое и бесхитростное, позже я видел, как вы арестовали Берена по обвинению в убийстве — вы, верно, не заметили меня, — а затем пошел и рассказал об этом Вулфу. Сейчас я вас случайно встретил и думаю, вам следует знать, что он делал, услышав мой рассказ. Он потирал нос.

— Ну и что? — насупился Толмен. — Ведь не мой же нос он потирал, я-то при чем?

— Ничего. Но если бы вы знали Вулфа так же хорошо, как я… Он трет нос, только когда кто-то как следует садится в лужу. Поступайте, как вам нравится. Вы молоды, следовательно, худшие ошибки у вас еще впереди. Я чисто по-дружески, когда увидел вас, подумал, что смогу уговорить Вулфа побеседовать с вами, если вы сейчас пойдете со мной. Во всяком случае я попытаюсь. — Я сделал шаг к двери. — Но раз вы спешите…

Толмен продолжал хмуриться, но мне приятно было видеть, что он не стал терять время. Он взглянул в мои честные глаза и, резко сказав: «Пошли!» — направился к выходу. Я последовал за ним, ликуя, как бойскаут.

Когда мы пришли в «Апшур», я должен был продолжать представление, но мне не хотелось оставлять его в людном холле, поэтому я привел его в номер и поместил в свою комнату, плотно прикрыв дверь. Затем я отправился к Вулфу, не забывая закрывать двери, уселся на диван и одарил толстого сукина сына широкой улыбкой.

— Ну? — спросил он. — Разыскал его?

— Конечно разыскал и привел с собой. — Я решил опустить подробности. — Сейчас я зашел, чтобы попытаться уговорить вас дать ему аудиенцию. Это должно занять около десяти минут. Возможно, он даже выскользнет в коридор, чтобы подслушать у двери. — Я повысил голос. — А как же справедливость? Как же общество? Как же права человека?..

Вулфу пришлось слушать, другого выхода у него не было. Я обильно уснащал свою речь. Когда мне показалось, что прошло достаточно времени, я закрыл клапан, отправился в свою комнату и с победоносным видом провел Толмена к Вулфу. Прокурор выглядел таким озабоченным, что на секунду мне показалось, что он промахнется мимо стула. Но он попал.

— Как я понял, вы считаете, что я сел в лужу?

— Не совсем так, мистер Толмен. — Вулф покачал головой. — Я не могу составить компетентное мнение, пока мне неизвестны факты, которые руководят вами. Проще говоря, я боюсь, вы торопите события.

— Я так не считаю. — Толмен выставил вперед подбородок. — Я звонил в Чарлстон, и там согласились со мной. Не то чтобы я сваливал ответственность — я за все отвечаю. Кстати, к шести я должен быть в Чарлстоне на совещании, а до него шестьдесят миль. Я не болван. Я взял Берена в тиски. — Он показал это на пальцах. — Если у вас есть еще какие-то сведения, я с большой благодарностью получил бы их утром по телефону и с неменьшей благодарностью получу сейчас. Не говоря уже о гражданском долге…

— У меня нет информации, которая доказала бы невиновность мистера Берена, — мягко произнес Вулф. — Мистер Гудвин привел вас сюда по собственной инициативе. Я уже высказал вам свое мнение вчера ночью. Если бы я знал то, на чем основываетесь вы, словом, ваш секрет, это, возможно, помогло бы. Как вы понимаете, у меня нет клиента. Я никого не представляю.

— У меня нет никаких секретов. Но у меня достаточно оснований, чтобы задержать Берена. Он не раз грозился убить Ласцио, это слышали полдюжины людей. По моим предположениям, он рассчитал, что убийцы обычно не объявляют во всеуслышание о своих намерениях, но он явно переиграл. Сегодня утром я еще раз всех тщательно допросил, особенно Берена и Вукчича. И Вукчича я исключил. Я собрал разнообразные показания. Но не отрицаю, что самый убедительный довод я получил, воспользовавшись вашей идеей. Я сравнил их списки с тем, что был найден в кармане Ласцио. Никто, кроме Берена, не сделал больше двух ошибок. — Он вынул из кармана бумажки и выбрал одну. — Списки пятерых, включая Вукчича, полностью соответствуют контрольному. Четверо, и вы в том числе, сделали по две ошибки, причем одинаковые. — Он сунул бумажки обратно в карман и наклонился к Вулфу. — Берен угадал только дважды! Семь ошибок!

Вулф медленно закрыл глаза. Несколько минут спустя он проговорил:

— Абсурд! Чепуха!

— Именно, — подчеркнуто согласился Толмен. — Просто невероятно, что в тесте, где все дали девяносто процентов правильных ответов, Берен набрал лишь двадцать два. Это возможно лишь в двух случаях: или он был выбит из колеи убийством, которое только что совершил либо собирался совершить, или он как раз убивал, и на пробу у него не осталось времени. Список он заполнил наугад. Я считаю это абсолютно убедительным и уверен, что суд посчитает так же. И я хочу сказать, что чрезвычайно благодарен вам за эту идею. Это было чертовски умно, и придумали это вы.

— Благодарю. А у Берена вы не попросили объяснений?

— Попросил. Он изобразил изумление. Объяснить ничего не смог.

— Вы сказали «абсолютно убедительно». Это слишком сильно. Возможны другие варианты. Список Берена могли подменить.

— Это тот самый список, который он собственноручно отдал Сервану, там есть его подпись. Серван все время держал его при себе. Вы подозреваете Сервана?

— Я никого не подозреваю. Блюда и карточки могли быть переставлены.

— Только не карточки. Берен сам сказал, что они шли по порядку, когда он пробовал. А что до блюд, то кто же сделал это и кто опять переставил их, когда Берен вышел?

После продолжительного молчания Вулф уверенно произнес:

— Действительно чушь.

— Конечно. — Толмен еще больше наклонился вперед. — Слушайте, Вулф, я всего лишь окружной прокурор, мне надо делать карьеру, и я знаю, что такое успешное расследование подобного сенсационного дела. Но вы ошибаетесь, если думаете, что мне доставляет удовольствие арест Берена. Вовсе нет. Я… — Он запнулся. — Я… Ну, в общем, удовольствия мне это не доставляет. По некоторым причинам это был самый тяжелый поступок в моей жизни. Но разрешите задать вам вопрос. Рассмотрим ряд бесспорных фактов: во-первых, Берен сделал семь ошибок в списке, который сам заполнил и подписал; во-вторых, блюда и карточки с номерами стояли, когда он пробовал, в том же порядке, что и тогда, когда пробовали другие; в-третьих, не обнаружено ничего, что заставляло бы сомневаться в этом. Предположим, в-четвертых, что вы приняли присягу как окружной прокурор. Так ответьте: арестовали бы вы Берена и постарались бы добиться его осуждения?

— Я бы отказался от дела.

— Почему? — Толмен взмахнул руками.

— Потому что я видел лицо мистера Берена и разговаривал с ним через минуту после того, как он вышел из столовой.

— Вы-то, может, и видели, а я нет. Если бы мы поменялись местами, приняли бы вы мои слова о лице и голосе Берена как свидетельство?

— Нет.

— А вообще чьи-нибудь?

— Нет.

— Знаете вы что-нибудь, что могло бы объяснить семь ошибок Берена?

— Нет.

— Прекрасно! — Толмен откинулся на спинку стула, осуждающе посмотрел на меня, что было несправедливо, и снова перевел взгляд на Вулфа. Челюсти прокурора судорожно двигались, он заметил это и плотно сжал губы. — Честно сказать, — наконец заговорил он, — я надеялся, что у вас что-то есть. Со слов Гудвина я понял, что вы мне что-то объясните. Вы говорите, что, будь вы на моем месте, то отказались бы от дела. Так какого же дьявола…

Мне не пришлось дослушать его фразу из-за нового покушения на стремление Вулфа провести весь день в покое. У входной двери сильно и настойчиво постучали. Ожидая вновь увидеть господ из Нью-Йорка, я открыл дверь. На пороге стояло трио совсем иного сорта: Луи Серван, Вукчич и Констанца Берен.

Вукчич был краток:

— Мы хотим видеть мистера Вулфа.

Я пригласил их войти.

— Вы не возражаете подождать здесь? — Я указал на свою комнату. — Он сейчас занят с мистером Толменом.

Констанца отшатнулась и ударилась о стену. У нее было такое выражение лица, будто я сказал, что у меня карманы полны жаб, змей и ядовитых ящериц. Она сделала движение к выходу, но Вукчич схватил ее за руку, а я сказал:

— Останьтесь. Что мог поделать мистер Вулф, если симпатичный молодой человек настоял на том, чтобы прийти и поплакать у него на плече?

Отворилась дверь комнаты Вулфа, появился Толмен. В холле было темновато, и ему понадобилось не меньше секунды, чтобы уяснить обстановку. Он уставился на Констанцу и сделался пепельно-серым. Трижды он пытался заговорить, но слова замирали на полдороге. Однако непохоже было, что его состояние доставило ей удовлетворение, она просто не заметила его, но посмотрела на меня и сказала, что, наверное, может теперь увидеть мистера Вулфа. Вукчич взял ее под локоть, а Толмен в изумлении отступил, чтобы дать им дорогу. Я остался, чтобы проводить его, что и сделал после того, как он обменялся парой слов с Серваном.

Прибытие новых лиц не обрадовало, но и не огорчило Вулфа. Он принял мисс Берен без энтузиазма, но с какой-то подчеркнутой вежливостью, извинился перед Вукчичем и Серваном за то, что не приходил целый день в «Покахонтас». «При таких печальных обстоятельствах этого и не требуется», — заверил его Серван. Вукчич сел, запустил пятерню в свою гриву и прорычал что-то о невезучести поваров. Вулф осведомился, не отменяются ли дальнейшие мероприятия. Серван покачал головой. Нет, сказал он, они будут продолжать, даже если у него случится инфаркт. Он годами ждал того момента, когда, являясь одним из пятнадцати мастеров, будет иметь огромную честь принять у себя остальных. Это пик его карьеры, услада его старости. То, что произошло, невероятное несчастье. Несмотря ни на что, они будут продолжать. Сегодня вечером он как хозяин раздаст всем свою статью «Тайны вкуса», на подготовку которой потратил два года. Завтра в полдень они должны избрать новых членов, теперь, увы, уже четырех. А во вторник вечером все будут слушать доклад мистера Вулфа «Вклад американцев в высокую кухню». Какая катастрофа, какое покушение на дружбу и братство!

— Такое настроение, мистер Серван, — сказал Вулф, — весьма вредит пищеварению. Раз о спокойствии не может быть и речи, то не лучше ли начать активные действия? Против того, кто виновен во всем?

Брови Сервана поползли кверху.

— Вы имеете в виду действия против Берена?

— Силы небесные, нет! Я сказал: против того, кто виновен. У меня и в мыслях нет, что это Берен.

— О! — вырвалось у Констанцы.

Она подскочила на стуле и бросила на Вулфа такой взгляд, что мне показалось, будто она кинется ему на шею или в крайнем случае обольет его брюки пивом. Однако она осталась сидеть.

— Они ведут себя так, словно у них есть доказательства, — проворчал Вукчич. — Эти самые семь ошибок. Каким образом, черт подери, это получилось?

— Не имею представления. Послушай, Марко, неужели ты думаешь, что это Берен?

— Нет. Я так не думаю. — Пятерня Вукчича снова прошлась по волосам. — Это какая-то чертовщина. Одно время они подозревали меня: раз я танцевал с Диной, подумали они, кровь у меня кипела. И ты, Ниро, этого не поймешь. У нее внутри огонь, который уже раз спалил меня и спалит, без всякого сомнения, снова, стоит ей подойти поближе. Я это чувствую и не стану противиться. — Он пожал плечами и вдруг разъярился. — Но чтобы пырнуть этого пса в спину — я не оказал бы ему такой чести! Оттаскать его как следует за нос, вот и все, что я сделал бы с таким подонком! Послушай, Ниро, — Вукчич обхватил голову руками, — я привел мисс Берен и мистера Сервана поговорить с тобой. Если бы мы увидели, что ты считаешь Берена виновным, не знаю, чего бы мы наговорили, но, к счастью, ты так не считаешь. Мы обсудили это дело, и каждый внес деньги для защиты Берена, раз уж он здесь, в чужой стране. А я, конечно, сказал им, что лучший способ его защитить — это нанять тебя.

— Пожалуйста, — с чувством вступил Серван, — пожалуйста, мистер Вулф, поймите, что нами двигала крайняя необходимость. Вы здесь гость, мой гость, и это непростительно, что мы осмеливаемся просить вас…

— Но должен тебе сказать, — Вукчич перехватил инициативу, — они не поскупились, когда я объяснил им твои привычки относительно гонораров.

Констанца выпрямилась на краешке стула и вставила свою реплику:

— У меня есть одиннадцать тысяч франков, но, чтобы их получить, нужно время: они в банке в Ницце…

— Оставьте это! — Вулф вынужден был почти орать. Он ткнул пальцем в Сервана. — Действительно, сэр, Марко правильно вас проинформировал о моих аппетитах. Все это так, мне нужно много денег, и мои клиенты, как правило, раскошеливаются. Но он мог бы сказать вам, что я, кроме этого, еще и неизлечимый романтик. Взаимоотношения хозяина и гостя для меня святы. Гость — это драгоценность в шкатулке хозяина. Хозяин — король в своей гостиной и кухне и не должен снисходить до менее значительной роли. Поэтому мы не будем обсуждать…

— К черту слова! — нетерпеливо вскричал Вукчич. — Ты хочешь сказать, Ниро, что ничего не станешь делать для Берена?

— Нет. Я хочу сказать, что мы не будем говорить о гонораре. Конечно, я что-нибудь для Берена сделаю. Я решил это еще до вашего прихода, но не стану брать деньги со своих хозяев. Времени терять нельзя, поэтому я хочу остаться один и все обдумать. — Его взгляд остановился на Констанце. — Мисс Берен, вы, мне кажется, убеждены, что ваш отец не убивал мистера Ласцио. Почему?

Ее глаза округлились.

— Но… вы тоже убеждены. Вы так сказали. Мой отец не стал бы этого делать.

— Не ссылайтесь на меня. Говоря по закону, а именно с ним мы имеем дело, какие у вас есть свидетельства?

— Ну… только… Это абсурд! Каждый…

— Ясно. У вас свидетельств нет. Есть ли у вас какие-нибудь наблюдения или соображения относительно того, кто убил мистера Ласцио?

— Нет! И мне все равно! Просто каждый должен знать…

— Прошу вас, мисс Берен. Я предупредил, что задача у нас трудная, а времени мало. Я предлагаю вам сейчас, когда вы выйдете отсюда, отправиться к себе в комнату, отбросить эмоции и сосредоточиться на том, что вы видели или слышали с того момента, как приехали в Канова-Спа. Сделайте это как следует. Запишите все, что вспомните, любые пустяки. Помните, это работа, и притом единственная, которую вы можете сделать, чтобы хоть чем-нибудь помочь отцу. — Его взгляд снова переместился. — Мистер Серван, во-первых, тот же вопрос, что был задан мисс Берен. Докажите невиновность Берена или предложите другого виновного. Ну как? — (Серван медленно покачал головой.) — Плохо. Я должен предупредить вас, сэр, что, вполне возможно, единственный способ оправдать Берена — это найти настоящего убийцу и уличить его. Мы не можем исключить подозрения. В конце концов, Ласцио мертв. Если у вас есть хоть какие-нибудь соображения, могущие направить следствие по другому руслу, и вы держите их при себе, вы оказываете Берену плохую услугу.

Предводитель поваров снова покачал головой:

— Я не знаю ничего, что могло бы кого-нибудь уличить.

— Хорошо. Теперь о списке Берена. Он сам вручил его вам?

— Да. Сразу же, как вышел из столовой.

— Там была его подпись?

— Да. Я просматривал каждый список, прежде чем положить в карман, чтобы быть уверенным, что их можно идентифицировать.

— Насколько вы убеждены, что никто не мог подменить список Берена после того, как он вам его отдал, и до того, как вы передали его мистеру Толмену?

— Полностью. Абсолютно. Списки все время были во внутреннем кармане моего пиджака. Я, конечно, никому их не показывал.

Вулф вздохнул и повернулся к Вукчичу:

— Ты, Марко. Что ты знаешь?

— Ровно ничего.

— Ты пригласил миссис Ласцио танцевать?

— Я… Ну и что из того?

Вулф пробормотал, глядя на него:

— В настоящий момент, Марко, я не имею ни малейшего представления, как я буду искать то, что нужно найти. Я должен задавать любые вопросы, даже граничащие с оскорблением. Так ты пригласил миссис Ласцио танцевать или она пригласила тебя?

Вукчич наморщил лоб и сел. Наконец он проворчал:

— Кажется, она предложила. Но мог бы и я.

— Ты просил ее включить радио?

— Нет.

— Значит, радио и танцы были ее идеей?

— К черту! — Вукчич зло уставился на старого друга. — Клянусь, Ниро, я не вижу!..

— Конечно не видишь. И я тоже. Иногда просто удивительно, с какого конца распутывается клубок. Говорят, есть два верных способа потерять друга: одолжить ему деньги и задавать вопросы об отношении к нему женщины. Я не хочу терять твоей дружбы. Нет, Марко, прошу тебя. Я не имел в виду ничего оскорбительного. А теперь, если вы не возражаете… Мисс Берен?.. Мистер Серван? Я должен раскинуть мозгами.

Они поднялись. Серван деликатно попробовал снова заговорить о гонораре, но Вулф остановил его. Констанца подошла к Вулфу, взяла его за руку и посмотрела с выражением, которое если и не было невинным, то явно должно было таким казаться. Я вышел с ними в прихожую, чтобы открыть дверь.

Возвратившись, я сел и стал наблюдать, как Вулф раскидывает мозгами. Он сидел в любимой позе, без сомнения, так же удобно, как в собственном кресле. Глаза его были закрыты. Если бы не едва заметные движения губ, могло бы показаться, что он спит. Я попробовал пораскинуть мозгами на свой лад, но, вероятно, мои возможности ограниченны. Мне казалось, что это все-таки Берен, но я допустил бы и Вукчича или Бланка, если бы они стали настаивать. Насколько я мог судить, остальные полностью исключались. Оставалась еще одна возможность: Ласцио выходил из столовой на время, пока Вукчич пробовал соус, затем вернулся. А Валенко или Росси приняли его за подушечку для булавок. Но смысла в этом я не видел. В большой гостиной я провел целый вечер и теперь попытался вспомнить, не видел ли я, как кто-нибудь входил в малую гостиную, или по крайней мере могу ли я поклясться, что туда не входил никто. После получасового напряжения мозгов мне все еще казалось, что виновен Берен, и я подумал, что Вулф не отказался бы и от двух гонораров, если бы считал возможным заработать их.

Вулф зашевелился. Он открыл рот, но не глаза:

— Арчи. Те двое цветных, что дежурили вчера в главном холле павильона «Покахонтас». Выясни, где они.

Я прошел к телефону в свою комнату, решив, что быстрее всего будет спросить моего приятеля Оделла. Меньше чем через десять минут я вернулся с докладом:

— Они снова на дежурстве с шести вечера. Те же самые. Сейчас шесть часов семь минут. Их зовут…

— Все, спасибо. Мне имена не нужны. — Вулф потянулся вперед и посмотрел на меня. — Наш противник сам себя поймает в ловушку. Он уверен в своей неуязвимости и считает, что в его крепости нет лазеек. Или в ее. Вероятно, в ее. Но есть одна щель, и мы посмотрим, не удастся ли нам расширить ее. — Он вздохнул. — Поразительные укрепления он воздвиг. Я вижу лишь одну щель. Если мы не достигнем успеха… — Он пожал плечами и с горечью продолжил: — Как тебе известно, сегодня мы переодеваемся к обеду. Мне нужно быть в павильоне как можно скорее. То, что обещает язык, должно выполнять тело.

Он начал готовиться к подъему со стула.

Глава 7

Без двадцати семь мы входили в «Покахонтас». Вулф прекрасно выглядел в черном костюме и белой рубашке, а что касается меня, то я вполне мог бы служить украшением витрины магазина мужской моды.

Естественно, меня разбирало любопытство, с чего это Вулф так заинтересовался Зелеными Куртками, но оно так и не было удовлетворено. В главном холле, как только мы освободились от шляп, он указал мне на гостиную, а сам остался позади. Я заметил, что Оделл не ошибся: двое цветных были те же самые, что и вчера вечером.

До обеда оставалось еще больше часа. В большой гостиной сидела мамаша Мондор с вязаньем, а на диване болтали Валенко, Кит и Лизетт Путти. Я поздоровался, подошел к мамаше Мондор и попробовал спросить, как будет «вязать» по-французски. Но она так возбудилась, чуть не полезла в драку, и я предпочел убраться.

Из холла вошел Вулф, и с одного взгляда я понял, что он не пропустил ту щель, о которой говорил. Он одарил присутствующих приветствиями, задал пару вопросов, получил ответ, что Луи Серван в кухне присматривает за обедом. Затем подошел ко мне и коротко, почти шепотом дал важное поручение. Я заметил себе, что у него хватило выдержки дождаться, пока я надену свой лучший костюм, чтобы послать меня работать до седьмого пота, тем более что деньги нам не светили, но решил не тратить времени на препирательства и отправился за шляпой.

Я пересек лужайку, вышел на главную аллею и направился к отелю. По дороге я решил, что, чем заводить новые знакомства, лучше еще разок использовать Оделла, и весьма удачно наткнулся на него в коридоре между лифтами. Он выжидательно посмотрел на меня:

— Ты говорил с Вулфом? Видел он Лиггетта?

— Нет еще. Дай нам время. Не беспокойся, старина. А вот мне сейчас кое-что срочно нужно. Мне нужны чернила, лучше свежие, пятьдесят или шестьдесят листов гладкой белой бумаги, лучше глянцевой, и увеличительное стекло.

— Господи Исусе! — уставился он на меня. — На кого ты работаешь? На Джона Эдгара Гувера?

— Нет. Все в порядке. У нас званый вечер. Может, и Лиггетт будет там. Сделаешь, а?

Оделл велел мне подождать и исчез за углом. Через пять минут он вернулся со всем, что я просил.

— Мне пришлось поставить чернила и бумагу в счет, — сказал он. — Лупа моя собственная, не забудь вернуть и будь с ней осторожен.

Я ответил, что постараюсь. Поблагодарил и ушел. На обратном пути я пошел по аллее, которая вела мимо «Апшура». В нашем номере я взял из ванной флакон талька и запихнул его в карман, захватил также ручку и блокнот. Потом разыскал свежий номер «Журнала криминалистики» и открыл статью, где говорилось о новой классификации отпечатков пальцев. Я вырезал нужную страницу, завернул ее в бумагу, которую дал Оделл, и пошел в «Покахонтас». Всю дорогу меня занимала мысль, что это за щелка, которую Вулф собирается расширить с помощью такого набора инструментов.

Никакого света Вулф на это не проливал. Он явно был озабочен, потому что, хотя все путешествие заняло у меня не более пятнадцати минут, я нашел его в самом большом кресле маленькой гостиной, том самом, которым Толмен забаррикадировался от бешеной атаки Констанцы Берен. Против него за столом с видом человека, которому чувство юмора помогает примириться с судьбой, сидел Сергей Валенко.

Вулф закончил обращенную к нему фразу, затем повернулся ко мне:

— Все принес, Арчи? Хорошо. Пожалуйста, чернила и бумагу положи на стол. Я объяснил мистеру Сервану, что если возьмусь за расследование, то буду вынужден задать каждому ряд вопросов и взять отпечатки пальцев. Он послал к нам первым мистера Валенко. Все десять пальцев, пожалуйста.

Вот это да! Ниро Вулф собирает отпечатки пальцев после того, как полицейские перерыли всю столовую и ее снова открыли для публики! Я знал на сто процентов, что это блеф, но еще не разгадал, куда он клонит, поэтому снова, в который раз, вынужден был ехать за светом его задних фар, не зная дороги.

Я снял пальчики Валенко на два листа бумаги, пометил их, и Вулф, рассыпаясь в благодарностях, спровадил его.

— Что это еще за бюро идентификации? — спросил я, когда мы остались одни.

— Потом, Арчи. Посыпь тальком отпечатки мистера Валенко.

Я уставился на него:

— Во имя Господа, зачем? Не нужно никакого талька…

— Так все будет выглядеть более профессионально и таинственно. Сделай это. Дай мне страницу из журнала. Так. Удовлетворительно. Мы используем верхнюю половину. Отрежь ее и держи в кармане. Положи увеличительное стекло на стол. А-а, мадам Мондор? Assеyеz-vous, s’il vous plait[6].

Она не расставалась со своим вязаньем. Вулф задал ей несколько вопросов, которые я даже не попросил перевести, затем передал ее мне, и я снял отпечатки. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким дураком, как присыпая все это тальком.

Третьей посетительницей была Лизетт Путти, за ней последовали Кит, Бланк, Росси, Мондор… Вулф каждому задавал вопросы, но всякому, кто знает его так, как я, сразу стало бы ясно, что он просто разыгрывает комедию. И во всяком случае, никакой щели она не расширяла.

Затем вошла китаянка, жена Лоуренса Койна. К обеду она оделась в красный шелк, в черных волосах цвела веточка горного лавра. Она выглядела как реклама кругосветного путешествия. Я сразу сообразил, что за ней-то мы и охотились, потому что Вулф резко приказал мне взять блокнот, чего он не делал, когда разговаривал с остальными. Но задал он ей те же самые вопросы, а затем я снял ее отпечатки. Когда я подавал ей мой вконец испорченный платок, чтобы вытереть пальцы, Вулф вдруг откинулся на спинку кресла:

— Да, кстати, миссис Койн, мистер Толмен говорит, что когда вчера вечером вы гуляли, то не видели никого, кроме одного служителя на аллее. Вы спросили у него о птице, и он сказал вам, что это козодой. Вы когда-нибудь раньше слышали козодоя?

Она не проявила никакого воодушевления:

— Нет, в Калифорнии они не водятся.

— Так я и понял. Как мне сказали, вы вышли погулять до того, как началась дегустация, и вернулись в гостиную вскоре после того, как мистер Вукчич вошел в столовую. Это верно?

— Я вышла до того, как они начали. Я не знаю, кто был в столовой, когда я вернулась.

— Я знаю. Это был мистер Вукчич. — Его голос был так беспечен, что сразу стало ясно, что она во что-то впуталась. — А еще вы говорили мистеру Толмену, что все время, пока вас не было, вы гуляли. Это тоже верно? — (Она кивнула.) — А разве вы не зашли в свою комнату, прежде чем идти гулять?

— Нет, было не холодно, и шаль мне была не нужна.

— Хорошо. Я только спрашиваю. Но, может быть, вы вошли в коридор левого крыла через террасу и прошли в свою комнату таким путем?

— Нет. — Ее голос звучал скучно и спокойно. — Я все время была на улице.

— Так вы совсем не заходили к себе?

— Нет.

— И вообще никуда?

— Только на улице. Мой муж скажет вам, я люблю гулять ночью.

Вулф скорчил гримасу:

— А когда вы возвращались, вы прошли через главный холл прямо в большую гостиную?

— Да, и вы были там. Я увидела вас рядом с моим мужем.

— Так. Миссис Койн, вы меня весьма озадачили. Возможно, вы легко разрешите мое недоумение. Если все, что вы мне рассказали, верно, а это соответствует и сведениям мистера Толмена, какой же дверью вы прищемили себе палец?

Она встретила вопрос невозмутимо. Даже глазом не моргнула. Может, ее глаза чуть-чуть и сузились, но я этого не заметил. Но все же она потеряла темп. Прошло не меньше десяти секунд, прежде чем она выговорила:

— Вы имеете в виду мой палец? — Она опустила глаза и подняла их снова. — Я попросила мужа поцеловать его.

— Я слышал это, — согласился Вулф. — Так какой дверью вы его прищемили?

Она уже приготовилась:

— Большой входной дверью. Вы знаете, как тяжело ее открывать…

— Нет, миссис Койн, — резко перебил ее Вулф, — так дело не пойдет. У швейцара и портье взяты показания. Они запомнили, как вы выходили и как входили, — их спрашивал мистер Толмен. Они оба утверждают, что швейцар открыл вам дверь и закрыл ее за вами, и пальца вы не прищемили. Это не могла быть и дверь из холла в гостиную, потому что я сам видел, как вы миновали ее. Так какая же?

Она не расставалась со своей невозмутимостью.

— Швейцар лжет, — спокойно сказала она, — потому что был невнимателен и причинил мне боль.

— Не думаю.

— Я знаю. Он лжет. — Она молча поднялась. — Я должна поговорить с мужем.

Она быстро направилась к двери.

— Арчи! — скомандовал Вулф.

Я вскочил и заступил ей дорогу. Она не противилась, только остановилась и посмотрела на меня в упор.

— Вернитесь и сядьте! — велел Вулф. — Вы, я вижу, решительный человек, но и я не хуже. Мистер Гудвин удержит вас одной рукой. Вы можете кричать, сюда придут люди, но они уйдут, а мы не двинемся с места. Сядьте, прошу вас.

Она села:

— Для крика у меня нет причин. Просто мне надо сказать мужу…

— Что швейцар солгал. Но он не лгал. Так или иначе, зря я вас мучить не буду. Арчи, дай мне фотографии отпечатков, которые обнаружили в столовой.

«Черт тебя побери! — подумал я. — Когда-нибудь тебе понадобится моя сообразительность, но я вовремя не смекну, и тогда ты научишься заранее предупреждать меня». Но теперь-то я знал, что делать. У меня в кармане была вырезка из журнала. Я передал ее Вулфу. Затем придвинул к нему отпечатки, взятые только что у Лио Койн. Он долго смотрел на них сквозь увеличительное стекло, сравнивал, кивал и через равные интервалы отпускал междометия.

Наконец он заговорил:

— Три очень похожих. Это пойдет. А левый указательный палец совершенно идентичен. Арчи, посмотри, что ты скажешь?

Я взял фотографию и лупу и разыграл свою роль. В журнале были сняты «пальчики» огромного детины, механика по профессии, и мне казалось, что я никогда не видел менее похожих отпечатков. Но я честно ломал комедию и даже вслух пересчитал переплетения.

— Да, сэр, — убежденно сказал я, отдавая все Вулфу, — конечно, те же самые. Любому видно.

Вулф вежливо, почти нежно сказал миссис Койн:

— Вот видите, мадам. Я вам все объясню. Все, конечно, знают про отпечатки пальцев, но некоторые новейшие методы обнаружения их известны далеко не всем. Мистер Гудвин по профессии эксперт-криминалист. Он обследовал дверь с террасы в столовую и другие места, нашел эти отпечатки, которые местная полиция не сумела обнаружить, и сделал их фотографии. Это дало нам доказательство, что во вторник вечером вы прищемили палец именно этой дверью. Я подозревал это и раньше. Я не прошу вас ничего объяснять. Объясняться вы будете с полицией, когда я передам им эти фотографии и еще скажу, что вы утверждаете, будто прищемили палец входной дверью. Да, кстати, не советую вам ждать от полиции большой вежливости. В конце концов, вы не сказали мистеру Толмену правду, а это им не понравится. Будет лучше, если вы, как только он спросит о вашей ночной прогулке, честно признаетесь, что заходили в столовую через террасу.

Я не могу припомнить никого, кто умел бы так держать на лице деревянную маску. Можно было поклясться, что если она о чем-то и думает, то разве о том, где потеряла носовой платок. Наконец она заговорила:

— Я не входила в столовую.

— Скажите это полиции, — пожал плечами Вулф. — Вы солгали мистеру Толмену, теперь лжете нам — ваша ложь записана у мистера Гудвина в блокнот — да еще пытаетесь возвести напраслину на швейцара, и в довершение всего эти отпечатки…

Она протянула руку:

— Дайте сюда. Я хочу посмотреть на них.

— Их покажет вам полиция, если сочтет нужным. Прошу прощения, миссис Койн, но это важная улика, и я должен быть уверен, что передам ее властям в целости и сохранности.

Она было нахмурилась, но моментально привела лицо в порядок. Помолчав, она сказала:

— Да, я заходила в коридор левого крыла. С малой террасы я прошла в свою комнату и прищемила палец дверью ванной. Потом, когда мистера Ласцио нашли убитым, я испугалась и решила не говорить, что заходила в дом.

Вулф кивнул.

— Можно попробовать и так, — пробормотал он. — Если считаете, что стоит, пробуйте. Вы, конечно, понимаете, что следы ваших пальцев на двери в столовую все равно придется объяснить. Вы в тупике, вам нужно выкрутиться. — Он повернулся ко мне и сухо сказал: — Арчи, поди и позвони из холла в полицию. Скажи, чтобы сейчас же приехали.

Я неторопливо поднялся и уже приготовился спрятать блокнот и ручку, но это оказалось преждевременным. На ее лице появились признаки жизни. Она взглянула на меня, затем на Вулфа и протянула к нему обе руки.

— Мистер Вулф, — взмолилась она, — пожалуйста! Я не сделала ничего плохого, я вообще ничего не делала! Пожалуйста, только не полиция!

— «Ничего плохого», мадам? — Тон Вулфа был сух. — Вы лжете властям, которые расследуют убийство, лжете мне и называете это «ничего плохого»? Арчи, иди!

— Нет! — Она вскочила. — Говорю вам, я ничего не сделала!

— Вы входили в столовую в те самые минуты, может быть секунды, когда убили Ласцио. Вы убили его?

— Нет! Я ничего не сделала! Я не входила в столовую!

— Ваши пальцы остались на двери. Что же вы там делали?

Она глядела на него во все глаза, а я занес ногу, чтобы идти разыскивать полицейских, о которых и думать забыл. Сцену она решила закончить тем, что села и спокойно сказала Вулфу:

— Я должна вам все рассказать, да?

— Мне или полиции.

— Но если я расскажу вам… вы ведь все равно расскажете полиции?

— Возможно. А может, нет. Это зависит от многого. Рано или поздно вам все равно придется сказать правду.

— Так я и думала. — Она сложила руки с плотно сжатыми пальцами на своем красном платье. — Понимаете, я боюсь. Полиция не любит китайцев, а я китаянка, но дело даже не в этом. Я боюсь человека, которого я видела в столовой, потому что он наверняка убил мистера Ласцио.

— Кто же это был? — тихо спросил Вулф.

— Не знаю. Но если он узнает, что я рассказала о нем, что я видела его и рассказала… но ведь я все равно рассказываю. Видите ли, мистер Вулф, я родилась и воспитывалась в Сан-Франциско, но я китаянка, а к нам никогда не относятся как к американцам. Но все же… то, что я сказала мистеру Толмену, правда. Я все время гуляла. Я люблю гулять по ночам. Я сидела на траве между деревьями и слушала козодоя, я пересекла центральную аллею с фонтаном. Затем я вернулась — не со стороны левого крыла, а с другой — и заглянула в окно гостиной. А в столовой ничего не было видно, потому что стеклянные двери были плотно закрыты шторами. Я подумала, что было бы забавно посмотреть, как эти мужчины пробуют соусы, это казалось мне очень глупым, и я вернулась на террасу, чтобы найти щелочку, через которую можно подсмотреть. Но шторы были так плотно задернуты, что щелки я не нашла. Тут я услышала шум, как будто в столовой что-то упало, расслышать что именно мешала музыка, доносившаяся из гостиной. Не знаю, сколько я там простояла, но послышался новый шум. Я подумала, что если кто-то из них сошел с ума и швыряет на пол блюда, то это очень забавно, и решила чуть-чуть приоткрыть дверь и посмотреть. Я знала, что за музыкой никто меня не услышит. И приоткрыла дверь. Я не увидела даже стола, потому что возле ширмы боком ко мне стоял мужчина. Он прижимал палец к губам — ну, как когда мы хотим заставить кого-нибудь молчать. Потом я увидела, на кого он смотрел. Дверь в буфетную была приоткрыта всего на несколько дюймов, и там виднелось лицо одного из негров. Он смотрел на человека возле ширмы. Человек у ширмы начал поворачиваться в мою сторону, я в спешке закрыла дверь, мой палец соскользнул. Чтобы не упасть, я ухватилась за дверь другой рукой и прищемила палец. Я подумала, как глупо выйдет, если меня поймают за подглядыванием, поэтому отбежала за кусты, постояла там немного и направилась к главному входу. А потом вы увидели, как я входила в гостиную.

— Кто это был? — строго спросил Вулф.

Она покачала головой:

— Не знаю.

— Нет, миссис Койн, не начинайте сначала. Вы видели его лицо.

— Я видела только краешек. Этого, конечно, хватило, чтобы заметить, что это негр.

Вулф моргнул, я тоже.

— Негр? — уточнил он. — Вы имеете в виду одного из служащих?

— Да. В униформе. Как все официанты.

— Это был один из официантов этого павильона?

— Нет, я уверена, что нет. Он был чернее, чем они, и… Нет, я совершенно уверена. Я никогда не видела его.

— Чернее, чем они, и еще что? Что вы собирались сказать?

— То, что это не мог быть ни один из здешних официантов, потому что он пришел снаружи и ушел тем же путем. Я сказала, что бежала через кусты. Я простояла там всего несколько секунд, как дверь отворилась, он вышел и обогнул дом. Конечно, из-за кустов мне было плохо видно, но я думаю, что это был именно он.

— Вы разглядели его униформу?

— Да, немного. Когда он открыл дверь, свет падал на него сзади. А потом стало темно.

— Он бежал?

— Нет. Шел.

Вулф нахмурился:

— А тот, что смотрел на него из буфетной, — он был в униформе или в кухонной куртке?

— Не знаю. Дверь была приоткрыта совсем немного. И я увидела только его глаза. Его я тоже не смогла бы узнать.

— А мистера Ласцио вы видели?

— Нет.

— Еще кого-нибудь?

— Нет. Все, что я видела, я вам рассказала. Полностью. Потом, позже, мистер Серван сказал нам, что мистера Ласцио убили, тогда я сразу поняла, что за шум слышала. Я слышала, как он упал, и видела человека, который убил его. Я поняла это. Но я боялась говорить, когда мне задавали вопросы, и… вообще. — Она подняла свои маленькие руки к груди и снова уронила их. — Конечно, мне было жаль, когда арестовали мистера Берена, я ведь знала, что он не виноват. Я собиралась подождать, пока не окажусь дома, в Сан-Франциско, а потом сказать мужу и, если он посоветует, написать сюда обо всем.

— А пока… — пожал плечами Вулф. — Вы кому-нибудь что-нибудь говорили?

— Никому.

— И не говорите. — Вулф выпрямился. — В сущности, миссис Койн, пока вы действовали в своих эгоистичных интересах, вы, должен признать, действовали мудро. За исключением того, что вы попросили мужа поцеловать вам палец в моем присутствии. Ваша тайна была в безопасности, а значит, вы тоже. Убийца, вероятно, знает, что его видели через дверь, но не знает, кто именно, так как дверь была открыта всего на несколько дюймов. Если бы он узнал, что это вы, даже Сан-Франциско оказался бы недостаточно далеко. В высшей степени полезно не делать ничего, что смогло бы натолкнуть его на эту мысль. Никому ничего не говорите. Если кто-нибудь полюбопытствует, почему вы задержались здесь гораздо дольше других, ответьте ему — или ей, — что ваша расовая принадлежность запрещает вам давать отпечатки пальцев и что мне пришлось терпеливо убеждать вас. Я сделаю все, чтобы полиция больше не допрашивала вас, а то могут возникнуть подозрения. А кстати…

— Вы ничего не скажете полиции?

— Я не говорил, что не скажу. Вы должны довериться мне. Я хотел спросить, расспрашивал ли вас кто-нибудь, кроме полиции и меня, о вашей ночной прогулке? Кто-нибудь из гостей?

— Нет.

— Вы уверены? Никаких случайных вопросов?

— Нет, не помню… — Брови Лио Койн поползли вверх над раскосыми глазами. — Мой муж, разумеется…

Стук в дверь прервал ее. Вулф сделал мне знак открыть. Это был Луи Серван. Я впустил его. Он поклонился мне и извиняющимся тоном сказал Вулфу:

— Мне не хотелось беспокоить вас, но обед… Уже пять минут девятого.

— А-а! — Вулф поднялся. — Я ждал этого шесть месяцев. Спасибо, миссис Койн. Арчи, проводи миссис Койн. Могу я перекинуться с вами парой слов, мистер Серван? Я постараюсь, чтобы это заняло как можно меньше времени.

Глава 8

В этот вечер обед устраивал старейшина «Les Quinze Maîtres». По традиции такой обед давался на второй вечер их съездов раз в пять лет. К этому обеду тщательно готовилось все, вплоть до кухонной утвари. И от этой особой торжественности все чувствовали какую-то неловкость. Разговор за столом перескакивал с пятого на десятое, и, когда Доменико Росси громко сделал какое-то замечание по-французски, засмеялись лишь трое или четверо, да и они внезапно смолкли и только молча переглядывались.

К моему удивлению, Констанца Берен вышла к столу. Но не подошла ко мне, как накануне вечером, а села на другом конце стола между Луи Серваном и неизвестным мне забавным типом с буйными усами. Леон Бланк, мой сосед справа, сказал, что это французский посол. Были и другие новые гости, среди них коллеги моего приятеля Оделла, Реймонд Лиггетт из отеля «Черчилль», Клей Эшли, управляющий Канова-Спа, и Альберт Мальфи. Черные глазки последнего бегали по лицам сидящих, и, встречая взгляд кого-нибудь из маэстро, он расплывался в ослепительной улыбке. Леон Бланк сказал, указывая на него вилкой:

— Видите парнишку Мальфи? Он хочет завтра быть избранным в «Les Quinze Maîtres». Ба! У него нет творческой жилки и никакого воображения! Он учился у Берена, вот и все.

Он взмахнул вилкой, как бы подписывая отставку, а затем с ее помощью набил рот муссом из икры шэда.

Роковая женщина, ныне роковая вдова, отсутствовала, но все остальные, кроме Берена, конечно, были налицо. На Росси убийство зятя почти не произвело впечатления: он пребывал в боевом настроении, полон язвительности. Мондор не обращал на него внимания. Вукчич был мрачен и ел так, как будто на ланч отвели всего десять минут. Рэмси Кит успел хорошо выпить и примерно каждые пять минут хихикал, словно зачарованный, видимо его племянницей. Пока подавали закуски, Леон Бланк сказал мне:

— Эта маленькая Берен — молодец. Видите, как она держится? Серван посадил ее между собой и послом в знак солидарности с Береном. Она храбро защищает своего отца. — Он вздохнул. — Вы слышали, что я сказал мистеру Вулфу, когда он меня допрашивал? Следовало ожидать, что это случится с Филипом Ласцио, его грехи настигли его. Бесчестье у него в крови. Если бы он был жив, я мог бы убить его, но я не убивал. Я повар, а не мясник. — Он проглотил большой кусок тушеного зайца и снова вздохнул. — Посмотрите на Луи. Для него это все имеет огромное значение. Рагу из зайца — само совершенство, за исключением некоторых компонентов соуса. Это, возможно, потому, что зайцы совсем молодые. Луи пытался сделать обед веселым, и это делает честь его кухне. Вот смотрите на нас. — И он снова принялся за зайца.

Кульминация для меня наступила, когда подали кофе и дижестив. Луи Серван поднялся, чтобы произнести речь «О тайнах вкуса», над которой он трудился в течение двух лет. Я чувствовал внутри себя приятное тепло и наполненность, потягивал коньяк, от которого хотелось зажмуриться, и приготовился, что меня чему-нибудь научат. Он начал:

— Mesdames et messieurs, mes confrères des «Quinze maîtres». Il у a plus que cent ans un homme fameux, Brillat-Savarin le grand…[7]

И поехало. Я был поражен в самое сердце. Если бы я заранее знал о языковых амбициях предводителя кулинаров, то придумал бы себе какое-нибудь поручение. Но просто так встать и уйти я не мог. Ну ладно, бутылка коньяка еще полна на две трети, и главная задача — это постараться не заснуть. С этой целью я принялся наблюдать за движением губ оратора. Я имел основания предполагать, что речь удалась. Все полтора часа раздавались возгласы одобрения и аплодисменты, а Росси даже крикнул: «Браво!» — после чего Рэмси Кит разразился каскадом шуточек и Сервану пришлось подождать, пока Лизетт Путти не утихомирит его. Только раз возникла неловкость, когда Серван, закончив фразу, молча обвел всех взглядом и две крупные слезы скатились у него по щекам. Раздался невнятный шепот, Леон Бланк позади меня захлюпал носом, я два раза кашлянул и вновь принялся за коньяк. Когда речь была окончена, все повскакали с мест, сгрудились вокруг Сервана, пожимая ему руки, а некоторые даже целовали его.

Группками они выходили в гостиную. Я огляделся в поисках Констанцы Берен, но, похоже, она уже израсходовала все мужество, отпущенное ей на сегодняшний вечер, и решила исчезнуть. Я повернулся на голос, раздавшийся за моей спиной:

— Простите, вы мистер Гудвин? Ваше имя сказал мне мистер Росси. Я видел вас… сегодня днем с мистером Вулфом…

Я все понял. Это был Альберт Мальфи, лишенный воображения специалист по закускам. Он выдавил из себя несколько замечаний об обеде и речи Сервана, а затем перешел к делу:

— Как я понял, мистер Вулф передумал. Его убедили расследовать это… ну, убийство. Я полагаю, это потому, что мистера Берена арестовали?

— Нет, не думаю. Это потому, что он здесь гость. Гость — это драгоценный камень в шкатулке хозяина.

— Конечно. Без сомнения. — Взгляд корсиканца на секунду метнулся в сторону, потом снова остановился на мне. — Мне кажется, я должен кое-что сообщить мистеру Вулфу.

— Он там. — Я кивком указал на место, где Вулф беседовал с тремя кулинарами. — Идите и скажите ему.

— Мне не хочется прерывать его. Он почетный гость «Les Quinze Maîtres». — В голосе Мальфи звучало благоговение. — Я подумал, что лучше попросить вас… Может быть, мне удастся увидеть его утром? Может быть, это и не важно. Сегодня мы говорили с миссис Ласцио — я и мистер Лиггетт, и я сказал ей об этом…

— Да? — Я посмотрел на него. — Вы друг миссис Ласцио?

— Не друг. Такая женщина не имеет друзей, только рабов. Я знаком с ней, конечно. Я сказал ей об этом Зелоте, и они с мистером Лиггеттом решили, что мистер Вулф должен знать. Это было до того, как арестовали Берена, когда еще думали, что кто-то мог зайти в столовую с террасы и убить Ласцио. Но если мистер Вулф заинтересован в оправдании Берена, он, конечно, должен знать. — Мальфи улыбнулся мне. — Вы хмуритесь, мистер Гудвин? Вы думаете, что, если Берена не оправдают, это послужит к моей выгоде, и удивляетесь, почему я так бескорыстен? Я не бескорыстен. Место шефа в «Черчилле» было бы вершиной моей карьеры. Но Жером Берен оценил мои способности в маленьком кафе в Аяччо, вывел меня в люди, учил меня. И я не хочу купить себе славу ценой его несчастья. И еще. Я его хорошо знаю, он никогда не убил бы Ласцио таким образом — в спину. Поэтому я решил, что должен рассказать мистеру Вулфу о Зелоте. Миссис Ласцио и мистер Лиггетт думают так же. Мистер Лиггетт говорит, что нет смысла сообщать полиции, потому что они удовольствовались Береном.

Его слова заставили меня задуматься. Где я слышал имя Зелота? Внезапно меня осенило.

— Ага, — сказал я, — вы имеете в виду Зелоту из Таррагоны. Ласцио что-то у него украл в тысяча девятьсот двадцатом году.

Мальфи выглядел удивленным.

— Вы знаете о Зелоте?

— О, немного. Несколько фактов. Так в чем дело? Или вы действительно предпочитаете ждать с этим до утра?

— Не обязательно. Зелота в Нью-Йорке.

— Ну, он прекрасно дополнит компанию, — усмехнулся я. — Быть в Нью-Йорке — это не преступление. Там полно людей, которые не убивали Ласцио. Вот если бы он был в Канова-Спа, тогда другое дело.

— Но он, возможно, здесь.

— Он не может быть в двух местах сразу. Этому не поверит даже суд.

— Он мог приехать. Не знаю, что вам известно о Зелоте, но он ненавидел Ласцио больше, чем… — Мальфи пожал плечами. — Он страшно ненавидел его, Берен рассказывал мне. А около месяца назад Зелота появился в Нью-Йорке. Он просил у меня работу. Я не смог помочь, потому что от него ничего не осталось, алкоголь разрушил его. И еще я вспомнил, что говорил мне Берен, и испугался, что он ищет работу в «Черчилле», чтобы добраться до Ласцио. Я слышал, что Вукчич определил его в «Рустерман» на приготовление супов, но он продержался всего неделю. — Мальфи снова пожал плечами. — Вот и все. Я рассказал об этом миссис Ласцио и мистеру Лиггетту, а они сказали, что я должен дать знать Вулфу. Больше я ничего про Зелоту не знаю.

— Хорошо, очень признателен. Я скажу Вулфу. Вы еще будете здесь утром?

Он сказал, что будет. Потом снова начал обстреливать комнату глазами и устремился прочь — вероятно, пробивать себе успех на выборах. Я постоял немного, приискивая местечко, где бы вздремнуть в тишине, но вдруг увидел подзывающий меня палец Вулфа. Он объявил, что пора уходить.

Это меня вполне устраивало. Я отправился в холл за нашими шляпами и, зевая, дожидался, пока он не закончит церемонию прощания на ночь. Наконец он освободился, и мы уже выходили, как вдруг он остановился и сказал:

— Кстати, Арчи. Дай этим людям по доллару. Поощрение за хорошую память.

Я наделил деньгами две Зеленые Куртки.

В номере мы зажгли свет и закрыли окна, чтобы ночной ветер не тревожил нежную кожу Вулфа, пока он раздевается. Я встал посреди комнаты, потянулся и наконец-то смог насладиться зевком, который не надо прятать.

— Забавные вещи происходят со мной. Стоит мне однажды лечь спать поздно, как, например, вчера, в четыре, и я сам не свой, пока не наверстаю. Боюсь, вы решите торчать здесь и тянуть резину, и все это продлится до полуночи…

Я замолчал, потому что он совершал подозрительные действия. Он даже не расстегнул жилет. Напротив, он уселся в кресло, и было похоже, что он собирается провести там некоторое время. Я спросил его:

— Вы что, собираетесь заставить свои мозги работать в такую поздноту? Вам не кажется, что для одного вечера вы сделали достаточно?

— Да, — угрюмо проговорил он. — Но есть еще дела. Я договорился с мистером Серваном, что все повара и официанты павильона «Покахонтас» придут к нам, как только освободятся. Они будут здесь через четверть часа.

— О господи! — Я сел. — С каких это пор мы работаем в ночную смену?

— С тех пор, как мы обнаружили Ласцио с ножом в спине. — Его голос звучал еще мрачнее. — У нас очень мало времени. Может быть, недостаточно, если помнить рассказ миссис Койн.

— И эти вороны прилетят всей стаей? Их по крайней мере дюжина.

— Если под воронами ты подразумеваешь людей с черной кожей, то да.

— Я подразумеваю африканцев. — Я снова остановился. — Послушайте, босс, вы сбились с пути, честно вам говорю. Африканцы, вороны, или как там хотите, не скажут вам ничего, чего они не сказали бы косоглазому шерифу, когда он их допрашивал. Или вы надеетесь, что я пущу в ход выбивалку для ковров? Единственное, что можно сделать, — это пригласить сюда завтра пораньше Толмена и шерифа, дать им послушать рассказ миссис Койн, и пусть они делают что хотят.

Вулф хмыкнул:

— Они придут в восемь. Они услышат ее рассказ и поверят ему, а может, и нет, в конце концов она ведь китаянка. Они будут допрашивать ее и, даже если поверят, вовсе не освободят моментально Берена, потому что это не объясняет ошибок, которые он наделал. В полдень они начнут заниматься неграми. Бог знает, что они сделают и сколько это займет времени, но все говорит за то, что ко вторнику, когда наш поезд отбывает в Нью-Йорк, они еще ничего не добьются.

— Они умнее, чем вы себе представляете. Предупреждаю вас, вот увидите. Вы-то сами верите сказке миссис Койн?

— Конечно, это очевидно.

— Не расскажете ли мне, как вам удалось выяснить, что она прищемила палец дверью столовой?

— Я этого не выяснил. Я знал, что она сказала Толмену, будто вышла в сад, все время была там и вернулась прямо в гостиную. Но я знал и то, что она прищемила палец. Когда она мне сказала, что ее палец попал в дверь главного входа, а, как я знал, это неправда, я понял: она что-то скрывает. И я постарался извлечь пользу из спектакля, который мы подготовили.

— Который я подготовил. — Я сел. — Как-нибудь вы попытаетесь выманить деревья из коры. Не поведаете ли мне, зачем понадобилось кому-то из негров убивать Ласцио?

— Думаю, его наняли. — Вулф поморщился. — Не люблю убийц, хотя и зарабатываю на них. Но особенно я терпеть не могу тех, кто покупает нужную ему смерть. Тот, кто убивает сам, пачкает в крови свои руки. А тот, кто платит за убийство, — тьфу! Это более чем отвратительно, это бесчестно. Я уверен, что негра наняли. Естественно, для нас это досадное недоразумение.

— Все не так страшно. — Я махнул рукой. — Они скоро придут сюда. Я построю их в шеренгу. Вы прочтете им небольшую лекцию о гражданском праве и о том, что убивать за деньги некрасиво, даже если плата внесена вперед. Затем вы попросите того, кто пырнул Ласцио ножом, поднять руку. И его рука тут же взметнется. А вам останется только спросить у него, кто платил ему и сколько.

— Хватит, Арчи. — Он вздохнул. — Поразительно, как спокойно, проявляя чудеса долготерпения, я слушал… Но они здесь. Впусти их.

Это был случай, когда Вулф сделал преждевременные выводы, в чем так часто обвинял меня. Потому что, когда я, миновав прихожую, открыл входную дверь, там были вовсе не негры, а Дина Ласцио. Я уставился на нее, постепенно оправляясь от удивления. Она взглянула на меня своими длинными сонными глазами и сказала:

— Мне очень неприятно беспокоить вас так поздно, но… могу ли я видеть мистера Вулфа?

Я попросил ее подождать и вернулся в комнату:

— Никаких чернокожих мужчин. Женщина. Миссис Филип Ласцио желает вас видеть.

— Что? Она?

— Да, сэр. В черном плаще и без шляпы.

— Черт бы ее побрал! — поморщился Вулф. — Приведи ее сюда.

Глава 9

Я наблюдал и слушал и не мог перебороть скептического отношения к происходящему. Кончиками пальцев Вулф ритмично потирал щеку, а это означало, что он раздражен, но слушает внимательно. Дина Ласцио сидела перед ним, повесив плащ на спинку стула. Ее гладкая шея сверкала поверх простого черного декольтированного платья, все тело было расслаблено, полузакрытые глаза сумрачны.

— Не надо извинений, мадам, — сказал Вулф. — Просто рассказывайте. Я жду посетителей и ограничен во времени.

— Я хочу поговорить о Марко, — сказала она.

— Хорошо. Так что с ним?

— Вы так резки. — Она улыбнулась, и улыбка застыла в уголках ее губ. — Вы должны знать, что от женщины нельзя ожидать такой прямоты разговора. Мы не идем по дороге, а плутаем вокруг. И вы это знаете. Я просто поражаюсь, откуда вы столько знаете о таких женщинах, как я.

— Не могу сказать. А вы что — особый тип?

— Думаю, да, — кивнула она. — Да, я это знаю. Не потому, что я стремлюсь к этому, но… — Она сделала едва заметный жест. — Это сделало мою жизнь увлекательной, но не слишком спокойной. Это кончится… Не знаю, чем это кончится… Сейчас я беспокоюсь за Марко, так как он уверен, что вы подозреваете его в убийстве моего мужа.

Вулф перестал тереть щеку.

— Чепуха! — сказал он.

— Нет, не чепуха. Он так думает.

— Почему? Это вы ему сказали?

— Нет. И я отрицаю…

Она замолчала на полуслове. Наклонившись вперед, голова чуть набок, губы полуоткрыты, она смотрела на него. Я наблюдал за ней с удовольствием. Уверен, она не лгала, когда говорила, что не пытается быть женщиной особого типа, да ей и не надо было пытаться. В ней было что-то — не только в лице, оно шло через одежду, — что заставляло сразу взять определенный курс. Мой скептицизм не оставлял меня, но было нетрудно представить, что может наступить момент, когда его окажется недостаточно.

С тихим вздохом она спросила:

— Мистер Вулф, почему вы всегда стараетесь меня уколоть? Что вы имеете против меня? Вчера, когда я рассказывала вам о мышьяке, и сейчас, когда говорю с вами о Марко… — Она откинулась назад. — Марко когда-то говорил мне, что вы не любите женщин.

Вулф покачал головой:

— Могу только снова сказать: чепуха. Я не беру на себя такую дерзость. Не любить женщин? Они удивительные и удачливые создания. Из соображений удобства я просто пользуюсь иммунитетом, который выработал в себе несколько лет назад под давлением необходимости. Могу признаться лишь в определенной враждебности к вам. Марко Вукчич — мой друг, вы были его женой и бросили его. Вы мне не нравитесь.

— Так давно! — Она сжала руки, потом пожала плечами. — Так или иначе, сейчас я здесь в интересах Марко.

— Вы хотите сказать, что он послал вас?

— Нет. Но я пришла ради него. Известно, что вы взялись снять с Берена обвинение в убийстве моего мужа. Как можно это сделать, если не обвинить Марко? Берен говорит, что Филип, когда он уходил, был в столовой, живой. Марко говорит, что, когда он вошел, Филипа там не было. И потом, сегодня вы спрашивали Марко, приглашал ли он меня танцевать и просил ли включить радио. Существует только одна причина, почему вы задали такой вопрос: вы подозреваете, что он хотел сделать музыку погромче, чтобы в гостиной не услышали шум, когда он… если в столовой что-нибудь произойдет.

— Значит, Марко рассказал вам, что я спрашивал про радио.

— Да. — Она ослепительно улыбнулась. — Он решил, что я должна знать. Знаете, он простил мне то, что не прощаете вы…

Остальное я не слышал из-за стука в дверь.

Я вышел в прихожую, закрыв за собой дверь в комнату Вулфа, и отпер наружную дверь. То, что я увидел, привело меня в ужас, хотя я и был предупрежден. Четверо или пятеро были Зеленые Куртки, которые пару часов назад прислуживали за обедом, остальные — повара и их помощники в обычной одежде. Светлый мулат средних лет, у которого не хватало мочки одного уха, был старший официант из «Покахонтас». Я чувствовал к нему симпатию, ведь именно он поставил передо мной на стол тот чудесный коньяк. Я пригласил их войти и отступил в сторону, чтобы меня не затоптали. Затем проводил в свою комнату.

— Вам придется подождать здесь, ребята. У мистера Вулфа посетитель. Садитесь куда придется. Можно на кровать, это моя, и похоже, мне не придется сегодня ею воспользоваться. Если ляжете спать, всхрапните за меня хоть пару раз.

Я оставил их и пошел посмотреть, как Вулф управляется с женщиной, которая ему не нравится. Ни тот ни другая не удостоили меня и взглядом.

— …Я знаю кое-что, кроме того, что сказала вам вчера, — говорила она. — Я знаю, что есть и другие, кроме Берена и Марко. Как вы говорите, кто-то мог войти в столовую с террасы. Ведь над этим вы думаете, да?

— Такая возможность есть. Но вернемся немного назад, миссис Ласцио. Я правильно понял? Марко рассказал вам, что я спрашивал его про радио, и он боится, что я подозреваю, будто он включил радио с целью обеспечить себе возможность убить вашего мужа?

— Ну… — Она колебалась. — Не совсем так. Марко не выказал страха. Но по тому, как он рассказывал мне об этом, было ясно, что эта мысль у него в голове. И я решила пойти к вам, чтобы выяснить, действительно ли вы подозреваете его.

— Вы пришли защитить его? Или удостовериться, что со свойственной мне бестактностью я не отмел сразу же такой вывод из весьма своевременного включения радио?

— Ни то ни другое. — Она улыбнулась. — Вам не удастся рассердить меня, мистер Вулф. Что, разве вы делали и другие выводы? И много их?

Вулф нетерпеливо покачал головой:

— Вы не умеете делать это, мадам. Прекратите. Я имею в виду вашу подчеркнутую беззаботность. Я не прочь поупражняться в остроумии, когда на это есть время, но сейчас уже полночь, а в соседней комнате меня ждут люди. Дайте мне закончить, пожалуйста. Давайте внесем ясность. Я признался в антипатии к вам. Я знал Марко Вукчича до и после того, как он женился на вас. Я видел, как он изменился. Почему я не доволен, что вы вдруг вновь избрали его объектом своих усилий? Потому что позади себя вы оставляете разрушения. Приучать человека к наркотикам неблагородно, но, сделав это, вдруг выкрасть у него весь запас — просто чудовищно. Закон природы таков, что мужчина должен физически и духовно питать женщину, а женщина — мужчину. Вы же ничего и никому не можете дать. Флюиды, идущие от вас — от ваших глаз, губ, вашей нежной кожи, вашей фигуры и движений, — не благотворны, а губительны. Я прощаю вам: вы живая женщина, со всеми вашими инстинктами и аппетитами, вы увидели Марко и захотели его. Вы опутали его вашими испарениями. Вы сделали так, что они стали единственным воздухом, которым он хотел дышать, а потом, повинуясь капризу, лишили его этого воздуха и оставили задыхаться.

Она и бровью не повела:

— Ведь я говорила вам, что принадлежу к особому типу женщин…

— Позвольте. Я еще не закончил. Я ловлю возможность высказать вам все. Я ошибся, назвав это капризом, это был холодный расчет. Вы ушли к Ласцио, человеку вдвое старше вас, потому что это был шаг вверх. Не эмоционально, а материально. Вероятно, вы также обнаружили, что у Марко слишком твердый характер. Одному дьяволу известно, почему вы не шагнули еще выше, ведь Нью-Йорк предоставляет широкие возможности, а Ласцио был, с вашей точки зрения, всего лишь хорошо оплачиваемым поваром. Но, конечно, вы были молоды. Сколько вам сейчас лет? — Она снова улыбнулась, и Вулф пожал плечами. — Я полагаю также, что дело еще и в уме. Вы не можете быть умны. В конечном счете вы лунатик, так как лунатик плохо приспособлен к естественной и здоровой среде жизни нормальных людей. Ведь в естественные побуждения человека входят способность сопереживания, стремление обуздать свой эгоизм и хищнические инстинкты. Вот почему я назвал вас лунатиком. — Он сел прямо и нацелил на нее палец. — А теперь слушайте. У меня нет времени препираться с вами. Я не подозреваю Марко в убийстве вашего мужа, хотя и допускаю, что он, возможно, сделал это. Все мои возможные выводы вытекают из факта включения радио в самую подходящую минуту, и я продолжаю оценивать их, но пока не пришел к окончательному заключению. Что еще вы хотите знать?

— Все, что вы сказали… — Ее рука поднялась и снова опустилась на подлокотник кресла. — Все это обо мне вам рассказал Марко?

— Марко не упоминал вашего имени в течение пяти лет. Что еще вы хотите знать?

Она смутилась. Я видел, как опускается и поднимается ее грудь, но тихих вздохов не послышалось.

— Ничего хорошего не выйдет, раз я лунатик. Но, думаю, я должна спросить вас, говорил ли вам Малфи о Зелоте?

— Нет. Кто это?

— Он сказал мне, — вмешался я. Они оба посмотрели на меня, и я продолжил: — У меня не было времени доложить. Мальфи рассказал мне в гостиной после обеда, что когда-то давно Ласцио что-то там украл у парня по имени Зелота. Зелота поклялся убить его, а около месяца назад появился в Нью-Йорке и пришел к Мальфи просить работу. Мальфи не взял его, но Вукчич устроил Зелоту в «Рустерман», где тот проработал всего неделю, а потом исчез. Мальфи сказал, что говорил об этом с мистером Лиггеттом и миссис Ласцио, а они посоветовали сказать вам.

— Спасибо. Что-нибудь еще, мадам?

Она выпрямилась и посмотрела на него. Ее веки были опущены так низко, что я не видел выражения глаз, и сомневаюсь, что его видел Вулф. Затем, не говоря ни слова, она выкинула такую штуку! Медленно, точно выдержав паузу, она поднялась со стула, подошла к Вулфу и слегка похлопала его по плечу. Он дернулся и повернул свою толстую шею, чтобы посмотреть на нее. Но она отступила, сохраняя улыбку в уголках губ, и потянулась за плащом. Я поспешил подать его ей, надеясь тоже получить похлопывание, но она не поверила в мою искренность, попрощалась с Вулфом ни тепло, ни сухо, просто сказала: «Спокойной ночи» — и направилась к выходу. Я проводил ее.

— Ну и как вы себя чувствуете? — спросил я Вулфа, вернувшись. — Она пометила вас на убой? Или напустила порчу? — Я внимательно осмотрел его плечо. — Или, может быть, так окутывают испарениями? А про этого Зелоту я как раз собирался рассказать вам, когда она прервала нас. Вы обратили внимание: Мальфи говорит, что это она посоветовала ему рассказать вам. Похоже, Мальфи и Лиггетт приходили к ней днем, чтобы утешить ее.

Вулф кивнул:

— Но, как ты видишь, она безутешна. Приведи сюда этих людей.

Глава 10

С моей точки зрения, дело выглядело безнадежным. Я готов был поставить десять против одного, что безграничное самомнение Вулфа будет стоить нам львиной доли ночного сна, а в итоге в актив записать будет нечего. Затея казалась мне идиотской, и я мог бы пойти еще дальше, сказав, что эти действия Вулфа являются опасным неумением приспособиться к естественной и здоровой среде расследования. Вы только представьте себе: Лио Койн смутно видела человека в зеленой куртке, стоявшего возле ширмы, прижав палец к губам, опознать его она не берется, и лицо еще одного служащего, точнее, его глаза — его она опознать тоже не может, — который шел в столовую через дверь буфетной. Все служащие накануне уже сказали шерифу, что ничего не видели и не слышали. Роковой случай. Еще можно было бы на что-то надеяться, если бы они приходили по одному. Но в такой толпе — благодарю покорно, я бы на это не рискнул.

Проблема стульев была решена, когда им разрешили сесть на пол. Всего их было четырнадцать. Вулф, прибегнув к своему излюбленному тону — «как мужчина с мужчиной», принес свои извинения. Затем он захотел узнать их имена и убедился, что запомнил все. На это ушло еще десять минут. Мне было любопытно, с чего он начнет, но, оказывается, еще не все приготовления были сделаны: он спросил, чего бы они хотели выпить. Они прошумели, что ничего не хотят, но он сказал, что это чепуха, может, нам придется сидеть всю ночь. Это, похоже, не особенно пришлось им по душе. Дело закончилось тем, что я был послан заказать по телефону пиво, бурбон, имбирный эль, газированную воду, стаканы, лимон, мяту и лед. Все это означало, что Вулф настроен весьма решительно. Когда я присоединился к собранию, он говорил, обращаясь к низенькому толстяку, одетому не в зеленую куртку:

— Я рад возможности выразить вам свое восхищение, мистер Кребтри. Мистер Серван сказал мне, что мусс из икры шэда готовили вы. Любой кулинар мог бы гордиться им. Я заметил, что мистер Мондор попросил добавки. В Европе нет такой икры.

Толстяк молча кивал. Все они держались скованно. Многие избегали смотреть на Вулфа. Он сел лицом к ним, обвел всех глазами. Наконец, глубоко вдохнув, он начал:

— Видите ли, джентльмены, у меня очень мало опыта общения с людьми вашего цвета кожи. Такое заявление может показаться вам бестактным, но это не так. Ясно, что с разными людьми следует говорить по-разному. Широко распространено мнение, что в этой части страны между белыми и черными существуют совершенно определенные отношения. Это, вне всякого сомнения, верно в целом, но, как подсказывает вам собственный опыт, допускает огромное число вариантов. Например, здесь, в Канова-Спа, вы хотите попросить об услуге и обращаетесь к мистеру Эшли, управляющему, или к мистеру Сервану. Мистер Эшли — грубый, раздражительный, очень тщеславный человек, и он буржуа. Мистер Серван вежлив, благороден, чувствителен, и он художник. Ясно, что ваше обращение к мистеру Эшли будет иным, нежели к мистеру Сервану.

Но даже еще важнее, чем индивидуальные, особенности расовые и национальные. Вот что я имел в виду, когда говорил, что у меня мало опыта общения с чернокожими людьми. Я подразумеваю чернокожих американцев. Много лет назад я вел некоторые дела с жителями Египта, Аравии и Алжира, но это, конечно, совсем другое. Вы, джентльмены, американцы, гораздо более американцы, чем я, так как я родился не здесь. Для вас же эта страна родная. Это вы и ваши соотечественники — и белые, и черные — позволили мне жить здесь, и, думаю, вы разрешите сказать, что я благодарен вам.

Кто-то что-то пробормотал. Вулф продолжал, не обращая на это внимания:

— Я попросил мистера Сервана, чтобы вы пришли сюда сегодня, так как мне надо задать вам несколько вопросов. Единственное, что меня интересует, — нужная мне информация. Буду вполне откровенен: если бы я думал, что могу получить ее давлением и угрозами, я бы не колебался ни минуты. Конечно, я ни в коем случае не употребил бы насилие, так как одно из моих романтических убеждений состоит в том, что применять насилие ниже достоинства человека, и то, что мы получаем с помощью насилия, обходится нам дороже, чем оно стоит. Повторяю, если бы я считал, что угрозами или уловками достигну цели, я бы не стал колебаться. Я же, напротив, уверен, что это ни к чему не приведет, и поэтому я в затруднении. Белые американцы говорили мне, что единственный способ добиться чего-либо у черных — это угроза, насилие или обман. Во-первых, я сомневаюсь, что это правда, но даже если и так, то здесь не тот случай. Я не знаю, чем угрожать вам, не могу придумать никакой уловки и принципиально не прибегаю к насилию. — Вулф протянул к ним руки. — Мне нужна информация. Что будем делать?

Кто-то хихикнул, остальные посмотрели на него. И высокий, с широкими скулами, прислонившийся к стене, очень темный. И толстяк, которому Вулф сделал комплимент по поводу мусса из икры шэда, имевший вид сержанта на построении. И тот молодой, высокий; и мускулистый, с плоским носом и в зеленой куртке, которого я заприметил в павильоне, потому что он ни разу не раскрыл рта, чтобы ответить на какой-нибудь вопрос. Старший официант с отрезанным ухом сказал тихим шелковым голосом:

— Вы нас спросите, и мы вам ответим. Мистер Серван сказал, что мы должны поступить так.

Вулф кивнул:

— Думаю, это единственный путь, мистер Моултон. И простейший. Но боюсь, мы столкнемся с трудностями.

— Да, сэр. А какие трудности?

— Вы нас спросите, а мы вам скажем, — вклинился вдруг грубый голос.

Вулф посмотрел в ту сторону:

— Надеюсь, что так. Позвольте сделать личное наблюдение. Удивительно, что эти слова произнес человек по имени Гиацинт Браун. Никто этого не ожидал. А что касается трудностей… Арчи, принеси напитки. Может быть, кто-нибудь поможет мистеру Гудвину?

Это заняло еще минут десять, а может, и больше. Четверо или пятеро по знаку старшего официанта принялись помогать мне. Вулфу дали пива. Я забыл включить в заказ молоко, пришлось сделать себе коктейль с бурбоном. Мускулистый парень с плоским носом взял имбирного пива, все остальные предпочли что покрепче. Рассевшись на полу и потягивая напитки, они обменивались негромкими замечаниями, но, когда Вулф поставил на стол опустевший стакан, в комнате воцарилось гробовое молчание.

— Что же касается трудностей, лучше всего пояснить на примере. Вы знаете, конечно, что мы занимаемся убийством мистера Ласцио. Вы сказали шерифу, что ничего не знаете, но мне нужно уточнить некоторые детали, а кроме того, вы, возможно, вспомните что-нибудь, что ускользнуло из вашей памяти, когда вы говорили с шерифом. Я начну с вас, мистер Моултон. Во вторник вечером вы были в кухне?

— Да, сэр. Весь вечер. После того как они покончат с соусом, нужно было подать oeufs au cheval (яйца «верхом»).

— Я знаю. Оставим это. Вы помогали накрывать на стол для дегустации?

— Да, сэр, — старший официант был подчеркнуто вежлив, — мы помогали мистеру Ласцио втроем. Лично я расставлял блюда с соусом на сервировочном столике. Когда все было готово, мистер Ласцио позвал меня, чтобы добавить лед в воду. А потом я все время был в кухне. Все мы были.

— В кухне или в буфетной?

— В кухне. В буфетной было нечего делать. Одни готовили oeufs au cheval, другие убирали, третьи доедали остатки утки. Мистер Серван разрешил нам.

— Конечно. Утка была выше похвал.

— Да, сэр. Все эти джентльмены готовят, как никто. Они действительно мастера.

— Они лучшие в мире. Они величайшие из живущих мастеров самого тонкого и восхитительного из искусств. — Вулф вздохнул, откупорил пиво, налил, мечтательно посмотрел на пену и вдруг резко спросил: — Значит, вы ничего не видели и не слышали?!

— Нет, сэр.

— В последний раз вы видели мистера Ласцио, когда пришли положить лед в воду?

— Да, сэр.

— Как я понял, там было два ножа для разделки голубей. Один стальной с серебряной ручкой, другой — большой кухонный. Они оба лежали на столе, когда вы вошли со льдом?

Зеленая Куртка помедлил не дольше секунды:

— Да, сэр, мне кажется, они были там. Я осмотрел стол, убедился, что все в порядке, так как отвечал за это, и я бы заметил, если бы один из ножей исчез. Я даже проверил метки на блюдах.

— Вы имеете в виду карточки с номерами?

— Нет, сэр, метки на блюдах мелом, чтобы не перепутали в кухне.

— Я их не видел.

— Правильно, сэр, они очень маленькие и сделаны на самом краю. Когда я ставил блюда, я повернул их так, чтобы пометки оказались со стороны мистера Ласцио.

— Блюда стояли в правильном порядке, когда вы клали в воду лед?

— Да, сэр.

— Кто-нибудь пробовал соус, пока вы были там?

— Да, сэр. Мистер Кит.

— И мистер Ласцио был жив?

— Да, сэр, вполне жив. Он отругал меня, что я кладу слишком много льда. Он сказал, что можно переохладить нёбо.

— Так оно и есть. Не говоря уже о желудке. Когда вы там были, не думаю, чтобы вы заглядывали за ширму.

— Нет, сэр. Мы поставили их, когда убирали после обеда.

— А потом вы не заходили в столовую, когда было найдено тело мистера Ласцио?

— Нет, сэр.

— Вы уверены?

— Конечно уверен. Я, кажется, помню, что делаю.

— Полагаю, должны помнить. — Вулф нахмурился, схватил стакан с пивом и заглотнул содержимое.

Предоставленный себе старший официант сделал глоток хайбола, но я заметил, что он глаз не сводил с Вулфа. Вулф поставил стакан.

— Спасибо, мистер Моултон. — Он остановил взгляд на сидевшем слева от Моултона негре среднего роста с сединой в курчавых волосах и морщинами на лице. — Теперь вы, мистер Грант. Вы повар?

— Да, сэр. — Голос его прозвучал хрипло, он откашлялся и повторил: — Да, сэр. Я готовлю птицу в отеле, но здесь я помогал Кребби. Самых лучших из нас мистер Серван прислал сюда, чтобы произвести впечатление.

— Кто такой Кребби?

— Он имеет в виду меня. — Это сказал низенький толстяк с видом сержанта.

— А, мистер Кребтри. Значит, вы помогали готовить мусс из икры шэда?

— Да, сэр, — сказал мистер Грант. — Кребби руководил, а я выполнял поручения.

— Ясно. Примите мои поздравления. Во вторник вечером вы были в кухне?

— Да, сэр. Я могу сказать коротко, мистер. Я был в кухне, не выходил из кухни и в кухне оставался. Этого достаточно?

— Вроде бы. Вы не входили ни в столовую, ни в буфетную?

— Нет, сэр. Я уже говорил, что оставался в кухне.

— Значит, оставались. Никаких претензий, мистер Грант. Мне только надо было убедиться. — Взгляд Вулфа перешел дальше. — Мистер Уиппл. Я, конечно, вас знаю. Вы талантливый и высококвалифицированный официант. Вы предупреждали мои желания за обедом. Вы кажетесь слишком молодым для такого профессионализма. Сколько вам лет?

Мускулистый парень с плоским носом посмотрел прямо в лицо Вулфу:

— Двадцать один.

Моултон строго посмотрел на него:

— Добавляй «сэр», — затем обратился к Вулфу: — Пол учится в колледже.

— Ясно. Какой колледж, мистер Уиппл?

— Гарвард… сэр.

Вулф поднял палец:

— Если вам неприятно говорить «сэр», отбросьте это. Вынужденная вежливость хуже, чем никакой. Вы были в общеобразовательном колледже?

— Я интересовался антропологией.

— Так. Я был знаком с Францем Боасом, и он подарил мне книгу с автографом. Как я помню, вы работали во вторник вечером. Вы прислуживали за обедом.

— Да, сэр. Я помогал в столовой и после обеда, убирал и готовил все к дегустации.

— В вашем голосе чувствуется неодобрение.

— Да, сэр. Если вы спрашиваете мое мнение, то это глупо и недостойно солидных людей тратить свое и чужое время…

— Заткнись, Пол! — Это был Моултон.

— Вы молоды, мистер Уиппл, — сказал Вулф. — Кроме того, у каждого свои ценности, и, если вы хотите, чтобы я уважал ваши, вы должны уважать мои. И еще напомню вам, что Пол Лоуренс Данбар говорил: «Лучшее, что может сделать опоссум, — это набить пустой желудок».

Студент колледжа посмотрел на него с удивлением:

— Вы знаете Данбара?

— Конечно. Я не варвар. Но вернемся к вечеру вторника. Когда вы закончили помогать в столовой, вы вернулись в кухню?

— Да, сэр.

— И уходили оттуда…

— Нет, не уходил. До тех пор, пока мы не узнали о случившемся.

— Вы все время были в кухне?

— Да, сэр.

— Спасибо. — Взгляд Вулфа снова заскользил по лицам. — Мистер Даггетт…

Повторилось то же самое. Я придвинул стул поближе к стене, допил свой коктейль и закрыл глаза.

Голоса, вопросы и ответы достигали моих ушей только как шум. Я не услышал ничего существенного, да и вряд ли что-нибудь такое было сказано. Конечно, заявление Вулфа, что он не станет пользоваться уловками, потому что не может придумать их, звучало, как если бы жираф сказал, что не может сорвать ветку, потому что у него короткая шея. Но мне казалось, что если он считает этот бег на месте хорошей выдумкой, то чем скорее он спустится с гор Западной Виргинии на уровень моря, тем лучше. Вопросы и ответы шли своим чередом. Вулф никого не пропустил и обращался к каждому в отдельности. Он ухитрился даже выяснить, что Гиацинта Брауна бросила жена, оставив у него на руках трех негритят. Пару раз я открывал глаза, чтобы выяснить, до кого он уже добрался, и снова закрывал их. Мои часы показывали без четверти два, когда сквозь открытое окно послышалось пение петуха.

— Арчи, пива, пожалуйста, — послышался вдруг голос.

Я замешкался, вставая, и Моултон опередил меня. Я снова сел. Вулф предложил всем наполнить стаканы, и большинство последовало его совету. Затем, выпив и вытерев губы, он обвел глазами всю компанию, пока они не замолчали в ожидании, что он скажет.

Тогда иным, сухим тоном он сказал:

— Джентльмены, я обещал, что покажу на примере трудности, о которых говорил. Сейчас мы столкнулись с ними. Было предложено спрашивать вас о том, что мне надо узнать. Я это сделал. Вы слышали все, что было сказано. Поразительно, но многие из вас знают, что кто-то сказал явную и бесспорную неправду. — Полная тишина. Вулф дал им собраться с мыслями и продолжил: — Без сомнения, вам, как и всем, известно, что во вторник вечером между тем, как мистер Берен вышел из столовой и мистер Вукчич вошел туда, был промежуток в восемь или десять минут. Вам известно также, что мистер Берен говорит, что, когда он уходил, мистер Ласцио был жив, а мистер Вукчич утверждает, что, когда он вошел в столовую, мистера Ласцио там не было. Конечно, мистер Вукчич не заглядывал за ширму. В этот промежуток в восемь или десять минут некто открыл дверь с террасы в столовую, заглянул внутрь и увидел двоих чернокожих мужчин. Один, в униформе, стоял возле ширмы, приложив палец к губам, другой на несколько дюймов открыл дверь буфетной и протискивался сквозь нее, глядя прямо на того, у ширмы. Я не имею представления, кто был тот, кто прижимал к губам палец. Другой, без сомнения, был один из вас. Он солгал мне.

Снова молчание. Оно было прервано громким хрюканьем все из того же угла. На сей раз за ним последовали слова: «Скажи им, босс!» Полдюжины черных голов дернулись в ту сторону. Кребтри с отвращением сказал:

— Ты проклятый спившийся дурак, Бони! — и извинился перед Вулфом: — Этот малый просто плохой шут. Да, сэр. А что касается ваших слов, то нам всем жаль, что вам кажется, будто кто-то из нас лжет. Вас плохо информировали.

— Нет. Я должен возразить вам. У меня хорошая информация.

— Могу я спросить, кто заглянул в дверь и увидел все это? — осведомился Моултон своим шелковым голосом.

— Нет. Я сказал вам, что видели, и я знаю: действительно видели. — Глаза Вулфа хлестнули по лицам. — Оставьте мысль оспорить мою информацию. Те, кто ничего не знает, все равно ни при чем. Те, кто знает, знают и то, что сведения я получил от очевидца. В противном случае откуда бы я, например, знал, что человек у ширмы прижимал палец к губам? Нет, джентльмены, ситуация проста: я знаю, что по крайней мере один из вас солгал, и он знает, что я это знаю. Неужели нельзя разрешить простую ситуацию простым способом и покончить с ней? Давайте попробуем. Мистер Моултон, это вы выглядывали из двери — из двери, соединяющей столовую и буфетную?

Старший официант медленно покачал головой:

— Нет, сэр.

— Мистер Грант, вы?

— Нет, сэр.

— Мистер Уиппл, вы?

— Нет, сэр.

Он опросил всех по порядку и набрал четырнадцать отрицательных ответов из четырнадцати возможных. Исчерпав список, он налил в стакан пиво и насупился на пену. Все молчали, никто не двигался. Наконец, так и не выпив свое пиво, он откинулся на спинку и терпеливо вздохнул. Почти шепотом подвел итог:

— Я боялся, что мы пробудем здесь бо́льшую часть ночи. Эти свои опасения я высказал вам. Я также говорил, что не собираюсь прибегать к угрозам. Но ваше единодушное отрицание превратило простую ситуацию в сложную. Это следует вам разъяснить. Во-первых, повторяю, вы упорствуете в отрицании. В таком случае единственное, что я могу сделать, — это обратиться к властям и позволить им допросить человека, который заглянул в столовую с террасы. Они, как и я, убедятся в верности информации и примутся за вас, джентльмены. Они будут убеждены, что один из вас видел человека у ширмы. Я не берусь гадать, что именно они предпримут, но положение создастся такое, что я выйду из игры. — Вулф снова вздохнул и оглядел лица. — Теперь представим, что, кто бы это ни был, он оставит свое запирательство и скажет мне правду. Что же произойдет? Точно так же рано или поздно вам придется столкнуться с местными властями, но совсем при других обстоятельствах. А теперь я обращаюсь к одному из вас, и вы, в отличие от меня, знаете к кому. Не вижу, какой вред это может причинить, если я скажу мистеру Толмену и шерифу, что вы пришли ко мне по моей просьбе и добровольно дали показания. Лицо, от которого я получил эти данные, не будет замешано во всем этом, но вы можете быть уверены, что в случае необходимости я представлю это лицо. Конечно, им не понравится, что при первоначальном допросе вы утаили такие важные факты, но, полагаю, я сумею это уладить. Никто из остальных не будет замешан. А теперь, — Вулф снова внимательно оглядел сидящих, — теперь мы подходим к самой трудной части. Кто бы вы ни были, я понимаю, почему вы молчите, и сочувствую вам. Вы заглянули в дверь, без сомнения, потому, что услышали шум и увидели человека вашего цвета кожи, стоявшего возле ширмы, а меньше чем через сорок минут, узнав, что мистер Ласцио убит, поняли, что это сделал он. По крайней мере, сильно подозревали это. Вы только увидели, что это чернокожий, вы, вероятно, узнали его, потому что он был в униформе Канова-Спа, а следовательно, служащий, и он стоял прямо лицом к вам. Это ставит перед нами новые трудности. Если это близкий вам человек, я думаю, вы будете продолжать отрицать все, что бы я или шериф вам ни говорили. В этом случае ваши коллеги разделят с вами множество неприятностей, и помочь этому нельзя. Но если он не близок вам и вы отказываетесь указать на него только потому, что он ваш сослуживец, или, еще вероятнее, потому, что он вашего цвета кожи, мне бы хотелось сделать ряд замечаний. Во-первых, сослуживец. Это чепуха. Века тому назад было доказано, что убить человека очень легко и, следовательно, люди должны защищать друг друга. Но если я защищаю вас, вы должны помочь защитить меня, нравлюсь я вам или нет. Если вы не выполняете своей роли, вы нарушаете соглашение и становитесь, таким образом, вне закона. Но убийца был, как и вы, чернокожий. Согласен, это делает ситуацию щекотливой. Соглашения человеческого общества касаются не только убийств, но и тысячи других вещей. Совершенно очевидно, что в Америке — не говоря о других странах — белые лишили черных некоторых преимуществ этого соглашения. Можно еще сказать, что это лишение преимуществ распространяется в некоторых случаях даже до убийства — например, в некоторых районах нашей страны белый может убить черного если не совершенно безнаказанно, то по крайней мере с большими шансами избежать положенной законом кары. Это плохо. Это прискорбно, и я не обвиняю чернокожих, что они отрицают правильность этого. Но когда вы сталкиваетесь с фактом, а не с теорией, что вы можете предложить, чтобы изменить это? Я говорю это вам, тому, кто видел человека у ширмы. Если вы покрываете его потому, что он дорог вам или по любой другой личной причине, мне нечего сказать, так как я не люблю бесполезных разговоров, и вам придется выдержать поединок с шерифом. Но если вы покрываете его потому, что он черный, можно сказать многое. Вы этим только упрочиваете ту несправедливость, против которой сами по праву выступаете. Идеальное соглашение между людьми — это такое, в каком различия расы, цвета кожи или религии совершенно не имеют значения. Любой, поддерживающий эти различия, выступает, таким образом, против идеала, а вы, конечно, поддерживаете его. Если в деле об убийстве вы в своих действиях руководствуетесь цветом лица убийцы, не важно, какой он: белый, черный или ярко-розовый…

— Вы не правы!

Это резкое восклицание вырвалось у мускулистого паренька с плоским носом, студента колледжа. Я вздрогнул, кто-то вскочил, и все поглядели на него.

— Я думаю, что смогу доказать свои тезисы, мистер Уиппл, — сказал Вулф. — Если вы позволите мне закончить…

— Я не имею в виду ваши тезисы. У вас может быть своя логика. Я говорю о ваших фактах. Об одном из них.

Вулф поднял брови:

— О каком же?

— Цвет лица убийцы. — Студент смотрел ему прямо в глаза. — Он не был черным. Я видел его. Это был белый.

Глава 11

И в ту же минуту я получил новый шок. Раздался громкий треск, словно что-то обрушилось на пол. Оказалось, что Бони, усыпленный монологом Вулфа, проснулся от резкого заявления Уиппла, дернулся, потерял равновесие и бухнулся вверх тормашками. Кребтри помогал ему подняться. Словом, общая сумятица.

— Вы видели человека у ширмы, мистер Уиппл? — тихо спросил Вулф.

— Да.

— Когда?

— Когда он стоял там. Это я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

— Ясно. И вы говорите, что он был белый?

— Нет. — Уиппл так и вперил взгляд в Вулфа, даже не оглянулся на шум. — Я не говорил, что он был белый, я сказал, что это белый человек. Когда я увидел его, он был черный, потому что выкрасился в черный цвет.

— Почему вы так решили?

— Потому что видел его. Вы думаете, я не в состоянии отличить жженую пробку от настоящего цвета кожи? Но это еще не все. Как вы сказали, он прижимал палец к губам, а рука у него была не настоящая. Не нужно быть самому черным, чтобы увидеть это. Он был в длинных черных перчатках.

— Почему вы пошли в буфетную и заглянули в дверь?

— Я услышал в столовой шум. Гранту понадобился для oeufs au cheval красный перец, банка была пуста, и я пошел к буфету, что стоит в холле, за новой банкой. Так я услышал шум. В кухне царила суета. Они там ничего не слышали. Я влез на приступку и искал перец, а когда нашел, чуть приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, что случилось.

— Вы входили в столовую?

— Нет.

Вулф медленно покачал пальцем:

— Позвольте высказать предположение, мистер Уиппл. Правда обычно хороша, ложь порой великолепна, но смесь того и другого всегда отвратительна.

— Я говорю только правду.

— А раньше не говорили. Почему, если убийца был белый?

— Потому, что я зарекался вмешиваться в дела «высшей» расы. Если бы он был черный, я бы сказал. Черным нет нужды позорить свой цвет кожи, это преимущество они оставляют белым. Видите, чего стоит ваша логика!

— Но, дорогой сэр, это ничуть не умаляет моей логики, а только показывает, что вы согласны со мной. Когда-нибудь мы это обсудим. Значит, вы скрыли этот факт, считая, что это дело белых и что вы повредите себе, раскрыв его?

— Сильно поврежу. Вы северянин…

— Я человек или хотя бы стараюсь быть им. Вы изучаете меня как антрополог. Вы хотите стать ученым. Дайте мне обоснованный ответ: почему вы уверены, что это был белый?

Уиппл задумался.

— Я не уверен, — сказал он через минуту. — Жженая пробка даст такой же эффект и на светло-коричневой коже, и даже на очень темной, и, конечно, любой может надеть темные перчатки. Но я уверен, что жженая пробка или что-то в этом роде было, были и перчатки, и мне непонятно, зачем бы это понадобилось чернокожему. Потому я и решил, что это был белый, хотя, конечно, уверен быть не могу.

— Рассуждение кажется убедительным. Что он делал, когда вы увидели его?

— Он стоял у ширмы, озираясь по сторонам. Он заметил меня случайно: услышать меня он не мог. Эта дверь открывается бесшумно, да я и приоткрыл ее всего на два-три дюйма, а из гостиной доносился звук радио даже через закрытую дверь.

— Он был одет в униформу Канова-Спа?

— Да.

— А волосы?

— На голове была форменная кепка. Затылка его я не видел.

— Опишите его: рост, вес…

— Средний. Наверное, пять футов восемь-девять дюймов. Я не особенно присматривался. Я сразу увидел, что он выкрасился в черный цвет, а когда он поднес палец к губам, я решил, что кто-то из гостей задумал розыгрыш, а шум, который я слышал, был оттого, что он передвигал ширму. Я закрыл дверь и ушел, он в это время повернулся.

— К столу?

— Скорее к двери на террасу.

Вулф вытянул губы:

— Так вы думали, что это гость устраивает розыгрыш. Если бы вы задумались, кто именно, на кого бы вы указали?

— Не знаю.

— Попытайтесь, мистер Уиппл, мне нужны только общие приметы. Голова вытянутая или круглая?

— Вы попросили назвать его. Я не могу этого сделать. Он был выкрашен, кепка надвинута низко. Мне кажется, у него светлые глаза. Лицо не вытянутое и не круглое, обычное. Я видел его всего одну секунду.

— А вам не кажется, будто вы видели его раньше?

Студент покачал головой:

— Мне кажется только одно: во-первых, я не желаю вмешиваться в шутки белых, а во-вторых, не желаю вмешиваться в убийство.

Пивная пена в стакане Вулфа осела, Вулф поднял стакан, нахмурился, поднес его ко рту и, сделав пять глотков, поставил на стол пустым.

— Хорошо. — Он снова уставился на Уиппла. — Вы должны простить меня, сэр, если я напомню вам, что всю эту историю вытянули из вас помимо вашей воли. Думаю, вы не сгустили красок, но и не разбавили их. Вернувшись в кухню, вы кому-нибудь рассказали об увиденном?

— Нет, сэр.

— Такое необычное происшествие: чужой в униформе Канова-Спа да еще выкрашенный и в перчатках — вы не сочли это достойным упоминания?

— Нет, сэр.

— Ты проклятый дурак, Пол! — Это встрял раздраженный Кребтри. — Думаешь, что мы хуже тебя? — Он повернулся к Вулфу. — Мальчишка ужасно тщеславен. У него доброе сердце, но никто этого не видит, зато голова работает туго. Нет, сэр, вернувшись в кухню, он все рассказал нам. Мы все слышали это. А о подробностях спросите Моултона.

Старший официант с отрезанным ухом дернулся в его сторону:

— Что ты болтаешь, Кребби?

Тот спокойно встретил его взгляд:

— То, что слышал. Пол все рассказал, так ведь?

Моултон кивнул. Он смотрел на Кребтри еще несколько секунд, пожал плечами и заговорил своим обволакивающим голосом, обращаясь к Вулфу:

— Все так. Я как раз собирался сказать вам, когда Пол закончил. Я тоже видел того человека.

— Человека у ширмы?

— Да, сэр.

— Каким образом?

— Мне показалось, что Пол слишком долго ищет перец, и я пошел за ним в буфетную. Когда я вошел, он как раз закрывал дверь. Он показал пальцем на дверь и сказал, что там кто-то есть. Я не понял, что он имеет в виду. Конечно, я знал, что там мистер Ласцио, и приоткрыл дверь, чтобы посмотреть. Я увидел его спину — он шел к двери на террасу. Я не видел его лица, но видел темные перчатки и, конечно, униформу. Я закрыл дверь и спросил Пола, кто это был. Он ответил, что не знает, но думает, что кто-то из гостей устраивает розыгрыш. Я отослал Пола с перцем в кухню и снова приоткрыл дверь, но того человека уже не было. Тогда я открыл дверь пошире, чтобы спросить мистера Ласцио, не нужно ли ему чего-нибудь. Возле стола его не было. Я вошел, но его не было нигде. Это было странно, потому что я знал, как должна проходить дегустация, но не могу сказать, что я очень удивился.

— А почему?

— Ну, сэр… позвольте сказать, что все гости вели себя очень своеобразно с самого начала.

— Хорошо, позволяю вам это.

— Да, сэр. И я решил, что мистер Ласцио вышел в гостиную или еще куда-нибудь.

— Вы не заглядывали за ширму?

— Нет, сэр. У меня не было причин для беспокойства.

— В столовой никого не было?

— Нет, сэр, я никого не видел.

— И что же вы сделали, вернулись в кухню?

— Да, сэр. Я не мог себе представить…

— Не вздумай на этом закончить. — Это снова был толстяк. — Мистер Вулф — человек добросердечный, но мы помним все в точности, как ты рассказал нам тогда.

— Правда, Кребби?

— Сам знаешь, что правда.

Моултон снова пожал плечами:

— Да, я как раз хотел сказать. Прежде чем вернуться в кухню, я осмотрел стол, ведь я за него отвечаю.

— Стол, где стояли блюда с соусом?

— Да, сэр.

— Одного ножа недоставало?

— Этого я не знаю. Думаю, я бы заметил, а может, и нет, потому что я не поднимал крышку с блюда, где лежали голуби, а нож мог быть под ней. Кто-то набезобразничал с блюдами. Они все были перепутаны.

Я присвистнул раньше, чем подумал. Вулф бросил на меня колючий взгляд, а затем посмотрел на Мултона и пробормотал:

— Ах! Откуда вы узнали?

— По меткам. Номера помечены на блюдах мелом. Я переносил их к столу и ставил блюдо с меткой один перед карточкой с номером один, а блюдо два перед карточкой с номером два и так далее Когда я посмотрел, то увидел, что они переставлены.

— Сколько?

— Все, кроме двух. Номера восемь и девять стояли правильно, а все остальные вперемешку.

— Вы можете подтвердить это под присягой, мистер Моултон?

— Да, похоже, что придется.

— Но вы можете?

— Да, сэр, могу.

— Ну а когда вы заметили путаницу, вы расставили блюда в правильном порядке?

— Да, сэр. Конечно, это не мое дело, я знаю. Но если мистер Серван согласится выслушать меня, я сделал это ради него. Я не хотел, чтобы он проиграл пари. Я слышал, как он заключил пари с мистером Китом, что все дегустаторы угадают на восемьдесят процентов, и когда я увидел, что все перепутано, то решил, что кто-то вредит ему. Поэтому я все поставил на места и быстро убрался.

— Вряд ли вы помните, как именно они были перепутаны. Например, где стоял номер один?

— Нет, сэр, не могу сказать.

— Не важно. — Вулф вздохнул. — Спасибо вам, мистер Моултон, и вам, мистер Уиппл. Уже поздно. Боюсь, спать нам придется мало, потому что надо связаться с мистером Толменом и шерифом как можно раньше. Полагаю, вы все живете здесь? — (Они ответили утвердительно.) — Отлично. Я буду посылать за вами. Не думаю, что вы потеряете работу, мистер Моултон. Я постараюсь повлиять на здешнее руководство. Благодарю всех, джентльмены, за долготерпение. Ваши шляпы, вероятно, в комнате мистера Гудвина?

Они помогли мне ополоснуть стаканы, с чем мы благодаря их навыкам справились довольно быстро. Не помогал только студент, он решил перекинуться еще парой слов с Вулфом. Наконец шляпы и кепки были разобраны, и я проводил их. Браун поддерживал под руку Бони, который все что-то бормотал себе под нос.

Свет зари проникал в комнату Вулфа даже сквозь тяжелые гардины. Это была уже вторая заря, которую я встречал на ногах. Я начал уже подумывать, не присоединиться ли мне к секте солнцепоклонников. Казалось, на мои веки налип засохший цемент. Но Вулф и не думал расставаться со своим креслом.

— Поздравляю, — сказал я. — Чтобы стать совой, вам недостает только крыльев. Попросить, чтобы нас разбудили в двенадцать? Тогда до обеда у вас еще будет целых восемь часов.

Он скорчил рожу:

— В какую тюрьму они посадили Берена?

— Думаю, в Квинби, тюрьму штата.

— Далеко она?

— Около двадцати миль!

— Мистер Толмен там живет?

— Не знаю. Контора его должна быть там, раз он прокурор штата.

— Выясни, пожалуйста, и соедини меня с ним. Надо, чтобы он приехал сюда вместе с шерифом к восьми. Скажи ему… Нет. Когда дозвонишься, дай трубку мне.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я воздел руки к небу:

— Сейчас половина пятого утра. Заставлять человека…

— Арчи, пожалуйста. Ты уже учил меня обращению с цветными. Теперь собираешься учить обращению с белыми?

Я пошел звонить.

Глава 12

Косоглазый шериф Петтигрю покачал головой:

— Спасибо, я постою. Я завяз в грязи, вытаскивая машину, так что выпачкаю весь стул. Мне удобно стоять.

Мой приятель Барри Толмен явно нуждался в бритье, но грязным он не был и потому не колеблясь занял стул. Было 8 часов 10 минут утра, четверг. Я чувствовал себя совершенно разбитым, потому что в пять утра разделся и лег как последний дурак, попросив разбудить меня в 7:30. Этот двухчасовой сон начисто лишил меня веры в человечество. Вулф завтракал, сидя в большом кресле, он был в желтом халате, чисто выбрит и причесан. У него пять желтых халатов. С собой мы взяли халат из тонкой шерсти с коричневыми отворотами и таким же поясом. На его шее красовался галстук.

— Как я уже сказал вам по телефону, — начал Толмен, — в девять тридцать я должен быть в суде. Если необходимо, мой помощник может отложить дело, но мне бы этого не хотелось. Нельзя ли поторопиться?

Вулф размачивал рогалик в шоколаде. Когда дело было сделано, он сказал:

— В большей степени это зависит от вас, сэр. Я никак не мог приехать в Квинби по причинам, которые скоро вам станут ясны. Я сделаю все как можно быстрее. Я не ложился еще…

— Вы сказали, у вас есть информация…

— Да. Но обстоятельства требуют вступления. Я полагаю, вы арестовали мистера Берена, так как были убеждены, что он виноват. Вы вовсе не выбирали его жертвой. Если бы возникли серьезные сомнения в его виновности…

— Конечно, — нетерпеливо перебил Толмен, — я говорил вам…

— Да, говорили. Теперь давайте кое-что себе представим. Предположим, что был нанят адвокат, представляющий интересы Берена, и меня попросили найти свидетельства в его защиту. Предположим дальше, что я нашел свидетельства, причем такие, которые заставят немедленно оправдать его, как только будут изложены в суде. Предположим, вы потребуете, чтобы я представил их сейчас. Но правда ли, что по закону вы не можете настаивать на этом? Что эти свидетельства — наша собственность до тех пор, пока нам не представится случай воспользоваться ими?

Толмен нахмурился:

— Правда, конечно. Но, черт побери, я говорил вам, что если улики против Берена будут опровергнуты!..

— Знаю. Я могу сейчас представить объяснение, которое полностью очистит его. Но я сделаю это лишь на определенных условиях.

— Каких?

Вулф глотнул шоколаду и вытер губы.

— Они не особенно обременительны. Во-первых, если объяснение вызовет сильное сомнение в виновности Берена, он должен быть немедленно освобожден.

— Кто будет решать, насколько сильно сомнение?

— Вы.

— Хорошо, согласен. Это можно сделать за пять минут.

— Отлично. Во-вторых, вы скажете мистеру Берену, что именно я отыскал свидетельство, которое его освободило, я один отвечаю за него и что только Богу ведомо, что могло бы случиться с ним, если бы я не сделал этого.

Толмен, не переставая хмуриться, раскрыл рот, но шериф опередил его:

— Подожди, Барри. Придержи лошадей. — Он покосился на Вулфа. — Если у вас действительно есть это свидетельство, рано или поздно оно выплывет наружу. Мы здесь, в Западной Виргинии, так медлительны…

— Мистер Петтигрю, прошу вас. Я не говорю о славе, она меня не интересует. Говорите журналистам что хотите, но мистер Берен должен знать совершенно точно, что это сделал я, и сказать ему должен мистер Толмен.

— Ну, Сэм? — спросил Толмен.

— Ни черта не понимаю, — пожал плечами шериф.

— Хорошо, — сказал Толмен Вулфу, — я согласен.

— Прекрасно! — Вулф поставил чашку. — В-третьих, в двенадцать сорок я уезжаю в Нью-Йорк, и ни при каких обстоятельствах, даже если возникнет подозрение, что я убил мистера Ласцио или являюсь соучастником убийцы, меня не задержат.

— Хоть к черту в ад! — воскликнул Петтигрю со здоровым юмором.

— Нет, не в ад, — вздохнул Вулф, — в Нью-Йорк.

Толмен запротестовал:

— А если вы потребуетесь лично как свидетель?

— Не потребуюсь, поверьте мне на слово. Я же собираюсь поверить вам на слово. Даю вам слово, что в течение тридцати минут вы услышите все существенное, что я знаю об этом происшествии. Я хочу быть уверен, что меня не будут задерживать, если вдруг покажется, что я могу пригодиться. Я уверяю вас, что не понадоблюсь ни при каких обстоятельствах, напротив, я буду лишь помехой. Итак, сэр?

Толмен явно колебался.

— Принято на веру. Я согласен, — наконец сказал он.

Если вы представляете себе, как вздыхает канарейка, томящаяся в клетке, когда ее выпускают на волю, то вы получите представление о том вздохе, который вырвался у Вулфа.

— Теперь, сэр, четвертое условие. Для него у меня меньше оснований, но, думаю, оно может быть выполнено. Свидетельство, которое я собираюсь вам представить, получено мной у двух людей. Я сумел получить его, используя методы, которые оказались эффективными. Вас может возмутить тот факт, что эти люди не представили его вам, хотя имели такую возможность. Тут я ничем не могу помочь. Я не могу изменить ваши чувства, но могу попросить вас, и я обещал это. Я хочу, чтобы вы дали слово, что этих людей не будут травить, запугивать, оскорблять, а также не лишат их свободы и не станут преследовать как-нибудь иначе. Это продиктовано соображением, что они только свидетели и ни в малейшей степени не разделяют вины в преступлении.

— Черт, мистер, мы и не думаем оскорблять людей!

— Не запугивать, не травить, не оскорблять, не лишать свободы, никаких преследований. Допрашивать, конечно, можно сколько угодно.

Толмен покачал головой:

— Они свидетели. Они могут уехать из штата. И наверняка уедут. Вы ведь уже собрались.

— Вы можете взять с них подписку о невыезде.

— До суда.

Вулф поднял палец:

— Но не до суда над Береном.

— Я не имею в виду Берена. Если это свидетельство так сильно, как вы говорите. Но можете быть совершенно уверены, что суд все-таки состоится.

— Я искренне надеюсь на это. — Вулф отломил кусок рогалика и намазал его маслом. — Ну так как, сэр? Раз уж вы хотите довести дело до суда? Я многого не прошу, только уважительного обращения с моими свидетелями. В противном случае вам придется докапываться до них самому, а чем дольше вы продержите за решеткой мистера Берена, тем глупее будете выглядеть в конце.

— Хорошо, — кивнул голубоглазый атлет. — Согласен.

— С выдвинутыми мной условиями?

— Да.

— Значит, со вступлением покончено. Арчи, приведи их.

С трудом подавив зевок, я поднялся и пошел в свою комнату. Когда я уходил, они как раз приводили себя в порядок. Вулф сделал приготовления к утреннему спектаклю, пока я спал. Теперь я застал их облаченными в униформу. Пол Уиппл был бодр и глядел вызывающе, а Моултону явно хотелось спать, и он нервничал. Я сказал им, что сцена готова, и пропустил вперед.

Вулф попросил меня принести стулья, и Моултон бросился мне помогать. Толмен взирал на нас с изумлением.

— Будь я проклят! — воскликнул Петтигрю. — Да это же пара ниггеров! Эй, ты, возьми этот стул! — Он повернулся к Вулфу с явной обидой. — Послушайте, я допрашивал всех этих ребят, и если они…

— Это мои свидетели, которых мистер Толмен хочет представить суду, — отрезал Вулф. — Я говорил, что это, возможно, возмутит вас. Но держите свое возмущение при себе. — Он обернулся к студенту. — Мистер Уиппл, я думаю, сначала мы выслушаем вас. Расскажите этим джентльменам то, что вы рассказали мне ночью.

Петтигрю выступил вперед, в глазах его сквозило бешенство.

— Мы в Западной Виргинии не называем ниггеров мистерами, и мы не нуждаемся, чтобы кто-то нам указывал…

— Заткнись, Сэм! — резко оборвал его Толмен. — Мы теряем время. Вас зовут Уиппл? Чем вы занимаетесь?

— Да, сэр, — спокойно ответил парень. — Я официант. Во вторник после обеда мистер Серван назначил меня на дежурство в павильон «Покахонтас».

— Что вы имеете сказать?

В результате Толмен все-таки не попал в суд вовремя, потому что уехал из Канова-Спа уже после половины десятого. Чтобы выслушать рассказ обоих, понадобилось всего четверть часа, но они никак не хотели закончить. Толмен все задавал вопросы, а Петтигрю все встревал с замечаниями, что он-де знает, как учится Уиппл и какие уроки ему нужны на самом деле. Толмен все время одергивал шерифа и провел что-то вроде настоящего перекрестного допроса. Два или три раза я даже заметил, что Вулф, лениво заканчивавший завтрак, одобрительно кивал, признавая хорошую работу Толмена. Уиппл держался спокойно, но я видел, как трудно было ему сдерживаться при нападках Петтигрю. Моултон же начал нервно и сбивчиво, но потом успокоился. Да ему и надо было только отвечать на вопросы Толмена, так как шериф сосредоточился на Уиппле.

Наконец любопытство Толмена было удовлетворено. Он вопросительно посмотрел на Вулфа, перевел взгляд на шерифа и осуждающе взглянул на Моултона.

— Где ваши кепки, ребята? — осведомился Петтигрю. — Нам придется забрать вас в Квинби.

— О нет, — твердо сказал Вулф. — Помните уговор. Они останутся здесь и займутся своими делами. Я уже переговорил с мистером Серваном.

— Мне наплевать, хоть бы вы договорились с самим Эшли! Они посидят за решеткой, пока дело не будет закончено.

Взгляд Вулфа переместился.

— Мистер Толмен?

— Ну, мы же договаривались, что мы их задержим.

— Да, но потому, что вы полагали, что эти люди могут покинуть сферу вашей юрисдикции. У них здесь работа, зачем же им уезжать? У мистера Моултона жена и дети, мистер Уиппл учится в университете. — Он посмотрел на шерифа. — Ваше мнение, будто вы умеете обращаться с цветными, а я нет, — полная чепуха. Во вторник вечером вы как официальное лицо допрашивали этих людей и ничего не смогли узнать. У вас даже не возникло подозрений. Я побеседовал с ними сегодня ночью и открыл важнейшую для расследования информацию. Уверен, у вас хватит ума понять, как вы дискредитировали себя. Вы хотите, чтобы все узнали об этом? Тьфу! — Он повернулся к двоим в зеленых куртках. — Идите к себе и принимайтесь за работу. Вы понимаете, конечно, что ваше свидетельство потребуется мистеру Толмену, поэтому держитесь в поле его зрения. Ступайте!

Пол Уиппл тут же направился к двери. Моултон, поколебавшись минуту, последовал его примеру, а я пошел запереть за ними наружную дверь.

Когда я вернулся, Петтигрю стоял посреди комнаты и произносил длинную тираду, касавшуюся племенных обычаев и личных черт дикарей. Толмен выглядывал из-за его плеча, засунув руки в карманы и наблюдая за Вулфом, который сосредоточенно собирал по тарелке крошки. Никто не обращал на беснующегося шерифа внимания.

— Итак, сэр? — Вулф поднял глаза.

Толмен кивнул:

— Да, вы, кажется, победили. Похоже, они говорят правду. Они, конечно, могут нагородить что угодно, но на сей раз, сдается мне, все правда. — Его голубые глаза слегка сузились. — Надо еще кое-что обсудить. Как я понимаю, вас наняли, чтобы вызволить Берена, и еще я слышал, что вам предложили большие комиссионные, чтобы уговорить Берена занять должность Ласцио. Я узнал это от Клея Эшли, а он — от своего приятеля Лиггетта из отеля «Черчилль». Естественно, тут возникает вопрос, до каких пределов вы могли дойти, отыскивая свидетельства невиновности Берена.

— Вы выразились слишком деликатно. — Уголки губ Вулфа чуть поднялись. — Вы имеете в виду фабрикацию свидетелей. Уверяю вас, что я не настолько глуп, чтобы подкупить кого попало и заставить беззастенчиво лгать. Кроме того, мне пришлось бы подкупить не двоих человек, а четырнадцать. Они дали показания прошедшей ночью в присутствии всех поваров и официантов, дежуривших в павильоне «Покахонтас». Можете допросить их всех. Нет, сэр, эти показания достоверны. Да вы и сами знаете это, вы хорошо допросили их. А теперь, раз вы так торопились попасть назад в Квинби к началу выступления в суде…

— Да, знаю. — Толмен не шевелился. — Это убийство, тут просто какая-то путаница. Если ниггеры говорят правду, а мне кажется, что так оно и есть, вы понимаете, что это значит? Помимо всего прочего, это значит, что все присутствовавшие — вне подозрений, кроме Бланка, который говорит, что был в своей комнате. А он приезжий, и каким образом мог он раздобыть форму Канова-Спа? Если исключить и его, то останется только весь белый свет.

— Да, это сложная задача, — пробормотал Вулф. — Благодарение Богу, что не мне решать ее. Но как же наш уговор, ведь я свою часть выполнил? У вас возникли сильные сомнения в виновности мистера Берена?

Шериф фыркнул.

— Да, — коротко сказал Толмен, — то, что блюда были переставлены, конечно. Но кто, черт побери, переставил их?!

— Не могу сказать. Возможно, убийца, а возможно, сам мистер Ласцио, чтобы выставить Берена дураком. — Вулф пожал плечами. — Это ваша работа. Вы освободите Берена сегодня утром?

— Что еще я могу сделать? Нельзя больше задерживать его.

— Прекрасно! Теперь, если не возражаете, раз вы спешите, а я еще не спал…

— Да… — Толмен не трогался с места. Он так и сидел, засунув руки в карманы и описывая небольшие круги носками ботинок. — Чертовская путаница, — помолчав немного, объявил он. — Кроме Бланка, просто не за кого зацепиться. Описание этого черного подходит к кому угодно. Возможно, конечно, что это все-таки был негр, который нацепил черные перчатки и вымазался, чтобы сбить нас со следа. Но кому из них понадобилось убивать Ласцио? — И снова умолк. Наконец он резко выпрямился. — Послушайте, я не жалею, что вы вытащили Берена, хотя теперь образовалась эта мешанина. И я выполню условия, на которые согласился, не стану мешать вашему отъезду. Но раз уж вы раскопали эти доказательства, что еще вам удалось выудить? Признаю, что вы сделали в этой истории с Береном из меня мартышку, не говоря уже о сидящем здесь шерифе. Может, вы сделаете еще что-нибудь в этом роде? Что вы еще знаете?

— Абсолютно ничего.

— А хоть какая-нибудь идея, кто мог быть в столовой, у вас есть?

— Никакой.

— Вы думаете, это француз? Бланк?

— Не знаю. Сомневаюсь.

— А китаянка, что гуляла по саду, вы думаете, она замешана?

— Нет.

— А то, что радио включили именно в это время, это, по-вашему, важно?

— Безусловно. Оно заглушило звук падения Ласцио и его крик, если он кричал.

— Но его включили специально?

— Не знаю.

Толмен нахмурился:

— Когда я подозревал Берена, то думал, что радио — это простое совпадение или убийца воспользовался тем, что оно уже играло. Теперь вопрос снова открыт. — Он наклонился к Вулфу. — Я хочу, чтобы вы кое-что сделали для меня. Я не считаю себя дураком, но у меня мало опыта, а вы не только старый мастер, но и слывете лучшим. Я не привык звать на помощь, даже когда нуждаюсь в этом. Мне кажется, что теперь надо хорошенько побеседовать с Бланком, и я бы хотел, чтобы вы присутствовали. А еще лучше, проведите допрос сами, а я посижу и послушаю. Согласны?

— Нет, сэр.

Это застало Толмена врасплох.

— Нет?

— Нет. Я не стану даже обсуждать это. Черт возьми, я приехал сюда отдохнуть! — Вулф скорчил гримасу. — В понедельник я провел ночь в поезде и не спал. Во вторник вы держали меня до четырех утра. Прошлой ночью у меня тоже не было времени спать, потому что надо было выручать мистера Берена. Сегодня вечером мне предстоит сделать важный доклад перед уважаемыми людьми по вопросу, в котором они специалисты. Мне надо освежиться сном, и вот моя постель. А что касается беседы с мистером Бланком, то напоминаю, что вы обещали освободить мистера Берена сразу же, как я представлю доказательства.

Его вид и голос не оставляли никакой надежды. Шериф начал говорить что-то, но меня отвлек стук в дверь. Я пошел в прихожую, говоря себе, что, если это кто-то, кто отложит наше освежение сном еще на какое-то время, я задушу его и оставлю лежать под дверью.

И возможно, что такая участь постигла бы Вукчича, но я не мог бороться с женщиной, а его сопровождала Констанца Берен. Я распахнул дверь. Вукчич начал извиняться, но она не пожелала затруднять себя этим и двинулась вперед.

Я догнал ее и удержал за руку:

— Обождите минуту! У нас гости. Здесь ваш приятель Барри Толмен.

— Кто? — повернулась она ко мне.

— Вы слышали. Толмен.

Она развернулась и ворвалась в комнату Вулфа. Вукчич пожал плечами и последовал за ней. Я вошел следом, думая, что если понадобится метла и совок для мусора, то я смогу принести их позже.

Толмен вскочил на ноги и уставился на нее. Две секунды он был белый, затем принял красивый красноватый оттенок и наконец заговорил:

— Мисс Берен! Слава богу…

Ледяная волна окатила его, и он так и застыл с открытым ртом. Заморозив его, Констанца кинула другой опустошительный взгляд, предназначенный Ниро Вулфу:

— А вы говорили, что поможете нам! Вы сказали, что заставите их освободить моего отца! — (Только самый последний червяк достоин был такого презрения.) — И это вы предложили им проверить списки — ну те, с ответами! Вы, наверное, думали, что никто не узнает…

— Моя дорогая мисс Берен!

— А теперь все знают! Это вы нашли против него улику! Такую улику! А еще притворялись передо мной, мистером Вукчичем и мистером Серваном…

Я поймал взгляд Вулфа и увидел, что его губы шевелятся, хотя и не мог разобрать слов. Сделав шаг вперед, я схватил ее за руку и повернул к себе:

— Послушайте. Дайте же возможность…

Она вырывалась, но я крепко держал ее.

— Она истеричка. Выведи ее отсюда! — резко сказал Вулф.

— Я не истеричка, — спокойно ответила она.

— Нет, истеричка. Все женщины истеричны. Их спокойствие — это только пауза между двумя взрывами. Я хочу кое-что сказать вам. Будете слушать? — Она стояла и смотрела на него, тогда он кивнул. — Благодарю вас. Я приведу объяснения, так как хочу сохранить дружеские отношения с вашим отцом. Когда я предложил сравнить ответы участников с контрольным списком, у меня и в мыслях не было, что это обвинит вашего отца. Напротив, я считал, что это освободит его от подозрений. К сожалению, получилось обратное, и потребовалось распутать недоразумение, которое я невольно вызвал. Единственным способом сделать это — было найти свидетельство, которое подтвердило бы невиновность Берена. Я нашел его. Ваш отец будет освобожден в течение часа.

Констанца в изумлении уставилась на него. С ней произошли те же метаморфозы, что незадолго до этого с Толменом: сначала она стала совершенно белой, потом краска постепенно залила ее щеки.

— Но… но… я не верю. Я только что была там… И они даже не разрешили мне увидеть его…

— Вам больше не нужно ездить. Вы воссоединитесь с отцом здесь, сегодня. Я договорился с вами, мистером Серваном и мистером Вукчичем снять с него это нелепое обвинение, и я сделал это. Мистеру Толмену были предъявлены доказательства. Или вы не понимаете, что я говорю?

Она явно начинала понимать — вид ее совершенно изменился. Глаза ее округлились, от уголков губ к носу протянулись косые складочки, щеки покраснели, а подбородок задергался. Она собиралась разреветься, и, похоже, это было ей на пользу. Примерно полминуты ей казалось, что она сможет удержаться, а затем, поняв, что это невозможно, она повернулась и выбежала из комнаты. Это буквально гальванизировало Толмена. Не тратя времени на прощание, он ринулся к двери, которую она оставила открытой, и исчез.

Мы с Вукчичем переглянулись. Вулф вздохнул.

Шериф зашевелился.

— Вы, конечно, ловкий, — сказал он Вулфу, — и все такое, но, будь я Барри Толмен, вы бы не уехали отсюда ни двенадцатичасовым, ни каким другим поездом, пока все окончательно не прояснится.

— Всего хорошего, сэр, — пробормотал Вулф.

Шериф вышел и с такой силой хлопнул дверью, что я подскочил на стуле.

— Мои нервы, словно рыбка, трепыхающаяся на крючке, — заключил я, придя в себя.

Вулф посмотрел на Вукчича.

— Ну, Марко? — осведомился он. — Я думаю, мы можем все-таки поздороваться. Ты за этим пришел?

— Нет. — Вукчич запустил пальцы в волосы. — Я считал своим долгом быть с дочкой Берена, и, когда она решила ехать в Квинби — это городок, где находится тюрьма, я отвез ее. А там ее не пустили повидаться с отцом. Если бы я знал, что ты уже нашел свидетельства, которые оправдывают его… — Он встряхнулся. — А кстати, что это за свидетельства? Если не секрет.

— Не знаю, секрет это или нет. Мне они больше не принадлежат. Я передал все властям, и их право решать, надо ли обнародовать их. Я тебе одно скажу, и это не секрет: я сегодня не ложился.

— Совсем?

— Совсем.

Вукчич усмехнулся:

— Ты не выглядишь особенно усталым. — Его пальцы снова оказались в волосах. — Послушай, Ниро. Я хочу тебя кое о чем спросить. Дина приходила к тебе сегодня вечером. Так ведь?

— Да.

— Чего она хотела? Если, конечно, ты можешь мне сказать.

— Суди сам. Она сказала, что принадлежит к особому типу женщин и она думает, что ты думаешь, будто я подозреваю тебя в убийстве Ласцио. — Вулф скорчил гримасу. — И она похлопала меня по плечу.

— Она просто дура! — сердито сказал Вукчич.

— Полагаю, что так. Но очень опасная дура. Хотя, конечно, яма во льду опасна только для любителей кататься на коньках. Это не мое дело, Марко, но ты сам воспитал в ней это.

— Знаю. Какого дьявола она решила, что я думаю, будто ты меня подозреваешь?

— Ты ей этого не говорил?

— Нет. А она утверждает, что говорил?

Вулф покачал головой:

— Прямо — нет. Однако она сказала, что ты поведал ей о моих вопросах по поводу радио и танцев.

Вукчич кивнул с мрачным видом. После долгого молчания он сказал:

— Да, у нас был разговор. Даже два. Она, без всякого сомнения, опасна. Она ухитряется… Ты должен понимать, что она была моей женой пять лет. Вчера я снова близко ощутил ее, она была в моих объятиях. Это не ее уловки, я знаю все ее уловки, это просто была она. Ты не сможешь это понять, Ниро, даже почувствовать. На тебя это не произведет никакого действия, потому что ты воздвиг себе баррикаду. Как ты говоришь, яма во льду опасна только для любителей коньков. К черту все! Что интересного в жизни, если бояться…

— Марко! — сварливо прервал его Вулф. — Я всегда говорил, что у тебя дурная манера. Когда споришь с собой, держи это при себе. Не делай вид, что убеждаешь меня, и прекрати взывать ко мне. Ты прекрасно знаешь, что интересного в жизни. В ней интересны человеческие существа, среди которых принято благородно и разумно контролировать потребности, которые роднят нас с собаками. Человек не грызет кости и не лает на заднем дворе от заката до рассвета. Он ест хорошо приготовленную пищу, если может ее получить, в разумных количествах и проявляет свой пыл в разумных пределах.

Вукчич встал. Нахмурившись, он пробурчал своему старинному другу:

— А я, значит, лаю, да?

— Да. И сам знаешь это.

— Ладно. Мне жаль. Ужасно жаль. — Он повернулся и покинул помещение.

Я встал и подошел к окну поправить штору, которая сбилась от бесконечного хлопанья дверьми. В густом кусте прямо передо мною распевала птица. Я понаблюдал за ней. Затем вернулся и поместился напротив Вулфа. Глаза его были закрыты, и я с интересом смотрел, как его тушу колыхали глубокие вдохи.

— Во всяком случае, — зевнув, сказал я, — благодарение Богу, все наконец ушли. Уже около десяти, и вам бы неплохо вздремнуть, не говоря уже обо мне.

Он открыл глаза:

— Арчи, я привязан к Марко Вукчичу. Я ловил с ним стрекоз в горах. Ты понимаешь, что этот дурак дает возможность той дуре еще раз сделать его дураком?

Я снова зевнул:

— Прислушайтесь к своим словам. Если бы такую фразу произнес я, вы выгнали бы меня из комнаты. Вы в неважной форме. Говорю вам, нам обоим надо поспать. Разве не этого вы хотели, когда сказали Толмену, что выходите из игры?

— Конечно. Мистер Берен оправдан. Нам больше нечего делать. Мы уедем сегодня же.

— О’кей. Теперь, ради бога, давайте ляжем спать.

Вулф закрыл глаза и снова вздохнул. Кажется, он намеревался еще немного поволноваться о Вукчиче. Тут я ему ничем не мог помочь. Я встал и пошел к двери, собираясь не только вывесить табличку «Не беспокоить», но и дать соответствующие инструкции Зеленым Курткам в холле.

Я уже взялся за ручку двери, как его голос остановил меня:

— Арчи, ты спал дольше, чем я. Я хочу сказать, мы не вынимали мою речь с тех пор, как приехали. Мне надо ее повторить не меньше двух раз. Ты не знаешь, в каком она чемодане? Достань ее, пожалуйста.

Если бы мы были в Нью-Йорке, я бы тут же оставил службу.

Глава 13

В десять часов я, отчаянно зевая, сидел на стуле у окна и держал в руках отпечатанную на машинке речь, мое собственное произведение. Мы добрались уже до девятой страницы.

Вулф, опираясь на четыре подушки, сидел передо мной на постели, открывая взору приблизительно пол-акра желтой шелковой пижамы. На ночном столике возле кровати красовались две бутылки из-под пива и пустой стакан. Он нахмурился на мои носки и продолжал:

— «…Но неописуемый аромат нежнейшей ветчины из Джорджии, которая качеством, по моему мнению, значительно превосходит европейскую, достигается не за счет способов копчения. Правильное вскармливание и внимательный уход, конечно, очень важны, но эти качества можно встретить в Ченстохове и в Вестфалии даже чаще, чем в Джорджии. У поляков и вестфальцев есть хорошие свиньи, умение и знания, но кое-чего у них нет, а именно земляных орехов». — Он остановился, чтобы прочистить нос.

Я переменил позу.

— «Из свиньи, — продолжал он, — пищу которой на пятьдесят-семьдесят процентов составляют земляные орехи, получается ветчина невероятно тонкого вкуса и отменной сочности, которая, если ее правильно приготовить и хранить, оставит позади любую в мире. Я привел этот пример, чтобы показать один из путей, которым американцы вносят свою лепту в мировую кулинарию, и как еще одно доказательство того, что вклад американцев в почетный список изысканных блюд основан на таких продуктах, которые просто растут здесь и не нуждаются в обработке. Краснокожие индейцы ели индеек и картофель еще до прихода белых, но вскормленных земляными орехами свиней они не ели. Эта незабываемая ветчина не подарок природы, это плод творческой фантазии, упорства экспериментаторов и проницательности знатоков. Похожие результаты достигаются при включении в рацион цыплят голубики, которую начинают давать…»

— Минутку. Не цыплят, а домашней птицы.

— Цыплята и есть домашняя птица.

— Вы просили останавливать вас…

— Но не спорить со мной.

— Спор затеяли вы, а не я.

Он помахал рукой:

— Продолжим. «…Которую начинают давать на первой неделе. Аромат четырехмесячного петушка, который с детства в большом количестве ел голубику, когда он приготовлен с грибами, эстрагоном и белым вином. Или возьмите другое американское блюдо — кукурузный пудинг с цыплятами, луком, петрушкой и яйцом, блюдо просто изысканное, оно уникально. Это, без сомнения, высокая кухня. Этот пример даже лучше, чем со свиньями, вскормленными земляными орехами, поскольку в Европе нет таких орехов. Но там есть цыплята». Цыплята, Арчи?

— Домашняя птица.

— Не важно. «Но там есть цыплята и голубика, но никому в течение веков не пришло в голову объединить их и порадовать нас результатами. Другой пример изобретательности…»

— Эй, подождите! Вы пропустили целый абзац: «Вы можете возразить…»

— Ах да! Не мог бы ты посидеть спокойно? У тебя все время скрипит стул… «Вы можете возразить, что все это не относится к собственно кулинарии, но при ближайшем рассмотрении вы, полагаю, согласитесь, что тут прямая связь…»

Я встал. Мои руки и ноги онемели, и я просто не мог сидеть спокойно. Не спуская глаз с машинописного текста, я подошел к столу и с наслаждением осушил стакан воды. Вулф монотонно гудел. Я решил больше не садиться и встал посередине комнаты, напрягая и расслабляя мышцы ног, чтобы разогнать кровь.

Трудно сказать, что насторожило меня. Я не мог ничего увидеть, потому что смотрел в текст, а до открытого окна было не менее десяти футов. Вряд ли я что-нибудь услышал. Однако нечто заставило меня резко повернуть голову. Но даже тогда я увидел лишь движение в кустах за окном. И уже совсем непонятно, какая сила заставила меня швырнуть листки текста прямо в окно. В ту же минуту показался ствол ружья, я увидел дым, почувствовал запах пороха и услышал голос Вулфа:

— Посмотри, Арчи.

Я посмотрел и обнаружил, что по его щеке течет струйка крови. Секунду я не мог двинуться с места. Мне хотелось выпрыгнуть в окно, поймать сукина сына и по-свойски проучить его. Вулф не был мертв, он сидел в той же позе. Но крови было много. Я подскочил к кровати.

Он разжал губы, чтобы спросить:

— Где рана? Череп? Мозг?

— Черт, нет! — Я был занят осмотром, и от наступившего облегчения у меня сел голос. — Откуда бы взяться мозгу? Уберите руки и сидите смирно. Подождите, я сейчас принесу полотенце. — Я слетал в ванную и, обмотав одним полотенцем его шею, другим стал промокать кровь. — Челюсть, кажется, не затронута, пуля попала в мякоть. Чувствуете слабость?

— Нет. Принеси мое зеркало для бритья.

— Подождите, пока я…

— Принеси зеркало!

— О господи! Держите полотенце. — Я снова метнулся в ванную, вручил ему зеркало и направился к телефону. Девичий голос ласково пожелал мне доброго утра. — Да, доброе утро. Разве это не телефон доктора?.. Нет, погодите, я не хочу говорить с ним, пошлите его сейчас же сюда, в человека стреляли, номер шестьдесят в павильоне «Апшур»… Я сказал: стреляли, пришлите доктора, Оделла и полицейского, если он есть поблизости, и еще бутылку бренди. Поняли? Всего хорошего, вы — чудо!

Я вернулся к Вулфу. Всякий раз, когда мне хочется посмеяться, я вспоминаю, как он выглядел в ту минуту. Одной рукой он придерживал на шее полотенце, в другой у него было зеркало, в которое он смотрел с непередаваемым отвращением. Я заметил, что губы его плотно сжаты, чтобы кровь не попала в рот. Я взял носовой платок и снова начал промокать.

Он чуть дернул плечом.

— Кровь затекла за воротник. — Он подвигал нижней челюстью. — Когда я делаю так, то ничего не чувствую. — Он положил зеркало на кровать. — Ты не можешь остановить это проклятое кровотечение? Послушай, не нажимай так сильно. Что это там, на полу?

— Ваша речь. Думаю, в ней дырка от пули, а так с ней все в порядке. Вам нужно лечь. Не спорьте, черт побери! Подождите, я уберу эти подушки.

Я заставил его принять горизонтальное положение, подложил ему под голову пару небольших подушек, затем намочил полотенце и положил ему на голову. Он закрыл глаза. Я успел сменить полотенце два раза, прежде чем раздался громкий стук.

Явился толстенький лысый доктор в очках и с чемоданчиком и сестра. Не успел я проводить их к больному, как еще кто-то появился из холла. Это был Клей Эшли, управляющий Канова-Спа. Он напустился на меня:

— Кто-это-сделал-когда-это-случилось-где-он-кто-это?

Я попросил его заткнуться и вернулся к врачу и сестре. Лысый док был совсем не шляпа. Сестра поставила чемоданчик на стул, а док склонился над Вулфом, не задавая мне никаких вопросов. Вулф попробовал повернуться, но доктор приказал ему лежать смирно.

— Черт побери, должен же я видеть ваше лицо! — запротестовал Вулф.

— Зачем? Чтобы убедиться, что я врач? Все в порядке. Лежите спокойно.

— Что это за чертовщина? — послышался голос Клея Эшли где-то возле моего локтя. — Вы говорите, в него стреляли? Что произошло?

— Тихо там, пока я не разберусь, что с ним! — даже не обернувшись, властно сказал док.

В дверь снова настойчиво постучали. Я пошел открывать, и Эшли последовал за мной. Это был мой приятель Оделл с парочкой полицейских. За ними маячила Зеленая Куртка из главного холла.

— Убирайся отсюда и держи рот на замке! — велел Эшли Зеленой Куртке.

— Я только хотел сказать вам, сэр, что слышал выстрел, и двое гостей послали узнать…

— Скажи им, что ты ничего не знаешь. Скажи, что это был случайный выстрел. Понятно?

— Да, сэр.

Я проводил всю четверку в свою комнату. Игнорируя Эшли, так как Вулф считал, что он буржуа, я обратился к полицейским:

— Ниро Вулф сидел в кровати и повторял речь, которую должен произнести сегодня вечером. Я стоял в четырех ярдах от открытого окна и смотрел в текст, чтобы поправлять его. Что-то за окном привлекло мое внимание: не знаю, движение или звук. Я взглянул за окно, и единственное, что я сумел отчетливо разглядеть, было легкое движение ветки. Я швырнул по направлению к окну рукопись и в ту же минуту увидел ствол ружья. Вулф окликнул меня, с его щеки капала кровь, и я подошел, чтобы осмотреть его. Потом я позвонил и вытирал кровь, пока не пришел врач, а это было за минуту до вас.

Один из полицейских вытащил блокнот:

— Ваше имя?

— Арчи Гудвин.

Он записал.

— Вы заметили в кустах кого-нибудь?

— Нет. Позвольте сказать, что прошло не больше десяти минут с момента выстрела. Я сообщил все, что знаю. Если вы оставите вопросы на потом, то можете пойти по горячему следу.

— Я хочу видеть Вулфа.

— Чтобы спросить, не я ли стрелял в него? Я не стрелял. Но я знаю, кто это. Это тот же человек, который во вторник зарезал Ласцио. Не знаю, как его зовут, но это был тот же парень. Вы двое хотите поймать этого молодчика? Так идите по следу, пока он не остыл.

— Почему вы решили, что это тот же, кто убил Ласцио?

— Потому что Вулф стал копать слишком глубоко, и тому это не понравилось. Вообще-то, найдется немало людей, которые предпочли бы видеть Ниро Вулфа мертвым, но не в этих краях.

— Вулф в сознании?

— Безусловно. Сюда, пожалуйста.

— Пошли, Билл.

Они потопали туда, за ними Эшли и я, а Оделл позади. На столе в комнате Вулфа были разложены бинты и прочие штуки, работал электрический стерилизатор, Вулф лежал на правом боку спиной к нам, и доктор что-то делал с его лицом.

— Ну как, док?

— Кто тут еще? — Доктор повернул голову. — А-а, это вы, ребята. Сквозная рана щеки. Я зашиваю ее.

— Кто это? — осведомился голос Вулфа.

— Молчите. Полиция штата.

— Арчи? Ты где, Арчи?

— Здесь, шеф. — Я шагнул вперед. — Ребята хотят узнать, не я ли стрелял в вас.

— С них станется. Идиоты. Убери их отсюда. Убери всех, кроме доктора. Я не гожусь для приема гостей.

— Мы хотели спросить, мистер Вулф… — начал полицейский.

— Мне нечего сказать, кроме того, что кто-то выстрелил в меня через окно. Разве мистер Гудвин не сказал вам этого? Вы полагаете, что можете поймать его? Попробуйте.

— Это не разговор, — раздраженно сказал Клей Эшли. — Вся эта чертовщина началась с того, что я позволил собраться здесь людям, которые не входят в мою клиентуру. Совсем не входят. Мне кажется…

— Я знаю, кто это. — Вулф начал поворачивать голову, но врач мягко остановил его. — Это мистер Эшли. Его клиентура! Тьфу! Выстави его отсюда! Выстави их всех! Ты слышишь меня, Арчи?

— Хватит! — решительно сказал доктор. — Когда он говорит, рана начинает кровоточить.

Я сказал полицейским:

— Идите, ребята. Он уже далеко, вам ничто не угрожает. Вы тоже, — обратился я к Эшли. — Передайте вашей клиентуре мое почтение. Проваливайте!

Я проводил их до главного холла. Там Оделл и Эшли оказались впереди, и я дернул за рукав одного из полицейских. Тот остановился. Второй, увидев это, остановился тоже.

— Послушайте, — сказал я им. — Мое предложение пуститься в погоню не понравилось вам. Попробую еще разок. Тип, что зарезал Ласцио и стрелял в Вулфа, даром времени не теряет. Ему может прийти в голову еще поупражняться в стрельбе. Стоит чудесная погода, и Вулф не захочет закрывать окна или задергивать шторы. И черт меня побери, если я стану сидеть там и караулить, не шевельнется ли ветка куста! Мы приехали к вам в штат живые и хотим уехать сегодня в ноль сорок. Как насчет того, чтобы поставить пост под нашими окнами? Там есть чудесная скамейка.

— Весьма признательны. — В голосе его слышался сарказм. — Не послать ли в Чарлстон за полковником, чтобы вы могли дать ему указания?

Я махнул рукой:

— Я очень расстроен. Я не спал, в моего шефа стреляли, и пуля чудом не попала в мозг. — Я старался говорить как можно вежливее. — Было бы очень неплохо, если бы за нашими окнами понаблюдали. Вы сделаете это?

— Да. Я позвоню и вызову, кого надо. — Он уставился на меня. — Вы ничего больше не видели, а?

Я сказал, что нет, и они ушли.

В комнате Вулфа разыгрывался спектакль оказания помощи пострадавшему. Наблюдая, я стоял в ногах кровати, и вдруг мой взгляд упал на странички речи, все еще лежавшие на полу. Я поднял их и внимательно осмотрел. Так и есть, пуля прошла насквозь и погнула скрепку, которой были зажаты листы. Я разгладил бумагу, положил рукопись на бюро и вернулся на свой пост в изножье кровати.

Доктор работал неторопливо, но тщательно и квалифицированно. Он начал зашивать рану, и Вулф, лежавший с закрытыми глазами, шепотом сообщил мне, что отказался от обезболивания. Его рука, вытянутая вдоль одеяла, сжималась в кулак каждый раз, когда игла протыкала кожу. Он мычал. После нескольких стежков он спросил доктора: «Мое мычание не мешает вам?» — «Нет», — сказал доктор, и мычание стало громче. Когда со штопкой было покончено, доктор приступил к перевязке и сказал мне, что рана, хотя и поверхностная, довольно болезненная, а потому пациенту нужен покой. Он перевязал так, что ничего не нужно было трогать до приезда в Нью-Йорк. Пациент настаивает все-таки вечером произнести речь, но если в результате такого напряжения мускулов потечет кровь, следует вызвать доктора. Лучше всего пациенту оставаться в постели до обеда.

Он закончил. Сестра помогла ему собрать все причиндалы, включая окровавленные полотенца. Она предложила Вулфу помочь переменить испачканную пижамную куртку, но он отказался. Я достал чековую книжку, но доктор сказал, что поставит услуги в счет, обошел вокруг кровати, заглянул в лицо Вулфу и сделал последние предостережения.

Я проводил их до самого холла и сказал Зеленой Куртке, что в номере 60 никаких посетителей не принимают. Пациент лежал на правом боку, закрыв глаза.

Я снял трубку:

— Алло, это коммутатор? Слушайте. Доктор сказал, что мистеру Вулфу нужен покой. Нельзя ли сделать так, чтобы телефон не звонил? Я не знаю…

— Арчи! Отставить это.

— Подождите минутку, — сказал я в трубку. — В чем дело, сэр?

Вулф, не шевелясь, проговорил:

— Отмени свое распоряжение насчет телефона.

— Но вы…

— Отмени.

Я попросил коммутатор восстановить статус-кво, повесил трубку и подошел к страдальцу:

— Прошу прощения. Я ни в коем случае не желаю встревать в ваши личные дела. Если вы желаете, чтобы телефон трезвонил…

— Я этого не желаю. — Он открыл глаза. — Но мы ничего не сможем сделать, оставшись без связи. Ты, кажется, сказал, что пуля продырявила мою речь? Дай мне посмотреть, пожалуйста.

Он говорил таким тоном, что я не стал спорить, взял с бюро рукопись и передал ему. Он перелистал ее и, обнаружив ущерб, нанесенный пулей, нахмурился еще сильнее.

— Надеюсь, ты сможешь прочитать это, — сказал он, отдавая рукопись. — Зачем ты ее бросил?

— Затем, что держал ее в руках. Если бы она не приняла на себя удар, вы могли бы получить серьезную рану или, что я тоже допускаю, пуля вообще могла не долететь до вас. Это зависело от его меткости.

— Этот человек — болван. Я ведь уже умыл руки. У него был великолепный шанс избежать разоблачения. Но теперь мы поймаем его.

— О! Без сомнения.

— Конечно. Я очень терпелив. Но, Бог свидетель, я не собираюсь делаться покорной мишенью. Пока меня перевязывали, я обдумал детали. У нас мало времени. Дай мне зеркало. Воображаю, на кого я похож.

— Вас чудесно декорировали. — Я передал ему зеркало. Он принялся внимательно изучать свое отражение. — Что до этой птицы, я за то, чтобы поймать ее, но ваш вид, да и доктор сказал…

— Тут уж ничем не поможешь. Закрой окна и задерни шторы.

— Будет темно. Я просил полицейского установить пост под окном.

— Делай, как я сказал, пожалуйста. Я не доверяю полиции. Кроме того, я буду все время смотреть в окно и не хочу, чтобы мой мыслительный процесс прерывался. Нет, до самого низа, будет полно света. Так лучше. И другое окно. Хорошо. Теперь принеси мне белье, чистую рубашку и халат.

— Вам нужно лежать.

— Ерунда. Когда лежишь, к голове приливает больше крови, чем когда сидишь. Если к нам придут, мне все равно не удастся прилично выглядеть из-за этой чертовой повязки, но хоть не придется извиняться за неглиже. Принеси белье.

Пока он проделывал со своей тушей различные манипуляции, переведя ее сначала в сидячее положение, а потом поставив вертикально, я собирал нужные предметы. Паузы он отмечал громким сопением. Сняв окровавленную пижаму, Вулф с неодобрением рассмотрел ее. Я принес влажное и сухое полотенца. Пока мы занимались его туалетом, он давал мне инструкции:

— Все, что мы можем сделать, — это перебрать возможные варианты, пока не наткнемся на факт, который будет однозначным. Ненавижу такую работу, но на данном этапе у нас нет другого выхода. Ты знаешь, как выкрасить человека жженой пробкой? Ну, у тебя будет возможность попробовать. Раздобудь пробку, ливрею Канова-Спа среднего размера. Не забудь о кепке. Но, прежде всего, закажи Нью-Йорк. Нет, не эти носки, дай черные — возможно, я буду неважно себя чувствовать и не смогу сменить их перед обедом. Нам нужно еще выбрать время дочитать речь. Надеюсь, ты помнишь номера Сола Пензера и инспектора Кремера. Да, но, если мы будем говорить с ними, не нужно, чтобы дежурный на коммутаторе узнал об этом. Надо как-то этого избежать.

Глава 14

Мой приятель Оделл стоял в холле с огромным пальмовым листом в руках. Он бросил на меня недоверчивый взгляд, которого я не заслужил.

— Я не собираюсь обсуждать роковой день, — сказал я, — и еще менее собираюсь соваться не в свое дело. Я говорю прямо: мне надо только удостовериться, действительно ли частные телефонные разговоры остаются частными. А вы говорите, надо спросить управляющего. Да какой вы, черт возьми, частный детектив, если не разбираетесь в собственном хозяйстве? Вы наблюдаете за мной, а чуть не угоди вам, начнете швырять камни. И вообще, в этом вашем Канова-Спа гостям приходится нелегко. Если не зашибут камнем, то зацепят пулей. А?

Даже не стараясь скрыть своего недоверия, он начал двигаться:

— О’кей. В следующий раз, когда мне придет в голову пошутить, я придумаю что-нибудь из жизни Пэт и Майка. Пошли.

Мы миновали холл, спустились на лифте и пошли по узкому боковому коридору. По его сторонам были комнаты с дымчатым стеклом в дверях. Он открыл одну из них. Комната была небольшая. Длинный коммутатор достигал чуть ли не пятнадцати футов, перед ним спиной к двери сидели шесть девушек. Оделл подошел к сидевшей с краю, пошептался с ней и показал мне пальцем на третью в ряду. Сзади шея ее казалась немного костлявой, но, когда она обернулась, я увидел мягкую белую кожу и многообещающие голубые глаза. Оделл что-то сказал ей, она кивнула.

— Я выдумал новый способ звонить по телефону, — обратился я к ней. — Мистер Вулф из шестидесятого хочет позвонить в Нью-Йорк, а я постою и посмотрю, как вы будете это делать.

— Из шестидесятого? Это тот, в кого стреляли?

— Точно.

— А вы сказали мне, что я чудо.

— Точно. Вообще-то, я пришел это проверить. Если вы сразу же соедините…

— Извините. — Она повернулась к коммутатору, произнесла несколько слов, послушала и что-то куда-то воткнула. Когда она кончила, я сказал ей:

— Нью-Йорк, Либерти 2–3306. Соедините прямо с шестидесятым.

Она усмехнулась:

— Личное руководство телефонными переговорами, а?

— Именно. Давно я так не веселился.

Она занялась делом. Тут я заметил, что Оделл вытащил блокнот и карандаш и что-то усердно записывает. Я выворачивал шею как мог, чтобы заглянуть в его каракули, затем любезно обратился к нему:

— Мне нравится, когда люди знают свое дело, как вы. Чтобы избавить вас от необходимости подслушивать, следующий звонок будет по телефону: Спринг 7–3100, Нью-Йорк, Главное полицейское управление.

— Весьма благодарен. Он что, взывает о помощи, получив легкую царапину на физиономии?

Я что-то промямлил, так как наблюдал за работой телефонистки. Коммутатор был старого образца, и нетрудно было понять, подслушивает она или нет. Девушка нажимала какие-то кнопки, вставляла и выдергивала какие-то штекеры. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем я услышал ее голос:

— Мистер Вулф? Нью-Йорк на проводе. Говорите, пожалуйста. — Она одарила меня улыбкой. — Вы предполагали, я кому-нибудь расскажу об этом? Не мистеру ли Оделлу?

Я улыбнулся в ответ:

— Не забивайте головку этой чепухой. Будьте умницей, дорогое дитя…

— И будете носить бриллианты. Знаю. Вы слышали… Извините.

Оделл никак не хотел уйти. Он ждал добрых четверть часа, пока Вулф переговорит с Солом Пензером, и не меньше, пока тот беседовал с инспектором Кремером. Когда с этим было покончено, я счел своим долгом спросить, что она предпочитает — бриллианты или рубины? Она ответила, что больше всего хотела бы получить новую Библию, а то она так усердно читает свою, что та совсем истрепалась. Я сделал вид, будто собираюсь погладить ее по волосам, но она быстро наклонила голову, а Оделл дернул меня за рукав.

Я простился с ним в холле, рассыпаясь в благодарностях, и заверил, что мы не забыли о его притязаниях на отель «Черчилль» и что мистер Вулф при первой же возможности замолвит за него словечко мистеру Лиггетту.

Минуту спустя такая возможность представилась мне самому, но я был слишком занят. Спеша выполнить следующее поручение, я шел мимо конюшни, возле которой стояли несколько лошадей и грумы в зеленых куртках. Мне нравится смотреть на лошадей с расстояния десяти футов, и я замедлил ход. Тут-то я и заметил Лиггетта: в костюме для верховой езды, явно взятом напрокат, он спрыгивал с крупного жеребца. Я притормозил, потому что надеялся увидеть еще кое-кого из гостей, но мне не повезло. Не то чтобы я имел что-нибудь против гостей, но человек, который платит двадцать баксов в день за комнату, всегда или слишком лоснится, или выглядит так, словно родился с больным животом. Уверен, будь я лошадью…

Но у меня были дела. Вулф сидел в комнате один уже больше получаса, и, хотя я строжайше запретил служащему впускать к нему кого бы то ни было и запер дверь, но все равно чувствовал беспокойство. Так что я помчался в «Покахонтас». У входа мне повстречались Лизетт Путти и Валенко с теннисными ракетками. На веранде сидела с вязаньем мамаша Мондор. Перед самым входом в машине курили полицейский и какой-то уродец в штатском. Обе гостиные были пусты, зато в кухне толпился народ: повара, поварята, Зеленые Куртки, наши кулинары. Все они метались и были страшно возбуждены. Шли приготовления к ланчу, не говоря уже об обеде, который должен был проиллюстрировать отдельные положения речи Вулфа, то есть состоять из блюд, родиной которых является Америка. Все это, конечно, стряпалось под руководством Луи Сервана, который то и дело возникал откуда-то в белом колпаке и фартуке, смотрел, нюхал, пробовал и давал указания. Я позволил себе ухмылку в адрес Альберто Мальфи, который, тоже при колпаке и фартуке, бегал по пятам за Серваном. Счастливо избежав столкновения с Доменико Росси, я приблизился к председателю. Благородное лицо Сервана нахмурилось, когда он увидел меня.

— А, мистер Гудвин! Я только что узнал об ужасном происшествии с мистером Вулфом. Мистер Эшли позвонил из отеля. Мой гость, наш почетный гость… Это кошмар! Я навещу его, как только смогу уйти отсюда. Это не очень серьезно? Он сможет быть с нами?

Я приободрил его. Тут подошли еще двое-трое, я принял соболезнования в адрес шефа и убедил их подождать с визитами несколько часов. Затем я сказал Сервану, что хотя ненавижу отрывать от дела занятого человека, но мне необходимо сказать ему несколько слов, и мы отправились в маленькую гостиную. Вскоре он вызвал Моултона, старшего официанта, и дал ему инструкции.

Когда Моултон ушел, Серван, немного поколебавшись, сказал мне:

— Я все же хотел бы видеть мистера Вулфа. Мистер Эшли говорит, что двое моих официантов рассказали ему какую-то ужасную историю. Мне понятно их нежелание… но я не могу… Мой друг Ласцио погиб здесь, в моей столовой. — Он провел рукой по лбу. — Все должно было быть так хорошо. Мне за семьдесят, мистер Гудвин, но за всю мою жизнь это самое ужасное происшествие… Я должен вернуться в кухню. Кребтри — хороший человек, но чуть легкомыслен, и я не до конца доверяю ему.

— Забудьте все это. — Я потрепал его по руке. — То есть забудьте об убийстве. Пусть об этом теперь беспокоится Ниро Вулф. Вы выбрали сегодня утром четверых новых членов?

— Да.

— Мне любопытно: что Мальфи? Прошел он?

— Мальфи? В «Les Quinze Maîtres»? Боже упаси, нет!

— О’кей. Мне просто было интересно. Идите в кухню и наслаждайтесь. Я все передам Вулфу.

Он кивнул и исчез. Прошло уже больше часа, с тех пор как я покинул «Апшур», и я со всех ног бросился туда.

После солнца комната Вулфа показалась мне мрачной. Здесь побывала горничная, постель была застелена, и все лежало на своих местах. Вулф сидел в большом кресле у окна и хмурился на последнюю страницу своей речи. Еще в прихожей я начал напевать, чтобы он понял, что все хорошо, а теперь подошел проверить повязку. Она была в порядке. Следов свежего кровотечения не было.

— Все устроилось, — отрапортовал я. — Серван посвятил в детали Моултона. Все шлют наилучшие пожелания и жаждут вас видеть. Серван собирается прислать нам подносы с ланчем. Жаль, что вы тут закупорены. Погода чудесная. Наш клиент пользуется этим и уехал кататься верхом.

— У нас нет клиента.

— Я говорил о мистере Лиггетте. Я все еще считаю, что если уж он предложил вам деньги за работу детектива, то следует доставить ему это удовольствие. Не говоря уже о том, чтобы нанять ему Берена. Вы говорили с Солом и Кремером?

— Разве ты не был у коммутатора?

— Да, но я не слышал, с кем вы говорили.

— Я говорил с ними. — Он вздохнул. — Такие вещи ранят. Что они готовят к ланчу?

— Бог мой, я и не знаю. Там их толпится пятеро или шестеро. Конечно, ранят, а вы не хотите получить за это ни цента. — Я сел и откинул голову на спинку стула, так как устал держать ее прямо. — Но это не все. Вы стали капризнее, чем обычно, да еще бессонница. Я знаю, что вы смеетесь над так называемой рутиной, но мне случалось видеть, каких результатов вы от нее иногда добиваетесь. Не мешало бы выяснить, где были некоторые люди сегодня в четверть одиннадцатого. Если, скажем, вы обнаружите, что Леон Бланк в это время варил в кухне суп, он, ясно, не мог сидеть в кустах и выстрелить в вас. Я только объясняю, как это делается.

— Благодарю покорно.

— Благодарю и продолжаю капризничать, так?

— Я не капризничаю, я просто умный. Я часто говорил тебе, что поиск отрицательных свидетельств — последнее прибежище того, кто не может найти положительных. Собирать и проверять алиби ужасно скучно и почти всегда бесполезно. Нет. Добудь настоящую улику, а если увидишь, что она наталкивается на алиби, сокруши алиби. Во всяком случае, мне не важно, кто в меня стрелял. Я хочу поймать того, кто зарезал Ласцио.

Я уставился на него:

— Что это за загадки? Вы сами сказали, что это тот же самый.

— Конечно. Но раз именно убийство Ласцио заставило его стрелять в меня, то убийство мы и должны расследовать. Пока мы не можем доказать, что он убил Ласцио. Какие мотивы выстрела в меня мы ему предъявим? А если ты не можешь доказать мотив, то на черта нужно знать, где он был в четверть одиннадцатого? Единственное, что может нам пригодиться, — это прямое доказательство того, что он совершил убийство.

— Ну ладно. — Я обреченно махнул рукой. — Все. Вы, конечно же, раздобудете это доказательство.

— У меня оно есть. Сейчас оно проверяется.

— Что или кто?

Он принялся трясти головой, затем выдохся и перестал.

— Оно проверяется. Я не считаю это доказательство решающим, вовсе нет. Надо ждать результатов проверки. Оно так незначительно, что я подготовил это представление с мистером Бланком, ведь у нас мало времени и не следует пренебрегать ни одной возможностью. И потом, это вполне возможно, хотя вряд ли у него есть ружье… Там кто-то стучит.

Из «представления с мистером Бланком» вышла полная ерунда. Единственным его результатом было то, что мне не удалось поспать перед ланчем. Меня это не удивило, думаю, Вулфа тоже, он просто перебирал варианты.

Первыми прибыли Моултон и Пол Уиппл с нужными приспособлениями. Я отвел их к Вулфу, чтобы он им все объяснил, а потом запер в своей комнате. Через несколько минут появился Леон Бланк.

Кулинар и гурман провели приятную беседу. Бланк был огорчен раной Вулфа и долго распространялся на эту тему. Затем перешли к делу. Бланк сказал, что пришел по просьбе Сервана и ответит на любые вопросы мистера Вулфа. Он отвечал очень старательно даже на вопросы, касающиеся степени его знакомства с миссис Ласцио. Бланк подчеркнул, что очень хорошо знал ее, когда она была миссис Вукчич, а он тогда был шеф-поваром в «Черчилле». Но последние пять лет, с тех пор как уехал в Бостон, он видел ее всего два-три раза и практически не разговаривал с ней. Затем Вулф перешел к вечеру вторника, точнее, к тому времени, которое Бланк провел в своей комнате в «Покахонтас», пока остальные дегустировали «Весенний соус». Я не все хорошо слышал, поскольку был в ванной и экспериментировал там со жженой пробкой на тыльной стороне руки. Серван прислал спиртовку и столько пробок, что хватило бы на целый джаз-банд.

Когда Вулф предложил устроить маскарад, Бланк воспротивился, но не очень решительно. Я распахнул дверь ванной и пригласил его. Там мы с ним повеселились. Он разделся до нижнего белья, я сначала натер его кремом, а потом принялся орудовать пробкой. Я не думал, что у меня хорошо получится, я не специалист, но, честное слово, я его перекрасил. Больше всего хлопот нам доставили корни волос и уши. Да еще он жаловался, что я попал ему в глаз. Но он сам виноват: слишком сильно моргал. Он надел униформу и фуражку. Ей-богу, это была недурная работа. Вот только Моултону не удалось раздобыть черные перчатки, пришлось воспользоваться темно-коричневыми.

Я привел его к Вулфу для одобрения, позвонил в «Покахонтас» миссис Койн и сказал ей, что все готово.

Она пришла через пять минут. Я вышел в коридор, объяснил ей суть дела и сказал, что она не должна открывать рот, если хочет, чтобы Вулф помог ей выпутаться из всего этого. Оставив ее в прихожей, я побежал к Бланку. Когда я заканчивал красить его, он пришел в раздражение, но сейчас Вулф умиротворил его. Я поставил его возле кровати на нужном расстоянии, надвинул ему фуражку пониже, заставил прижать палец к губам. Затем подошел к двери и приоткрыл ее ровно на шесть дюймов.

Через десять секунд я позволил Бланку переменить позу и, выведя Лио Койн в коридор, спросил ее:

— Ну?

Она покачала головой:

— Нет. Там был другой.

— Почему вы так решили?

— У этого слишком большие уши. Это не он.

— Вы готовы подтвердить это под присягой?

— Но вы… — Ее глаза сузились. — Вы сказали, мне не придется…

— Конечно. Но насколько вы уверены?

— Совершенно уверена. Этот человек стройнее.

— О’кей. Весьма благодарен. Возможно, мистер Вулф захочет поговорить с вами позже.

Остальные сказали то же. Я показывал Бланка дважды: Полу Уипплу с лица и Моултону со спины. Уиппл готов подтвердить под присягой, что человек, которого он видел в столовой, и этот — разные люди. А Моултон присягнуть не может, раз он видел только спину, но думает, что это не он. Я отослал их в «Покахонтас».

Затем пришлось помочь Бланку отмыться. Это было куда сложнее, чем красить. Я даже не уверен, что он когда-нибудь отмоет свои уши добела. Убедив всех, что он не убийца, Бланк сделался очень мил. Ранение Вулфа и жженая пробка Бланка извели в тот день весь запас полотенец в Канова-Спа.

— Я согласился, потому что меня попросил Луи Серван, — сказал Бланк Вулфу. — Я знаю, что убийц полагается наказывать. Если бы я был убийцей, то меня следовало бы наказать. Это страшное испытание для нас, мистер Вулф, страшное. Я не убивал Филипа Ласцио, но, если бы, чтобы вернуть его к жизни, мне нужно было бы шевельнуть пальцем, знаете, что бы я сделал? Я бы сделал так. — Он засунул обе руки в карманы как можно глубже.

Затем Бланк повернулся, чтобы уйти, но его задержали. Наша программа заставила снять эмбарго с посетителей, и вот первый уже настойчиво стучал в дверь.

Это был мой приятель Барри Толмен.

— Как мистер Вулф?

— Побит, но полон боевого пыла. Заходите.

Он вошел и открыл было рот, но вдруг увидел, кто стоит позади него:

— О, вы здесь, мистер Бланк?

— Да. По просьбе мистера Сервана…

— Мы проводили эксперимент, — вставил Вулф. — Не думаю, что вам стоит терять время с мистером Бланком. Как считаешь, Арчи? Мистер Бланк убил мистера Ласцио?

Я покачал головой:

— Нет, сэр. Три промаха. Соперник удалился.

Толмен посмотрел на меня, на Вулфа, на Бланка.

— Ну раз так… Тем не менее вы можете мне понадобиться. Вы будете в «Покахонтас»?

Без особого восторга Бланк ответил ему «да», выразил надежду, что к обеду Вулфу станет лучше, и ушел. Проводив его, я вернулся в комнату. Толмен сидел, склонив голову набок, чтобы лучше видеть повязку Вулфа, а тот говорил:

— Нет, не я, нет, сэр. Доктор все сделал изумительно. Но, уверяю вас, это очень опасно для человека, который стрелял. Взгляните сюда. — Он показал поврежденную рукопись. — Пуля проделала это, прежде чем поразить меня. Мистер Гудвин спас мне жизнь, бросив рукопись в окно. Так он сам говорит. Мне хочется верить в это. Где мистер Берен?

— Здесь. В «Покахонтас»… со своей дочерью. Я сам привез его. Мне позвонили в Квинби, что в вас стреляли. Как вы думаете, это тот же, кто зарезал Ласцио?

— Кто же еще?

— Но за что он вас? Вы же делом больше не занимаетесь.

— Он этого не знал. — Вулф поерзал в кресле, вздрогнул и горько добавил: — Но теперь я не могу не заниматься.

— Очень рад. Не тому, что в вас стреляли, конечно… Вот вы занялись Бланком. Почему вы считаете, что это не он?

Вулф начал объяснять, но тут меня отвлекло прибытие ланча. Луи Серван превзошел самого себя: три огромных подноса несли три официанта, а четвертый открывал им двери и регулировал движение. Я проголодался, и от запахов у меня потекли слюнки. Регулировщик — сам Моултон — поклонившись Вулфу, мгновенно накрыл стол невесть откуда появившейся скатертью.

— Извините, пожалуйста, — сказал Вулф Толмену. Испустив радостное мычание, он поднялся с кресла, пересек комнату и подошел к подносам. Подняв крышку, он низко наклонился и принюхался. Затем посмотрел на Моултона: — Пирожки?

— Да, сэр. Приготовил мистер Валенко.

— Понятно. — Он поочередно снимал крышки, наклонялся, нюхал и удовлетворенно кивал. — Артишоки баригуль?

— Кажется, сэр, он называет это «дригант». Мистер Мондор. Что-то вроде этого.

— Не важно. Оставьте все, пожалуйста. Мы сами накроем на стол, если вы не возражаете.

— Но мистер Серван сказал мне…

— Мне так больше нравится. Пусть все лежит на подносах.

— Я оставлю человека…

— Нет. Прошу вас. У меня важный разговор. Все свободны.

Они ушли. Стало ясно, что, если мы собираемся есть, потрудиться придется мне. Я призвал свои истощенные мышцы к последнему усилию.

— Как будем есть? Как приличные люди или прямо руками?

Он думал целую вечность, потом тяжело вздохнул:

— Нет. Позвони в ресторан и узнай, что у них на ланч.

Я уставился на него:

— Вы не спятили?

— Арчи, — в голосе его звучало бешенство, — можешь себе представить, в каком я состоянии. Это пирожки Валенко и артишоки Мондора. Но откуда, черт побери, я знаю, кто еще торчал в кухне? Эти подносы предназначались нам, и все знали это. Предназначались мне. Я все еще надеюсь уехать сегодня домой. Звони в ресторан и унеси отсюда эти подносы, чтобы до меня не доносился запах. Поставь их в своей комнате.

— Но, ради бога, — потрясенно проговорил Толмен, — если вы действительно думаете… Мы можем послать всю эту еду на анализ…

— Я не хочу посылать ее на анализ, я хочу ее съесть. Но не могу. Не собираюсь. Может, тут все в порядке, но взгляните на меня. Я затерроризирован, я пользуюсь услугами полиции! Что нам даст анализ? Говорю вам, сэр… Арчи?

В дверь опять стучали. Запах еды на подносах привел меня в паршивое настроение, и я таил надежду увидеть на пороге инспектора из Управления здравоохранения, который засвидетельствовал бы, что еда безвредна. Но это был всего лишь служащий из холла. В руках он держал телеграмму, адресованную Ниро Вулфу.

Я вскрыл конверт и передал телеграмму адресату.

— Так, — буркнул он. В его голосе зазвучали новые нотки, и я подозрительно посмотрел на него. Он передал телеграмму мне: — Прочти это мистеру Толмену.

— «Ниро Вулф. Канова-Спа. Никаких бумаг тчк Кремер участвует тчк Веду расследование тчк Позвоню с места назначения Пензер».

— Так-то лучше, — тихо сказал Вулф. — Гораздо лучше. Мы даже можем съесть эти пирожки, но… Нет. Звони в ресторан, Арчи. Мистер Толмен, надеюсь, вы поедите с нами?

Глава 15

Жером Берен потрясал кулаками так, что стул под ним ходил ходуном.

— Великий боже! Грязный пес! Что… — Он внезапно остановился и требовательно спросил: — Вы говорите, это не Бланк? Не Вукчич? Не мой старый друг Зелота?

— Ни один из них, я полагаю, — пробормотал Вулф.

— Тогда я повторяю: грязный пес! — Берен наклонился вперед и похлопал Вулфа по колену. — Я прямо говорю вам: не надо быть псом, чтобы прикончить Ласцио. Это может сделать каждый, буквально каждый. Так, между делом. Конечно, плохо пырять человека в спину, но, когда спешишь, часто не обращаешь внимания на детали. Нет, за убийство Ласцио я никого не назову псом. Но стрелять в вас через окно, в вас — почетного гостя «Les Quinze Maîtres»! И только потому, что вы встали на защиту справедливости! Потому, что у вас хватило здравого смысла понять, что я не мог сделать семь ошибок в этих проклятых соусах! А теперь я расскажу вам… Вы не поверите, когда я расскажу, чем меня там кормили, в этой тюрьме!

Он принялся рассказывать. Это было ужасно. Вообще-то, они с дочерью пришли поблагодарить Вулфа. Было уже около четырех дня. Толмен распорядился поставить возле кустов усиленный пост, так что мы распахнули окна и раздвинули шторы. Солнечный свет заливал комнату. Ланч из ресторана, хотя ему было далеко до пирожков Валенко, выполнил свое предназначение. Даже Вулф, как ни трудно ему было жевать, съел его с аппетитом. Надежду вздремнуть я уже оставил — случай так и не представился. Толмен пробыл почти до конца ланча, а когда нам удалось его спровадить, явились Росси, Мондор и Койн выразить свое сочувствие Вулфу. За ними последовали остальные. Даже Луи Серван выкроил несколько минут, хотя я так и не понял, как ему удалось уйти из кухни. Да еще около трех позвонили из Нью-Йорка. Вулф взял трубку сам. С его стороны разговор состоял преимущественно из мычания. Я сумел только понять, что говорил он с Кремером. Однако мне стало ясно, что плохих новостей он не получил, так как потом он потирал нос и выглядел вполне довольным.

Констанца Берен вот уже двадцать минут ерзала на кончике стула, безуспешно пытаясь вставить слово. Наконец ее отец сделал паузу.

— Мистер Вулф, я… я ужасно вела себя утром.

Он перевел взгляд на нее:

— Верно, мисс Берен. Я давно заметил, что чем красивее женщина, особенно молодая, тем легче она позволяет себе неконтролируемые припадки. Вы осознали, а это уже кое-что. Скажите, когда вы чувствуете, что у вас наступает такое состояние, вы уже ничего не можете поделать? Вы никогда не пробовали?

Она рассмеялась:

— Это был не припадок. У меня не бывает припадков. Я паниковала и сходила с ума, потому что моего отца посадили в тюрьму за убийство, а я точно знала, что он его не совершал. А они думали, что у них есть доказательства, и мне сказали, что это доказательство дали им вы… Как могла я рассуждать? И все это в чужой стране, где я никогда не бывала… Америка — ужасная страна.

— Здесь есть люди, которые не согласятся с вами.

— Наверное… Я думаю, дело не только в стране… может быть, люди, которые здесь живут… О, извините, я не имею в виду вас или мистера Гудвина… Я уверена, что вы очень достойный человек и, конечно, мистер Гудвин тоже, ведь у него жена и столько детей.

— Правда-правда. — Вулф сообщнически посмотрел на меня. — Как дети, Арчи? Хорошо, надеюсь?

— Превосходно, спасибо. — Я махнул рукой. — Черт бы побрал эту мелюзгу, все перевернули вверх дном. Не могу дождаться, когда попаду домой.

Берен вынул изо рта трубку и одобрительно кивнул мне:

— Когда маленькие, они такая прелесть! Моя дочь… — Он пожал плечами. — Она, конечно, очень хорошая, но она сводит меня с ума! — Он нагнулся с явным намерением снова похлопать Вулфа по колену. — Поговорим о возвращении. Мне сказали, что эти собаки могут держать нас всех здесь, сколько им заблагорассудится. Это правда? Только потому, что Ласцио получил нож в спину? Мы с дочерью хотели сегодня вечером уехать в Нью-Йорк, а оттуда в Канаду. Меня выпустили из тюрьмы, но я не свободен. Это так?

— Боюсь, что так. Вы хотели ехать поездом в полночь?

— Хотел. А они говорят, что никто отсюда не уедет, пока они не найдут убийцу этой собаки! Если мы будем дожидаться от этого дурня Толмена и того, другого, с обрубленным ухом… — Он сунул трубку в рот и выпустил облако дыма.

— Нам не придется их дожидаться. — Вулф вздохнул. — Слава богу! Думаю, сэр, вам следовало бы упаковать чемоданы, и если у вас заказаны билеты на поезд, не отказывайтесь. К счастью, вам не придется ждать, пока мистер Толмен докопается до истины. Если…

— Меня могли и не выпустить. Я знаю. Я мог бы получить вот это. — Он ребром ладони показал, как ему оттяпали бы голову. — Я, конечно, был бы в тюрьме и голодал бы. Мы, каталонцы, умеем принять смерть, когда она приходит, но, великий Боже, человек, который способен глотать эту пищу — не человек и даже не животное! Я знаю, чем обязан вам, я буду благословлять вас за каждый кусок, который мне доведется положить в рот. Я обсуждал это с Серваном. Я сказал ему, в каком долгу перед вами, но я не хочу ни перед кем быть в долгу. Я сказал Сервану, что должен отплатить вам… Он наш хозяин, и он деликатный человек. Он сказал, что вы не возьмете денег. Он сказал, что вам предлагали, а вы отказались. Я понимаю и уважаю ваши чувства, раз вы здесь почетный гость…

Новый стук в дверь вынудил меня оставить Вулфа расхлебывать кашу, которую он заварил. Я знал, что в один прекрасный день он доиграется, и, пока я шел к двери, с моего лица не сходила усмешка, допускаю, что весьма злорадная. Я представлял, как он там чувствует себя в роли жемчужины благородства.

Пришел Вукчич. Он сослужил хорошую службу, ворвавшись в разговор и сразу уведя его в сторону от таких вульгарных вещей, как деньги или возмещение услуг. Вукчич был в странном настроении: смущен, мрачен, явно нервничал и говорил на отвлеченные темы. Через несколько минут Берен с дочерью ушли. Тогда он встал перед Вулфом, скрестил руки на груди и заявил, что, несмотря на утреннюю резкость Вулфа, счел своим долгом прийти и высказать свое сочувствие.

— В меня стреляли шесть часов назад, — отрезал Вулф. — Я мог уже умереть.

— Да брось, Ниро. Конечно нет. Они сказали, что затронута только щека, да я и сам вижу.

— Я потерял целую кварту крови. Арчи? Ты сказал, что кварту?

Я ничего такого не говорил, но я всегда лоялен.

— Да, сэр. По меньшей мере. Скорее даже две. Я, конечно, не измерял, но она текла, как река, как Ниагарский водопад, как…

— Достаточно. Спасибо.

Вукчич все еще хмурился. Его грива падала ему на глаза, но он так и не поднял руки, чтобы поправить волосы.

— Мне жаль, — прорычал он. — Если бы он убил тебя… — (Пауза.) — Послушай, Ниро. Кто это был?

— Не знаю. Пока не знаю.

— А ты выясняешь?

— Да.

— Это был убийца Ласцио?

— Да. К черту все это! Когда я говорю, то люблю двигать головой, но не могу. — Вулф бережно приложил кончики пальцев к своей повязке, пощупал ее и дал руке упасть. — Я кое-что скажу тебе, Марко. Та чепуха, что произошла между нами, мы не сможем забыть ее, и это бесполезно обсуждать. Я могу сказать только, что она скоро рассеется.

— Черта с два! Каким образом?

— Естественным. Самой судьбой и мною в качестве ее агента. Во всяком случае, я надеюсь. А сейчас нам нечего сказать друг другу. Ты как наркоман… Нет, я не то хотел сказать. Ты видишь, мы не можем разговаривать. Au revoir[8], Марко.

— О господи, я и не отрицаю, что похож на наркомана!

— Знаю. Ты понимаешь, на что идешь, но идешь. Спасибо, что зашел.

Вукчич наконец расцепил руки. Он медленно провел по волосам три раза, затем, не говоря ни слова, повернулся и вышел.

Вулф долго сидел с закрытыми глазами. Потом глубоко вдохнул и попросил меня взять его рукопись для последней репетиции.

Теперь нас прерывали только телефонные звонки. Звонили Толмен, Клей Эшли и Луи Серван. Следующий посетитель появился только в шесть. Я открыл дверь и, обнаружив, что это Реймонд Лиггетт, тут же изобразил радушную улыбку. Здесь пахло гонораром, а среди прочих моих огорчений мне больно было видеть, как Вулф напрягает мозги, тратит деньги на междугородные переговоры и выпивку для четырнадцати человек, не спит две ночи, получает рану, рискует жизнью и все это никак не фиксируется его банковским счетом. Другой причиной была забота о месте для моего приятеля Оделла. Не то чтобы я считал себя обязанным, просто, занимаясь детективной работой в Нью-Йорке, никогда не знаешь, где пригодится дружеская физиономия. Иметь своим протеже внутреннего детектива «Черчилля» может со временем оказаться полезным.

Так или иначе, пахло деньгами. Первое, что сказал Лиггетт после того, как уселся и произнес положенные слова по поводу порчи физиономии Вулфа, что цель его визита — узнать, не изменил ли Вулф свое мнение о возможности уговорить Берена занять место шеф-повара в отеле «Черчилль».

— Мне странно, что вы все еще хотите этого, — пробормотал Вулф. — Человек, которого обвиняли в убийстве. А как же общественное мнение?

Лиггетт жестом отмел это:

— А почему бы и нет? Люди едят не общественное мнение, а пищу. И вы сами знаете, какой у Берена престиж. Честно говоря, его престиж интересует меня даже больше, чем его стряпня. У меня прекрасный кухонный штат.

— Значит, люди едят престиж. — Вулф нежно погладил свой живот. — Вряд ли мне стоит беспокоиться.

Лиггетт тонко усмехнулся. В его серых глазах сквозило почти такое же раздражение, как в среду утром, а может, и большее. Он пожал плечами:

— Да, но им так нравится. Я помню, что вчера утром вы отказались сделать это, но вы не собирались и расследовать убийство Ласцио. А теперь, как я понимаю, вы переменили планы. Эшли говорит, вы предприняли что-то исключительное, но я так и не понял, что именно.

— Благодарю вас. — Вулф наклонил голову на одну восьмую дюйма.

— Это Эшли говорит. Кроме того, вы что-то нашли, не важно что, но это помогло освободить Берена. Берен это знает, и вы, следовательно, имеете прекрасную возможность передать ему мое приглашение или даже попросить его. Я объяснял вам вчера, что мне необходимо заполучить его. Я могу прибавить, конфиденциально…

— Я не хочу быть вашим конфидентом, мистер Лиггетт.

Лиггетт нетерпеливо прервал это:

— Это не великий секрет. За Береном вот уже два года охотится наш конкурент, Брэнтинг из «Александера». Я знаю, что у Берена назначена с ним встреча завтра в Нью-Йорке. Это главная причина, почему я примчался сюда. Мне нужно договориться с ним раньше, чем он увидится с Брэнтингом.

— А вскоре после вашего приезда его забрали в тюрьму. Такая неудача! Но теперь его выпустили, и он сейчас, скорее всего, в «Покахонтас». Почему, черт возьми, вы не пойдете и не поговорите с ним сами?!

— Я уже объяснил вам вчера. Я не уверен, что уговорю его. — Лиггетт подался вперед. — Слушайте, сейчас идеальная ситуация. Вы вытащили его из тюрьмы, он очень импульсивен, он чувствует благодарность. Вы сможете уговорить его за один раз. Беда в том, что я не знаю, сколько Брэнтинг предложил ему или собирается предложить. Но я все равно дам больше. Вчера я сказал, что готов платить ему сорок тысяч, не пожалею и шестидесяти. Но время поджимает, и я предлагаю семьдесят. Для начала предложите ему пятьдесят…

— Я еще не дал согласия что-либо ему предлагать.

— Но я же говорю вам. Вы предложите ему пятьдесят тысяч долларов в год. Это намного больше, чем он получает в Сан-Ремо, хотя там он, возможно, участвует в прибыли. В любом случае Нью-Йорк — это кое-что. А если вы уговорите его, я заплачу вам десять тысяч долларов.

Вулф поднял брови:

— Вы его хотите, так?

— Я готов нанять его. Мои директора обсудили этот вопрос, и я должен заполучить его. Я, конечно, не владелец «Черчилля», хотя у меня много акций. Вы можете все устроить еще до обеда. Я хотел повидать вас раньше, когда Берена только что привезли, но из-за несчастного случая…

— Никакого несчастного случая. Случай тут ни при чем. — Вулф пощупал повязку. — Вот это при чем.

— Правда. Разумеется. Так вы поговорите с Береном сейчас?

— Нет.

— Вечером?

— Нет.

Лиггетт вскочил:

— Вы что, рехнулись? Вам предлагают десять тысяч, — он стукнул пальцем о палец, — только за это! Почему — нет?

— Нанимать шеф-поваров не входит в мои обязанности. Я детектив. Я привязан к своей профессии.

— Я и не прошу вас менять профессию. Все, что требуется, — это один дружеский разговор. Вы можете сказать ему, что он будет полным хозяином, никто из администрации не станет вмешиваться, он ни перед кем не должен отчитываться.

Вулф поднял палец:

— Мистер Лиггетт, прошу вас. Это пустая трата времени. Я не стану разговаривать с мистером Береном по поводу отеля «Черчилль».

Молчание. Я с трудом сдержал зевоту. Странно, что Лиггетт не забился в истерике — его поведение допускало такую возможность. Но он сидел тихо, ни один мускул не дрогнул на его лице, и смотрел на Вулфа. Вулф, такой же неподвижный, тоже смотрел на него из-под полуприкрытых век.

Молчание продолжалось с минуту. Затем Лиггетт тихо произнес:

— Я дам вам за Берена двадцать тысяч.

— Это меня не интересует.

— Я… я дойду до тридцати. Я дам их вам наличными завтра утром.

Вулф немного помолчал, не сводя с него глаз:

— Нет. Это вам невыгодно. Мистер Берен, конечно, мастер, но он не единственный на свете. Оглянитесь вокруг. Ваши претензии — просто ребячество. Вам дали плохой совет обратиться ко мне. Вы, вероятно, обладаете каким-то здравым смыслом, и, если бы вы руководствовались только своими интересами и полагались только на свой ум, вы бы никогда не пошли на это. Я знаю, что вас прислали сюда, мистер Лиггетт. Это было ошибкой, и это должен был бы знать тот, кто вас сюда прислал. Вы можете пойти и рассказать о своей неудаче, но если вам снова понадобится совет, советуйтесь лучше с самим собой.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Я делаю вам прямое предложение.

Вулф пожал плечами:

— Если я говорю бессвязно, то со мной нельзя иметь дело. Стало быть, доложите о неудаче самому себе.

— Я никому ничего не собираюсь докладывать. — Тон Лиггетта стал резким. — Я пришел к вам, потому что мне это казалось практичным. Чтобы избежать неприятностей. Я могу сделать то, что хочу, без вашей помощи.

— Тогда сделайте.

— Но я хочу избежать неприятностей. Я заплачу вам пятьдесят тысяч.

Вулф медленно, с трудом покачал головой:

— Вам придется доложить о неудаче, мистер Лиггетт. Если правда, что, как сказал один циник, любой человек имеет свою цену, мою вам не осилить.

Зазвонил телефон. Когда человек закипает, я всегда предпочитаю держать его в поле зрения, поэтому я обогнул стул Лиггетта, чтобы не очутиться к нему спиной. Голубоглазая красотка сообщила, что вызывает Нью-Йорк. Услышав хриплый голос Кремера, я передал трубку Вулфу:

— Вас мистер Пурди, сэр.

С горестным мычанием он сделал усилие, чтобы подняться с кресла.

— Это конфиденциальный разговор, мистер Лиггетт, — сказал он, глядя на нашего посетителя. — Так как наше дело закончено… вы не возражаете?..

Лиггетт все понял. Не сказав ни слова, без тени колебания он встал и удалился. Когда дверь за ним закрылась, я повернул в замке ключ.

Вулф говорил с Кремером больше десяти минут. Я сидел и слушал, но так и не смог понять всего. Однако мне стало ясно, что он уже давно водит меня за нос и с этим пора кончать. В список необходимого реквизита нужно включить осветительные лампы.

Едва Вулф повесил трубку и опустился в кресло, как раздался новый звонок. На сей раз красотка сказала мне, что звонят из Чарлстона. Сквозь треск и щелчки я услышал голос, знакомый, как мотив модной песенки.

— Привет! Мистер Вулф?

— Нет, малыш, это председатель Верховного суда.

— О, Арчи! Как вы там?

— Чудесно! Отлично отдыхаем! Подожди, даю мистера Вулфа. — Я передал ему трубку. — Сол Пензер из Чарлстона.

Новый десятиминутный разговор прибавил кое-что к моему представлению о разработанном Вулфом плане. Надо сказать, что кое-какие детали показались мне невероятными. Закончив разговор, Вулф поместился в кресло, осторожно откинул голову и скрестил пальцы на животе.

— Который час? — осведомился он.

Я взглянул на часы:

— Без четверти семь.

Он хмыкнул:

— Чуть больше часа до обеда. Напомни мне, чтобы я сунул речь в карман, когда пойдем туда. Ты можешь запомнить кое-что, не записывая?

— Конечно. Сколько угодно.

— Все это важно. Во-первых, я должен поговорить с Толменом. Надеюсь, он будет в отеле, как условились. Затем надо дозвониться до мистера Сервана, боюсь, это будет нелегко. Кажется, приглашать гостей, когда собираешься уезжать, не полагается. Но мы нарушим традицию. Пока я буду звонить, ты приготовишь все, что нужно, упакуешь чемоданы и организуешь их доставку к поезду. Ближе к полуночи нам будет некогда. Надо еще оплатить счет. Ты, кажется, говорил, что захватил пистолет? Хорошо. Надеюсь, он не понадобится, но держи его при себе. И еще, черт подери, пошли за парикмахером! Я не могу сам побриться. Потом приведешь мистера Толмена и займешься багажом. Я все объясню, пока будем одеваться.

Глава 16

Итак, традиция была нарушена, и, пока Луи Серван не появился на пороге большой гостиной, чтобы пригласить нас в столовую, мне пришлось выслушать на этот счет несколько нелестных высказываний. Однако по большей части ворчанье, пока они маленькими группками потягивали херес или вермут, относилось к другому предмету: было объявлено, что никто не имеет права покидать юрисдикцию Западной Виргинии до особого разрешения властей. Доменико Росси изощрялся в красноречии на этот счет достаточно громко, чтобы слышал Барри Толмен. Последний был явно взволнован, но обворожителен. Рэмси Кит положился на судьбу, а Жером Берен каждую минуту восклицал: «Великий Боже!» Все это выглядело чудовищно, но они оказались не столь глупы, чтобы лишиться аппетита. Подрастерявший свою самоуверенность Альберт Мальфи ухаживал за мамашей Мондор с таким рвением, что, казалось, он думал, это будет важным шагом к успеху на следующих выборах. Реймонд Лиггетт о чем-то тихо беседовал с Марко Вукчичем на диване.

Барри Толмен попытался взять быка за рога. Когда появилась Констанца Берен, он с деловым видом заговорил с ней. Но она так явно не желала замечать его, что мне показалось, будто его и в самом деле не было в гостиной.

Уже пора было переходить в столовую, когда вошла Дина Ласцио. Шум тотчас смолк. Ее отец, Росси, поспешил к ней, следом Вукчич, а за ним и все остальные подошли выказать вдове свое уважение. Она походила на безутешную вдову не больше, чем я на буддийского монаха в нирване, но нельзя же требовать, чтобы женщина, отправляясь с мужем в небольшую поездку, брала с собой на всякий случай траурное платье. Я не слишком упрекал ее и за появление на этом празднике жизни, поскольку знал, что Ниро Вулф специально просил Сервана уговорить ее прийти.

За столом я снова оказался рядом с Констанцей. Это было сносно. Вулф сидел справа от Сервана. Вукчич оказался через стол от Дины Ласцио, а Лиггетт и Мальфи — рядышком, напротив меня. Берен сидел напротив Вулфа, слева от Сервана, а это весьма почетно для типа, которого только что выпустили из тюрьмы. Рядом с ним восседал Клей Эшли и безуспешно старался казаться приветливым. Остальные разместились кто где с редкими вкраплениями женщин. На тарелочке перед каждым прибором лежало каллиграфически выведенное меню:

«LES QUINZE MAÎTRES»

Канова-Спа, Западная Виргиния

Четверг, 8 апреля 1937 г.

ОБЕД ПО-АМЕРИКАНСКИ

Устрицы, запеченные в раковинах

Черепаховый суп по-мэрилендски    «Битое» печенье

Жареная молодая индейка

Рисовые крокеты с айвовым желе

Лимская фасоль в сливках    Булочки «Салли Ланн»

Авокадо «Тодхантер»

Ананасовый шербет    Бисквит

Висконсинский сыр    Черный кофе

Официанты под командованием Моултона приносили и расставляли блюда. Луи Серван с молчаливым достоинством обозревал происходящее. Уже при первой перемене поднялось волнение, ибо устрицы оказались такими свежими и жирными и так пахли, что казалось, их кормили арахисом и голубикой из рук. Поедание устриц сопровождалось целым ритуалом. Официанты, поставив перед каждым по огромной миске с дюжиной устриц, выстроились вдоль ширмы, той самой, за которой сорок восемь часов назад обнаружили тело Филипа Ласцио. Дверь буфетной отворилась, пропустив чернокожего повара в накрахмаленном белом колпаке и фартуке. Он сделал несколько шагов вперед и так смутился, что, казалось, готов был ринуться назад, но Луи Серван встал, показал на него, потом на стол и объявил:

— Разрешите представить вам мистера Гиацинта Брауна, шеф-повара Канова-Спа по рыбным блюдам. Устрицы, которые мы собираемся есть, приготовлены им. Вам решать, достойны ли они чести быть поданными «Les Quinze Maîtres». Мистер Браун просил меня сказать вам, что он благодарит за оказанное ему доверие. Так, Браун?

— Да, сэр.

Раздался взрыв аплодисментов. Браун смутился еще сильнее, поклонился и вышел. Кулинары отсалютовали вилками. Слышался одобрительный шепот.

— Превосходно, — проговорил Пьер Мондор со спокойным достоинством. — Запекали в горячей духовке?

Серван кивнул, вилки опустились, все принялись за дело.

Когда подали черепаховый суп, церемония повторилась. На сей раз приветствия достались Кребтри. Отведав суп, все ощутили прилив восторга и потребовали, чтобы Кребтри вернулся. Многие встали из-за стола, чтобы пожать ему руку. Он совсем не смущался и был явно польщен. Еще двоих представляли, когда подали индейку. Один был Грант, седой, с морщинистым лицом, а другого, высокого, я не знал, так как на нашей вечеринке в среду его не было. Никогда я не пробовал лучшей индейки, но предыдущие блюда были столь обильны, что меня хватило лишь на одну порцию. Эти же ребята — пятнадцать маэстро — ели, как женщина укладывает чемодан: не важно, сколько в него влезает, лишь бы все впихнуть. Не говоря уже о кларете, которым они проталкивали еду. За столом становилось все веселее, и старик Серван расточал счастливые улыбки.

Без всякого сомнения, это был первоклассный обед. Я медленно потягивал вино. Голова чуть-чуть кружилась, и, если бы сейчас понадобилось снова спасать жизнь Вулфа, я не смог бы похвастаться быстрой реакцией.

Никакой натянутости не чувствовалось, всем было легко, в столовой витали приятные запахи кофе и бренди. Наконец в начале одиннадцатого Вулф поднялся, чтобы произнести речь. Однако, честно говоря, больше похож он был на истца, который дает в суде показания о причиненных ему повреждениях. Но такие мелочи его не волновали. Мы все развернули стулья, чтобы оказаться лицом к нему, уселись поудобнее и погрузились в молчание.

Негромко, как на лекции, он начал:

— Мистер Серван, леди, досточтимые кулинары и уважаемые гости. Я ощущаю себя в несколько глупом положении. Вследствие различных причин вам, во всяком случае некоторым из вас, могло показаться забавным мое намерение говорить о вкладе, который внесла Америка в высокую кухню. Я считал, что мне придется призвать на помощь всю убедительность, чтобы доказать вам, что этот вклад существует и достоин обсуждения. Но когда я принимал приглашение, которое очень польстило мне, выступить с этой речью, я и представить себе не мог, насколько ненужными окажутся все эти ухищрения в тот момент, когда мне доведется произносить речь. Говорить о еде очень приятно, но бесконечно приятнее есть ее, и мы ее ели. Один человек как-то уверял меня, что тончайшее наслаждение — закрыть глаза и представлять себе прекрасных женщин. Я обратил его внимание на то, что еще лучше открыть глаза и смотреть на них. «Нет», — возразил он мне, потому что представляемые им женщины были куда красивее тех, что когда-либо попадались ему на глаза. Я могу сколько угодно рассказывать вам о превосходнейших блюдах американской кухни, но это не пересилит впечатления от устриц, черепахового супа и индейки, которые недавно были там, — он широким жестом обвел стол, — а теперь здесь. — И он деликатно указал их нынешнее местонахождение.

Все зааплодировали. «Bien dit!»[9] — закричал Мондор. Серван сиял.

Это было вступление. Вулф перешел собственно к речи. Первые десять минут я ощущал беспокойство. Ничто на свете не доставит мне такого удовольствия, как вид Ниро Вулфа, севшего в лужу, но только не в присутствии посторонних. Когда настанет этот счастливый миг (до сих пор мне не везло), это должно быть представление персонально для Арчи Гудвина, и ни для кого больше. Вот я и опасался, как бы из-за тягот путешествия и бессонницы он не позабыл речь. Но уже через десять минут стало ясно, что беспокоиться не о чем. Волны несли его. Я глотнул коньяку и расслабился.

Когда он добрался до середины, появилась новая причина для беспокойства. Я взглянул на часы: было уже поздно. До Чарлстона всего шестьдесят миль. Толмен говорил, что дорога хорошая и их можно проделать за полтора часа. Но, зная, какая сложная нам еще предстоит программа, я стал всерьез опасаться, что домой мы сегодня не уедем. Кроме того, если что-то случилось с Солом, весь наш план летит к черту. Так что я снова испытал большое облегчение, когда служащий из холла тихо вошел в столовую и подал мне условный знак. Я выбрался из-за стола, стараясь двигаться как можно тише, и на цыпочках вышел.

В маленькой гостиной я обнаружил невысокого носатого парня, который явно нуждался в бритье. Его неизменная поношенная коричневая шляпа лежала у него на коленях. Он встал и протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал:

— Привет, дорогуша. Вот уж не думал, что ты когда-нибудь покажешься мне таким симпатичным. Повернись, каков ты сзади?

— Как мистер Вулф? — осведомился Сол.

— Ничего. Произносит речь, которую мы с ним разучили.

— Ты уверен, что с ним все в порядке?

— А почему бы и нет? А, ты про это. — Я махнул рукой. — Это ерунда. Он считает себя героем. Молю Бога, чтобы в следующий раз подстрелили меня, тогда он перестанет похваляться. Раздобыл что-нибудь?

— Все, что требовалось, — кивнул Сол.

— Тебе надо что-нибудь ему сказать, прежде чем он начнет игру?

— Да нет, не думаю. Я достал все, что он просил. Заставил попрыгать всю чарлстонскую полицию.

— Могу себе представить. Это мой друг Толмен все устроил. А еще я завел приятеля по фамилии Оделл. Он швыряет камни в людей — напомни мне когда-нибудь, чтобы я рассказал тебе. Тут веселое местечко. Теперь подожди здесь, пока тебя не позовут, а мне лучше вернуться. Ты ел что-нибудь?

Он ответил, что его желудок сам следит за этим, и я оставил его. Я вернулся на свое место рядом с Констанцей и, когда Вулф сделал паузу, достал из кармана носовой платок и вытер губы. Вулф искоса взглянул на меня в знак того, что условный сигнал принял. Он вещал теперь о продаже муки тонкого помола на рынках Нового Орлеана, а стало быть, добрался до четырнадцатой страницы. Даже Доменико Росси внимательно слушал, несмотря на специальное подчеркивание того факта, что основные центры кулинарии в Америке — Луизиана, Южная Каролина и Новая Англия — не испытали никакого итальянского влияния.

Вулф закончил. Даже я, зная, какая нам еще предстоит программа и как у нас мало времени, думал, что он все же сделает вежливую паузу, чтобы хотя бы Луи Серван мог сделать какие-нибудь замечания. Но они даже не поняли, что речь закончена. Вулф огляделся — скользнул взглядом по лицам — и продолжил:

— Надеюсь, что не очень наскучу вам, если продолжу уже на другую тему. Я рассчитываю на ваше терпение, ибо то, что я собираюсь сказать, как в моих, так и в ваших интересах. Свое сообщение по кулинарии я закончил. Теперь поговорим об убийстве. Убийстве Филипа Ласцио.

Раздалось движение и шепот. Лизетт Путти пискнула. Луи Серван поднял руку:

— Позвольте. Я хотел бы сказать, что мистер Вулф делает это по нашей с ним договоренности. Грустно заканчивать так обед «Les Quinze Maîtres», но делать нечего. Мы не можем даже… Так или иначе, делать нечего…

Рэмси Кит негостеприимно проворчал, разглядывая Толмена, Мальфи, Лиггетта и Эшли:

— Так вот почему эти люди…

— Да, поэтому. — Тон Вулфа был резок. — Очень прошу вас всех не винить меня, что я вынужден внести печальную ноту. Виноват в этом человек, убивший Ласцио, создавший мрачную атмосферу подозрительности вокруг ни в чем не повинных людей и нарушивший мой и ваш отдых. Следовательно, не только я имею особые причины, — тут он потрогал свою повязку, — для ненависти к этому человеку, мы все их имеем. Кроме того, перед обедом я слышал, как многие из вас жаловались, что должны оставаться здесь до разрешения властей. Вряд ли власти отпустят вас на все четыре стороны, пока имеют основания подозревать, что один из вас — убийца. Поэтому я и рассчитываю на ваше терпение. Вы не можете уехать, пока не будет обнаружен виновный. Именно это я сейчас здесь собираюсь сделать. Я намерен изобличить убийцу и доказать его вину, не выходя из этой комнаты.

Лизетт Путти снова пискнула и прикрыла ладошкой рот. Никто не проронил ни звука. Некоторые озирались по сторонам, но большинство внимательно смотрели на Вулфа.

— Во-первых, — продолжал он, — я должен, полагаю, рассказать вам, что произошло здесь, в этой комнате, во вторник вечером. Потом мы сможем перейти к вопросу, кто сделал это. Все было в порядке, пока соус пробовали Мондор, Койн, Кит и Серван. Стоило Сервану выйти, как Ласцио подошел к столу и поменял местами все блюда с соусом, кроме двух. Без сомнения, он переставил бы и их, если бы не заметил, что Берен уже открывает дверь. Это была злая шутка с целью дискредитировать Берена, а возможно, и Вукчича. Вероятно, после ухода Берена Ласцио хотел поставить блюда в нужном порядке, но не успел, так как был убит. Пока Берен находился в столовой, в гостиной включили радио. Это был заранее условленный сигнал для человека, который ждал, спрятавшись в кустах рядом с окном гостиной…

— Подождите! — раздался негромкий возглас Дины Ласцио. Все повернулись к ней. Было что-то необычное во всем ее облике, может быть, глаза казались более длинными и сонными, чем всегда. Она обращалась к Вулфу: — Должны мы прервать вас, если вы говорите неправду?

— Полагаю, нет, мадам, с вашего разрешения. Если вы будете оспаривать каждое мое заявление, мы ни к чему не придем. Почему бы вам не подождать, пока я закончу? Если я лгу, вы сможете опротестовать меня по всем пунктам.

— Радио включила я. Все это знают. Вы говорите, это условный сигнал…

— Да, говорю. Прошу вас, не будем превращать наш разговор в перебранку. Я говорю об убийстве и выдвигаю серьезные обвинения. Дайте мне закончить, дайте высказать все и тогда возражайте, если можете. Тогда или я буду дискредитирован, или кто-то другой из сидящих здесь будет… Мистер Толмен, вы в Западной Виргинии вешаете?

Толмен кивнул, не сводя глаз с лица Вулфа.

— Значит, кто-то умрет в петле. Как я уже сказал, человек прятался там, — Вулф указал на дверь на террасу, — в кустах, неподалеку от открытых окон гостиной, так что, когда радио известило его, он мог видеть, как Берен вернулся в гостиную. В тот же миг он вошел на террасу и проник в столовую через эту дверь. Стоявший у стола Ласцио удивился, увидев служащего в униформе, а человек надел униформу Канова-Спа и выкрасил себе лицо жженой пробкой. Он подошел вплотную и дал Ласцио узнать себя, потому что Ласцио его хорошо знал. «Смотри-ка, — сказал человек с улыбкой, — разве ты не узнаешь меня? Я мистер Уайт, — (мы будем пока называть его так, ибо он и на самом деле был белый), — я нарядился в этот костюм, мы сейчас сыграем с ними шутку, ха-ха… Это будет очень забавно, ха-ха, Ласцио, дружище. Иди за ширму, а я встану возле стола…» Конечно, никто, кроме Ласцио, не слышал этих слов. Слова могли быть другие, но, какие бы они ни были, цель была достигнута: Ласцио ушел за ширму, а Уайт, взяв со стола нож, ударил его в спину и попал в сердце. Смерть наступила мгновенно, не было ни борьбы, ни крика, достаточно громкого, чтобы его можно было услышать в гостиной или буфетной. Видя, что нож сделал свое дело, мистер Уайт оставил его в спине жертвы и уже выходил из-за ширмы, когда уголком глаза заметил, что дверь в буфетную — вот эта — приоткрыта на дюйм и человек, цветной, смотрит на него в щель. Не знаю, продумал ли он заранее, что следует сделать в таком случае, или просто проявил удивительное хладнокровие, но он спокойно остался стоять на месте, глядя прямо в глаза входившему, и приложил палец к губам. Простой и превосходный жест. Он мог и не знать — скорее всего, не знал, — что в тот самый момент дверь, ведущая на террасу позади него, тоже была приоткрыта и оттуда на него смотрела женщина. Однако его маскарад сработал и в том и в другом случае. Чернокожий увидел подделку, принял его за одного из гостей, решившего устроить розыгрыш, не забеспокоился и не вмешался. А женщина подумала, что это кто-то из служащих, и тоже оставила все как есть. Прежде чем уйти из столовой, мистер Уайт попался на глаза еще одному человеку — старшему официанту Моултону, но тот видел только его спину. Могу назвать всех поименно. Первым в дверь заглянул Пол Уиппл, один из здешних официантов, который, кстати сказать, изучает в Гарварде антропологию. Женщиной, увидавшей Уайта через дверь на террасу, была миссис Лио Койн.

Койн подпрыгнул и впился глазами в жену. Она жалобно посмотрела на Вулфа:

— Но вы же обещали мне…

— Я ничего вам не обещал. Мне очень жаль, миссис Койн, но гораздо лучше не оставлять в тайне ничего.

— Слышали? Ничего не обещал! — возмущенно проворчал Койн.

— Прошу вас! — Вулф поднял руку. — Уверяю вас, сэр, у вас и вашей жены нет причин для беспокойства. Мы все должны быть благодарны ей. Если бы она не прищемила палец дверью и не попросила бы вас поцеловать его в моем присутствии, очень возможно, что мистер Берен оказался бы в петле вместо того, кто заслужил ее. Но не будем терять время. Вот что произошло здесь во вторник вечером. Сейчас я внесу ясность в вопрос с радио. Может показаться, что его включили как условный сигнал, когда Берен пробовал соус, с целью бросить на него подозрение. Но это не так. Возможно, что цель бросить на кого-нибудь подозрение не преследовалась вовсе, но если преследовалась, то подозрение хотели бросить на Марко Вукчича. Было решено включить радио за несколько минут до того, как Вукчич войдет в столовую, независимо от того, кто в данный момент пробует соус. То, что там был Берен, — чистая случайность, как случайность и то, что Ласцио переставил блюда, чтобы подшутить над Береном. И еще сильнее эти непреднамеренные силки, в которые попал Берен, затянул Моултон, который поставил блюда в правильном порядке, прежде чем вошел Вукчич. Я еще не говорил вам об этом. Но суть в том, что сигнал был подан за несколько минут до предполагаемого появления в столовой Вукчича, поскольку Вукчич — единственный человек здесь, кого миссис Ласцио могла твердо надеяться задержать столько, сколько нужно было мистеру Уайту, чтобы выполнить его задачу. Как мы все знаем, она удерживала Вукчича, повиснув у него на шее и танцуя с ним.

— Ложь! Вы знаете, что это ложь!

— Дина! Заткнись!

Это закричал Доменико Росси, во все глаза глядя на дочь. Вукчич следил за ней остановившимся взглядом. Остальные посматривали на нее и отводили глаза.

— Но он лжет…

— Я сказал, заткнись! — Доменико Росси говорил спокойно, отчего впечатление только усиливалось. — Если он сочиняет небылицы, пусть выложит их все.

— Спасибо, сэр. — Вулф поклонился на полдюйма. — Теперь, я думаю, нам нужно выяснить, кто же такой мистер Уайт. Вы можете заметить, что ужасный риск, которому он подвергал себя в этой комнате во вторник вечером, был скорее кажущийся, чем реальный. До того как он всадил нож в спину Ласцио, он не рисковал вообще: он был всего лишь ряженый. А если его увидят после — а его увидели, — так что же, раз он выкрасился в черный цвет? Все, кто видел его тогда, много раз видели его после, уже без ливреи и без краски, и никто не заподозрил его. Он был уверен, что на него так и не падет подозрение. Для этого у него был ряд оснований, но главное, что во вторник вечером его не было в Канова-Спа. Он был в Нью-Йорке.

— Великий Боже! — завопил Берен. — Если его здесь не было…

— Я подразумеваю, его не должно было быть. Всегда считается, что человек там, где должен быть, пока не возникнет подозрение, что он где-то еще. Мистер Уайт считал, что такое подозрение невозможно. Но он перестарался. Он сам в разговоре со мной вызвал подозрение.

Как вам известно, у меня обширный опыт в такого рода делах. Это моя профессия. Я говорил во вторник вечером мистеру Толмену, что уверен в невиновности мистера Берена, но умолчал о главной причине, которая заставляла меня так думать, ибо тогда мне не хотелось вмешиваться. Причина эта заключалась в моей уверенности, что миссис Ласцио, включив радио, подала сигнал убийце. Многое можно отнести на счет случая, но нельзя поверить, что миссис Ласцио висела на шее у Вукчича, оттягивая его приход в столовую, по случайному стечению обстоятельств. Особенно если видеть их, как видел я. Здесь она допустила ошибку. Элементарная сообразительность могла бы подсказать ей, что, раз я был там, ей следовало играть искуснее.

Когда Берена арестовали, я, как вы знаете, вмешался, но, когда он был освобожден, я снова утратил к делу интерес. Тем не менее была сделана еще одна совершенно идиотская, просто невероятная ошибка. Мистер Уайт решил, что я слишком многое узнал, и, даже не потрудившись выяснить, занимаюсь ли я и дальше этим делом, затаился, как змея, в кустах под окном моей комнаты и выстрелил в меня. Мне кажется, я знаю, каким образом он подобрался к павильону «Апшур». Мой помощник мистер Гудвин спустя час видел, как он слезал с лошади. Тропинка для верховой езды проходит в пятидесяти футах от стены павильона «Апшур». Он легко мог спешиться, привязать лошадь и пробраться в кустах к моему окну, а после выстрела снова сесть на лошадь и никем не замеченным вернуться на тропинку. Так или иначе, он эту ошибку совершил и, вместо того чтобы вывести меня из игры, втянул в нее. Дело снова стало меня касаться.

Я считал, как уже говорил, что убийца действовал в союзе с миссис Ласцио. Я отмел предположение, что план целиком разработала она, а его только наняли, так как тогда его маскарад не имел бы смысла. Кроме того, трудно представить себе, чтобы наемный убийца, не знакомый с Ласцио, сумел войти в столовую, взять со стола нож и убить Ласцио без малейшего шума и борьбы. Вчера, когда арестовали Берена и я пытался найти улики в его защиту, мне попалась тонкая нить. Я увидел, как миссис Койн попросила своего мужа поцеловать палец, который она прищемила дверью. И сегодня, когда я взялся поймать убийцу, у меня тоже есть нить, и почти такая же тонкая. Вот в чем она заключается. Вчера около двух часов дня мистер Мальфи и мистер Лиггетт прибыли в Канова-Спа беспосадочным рейсом из Нью-Йорка. Они пришли прямо ко мне в комнату, не переговорив ни с кем, кроме слуг, и имели со мной разговор. В ходе этого разговора Лиггетт сказал — полагаю, что передаю дословно: «Похоже, тот, кто это сделал, мог бы придумать что-нибудь получше, чем дегустация приправ в соусе „Весна“». Вы помните, сэр?

— Господи помилуй! — фыркнул Лиггетт. — Проклятый идиот, вы что, собираетесь меня впутать в эту историю?!

— Боюсь, что так. Но может быть, вы предпочли бы оклеветать миссис Ласцио? Вы помните эти слова, сэр?

— Нет. И вы тоже.

Вулф пожал плечами:

— Сейчас уже не важно. Это было необходимо, пока за это цеплялась моя ниточка. Мне казалось маловероятным, чтобы такая деталь, как название соуса, который мы пробовали, фигурировала в первом коротком отчете нью-йоркских газет. Я позвонил туда своему служащему, а также полицейскому инспектору Кремеру. Мои просьбы к мистеру Кремеру были весьма разнообразны. Например, проверить всех пассажиров, вылетевших во вторник из Нью-Йорка, которые приземлились в любой точке окрестности, так чтобы иметь возможность к девяти вечера приехать в Канова-Спа. Я поставил срок девять часов, потому что, как только во вторник мы вышли в гостиную после обеда, миссис Ласцио исчезла и не показывалась больше часа. Если моя теория была верна, это время понадобилось ей для свидания с сообщником. Я также попросил мистера Кремера расследовать жизнь миссис Ласцио в Нью-Йорке, ее друзей, ее связи. Нет, мадам. Прошу вас. У вас будет возможность. Потому что к этому времени я мог подозревать только Лиггетта. Среди сидящих здесь есть один человек, с которым не все до конца было ясно. Я хочу публично поблагодарить мистера Бланка за долготерпение и добродушие, проявленные им в ходе эксперимента, который помог очистить его от подозрений. Без сомнения, ему это показалось забавным.

Сегодня в час дня я получил телеграмму, где говорилось, что название соуса не упоминалось ни в одной из утренних нью-йоркских газет за вторник. Если Лиггетт вылетел в десять утра, нигде не останавливался и ни с кем не виделся до встречи со мной, откуда он узнал название соуса? Значит, с кем-то он все-таки говорил. Он говорил с миссис Ласцио во вторник около половины десятого вечера где-нибудь поблизости от нас, и они сделали приготовления, результатом которых явилось убийство Ласцио.

Мне все это не очень нравилось, потому что со своего места я не мог видеть рук Лиггетта — он сидел за столом напротив. Не видел я и его глаз, так как он смотрел на Вулфа. В поле моего зрения были лишь краешек губ да вздувшаяся на шее жила. Ему не видна была Дина Ласцио, но я хорошо видел, как она закусила нижнюю губу. Это был единственный признак того, что она чувствовала себя совсем не так беззаботно, как когда хлопала Вулфа по плечу.

Вулф снова заговорил:

— В три часа дня мне позвонил инспектор Кремер. Кроме всего прочего, он сказал, что Сол Пензер, мой служащий, согласно полученным инструкциям, вылетел в Чарлстон. Затем, я считаю нужным упомянуть об этом, около шести часов вечера была допущена еще одна глупая ошибка. Чтобы отдать справедливость мистеру Лиггетту, я не верю, что это его идея, подозреваю, что все придумала миссис Ласцио и уговорила его попытаться. Он явился ко мне и предложил пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы я убедил мистера Берена занять должность шеф-повара в отеле «Черчилль».

Лизетт Путти снова пискнула. Жером Берен взбеленился:

— В этом воровском притоне? В этой вонючей яме? Да я скорее соглашусь поджарить яичницу на собственных ногтях!

— Именно так. Я отверг предложение. Лиггетт сделал глупость, так как я не настолько самоуверен, чтобы опираться только на признания преступника. А предложение этой фантастической суммы было, конечно, признанием вины. Он будет отрицать это, он может даже отрицать, что приходил ко мне с этим предложением. Это не важно. Я получил другие, и более важные, доказательства: мне снова позвонил инспектор Кремер. Времени мало, и я не стану утомлять вас деталями, но среди прочего он поведал мне, что мистера Лиггетта и миссис Ласцио в течение двух лет связывает взаимный интерес. Он навел справки еще по одному пункту, о котором я просил его. Когда мы ехали сюда в поезде, мистер Берен рассказал мне, как он зашел в зал «Курортный» ресторана в отеле «Черчилль», где все официанты одеты в униформу модных курортов, в том числе и Канова-Спа. Люди инспектора Кремера выяснили, что около года назад мистер Лиггетт заказал дубликат здешней униформы для себя и был в ней на благотворительном костюмированном балу. Без сомнения, тот факт, что у него была униформа, подсказал ему и тактику, которой он воспользовался. И вот, как видите, у меня сложилась недурная картина: мистер Лиггетт знал название соуса раньше, чем имел на это право; у него были связи с миссис Ласцио; в его гардеробе висела униформа Канова-Спа. Существуют и другие доказательства: например, во вторник днем он ушел из отеля якобы поиграть в гольф и не появился ни в одном из клубов, где собираются игроки. Но мы можем все это опустить. Мистер Толмен будет иметь возможность собрать все факты, когда арестует Лиггетта. Теперь лучше перейдем к Солу Пензеру — я не упомянул, что он звонил мне из Чарлстона сразу же после звонка инспектора Кремера. Пригласите его, пожалуйста, он в малой гостиной.

Моултон поднялся и вышел.

— Самая умная ложь из того, что вы сказали, — начал Лиггетт спокойно, — это что я пытался подкупить вас. И самая опасная, потому что в ней есть крупица правды. Я действительно заходил к вам и просил, чтобы вы свели меня с Береном. Уверен, ваш человек подтвердит это.

— Прошу вас, мистер Лиггетт. — Вулф поднял ладонь. — На вашем месте я не стал бы импровизировать. Вам следовало бы все обдумать заранее. Здравствуй, Сол! Рад тебя видеть.

— Спасибо, сэр. Я тоже. — Сол Пензер встал возле моего стула.

На Соле был его вечный серый костюм, брюки давно не глажены, в руке он держал старую коричневую шляпу. Он взглянул на Вулфа, затем заскользил взглядом по лицам, и я знал, что все физиономии в эти мгновения оказались навсегда занесенными в его фотогалерею.

— Поговори с мистером Лиггеттом, — попросил Вулф.

— Хорошо, сэр. — Глаза Сола сконцентрировались на мишени. — Как поживаете, мистер Лиггетт?

Лиггетт даже не повернулся:

— Ба, это просто комедия!

Вулф пожал плечами:

— У нас мало времени, Сол. Сосредоточься на главном. Во вторник днем мистер Лиггетт играл в гольф?

— Нет, сэр. — Сол откашлялся. — Во вторник в тринадцать часов пятьдесят пять минут он сел на самолет внутренних рейсов в ньюаркском аэропорту. Я сегодня летел тем же самолетом с той же стюардессой и показал ей фотографию Лиггетта. Он сошел с самолета в восемнадцать восемнадцать в Чарлстоне, то же самое сделал я сегодня. Около половины седьмого он появился в гараже Литла на Марлин-стрит и нанял машину — «студебеккер» тысяча девятьсот тридцать шестого года, оставив задаток двести долларов в двадцатидолларовых бумажках. На той же машине я приехал сюда сегодня: она стоит у подъезда. Я несколько раз справлялся, но так и не узнал, где он останавливался на обратном пути, чтобы смыть черную краску с лица. Я спешил, потому что вы просили приехать до одиннадцати вечера. Он снова появился в гараже в четверть второго ночи и был вынужден заплатить десять долларов за помятое крыло. Из гаража он ушел пешком и на Лорел-стрит взял такси, номер С-3428, водитель Эл Биссел, до аэропорта. Там он сел на ночной рейс, который доставил его в Ньюарк в пять тридцать четыре в среду утром. Дальше я не знаю, но он отправился в Нью-Йорк, так как без нескольких минут восемь был в своей квартире и ответил на телефонный звонок Альберта Мальфи. В половине девятого он позвонил в ньюаркский аэропорт и заказал билеты на самолет для себя и Мальфи, а в девять пятьдесят два…

— Достаточно, Сол. С этого момента он действовал открыто. Ты говоришь, что приехал на той же машине, которую Лиггетт нанимал во вторник?

— Да, сэр.

— Хорошо. Это вполне убедительно. И у тебя были фотографии Лиггетта, чтобы показывать всем этим людям — стюардессе, служителю в гараже, шоферу такси?

— Да, сэр. Из гаража он ушел белым.

— Без сомнения, он останавливался по дороге и там переменил внешность. Это не так уж трудно. Сегодня мы выкрасили одного человека у меня в комнате. Отмываться труднее. Не думаю, чтобы шофер или служитель гаража заметили остатки краски?

— Нет, сэр. Я узнавал.

— Так я и думал. Конечно, они не стали проверять его уши. Ты ничего не сказал о багаже.

— У него был чемодан среднего размера из темно-коричневой воловьей кожи с латунными застежками и без ремней.

— Все время?

— Да, сэр. И когда приехал, и когда уехал.

— Хорошо. Думаю, достаточно. Садись на этот стул к стене. — Вулф оглядел лица. И хотя он сумел удержать их внимание во время речи о стряпне, сейчас это удавалось ему еще лучше. Можно было услышать, как муха пролетит. — Теперь мы чего-то достигли, — заметил он. — Вы понимаете, почему я сказал, что такие детали, как то, что Лиггетт упомянул о соусе «Весна», не имеют большого значения.

Ясно, что к такому ужасному преступлению, как убийство, он отнесся невероятно легкомысленно, но мы должны помнить две вещи: первое, он полагал, что его отсутствие в Канова-Спа никто не поставит под сомнение, и, второе, он не вполне осознавал происходящее. Он был опоен. Опоен из той чаши, что наполнила для него миссис Ласцио. Что касается Лиггетта, то с ним покончено: полагаю, мистеру Толмену остается лишь арестовать и допросить его да подготовить обвинительное заключение. Хотите что-нибудь добавить, мистер Лиггетт? Я бы вам не советовал.

— Я ничего не говорю. — Голос Лиггетта звучал, как всегда. — Кроме того, что если Толмен проглотит это и начнет действовать по вашей схеме, то ему придется так же плохо, как и вам. — Подбородок Лиггетта чуть шевельнулся. — Я знаю вас, Вулф. Слышал о вас. Бог знает, почему вы вцепились в меня, но я хочу это знать, прежде чем покончу с вами.

Вулф с сожалением наклонил голову:

— Ваша реакция естественна. Но я уже закончил с вами, сэр. Я опрокинул вас. Ваша самая большая ошибка — то, что вы стреляли в меня как раз тогда, когда я полностью устранился от дела. Поглядите. — Он сунул руку в карман, выудил оттуда рукопись и развернул ее. — Вот куда попала ваша пуля, прежде чем поразить меня. В мою речь. Мистер Толмен, в вашем штате в состав суда, разбирающего убийство, могут входить женщины?

— Нет. Только мужчины.

— В самом деле. — Вулф направил свой взгляд на миссис Ласцио. Он не смотрел на нее с тех пор, как занялся Лиггеттом. — Это ваша удача, мадам. Трудно убедить двенадцать мужчин приговорить вас к смерти. — Он снова обратился к Толмену: — Готовы ли вы обвинить Лиггетта в убийстве Ласцио?

— Да. — Голос Толмена прозвучал чисто.

— Итак, сэр? Вы же ничуть не колебались с Береном.

Толмен встал. Ему пришлось сделать только четыре шага. Он положил руку на плечо Лиггетта и громко сказал:

— Я арестую вас, Реймонд Лиггетт. Формальное обвинение в убийстве будет готово завтра утром. — Он повернулся и резко сказал Моултону: — Шериф перед входом. Скажи ему, чтобы вошел.

Лиггетт чуть не свернул шею, чтобы взглянуть в глаза Толмену:

— Это сокрушит вас, молодой человек.

Вулф жестом остановил Моултона и воззвал к прокурору:

— Пусть шериф немного подождет. Не возражаете? Мне он не нравится. — Он снова посмотрел на миссис Ласцио. — Кроме того, мадам, нужно еще решить с вами. Что касается Лиггетта, то… вы понимаете… — Он махнул рукой в сторону Толмена, державшего Лиггетта за плечо. — Теперь о вас. Вы еще не арестованы. Хотите что-нибудь сказать?

Роковая женщина имела бледный вид. Полагаю, она неплохо разбиралась в искусстве грима и в обычное время только специалист мог бы определить его количество, но он явно не был рассчитан на такие потрясения. Все ее лицо было в пятнах. Нижняя губа искусана и отличалась по цвету от верхней. Она сгорбилась. Тонким голосом, совсем не похожим на ее обычный грудной тембр, она сказала:

— Нет… только… только это ложь. Ложь!

— Вы называете ложью то, что я говорил о Лиггетте? И что говорил Сол Пензер? Предупреждаю, мадам, то, что доказано, не ложь. Вы говорите «ложь»? Что именно?

— Это ложь… обо мне.

— А о Лиггетте?

— Я… я не знаю.

— В самом деле. О вас. Вы ведь включили радио. Не так ли?

Она молча кивнула.

— Не так ли?! — Вулф говорил резко.

— Да.

— А также случайно или по заранее намеченному плану задержали Вукчича и танцевали с ним, пока убивали вашего мужа?

— Да.

— А также отсутствовали целый час во вторник после обеда?

— Да.

— А также, раз уж ваш муж мертв, вы собирались выйти замуж за Лиггетта, если бы не та досадная случайность, что он тоже скоро умрет?

— Я… — Ее губы задрожали. — Нет! Вы не можете так говорить… Нет!

— Прошу вас, миссис Ласцио, поберегите нервы. Они вам понадобятся. — Голос Вулфа внезапно стал мягким. — У меня нет желания задеть вас. Я прекрасно знаю, что в отношении вас факты допускают два совершенно различных построения. Одно примерно следующее: вас с мистером Лиггеттом тянуло друг к другу. По крайней мере, его тянуло к вам, а вас — к его богатству и положению в обществе. Но ваш муж был из тех, кто цепко держится за свою собственность, и в этом заключалось препятствие. Наконец наступило время, когда тяга стала так сильна, а сопротивление настолько упорным, что вы с Лиггеттом решились на отчаянный шаг. Оказалось, что встреча пятнадцати мастеров высокой кухни предоставляет прекрасную возможность для устранения вашего мужа, поскольку туда приглашены трое, кто ненавидит его и на кого падут подозрения. Итак, Лиггетт прилетел в Чарлстон, приехал сюда на машине и где-то встретился с вами, как было заранее условлено, во вторник в половине десятого вечера. Только тогда были разработаны все детали, так как Лиггетт не мог знать о пари между Серваном и Китом и о дегустации соуса «Весна», которую придумали, чтобы его разрешить. Лиггетт засел в кустах. Вы вернулись в гостиную, в нужное время включили радио и задержали Вукчича, танцуя с ним, чтобы дать Лиггетту возможность войти в столовую и убить вашего мужа. Черт побери, мадам, перестаньте так смотреть на меня! Как я сказал, это одно истолкование ваших действий.

— Но это не так. Это ложь! Я не…

— Позвольте. Не отрицайте сразу все. Допускаю, в том, что я сказал, есть элемент неправды, так как возможно и другое истолкование. Но примите во внимание, — Вулф нацелил на нее свой палец, — доказано, что Лиггетт приехал сюда и кто-то рассказал ему о дегустации соуса, что он точно знал момент, когда может безопасно войти в столовую, потому что Вукчич не войдет и не помешает ему. В противном случае его действия бессмысленны. Поэтому я говорю: не отрицайте сразу все. Если вы попытаетесь настаивать, что не встречались с Лиггеттом, что ни о чем не договаривались с ним, что лишь в результате совпадения вы включили радио и в результате совпадения же удерживали Вукчича в роковые мгновения, — тогда я опасаюсь за вас. Даже суд из двенадцати мужчин, даже глядя на вас, вряд ли сумеет проглотить это. Я уверен, что вы, грубо говоря, будете осуждены за убийство. Но я не сказал, что вы убийца. — Тон Вулфа стал почти нежным. — С тех пор как убийство было совершено, вы пытались, по крайней мере молчанием, защитить Лиггетта, но сердце женщины… — Он пожал плечами. — Ни один суд не осудит вас за это. И ни один суд не осудит вас вообще, вы будете совершенно вне опасности, если удастся доказать, что соглашение, которое вы заключили с Лиггеттом, когда встретились с ним во вторник вечером, было с вашей стороны невинным. Просто как гипотеза. Предположим, вы считали, что Лиггетт затевает не более чем обычный розыгрыш. Для розыгрыша требуется, чтобы он провел несколько минут наедине с Ласцио до того, как войдет Вукчич. Это, разумеется, все объяснит: и то, что вы включили радио, и то, что задержали Вукчича, — все объяснит, не делая вас виновной. Поймите, миссис Ласцио, я предлагаю вам не путь отступления. Я только говорю, что, не имея возможности отрицать случившееся, вы можете дать всему объяснение, которое спасет вас. Все попытки спасти Лиггетта будут чистым донкихотством. Вы не сможете сделать это. А раз существует такое объяснение, я не стал бы долго ждать… пока не слишком поздно.

Для Лиггетта это оказалось слишком. Медленно, словно его шея была зажата огромными клещами, он поворачивал голову, пока не оказался лицом к лицу с Диной Ласцио. Она не смотрела на него. Снова закусив губу, она зачарованно глядела на Вулфа. Это длилось целых полминуты, а потом, слава богу, она улыбнулась. Улыбка была жалкая, а затем я увидел, что ее взгляд переместился на Лиггетта, — стало быть, улыбка должна была изображать вежливое извинение.

Тихим голосом, но без всякой дрожи она проговорила:

— Прости меня, Рей. О, прости меня, но…

Она колебалась. Лиггетт не отрывал от нее глаз. Затем она перевела взгляд на Вулфа и твердо сказала:

— Вы правы. Конечно, вы правы, и я ничего не могу сделать. Когда я встретилась с ним тогда после обеда, как мы договорились…

— Дина! Дина, ради бога…

Толмен, голубоглазый атлет, рывком усадил Лиггетта обратно. Роковая женщина продолжала:

— Он сказал мне, что собирается делать, я поверила ему, я думала, все это шутка. Потом он сказал, что Филип напал на него, пытался ударить…

— Вы знаете, что делаете, мадам! — резко сказал Вулф. — Вы помогаете послать человека на смерть!

— Я знаю. Я ничем не могу помочь! Как я могу продолжать лгать для него? Он убил моего мужа. Когда мы встретились и он сказал мне, что задумал…

— Вы, проклятый ублюдок! — взорвался Лиггетт.

Он вырвался из рук Толмена, перескочил через вытянутые ноги Мондора и опрокинул на пол Бланка вместе со стулом, пытаясь добраться до Вулфа. Я устремился вперед, но Берен уже держал его обеими руками. Лиггетт извивался и вопил как резаный.

Дина Ласцио, конечно, не стала говорить в таком шуме. Она спокойно глядела по сторонам своими сонными глазами.

Глава 17

— Она теперь уцепится за это, — убежденно сказал Жером Берен. — Она сделает все, что отвратит от нее опасность.

Наш поезд плыл, как чайка, через Нью-Джерси солнечным утром в пятницу и находился уже западнее Филадельфии. Через шестьдесят минут мы будем проезжать туннель под Гудзоном. Я снова был прижат к стене спального пульмановского вагона, Констанца сидела на стуле, а Вулф и Берен занимали места у окна. Между ними стояло пиво. Вулф выглядел весьма неважно, так как, разумеется, не рискнул бы побриться в поезде, даже если бы на нем не было повязки. Но он знал, что через час эта штука остановится, и на лице его розовела заря надежды.

— Вы так не думаете? — спросил Берен.

Вулф пожал плечами:

— Не знаю, и мне все равно. Требовалось пригвоздить Лиггетта, доказав его присутствие в Канова-Спа во вторник вечером. Миссис Ласцио была единственным человеком, который мог в этом нам помочь. Как вы говорите, она, несомненно, виновна не меньше Лиггетта, а может, и больше, это как посмотреть. Я даже думаю, что мистер Толмен попытается обвинить ее в убийстве. Он задержал ее вчера как свидетельницу и будет держать до завершения дела Лиггетта, а может привлечь и как пособницу. Сомневаюсь, что что-нибудь выйдет. Что бы он ни сделал, осудить ее не удастся. Она принадлежит к особому виду женщин, она мне сама сказала. Даже если Лиггетт ожесточится против нее и во всем признается, лишь бы вовлечь и ее тоже, то убедить дюжину мужчин, будто лучшее, что можно сделать с такой женщиной, — это убить ее, окажется сложной задачей. Интересно, понимает ли это мистер Толмен?

При этих словах Берен, набивавший трубку, нахмурился. Вулф наполнил стакан пивом одной рукой, так как другая была занята: он крепко сжимал подлокотник кресла.

Констанца улыбнулась мне:

— Я стараюсь не слушать их. Говорят о том, как убивают людей. — Она деликатно поморщилась.

— Кажется, вам пришлось довольно много улыбаться, — проворчал я. — По обстоятельствам.

Ее брови взлетели над темными фиолетовыми глазами.

— Каким обстоятельствам?

Я только помахал рукой. Берен наконец раскурил свою трубку и снова заговорил:

— Это все повлияло на мой желудок. Бедный Росси, видели вы его? Бедняга. Когда Дина Росси была маленькой девочкой, я много раз сажал ее на вот это колено. Она была спокойной, очень хитрой, но хорошей девочкой. Конечно, все убийцы были когда-то маленькими детьми, вот что удивительно. — Он попыхивал трубкой, и вскоре все помещение заполнилось дымом. — Кстати, вы знаете, что Вукчич едет этим же поездом?

— Нет.

Берен кивнул:

— Он прискакал в последнюю минуту. Я видел его: он мчался, будто лев, которого кусают блохи. Утром мы с ним не встретились: пришлось побывать в разных местах. Ваш человек, конечно, сказал вам, что я заходил сегодня около восьми вечера?

Вулф скорчил гримасу:

— Я был не одет.

— Так он мне и сказал. И я пришел снова. Мне было неудобно. Я всегда чувствую себя неудобно, когда я в долгу. Я хотел выяснить, сколько я вам должен, и заплатить. Там, в Канова-Спа, вы были гостем и не хотели говорить об этом, но теперь-то можно! Вы вытащили меня из скверной истории и, возможно, спасли мне жизнь, вы по просьбе моей дочери оказали мне профессиональную помощь. Это ставит меня в положение должника, и я хочу заплатить. Насколько я понимаю, ваши ставки довольно высоки. Сколько вы берете за день работы?

— А вы?

— Что? — Берен воззрился на него в изумлении. — Великий Боже, я не работаю поденно. Я художник, а не чистильщик картофеля.

— И я тоже. — Вулф поднял палец. — Послушайте, сэр. Допустим как предположение, что я спас вам жизнь. Если так, то я готов посчитать это жестом дружеской симпатии и не взять за это никакой платы. Примете вы такой жест?

— Нет. Я в долгу перед вами. Моя дочь обратилась к вам. Нельзя было ожидать, что я, Жером Берен, приму такую милость.

— Хорошо… — вздохнул Вулф. — Если не хотите принять это как дружеский жест, воля ваша. В таком случае единственное, что я могу сделать, — это представить вам счет. Все очень просто. Если можно как-нибудь оценить профессиональные услуги, которые я вам оказал, то цена должна быть высокой, так как услуги были исключительные. Итак… раз уж вы настаиваете… вы должны мне рецепт колбасок минюи.

— Что? — Берен уставился на него. — Ба! Это смешно!

— Почему? Вы спросили, что вы должны. Я сказал.

— Черт знает что! — прошипел Берен. Он так размахивал своей трубкой, что во все стороны полетели искры. — Рецепт бесценен. А вы просите… Великий Боже, я отказался от полумиллиона франков! А вы имеете бесстыдство, имеете наглость…

— Я бы попросил вас! — оборвал его Вулф. — Не стоит поднимать шум. Вы назначаете цену на свой рецепт. Это ваше право. Я назначаю цену на свои услуги. Это мое право. Вы отказались от полумиллиона франков. Если бы вы прислали мне чек на полмиллиона долларов, я бы порвал его — и вообще на любую сумму. Я спас вам жизнь или избавил от неприятных переживаний — называйте как хотите. Вы спросили, что вы должны мне, и я сказал, что вы должны мне этот рецепт, и я не приму ничего другого. Платить или нет, решайте сами. Мне доставит невероятное удовольствие, если я смогу у себя дома — не реже двух раз в месяц, я думаю, — есть колбаски минюи. Но известное удовлетворение мне доставит и вспоминать, гораздо чаще, чем дважды в месяц, что Жером Берен мне должен и отказывается платить.

— Ба! — фыркнул Берен. — Это надувательство!

— Нисколько. Я не прибегаю к принуждению и не собираюсь преследовать вас по суду. Я только сожалею, что потратил свои способности, провел бессонную ночь, подставил себя под пули и не приобрел ни дружбы, ни доверия, не получил причитающуюся мне плату. Я считаю своим долгом предупредить вас, что я гарантирую нераспространение рецепта кому бы то ни было. Колбаски будут готовить только в моем доме и подавать только на мой стол. Я хотел бы лишь сохранить право подавать их гостям и, конечно, мистеру Гудвину, который живет со мной и ест то же, что и я.

— Ваш повар, — пробормотал Берен, не сводя с него глаз.

— Он не будет знать его. Я сам провожу в кухне немало времени.

Берен молча глядел на него.

— Его нельзя записывать! — наконец прорычал он. — Его никогда не записывали.

— Я не собираюсь ничего записывать. Я легко запоминаю.

Берен, не глядя, сунул трубку в рот и выпустил клуб дыма. Затем он еще немного побуравил Вулфа глазами. После долгого молчания он испустил душераздирающий вздох и посмотрел на меня и Констанцу.

— Я не могу назвать рецепт при этих людях, — грубо сказал он.

— Одна из них ваша дочь.

— К черту! Они должны выйти.

Я встал и вопросительно посмотрел на Констанцу: «Пойдем?» Поезд дернуло, и Вулф вцепился в подлокотник второй рукой. Теперь уже совсем глупо было бы попасть в аварию.

Констанца поднялась, погладила отца по голове и прошла в дверь, которую я придержал для нее.

Я уже думал, что наши каникулы благополучно завершились, однако нас ожидало еще одно развлечение. Так как оставалось около часа езды, я пригласил Констанцу в вагон-бар выпить. С этой целью она проследовала за мной через три качающихся и подпрыгивающих вагона. В вагоне-баре сидело лишь восемь-десять завсегдатаев, в основном спрятанных за утренними газетами, и было полно свободных мест. Она выбрала имбирное пиво, что напомнило мне о старых временах, а я заказал хайбол, чтобы отметить еще один изобретенный Вулфом способ получать гонорар. Мы успели сделать лишь по паре глотков, как вдруг я заметил, что пассажир, сидевший напротив, поднялся, отложил газету, подошел к нам и встал прямо перед Констанцей, глядя на нее сверху вниз.

— Вы не могли поступить так со мной, не могли! — сказал он. — Я не заслужил этого. — Его голос звучал настойчиво. — Вы должны были видеть… должны были понять…

Констанца обратилась ко мне, мило болтая:

— Вот уж не думала, что папа когда-нибудь даст кому-либо этот рецепт. Однажды в Сан-Ремо я слышала, как он говорил одному англичанину, очень высокопоставленному…

Подошедший сделал шаг, чтобы оказаться между нами, и невежливо прервал ее:

— Привет, Гудвин! Я хочу спросить вас…

— Привет, Толмен! — Я улыбнулся ему. — Что за идея? У вас в тюрьме двое свеженьких заключенных, а вы здесь…

— Мне надо в Нью-Йорк. Собирать улики. Это слишком важно… Послушайте, я хочу спросить вас, имеет ли мисс Берен право так обращаться со мной. Ваше беспристрастное мнение. Она не хочет говорить со мной. Разве я не обязан был поступить так, как поступил? Разве я мог сделать по-другому?

— Конечно. Вы могли уйти в отставку. Но тогда, разумеется, вы остались бы без работы, и бог знает, когда смогли бы жениться. Это была настоящая проблема, я понимаю. Но я не стал бы волноваться. Несколько минут назад я удивлялся, почему мисс Берен так много улыбается. Теперь я понимаю — потому, что она знала, что вы в поезде.

— Мистер Гудвин! Это неправда!

— Но если она не желает даже говорить со мной…

Я махнул рукой:

— Она будет говорить с вами. Вы просто не знаете, как взяться. Ее собственный метод, как я имел возможность убедиться, дает хорошие результаты. Наблюдайте за мной, и в следующий раз вы сможете это сделать сами.

Я поднял свой стакан с хайболом и вылил половину на ее юбку, как раз на круглое колено.

Она вскрикнула и дернулась. Толмен полез за носовым платком. Я встал, пожелал им приятно провести время, подобрал оброненную им газету и сел на его место.

Примечания

1

Вклад американцев в высокую кухню (фр.). — Здесь и далее примеч. перев., кроме особо оговоренных.

2

Ватель Франсуа (предпол. 1631–1671) и Эскофье Огюст (1846–1935) — великие французские кулинары. — Примеч. ред.

3

Пятнадцать мастеров высокой кухни (фр.).

4

Так неловко! (фр.)

5

Арчи говорит очевидную бессмыслицу.

6

Садитесь, пожалуйста (фр.).

7

Дамы и господа, мои собратья по «Обществу пятнадцати мастеров высокой кухни». Прошло более ста лет с тех пор, как знаменитый Брийя-Саварен, великий… (фр.)

8

До свидания (фр.).

9

Хорошо сказано! (фр.)

Content

Рекс Стаут
Слишком много поваров

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания