Евгений Водолазкин

Музей

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

СЕРГЕЙ МИРОНОВИЧ КИРОВ, секретарь Ленинградского комитета ВКП(б)

МАРИЯ ЛЬВОВНА МАРКУС, соратница С. М. Кирова

МИЛЬДА ДРАУЛЕ, сотрудница советских и партийных органов

ЛЕОНИД ВАСИЛЬЕВИЧ НИКОЛАЕВ, муж Мильды Драуле

ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ СТАЛИН, секретарь ЦК ВКП(б)

АЭРОПЛАН, перевоспитанная

ФИЛИПП ДЕМЬЯНОВИЧ МЕДВЕДЬ, начальник Ленинградского управления НКВД

СУОМАЛАЙНЕН-ТЮНККЮНЕН, секретарь С. М. Кирова

ЗАРУБАЕВ, директор Музея С. М. Кирова

СИСЯЕВА, сотрудница Музея С. М. Кирова

ВРАЧ

Действие первое

Сцена первая

Кабинет в квартире Кирова. Вдоль стен шкафы с книгами. Над дверью висит ружье, рядом – чучело орла. На полу лежит шкура белого медведя. Кресла и диван задрапированы на манер ленинского кабинета. Входят Киров и Маркус. Киров только что с улицы. Бросает на кресло портфель и поворачивается к Маркус.

КИРОВ. Вот я и дома. На съезде хорошо, а дома лучше. Ну, Мария Львовна, рассказывай, как живешь.

МАРКУС (грустно). Рассказываю. Ждала тебя, Сергей Миронович, а ты всё не приходил. И знаешь, что я делала?

КИРОВ. Ну, что? Чулок вязала?

МАРКУС. Я сидела и считала.

КИРОВ. Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик…

МАРКУС. Погулять.

КИРОВ (старательно дышит на руки). Простыл я в Москве, никак не могу согреться.

МАРКУС. Погулять, Сережа. «Красная стрела» приходит в девять.

КИРОВ. А может, инфлюэнца… Так ведь не говорят уже, верно?

МАРКУС. Сейчас половина двенадцатого.

КИРОВ. Говорят – грипп. По-дурацки звучит, честное слово. А раньше красиво – инфлюэнца.

МАРКУС. А что же ты делал с девяти до половины двенадцатого? Может, ты с вокзала пешком шел?

КИРОВ (натужно смеется). Чего еще придумала! Знаешь ведь, что не пешком.

МАРКУС. А я всё посчитала. Пешком ты бы уже два раза дошел. Где же ты был, Сергей Миронович?

КИРОВ. Да в Смольном, где же еще! Заезжал в Смольный за бумагами.

МАРКУС. В Смольный… Раньше ты ездил на охоту. Ты очень любил охотиться под Лугой, пока там работала Мильда Драуле. А теперь ты перевел ее поближе и… (Делает движение рукой.)

КИРОВ. Что – и…? Ну, договаривай!

МАРКУС…. и ездишь охотиться в Смольный.

КИРОВ. Да не я Драуле в Ленинград переводил.

МАРКУС. Сама перевелась. Ты ведь во всем комфорт любишь. Стоишь на охоте, покуриваешь, а егеря для тебя дичь сгоняют. Понравилась Драуле – получите, с доставкой в Смольный.

КИРОВ. Оставь Драуле в покое, ясно? И вообще заткни шарманку. Может, прикажешь еще перед тобой оправдываться?

МАРКУС. Да уж зачем, я тебе – кто? Так, сожительница. Почему за столько лет ты на мне так и не женился? А я знаю. Не нужна я тебе, ты кого-нибудь получше ищешь. Я ведь всех твоих баб наперечет знаю.

КИРОВ. Ну и дура ты, Маша. Да за столько лет неужто бы я лучшей не нашел, сама подумай! Ведь любая из них лучше тебя. Ты только не обижайся.

МАРКУС. Я – материал отработанный. Старая, глупая.

КИРОВ. Притом истеричка. Говорю же тебе как человеку: брак – явление временное, буржуазный пережиток. Брак отомрет, а мы с тобой женатыми окажемся. Вот будет положение, а? Подожди-ка минуту, прочту тебе кое-что о браке. (Подходит к книжному шкафу, снимает с полки книгу, за ней стоит бутылка водки.) Маша, здесь кто-то водку поставил.

МАРКУС. Поздравляю.

КИРОВ. Нет, серьезно: бутылка водки, притом открытая. Что все это значит?

МАРКУС. Надо думать, открыл кто-то.

Звонит телефон, Киров снимает телефонную трубку.

КИРОВ. Киров на проводе.

МАРКУС (в сторону). Вопрос лишь в том, кто ее открыл.

ГОЛОС СУОМАЛАЙНЕН-ТЮНККЮНЕН (задорно). Говорит Суомалайнен-Тюнккюнен. С приездом, товарищ Киров! В Смольном вас ждут – не дождутся. Что передать товарищам?

КИРОВ. Товарищам?

ГОЛОС С.-Т. Да!

КИРОВ. А просто передайте.

МАРКУС (в сторону). В Смольном его до сих пор ждут – не дождутся.

ГОЛОС С.-Т. Значит, просто передам.

МАРКУС. А кое-кто, получается, уже дождался.

КИРОВ. Товарищ Суомалайнен-Тюнккюнен, вы схватываете на лету.

ГОЛОС С.-Т. А вы, товарищ Киров, уж если что-то скажете, то – не в бровь, а в глаз.

КИРОВ. Да, именно туда. Конец связи.

МАРКУС. Конец связи. Мы непременно должны добиться конца этой связи. Сережа…

КИРОВ. Что?

МАРКУС. Я видела сон.

КИРОВ. О, Господи! Еще один?

МАРКУС. Крайне неприятный.

КИРОВ. Тебя знаешь, как в Смольном называют?

МАРКУС. Мне все равно.

КИРОВ. Верой Павловной. Ты бы хоть посторонним своих снов не рассказывала.

МАРКУС. Мне снилось, Сережа, что ты едешь в «Красной стреле».

КИРОВ. Чудовищно

МАРКУС. И в вагоне открыты окна. Твои волосы трепещут на ветру. Внезапно в вагон влетают сотни хищных птиц и склевывают тебя.

КИРОВ. Как, совсем?

МАРКУС. Нет, они оставили скелет. В «Красной стреле», Сережа, продолжал ехать твой белый скелет.

ГОЛОС С.-Т. Как все-таки важно закрывать в вагоне окна.

МАРКУС. Сережа.

КИРОВ. Ну, что еще?

МАРКУС. Я ведь стараюсь, Сережа. Я ведь очень стараюсь тебе соответствовать. Мечтаю, чтобы в твоем будущем музее нашелся бы уголок и для меня.

КИРОВ. Каком еще музее?

ГОЛОС С.-Т. Настоящему вождю положен музей.

МАРКУС. Вот я и веду себя как жена вождя, разве ты не видишь? Общественную нагрузку имею.

КИРОВ. Ох, Маша, Маша… Лучше бы ты ее не имела. Лучше бы уж сны видела, честное слово.

МАРКУС. Общественная нагрузка не мешает мне видеть сны. Организованное мной учреждение…

ГОЛОС С.-Т. Профилакторий для перевоспитания проституток. Положа руку на сердце, это настораживает общественность.

КИРОВ. И что это за платные экскурсии по профилакторию?

МАРКУС. Ничего не знаю об экскурсиях.

ГОЛОС С.-Т. Информация к размышлению: их посещают одни мужчины. Од-ни муж-чи-ны.

Открывается дверь, неслышно входит Аэроплан.

КИРОВ. Мужчины? (Оборачивается, с удивлением смотрит на Аэроплан.)

ГОЛОС С.-Т. Одни!

АЭРОПЛАН. Здравствуй, товарищ Киров. Такая у нас с тобой встреча неожиданная…

КИРОВ. Кто это, Маша?

АЭРОПЛАН. Позвольте представиться: Аэроплан.

МАРКУС. Она – перевоспитанная. Тоже сны вещие видит.

АЭРОПЛАН. Очень даже!

КИРОВ. Аэроплан? Это имя?

АЭРОПЛАН. Призвание. Шучу – кликуха. Вполне современно, по-моему. Ты, товарищ, мечтал в детстве летать?

КИРОВ (Маркус, хмуро). Я же просил не водить к нам в дом всю эту шушеру.

МАРКУС. Но она ведь перевоспитанная!

АЭРОПЛАН. Он, кажется, этого не осознает.

КИРОВ. Никаких перевоспитанных!

АЭРОПЛАН. Бука!

МАРКУС. В конце концов, это не по-большевистски.

КИРОВ. Не по-большевистски? А ты представляешь себе, чтобы Крупская проституток перевоспитывала? Что бы ей на это Ильич сказал?

ГОЛОС С.-Т. Думаю, Ильич не возражал бы.

АЭРОПЛАН. Он только рад был бы, твой Ильич. Так уже его эта Крупа достала, а Ильич – он был мужчинка в самом соку.

ГОЛОС С.-Т. Говорят, все лысые – страстные.

АЭРОПЛАН. И ему – ты представь – каждый день такую жабу видеть. Затоскуешь! А результат – революция. Революции ведь не от хорошей жизни делаются. Вот ты, товарищ Киров, смог бы ты конкретно товарищ Крупскую…

КИРОВ. Что?

АЭРОПЛАН. Поцеловать!

КИРОВ. Ну, знаете…

АЭРОПЛАН. То-то. А меня, чувствую, смог бы.

МАРКУС (полуобняв Аэроплан). Это уж точно. Такая красавица!

АЭРОПЛАН. Ох, смог бы! Жаль, перевоспиталась я.

КИРОВ. Да чего мне целоваться-то? Что, у меня другой работы нет?

АЭРОПЛАН. А это уже комчванство.

МАРКУС. Ты посмотри на ее грудь!

КИРОВ (смотрит). Ну, допустим, посмотрел.

МАРКУС. На ее бедра!

АЭРОПЛАН. Комчванство, чистой воды комчванство!

ГОЛОС С.-Т. К вопросу о комчванстве. Разрешите доложить случай из личной жизни. Мне вот на днях поступило, как говорится, предложение, так не знаю, что с ним и делать. Дельный товарищ, сам с Камчатки. Это ничего, что с Камчатки, хуже, что болен комчванством. Так загордился членством в партии… Ну, просто оч-чень!

АЭРОПЛАН. Ужас, ужас!

КИРОВ. Мы ему быстро крылышки обрежем.

ГОЛОС С.-Т. Уж обрежьте, пожалуйста! Поймайте и – обрежьте!

МАРКУС. Мужчина и женщина…Всё старо, как мир.

КИРОВ. Вот я тут хотел одну цитату привести… (Подходит к книжному шкафу, достает книгу, за ней стоит банка соленых огурцов. В один из огурцов воткнута вилка.) Маша, здесь соленые огурцы.

МАРКУС. Соленые огурцы?

АЭРОПЛАН (достает огурец на вилке, пробует). Малосольные.

МАРКУС. Мне, товарищи, не по себе.

АЭРОПЛАН. Так. Главное – не паниковать. Вы случайно здесь водки не находили?

КИРОВ. Находили. А как вы догадались?

АЭРОПЛАН. Посредством умозаключения. Если где-то обнаруживаются малосольные огурцы, можно со всей ответственностью предположить, что рано или поздно поблизости окажется и водка.

ГОЛОС С.-Т. У нее хорошая интуиция.

Киров показывает водку.

АЭРОПЛАН. Только это самое… Водку попробовать надо.

МАРКУС. Я боюсь. Вдруг мы все здесь отравимся? И утром найдут лишь три холодных тела… Давайте неизвестную жидкость просто выльем.

АЭРОПЛАН. Еще чего! Ладно, эту жидкость я выпью одна. Тем более, что я уже все равно съела огурец. (Достает из книжного шкафа стопку и наливает себе водки.)

МАРКУС. Не надо, слышишь! Найдут одно холодное тело, что также неприемлемо. В доме Сергей Мироныча – холодное тело.

АЭРОПЛАН. Тетя Маша! Кто-то же должен это сделать. (Выпивает.)

КИРОВ И МАРКУС. Ну, как?

АЭРОПЛАН (закусывая огурцом). Приемлемо. Только вкус горьковатый и в горле дерет.

КИРОВ. Ну, для водки это дело обычное.

АЭРОПЛАН. Правда? А то – когда опыта никакого, очень легко сделать что-то не то. Да хоть бы и отравиться – права тетя Маша. Ведь отсутствие опыта способно привести к отравлению.

КИРОВ (рассматривая бутылку). Где-то я эту бутылку уже видел.

МАРКУС. Мало ли бутылок видит в жизни человек.

АЭРОПЛАН. Попробуй, товарищ Киров, мое тело: оно еще не холодное?

КИРОВ (пробует). Нет, теплое.

АЭРОПЛАН. А мягкое?

КИРОВ (пробует). Местами.

АЭРОПЛАН. Похоже, я все еще жива.

КИРОВ (продолжает рассматривать бутылку). Смотрите: клеймо с номером один. Мне эту бутылку на открытии водочного завода подарили. Вот только почему она открыта?

АЭРОПЛАН. Да потому и открыта, что на открытии подарили! Все объясняется само собой.

КИРОВ. Нет, что-то здесь не сходится. Маша…

МАРКУС. Я к водке сроду не прикасалась.

АЭРОПЛАН. Вспомнила! Это я открыла. Зачем, думаю, вождю лишняя морока – бутылку открывать? Поставлю-ка ее, думаю, за ленинским собранием сочинений.

КИРОВ. По каким же соображениям – за ленинским?

АЭРОПЛАН. По идеологическим. А кроме того оно – большое, за ним много предметов поместится.

КИРОВ. Вы, товарищ Аэроплан, напрасно ленинским собранием прикрываетесь.

АЭРОПЛАН. Послушай, давай на «ты», а, товарищ Киров? А то я тебе все «ты» да «ты», а ты меня вроде как стесняешься.

ГОЛОС С.-Т. Наш Мироныч беда какой скромный.

КИРОВ (потупясь). Есть маленько. Так про меня и на съезде говорили.

МАРКУС. Расскажи, Сережа, о съезде. Нам ведь это тоже важно. (Обнимает Аэроплан.)

АЭРОПЛАН. У нас в профилактории этим съездом живо интересуются.

КИРОВ. Да чего там рассказывать, съезд как съезд.

АЭРОПЛАН. Кто кого съест. Ты не стесняйся, товарищ Киров, здесь все свои.

МАРКУС. Все свои, Сережа.

ГОЛОС С.-Т. Все свои.

КИРОВ. Мне на съезде предложение поступило.

ГОЛОС С.-Т. И вам поступило? Не от товарища ли с Камчатки? Очень он, скажу я вам, деятельный.

КИРОВ. От Косиора и других товарищей. Они предлагают ввести пост генерального секретаря партии.

АЭРОПЛАН. Одобряю. Смело вводи, товарищ Киров.

КИРОВ. Не получается. Штука ведь в том, что этот пост они мне предлагают. И выйдет тогда, что товарищ Сталин просто секретарь, а я секретарь генеральный.

АЭРОПЛАН. Да, в такой ситуации лучше не вводить. То-то мне, Мария Львовна, сон снился. Государственный.

ГОЛОС С.-Т. У нее очень содержательные сны.

АЭРОПЛАН. Приснилось мне, значит, что стоят рядом товарищ Сталин с товарищем Кировым. Соратники. Друзья. У товарища Сталина в руках серп, а у товарища Кирова – молот.

КИРОВ. Ну – и?..

АЭРОПЛАН. Тут товарищ Сталин у товарища Кирова тихо так спрашивает: «Ты, товарищ, мне свой молот не одолжишь на минуту? Очень нужен». Товарищ Киров без лишних слов протягивает ему молот. Потрепал его товарищ Сталин по плечу и молотом по голове – хрясь.

КИРОВ. Это – все?

АЭРОПЛАН. Нет. Собрал он твои, товарищ Киров, личные вещи и положил в красноармейский вещмешок. «Отдам, – говорит, – в музей Кирова Сергея Мироновича на ответственное хранение». А потом взял серп и отрезал тебе голову.

КИРОВ. Просто бред какой-то.

АЭРОПЛАН. «Заспиртую, – говорит, – и буду в свободную минуту любоваться. А то, – говорит, – в Ленинграде есть Кунсткамера, а у нас в Москве – нет. Мы, говорит, по части культуры от ленинградцев сильно отстаем».

МАРКУС. Может, и вправду музей Кирова откроет?

ГОЛОС С.-Т. Настоящему вождю положен музей.

АЭРОПЛАН. Взял товарищ Сталин голову Сергей Мироныча и говорит ей: «Ленинградская парторганизация проявляет политическую близорукость. Среди экспонатов Кунсткамеры – ни одного члена ЦК. Ни в одной банке».

МАРКУС. А ведь правда, Сережа: ни в одной.

АЭРОПЛАН. «Мы, – говорит, – создадим Кунсткамеру нового типа».

Сцена вторая

Николаев и Драуле в своей квартире. Обстановка аскетическая. На стене портреты вождей, над ними – мишень.

НИКОЛАЕВ. Мильда Драуле, где ты была сегодня утром?

ДРАУЛЕ. Это допрос?

НИКОЛАЕВ. Да.

ДРАУЛЕ. Сегодня утром я была на работе.

НИКОЛАЕВ. И что ты там делала?

ДРАУЛЕ (глядя на Николаева в упор). Работала.

НИКОЛАЕВ. Сегодня утром я звонил тебе в Смольный. Но к телефону подошла не ты. Подошла другая женщина, забыл, как зовут… С двойной фамилией… Она ответила вместо тебя. Тебе это не кажется странным?

ДРАУЛЕ. Женщины с двойной фамилией имеют право отвечать за двоих.

НИКОЛАЕВ. И тебе не интересно, что она мне сказала?

ДРАУЛЕ. Нет.

НИКОЛАЕВ. Она сказала дословно: «Драуле вышла».

ДРАУЛЕ. Какой ужас!

НИКОЛАЕВ. А еще она сказала: «Драуле вернется. Все ее вещи здесь». (Плачет.) Все, Мильда. До единой. Я знаю, что ты мне изменяешь.

ДРАУЛЕ. Я делаю это ежедневно. Раздеваюсь догола в своем кабинете и иду через весь Смольный тебе изменять. (Садится на стул.) Я смертельно устала.

НИКОЛАЕВ. Ах, Мильда, Мильда. Я думал найти в тебе соратницу именно сейчас, когда жизнь стала невыносимой. Ты видишь, как они отклонились от ленинского курса. Сил нет терпеть, действовать надо. Застрелю-ка я товарищей Лидака и Чудова. (Дважды стреляет по мишени.) Или лучше Медведя Филиппа Демьяновича. (Снова стреляет.) Тем самым я обезглавлю эту банду. Ты пойми, что без Медведя они как без рук. Я войду в историю в одном ряду с Желябовым и Перовской. Я им восстановлю ленинские нормы жизни!

ДРАУЛЕ. Ты? Войдешь в историю? Кишка тонка. Ты никогда никого не застрелишь. (Медленно и раздельно.) Ты никогда никого не застрелишь.

НИКОЛАЕВ (в ярости). Я же сказал, что убью Лидака и Чудова. Вместе с Медведем. (Трижды стреляет.) Во что они превратили партию, сволочи! Рыба, Мильда, гниет с головы. Разве с такими построишь коммунизм? С товарищем Кодацким, например? (Задумывается.) Товарища Кодацкого тоже пришить бы надо, а, Мильда? (Наклоняется к Драуле, прижимается к ней щекой.) Мильда… Какая у тебя кожа нежная. Какая ты рыжая…

ДРАУЛЕ (отстраняясь). Брось ты это, Николаев. Ни к чему.

НИКОЛАЕВ (в ярости). Ни к чему?! Вобла балтийская! Слова человеческого не скажешь. Смотришь на меня рыбьими глазами, рыбья в тебе и кровь! «Брось!», «Ни к чему!». Я, если, к примеру, товарища Кодацкого и убью, первый же его и оплачу. Нет во мне равнодушия… Раздевайся!

ДРАУЛЕ. Это еще зачем?

НИКОЛАЕВ. Сама знаешь. Раздевайся!

ДРАУЛЕ. Нет, Николаев. Я, кажется, гриппом заболеваю. Для чего мне тебя, Николаев, заражать?

НИКОЛАЕВ. А мне не страшно.

ДРАУЛЕ. Мне страшно.

НИКОЛАЕВ (медленно). Я знаю, почему ты не хочешь. Очень хорошо знаю.

ДРАУЛЕ. Почему же ты тогда лезешь?

НИКОЛАЕВ. Потому что ты моя, и я могу делать с тобой все, что хочу! (Бьет Драуле по лицу, сам пугается, бросается к ней, но она его отталкивает.)

ДРАУЛЕ (тихо, с ненавистью). Ничтожество. Рост – метр пятьдесят.

НИКОЛАЕВ (испуганно). Метр пятьдесят, это правда, Мильда.

ДРАУЛЕ. Узкоплечий. Впалая рахитическая грудь…

НИКОЛАЕВ. В детстве я болел рахитом. До одиннадцати лет не ходил, только ползал по комнате. Отец умер, остались мы у матери втроем – я, Анна и Екатерина. Потом она родила Петра – уже от другого пролетария…

ДРАУЛЕ….и это существо смеет ко мне прикасаться. Ты посмотри на меня. Посмотри на мою грудь, на мои бедра. Ты думаешь, это – для тебя?

НИКОЛАЕВ. Мильда!

ДРАУЛЕ. Так ползи к этой самой матери с Анной и Екатериной, чтобы я тебя, гнида, не видела!

НИКОЛАЕВ. Я знаю, кто твой любовник!

ДРАУЛЕ. Короткие кривые ноги!

НИКОЛАЕВ. Твой любовник – Киров!

ДРАУЛЕ. Длинные руки. Болтаются, как плети, до колен достают!

НИКОЛАЕВ. Я этими руками вас обоих достану! Сначала его, потом тебя. Думаешь, я не знаю, почему нас сюда из Лужского района перевели? Откуда все эти спецпайки появились? Не с Медведя я начну, ох, не с Медведя! Отольются волку овечьи слезы, вспомнит он еще охоту в Лужском районе. Лаком ты, товарищ Киров, до чужого меда. А я зачем-то товарища Медведя застрелить думал. Филиппа Демьяновича. А теперь думаю – тебя. Уж я не промахнусь! (Стреляет в портрет Кирова.)

Сцена третья

Вечер. Квартира Кирова. В кабинет к Кирову входит врач.

КИРОВ. Проходите, товарищ Эскулап. Чихнешь раз, а они уже и врача вызывают.

ВРАЧ. Иной и чихнуть не успеет, а глядишь – ушел на два метра под землю. Цвел, так сказать, юноша вечор…

ГОЛОС С.-Т. Доктору до утра остаться велено. Нам нашего Мироныча беречь надо.

ВРАЧ. Береженого Бог бережет. Только ведь не веруют они в Бога-то. А что есть тело без духа? (Открывает сумку, раскладывает инструменты.) Мешок с говном. Как ты его лечить будешь? Раздевайтесь, товарищ Киров, до пояса. (Киров начинает раздеваться.) Теперь доктора другие. Порошок пропишут и – привет от старых штиблет. Не болезнь лечить надо, а человека.

КИРОВ. Это верно. Раньше, бывало, врач с больным поговорит, а потом уж все остальное.

ВРАЧ. Поговорить – это непременно. Скажите: «А-а-а».

КИРОВ. «А-а-а».

ВРАЧ (рассматривает горло Кирова, задумчиво напевая). Цвел юноша вечор… Так. Закройте рот.

КИРОВ (весело). Ну, что? Готовиться к смерти?

ВРАЧ (достает из кармана стетоскоп). Готовьтесь. Это никогда не помешает. Спиной повернитесь.

КИРОВ. От чего же я, по-вашему, умру? От гриппа?

ВРАЧ. От гриппа – это вряд ли. Вас, скорее всего, застрелят. (Начинает прослушивать.) Дышите. Как пойдет падеж на руководящих работников, вас, я думаю, сразу же и застрелят. Пиф-паф. Не дышите.

КИРОВ. Не слишком вы большой оптимист, как я посмотрю.

ВРАЧ. Против такого профзаболевания медицина бессильна (прячет стетоскоп).

КИРОВ (задумчиво). Вот я не дышал сейчас, и показалось мне на минуту, что я умер. Вы ничего не заметили?

ВРАЧ. Пока нет. Если что – мы этого момента не пропустим, так что живите спокойно. Произведем вскрытие, напишем медицинское заключение.

КИРОВ. И что же вы обо мне интересного напишете?

ВРАЧ (измеряет давление). Интересного – ничего. Рутина. Покойному 48 лет от роду, рост 168 сантиметров. Невысокий вы у нас вождь, товарищ Киров. Волосы на голове густые, черного цвета, с небольшой проседью. (Захватывает двумя пальцами волосы Кирова.) Длиною до 4-5 сантиметров.

КИРОВ. Тоже мне заключение о смерти! Да я таким и живой был.

ВРАЧ. Не обольщайтесь. Трупное окоченение хорошо выражено в мышцах нижней челюсти (показывает) и мышцах нижних конечностей. Покровы отлогих частей туловища, шеи и конечностей в темно-багровых трупных пятнах, исчезающих при надавливании пальцами. (Берет Кирова за руку.) Ногти рук синюшны.

Звонит телефон.

КИРОВ. Подождите-ка (идет к телефону).

ВРАЧ. Я-то подожду, а вот которая с косой – вряд ли.

КИРОВ. Киров на проводе.

В углу кабинета в полумраке вырисовывается фигура Сталина с телефонной трубкой в руке. В дальнейшем беседа теряет телефонный характер, и Сталин свободно перемещается по кировскому кабинету. Врач садится в дальнее кресло и становится частью фона.

СТАЛИН. Не спишь?

КИРОВ. Не сплю, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Это я другим товарищ, а тебе – друг. Совсем забыл бедного Иосифа.

КИРОВ. Я о тебе, Иосиф, постоянно думаю.

СТАЛИН. А может, лучших себе друзей нашел, а, Мирон? Которые среди ночи не звонят? Я ведь не обидчивый, ты знаешь.

КИРОВ. Да кто же у меня дороже тебя? Никого, Иосиф.

СТАЛИН. Только Мильда Драуле (смеется). Это я в порядке шутки.

ВРАЧ. Глаза закрыты, зрачки умеренно расширены. Хрящи и кости носа на ощупь целы. В левом носовом ходе корочки запекшейся крови.

СТАЛИН. Не спится мне, Мирон. Сам не сплю и тебе не даю.

КИРОВ. Да я ведь тоже не спал. Разболелся что-то, вроде как грипп.

СТАЛИН. Грипп – это ничего. Несмертельно. Люблю такие болезни, знаешь. Лежишь себе, домашние на цыпочках ходят. За окном – снег, часы тикают. В детстве это особенно чувствуешь.

КИРОВ. Ты, Иосиф, случайно поэзией не увлекаешься?

СТАЛИН. Я, Мирон, больше по части драмы. Вот вспомнил сейчас пьесу Булгакова. Как там точно все описано: зима, дом, печка… Я на нее знаешь сколько раз ходил? Шестнадцать. Смешно?

КИРОВ. Что ты, Иосиф. Я ведь все понимаю. Зима, дом… Воспоминания – это самое дорогое.

СТАЛИН. Это не воспоминания. Я потому туда хожу, что этого у меня никогда не было. Никогда. Зима была, печка была. А дома не было. (Выходит из задумчивости, хлопает Кирова по плечу.) Ты ходи в театр почаще. Полезно, знаешь? То одно услышишь, то другое. Или в музей. Любишь музеи?

КИРОВ. В целом – люблю. Только…

СТАЛИН. Что?

КИРОВ. В музеях тишина такая… Меня там, если честно, в сон клонит.

СТАЛИН. Музей не допускает резких звуков.

КИРОВ. Там, по-моему, жизни маловато – вот что.

СТАЛИН. Ну, что ты, Мирон, что ты… Жизнь там кипит, бурлит даже. Просто это тихое бурление.

КИРОВ. Разве бурление может быть тихим?

СТАЛИН. Запросто. Ты, например, видел, как извергается подводный вулкан?

КИРОВ. Нет.

СТАЛИН. Вот и я не видел. Но я очень хорошо представляю себе, как это происходит.

КИРОВ. Как, Иосиф?

СТАЛИН. Беззвучно. И что для нас важно – заранее известно, чем дело кончится: над вулканом километры воды. Вода, Мирон, – как время, ее не преодолеешь. Можно бурлить, извергаться, а все равно останешься на дне куском базальта. Музей – это застывшая история. История без всяких там «если бы».

КИРОВ. Надо будет найти время и в музей сходить. В ту же Кунсткамеру. У меня там и вопросы накопились по персональному составу. Мы ведь, Иосиф, даже не знаем социального положения заспиртованных! Сейчас, после съезда, я стал посвободнее – обязательно туда наведаюсь.

СТАЛИН. Наведайся, отчего ж не наведаться? А кстати, как тебе съезд?

КИРОВ. Хороший в общем съезд, дельный…

СТАЛИН. Ты говоришь неуверенно. Что-то произошло? Произошло, Мирон?

КИРОВ. Да подошла ко мне на съезде группа товарищей…

СТАЛИН. Группа? А я-то думал, что групп у нас больше нет… (Пауза.) Так всей группой и подошли? И говорили хором?

КИРОВ. Да нет, то есть… Ну, Косиор подошел. Ты не говори никому, что я тебе все рассказываю.

СТАЛИН. Косиор… Конечно, не скажу. И что же этот самый Косиор тебе сообщил?

КИРОВ. Ты плохого не думай, Иосиф. Они за партию болеют, это видно. Только нет в них осознания того, как для партии объективно лучше…

СТАЛИН. Не рассусоливай. Чего хотят?

КИРОВ (прочищая от волнения горло). Хотят пост новый ввести – генерального секретаря партии.

СТАЛИН. Вот как. Простого секретаря теперь мало, подавай им генерального. Что же, дельное предложение. Думаю, мы его обсудим. Интересно, кого же они намечают на новую должность?

КИРОВ (голос спадает почти до шепота). Иосиф, я отказался. Более достойного, чем ты, в партии нет.

СТАЛИН. Я спрашиваю, кого они намечают на эту должность.

КИРОВ. Меня… Я отказался. Мне это не нужно. Именно поэтому я тебе все и рассказал, понимаешь?

СТАЛИН. Понимаю. Спасибо, Мирон. Ты настоящий друг.

ВРАЧ. В результате вскрытия при отворачивании левого полушария головного мозга над левой половиной мозжечкового намёта обнаружена пуля. Тип – тупоносая оболочечная калибра «Наган». В настоящее время она хранится в Музее Кирова за пуленепробиваемым стеклом. Шансов на выживание у покойного не было. Вещество левого полушария мозжечка размозжено.

КИРОВ. Я так и знал, что ты не обидишься. То, что они предлагают, – это черт знает что. Прав был Ильич: просто детская болезнь какая-то.

СТАЛИН. Детская болезнь… Даже Ильич ею болел, знаешь? Особенно перед смертью. Когда я навещал его в Горках, наш Ильич мог уже только мычать. А такой был шустрый, помнишь, Мирон? Всей матушке России подол задрал. Приедешь, бывало, в Горки обстановку проверить, тут и его выкатывают. Никого не узнает, только глазенками вращает. Какая жалкая смерть! Ты бы хотел такую?

КИРОВ. Нет.

СТАЛИН. А какую бы ты хотел смерть? Хотел бы – героическую? Ты, скажем, героически умираешь, а мы тут же создаем твой музей. Или называем твоим именем какой-нибудь город. Хочешь – Вятку? Там тихо-тихо…

КИРОВ. Я жить хочу.

СТАЛИН. Была Вятка – стал Киров, всего-то делов.

ВРАЧ. Взять медицинское вскрытие. В прежние времена и вскрывалось-то как-то по-другому, с думой о вечном. А какая тут вечность с товарищами? Зашьешь его, сердечного, суровой ниткой и – привет. Вот, товарищ дорогой, все, что от тебя осталось.

СТАЛИН. Что это у тебя там бубнит все время? Радио?

КИРОВ (оглядываясь на врача). Вроде того.

СТАЛИН. О чем это они так поздно?

КИРОВ. Да что-то о здоровье.

ВРАЧ. Товарищи-то больше всех хорохорятся, а не успеет прыщ выскочить – первыми же в штаны и насрут.

СТАЛИН (после паузы). Вот тебе и ленинградское радио. Дисциплина-то совсем никуда. Твоя вотчина. Ты ведь у нас пока не всей страной правишь.

КИРОВ. Иосиф, я же как другу все тебе рассказал…

СТАЛИН. В курсе дела, Мирон. (Смотрит на часы.) Поздно уже. Спи спокойно.

Сцена четвертая

Утро. Киров впускает в кабинет Медведя.

МЕДВЕДЬ. Доброе утро, товарищ Киров.

КИРОВ. Доброе, доброе, товарищ Медведь. Проходи, не стесняйся.

МЕДВЕДЬ. Как ваше здоровье, товарищ Киров? Мы тут встревожены, объективно говоря.

КИРОВ. В полном порядке. Чихнуть, понимаешь, не дадут, сразу же врача присылают. Здоров я, Филипп Демьянович, как бык!

ГОЛОС С.-Т. Ну, слава Богу. А то мы тут по ошибке патологоанатома прислали. Нам нашего Мироныча беречь надо.

КИРОВ. Докладывай, товарищ Медведь, обстановку.

МЕДВЕДЬ (открывая папку). Докладываю. Поступили очередные донесения от сексота Волковой.

ГОЛОС С.-Т. Волкова – надежный товарищ.

МЕДВЕДЬ. Позавчера Волковой удалось обнаружить существование тайной организации «Зеленая лампа».

КИРОВ. Хорошая работа!

МЕДВЕДЬ. При пересечении Лиговского проспекта Волкову насильно втолкнули в автомобиль, где сидел бывший царский генерал Карлинский. Он отвез Волкову в поселок Шушары, где приказал членам организации над ней надругаться. Волкова насчитала 703 члена.

КИРОВ. Она узнала кого-нибудь?

МЕДВЕДЬ. Только своих сотрудников и соседей. Составляют примерно четверть организации.

КИРОВ. Хорошо. Составьте списки.

МЕДВЕДЬ. А списки готовы. (Достает списки.) Я бы таких зубами рвал. Только это еще не все, товарищ Киров. Будучи в гостях у одного путиловского рабочего в Кирпичном переулке, Волкова случайно обнаружила три корзины с человеческим мясом. Мясо, по предположению Волковой, было приготовлено для продажи в розницу.

КИРОВ. Какой общий вес?

МЕДВЕДЬ. Килограммов триста пятьдесят – триста семьдесят. При среднестатистическом весе в семьдесят килограммов ушло, думаю, пять – пять с половиной совслужащих. Это если с потрохами.

КИРОВ. А если – без?

МЕДВЕДЬ. Тогда, возможно, и больше. Скорее всего, они потроха отдельно реализовали.

КИРОВ. Сомнительная это идея – человеческим мясом торговать. А еще путиловец. Мясо конфискуйте.

МЕДВЕДЬ. Я думаю, Сергей Миронович, реализовать его надо, чтоб не пропадало.

КИРОВ. А что на ценнике стоять будет?

МЕДВЕДЬ. Мясо человеческое. Или просто: человечина.

КИРОВ. Не по-ленински это… Да и название с непривычки царапает – мясо человеческое…

МЕДВЕДЬ. Можно: человечное.

ГОЛОС С.-Т. Название проникнуто гуманизмом.

КИРОВ. Вот что: объявим сорт пикантным. А с путиловцем что делать?

МЕДВЕДЬ. Реализуем в розницу или разбросаем по спецпайкам. Пролетарская косточка.

Входит Аэроплан.

АЭРОПЛАН. Товарищ Киров, тебе письмо. Очень личного характера.

МЕДВЕДЬ. Разрешите, я прочту. (Тянется к письму.)

АЭРОПЛАН (отдергивая руку). Лапы!

КИРОВ (МЕДВЕДЮ). Это еще зачем?

МЕДВЕДЬ. Не знаю.

АЭРОПЛАН. Ты, товарищ, на первый взгляд какой-то, знаешь, недалекий.

КИРОВ (читая письмо). Ну, все там у тебя, товарищ Медведь?

МЕДВЕДЬ. Имеется еще ряд сигналов.

КИРОВ. Отложим-ка мы их до следующего раза. Договорились? Все, полный вперед.

МЕДВЕДЬ. Есть полный вперед! (Продолжает стоять.)

КИРОВ. Забыл что-нибудь?

МЕДВЕДЬ. Нет, не забыл.

КИРОВ. Тогда – прощаемся.

МЕДВЕДЬ. Прощаемся.

КИРОВ (машет перед Аэроплан письмом). Ты это где взяла?

АЭРОПЛАН. Она подошла ко мне у парадного.

МЕДВЕДЬ. Кто?

АЭРОПЛАН (показывает КИРОВУ на МЕДВЕДЯ). Мы с ним разве не попрощались?

МЕДВЕДЬ. Я, пожалуй, пойду.

КИРОВ. Всего хорошего, Филипп Демьянович.

АЭРОПЛАН. Она решила, что я новая прислуга, и попросила передать письмо по секрету. (Показывает на МЕДВЕДЯ.) А он какой-то, по-моему, … нескромный.

МЕДВЕДЬ. До свидания, товарищи. (Закрывает лицо руками и выходит.)

АЭРОПЛАН. Она же встретиться с тобой хочет!

КИРОВ. Встретиться! Ох, Мильда, Мильда, как ты неблагоразумна!

АЭРОПЛАН. Женщина с такими рыжими волосами не может быть благоразумной. И с таким странным именем…

КИРОВ. А у тебя вообще нет имени – только кличка. Это ведь додуматься надо – Аэроплан! Почему – Аэроплан?

АЭРОПЛАН. Сейчас объясню. Прошу садиться.

Киров садится на стул, Аэроплан широко раскидывает руки, громко жужжа, летает по комнате, затем приземляется у Кирова на коленях.

КИРОВ. Ах, вот оно что.

АЭРОПЛАН. Развиваем отечественную авиацию. Спроси лучше, почему я отсюда не улетаю.

ГОЛОС С.-Т. Почему?

АЭРОПЛАН. Сама не знаю. Думаю, Марию Львовну жалко: пропадет она без меня, если тебя случаем застрелят.

КИРОВ. А ты за меня не бойся. Не такой я человек, чтобы меня застрелить можно было! (Снимает Аэроплан с колен, встает.) И с чего ты взяла, что меня застрелят?

АЭРОПЛАН. Не знаю. Лицо у тебя такое.

КИРОВ. Да какое же у меня, черт возьми, лицо?!

АЭРОПЛАН. Ну, такое, понимаешь… Этого нельзя объяснить, просто появляется в лице что-то. Ты только черта не поминай: может, пронесет.

Сцена пятая

Киров и Драуле в кировском кабинете в Смольном. Кабинет обставлен по-ленински: кресла в чехлах, большой стол с лампой, широкая кушетка.

КИРОВ. Здравствуй, несгибаемая.

ДРАУЛЕ. Здравствуй, товарищ Киров. Вижу, получил мою записку.

КИРОВ (хмуро). Я, Мильда, больной пришел.

ДРАУЛЕ. А я тоже больная. И знаешь, от кого заразилась? То-то. (Заглядывает ему в глаза.) Только я смотрю, ты не особенно мне рад.

КИРОВ. Я рад, Мильда, рад, но нельзя все это так делать…

ДРАУЛЕ. Как?

КИРОВ. Ну, открыто, понимаешь? Никакой конспирации.

ДРАУЛЕ. А зачем нам конспирация, товарищ Киров? Мы ведь с тобой не подпольной работой занимаемся. Разве мы что-то противоестественное делаем? Есть, конечно, свои капризы, но в целом все в рамках природы. Два молодых, здоровых организма тянутся друг к другу. Что тут плохого?

КИРОВ. Да не в этом дело. Ты возле дома моего ходишь, Маша может узнать.

ДРАУЛЕ. А кто она тебе – жена, мать, сестра? На тех же правах, что и я. К тому же все она давно знает, твоя Маша. Надоела мне эта конспирация. Я вот замужем и ничего не боюсь. Ничего.

ГОЛОС С.-Т (хихикая). Я тут тоже, как говорится, в брак вступаю. С товарищем с Камчатки. Очень просил. Брак, понятное дело, отомрет, но захотелось все ж таки попробовать, пока не отмер.

КИРОВ (протягивая руки к Драуле). Ну, иди ко мне, моя рыжая. Иди, приласкаю. (Драуле следует за Кировым на кушетку.) Тебя только пальцем коснешься, а ты уже гусиной кожей покрываешься. И все твои рыжие волоски дыбом стоят. С виду – холодная, неприступная, а тронь тебя – обожжешься.

ДРАУЛЕ. Мы, рыжие, отчаянные. Я, например, при всех раздеться могу. Очень даже просто.

ГОЛОС С.-Т. (от души). Ох, и хорошо же с мужчиной в браке состоять… Однозначное наслажденье!

КИРОВ (обнимая Драуле). Давай сегодня не раздеваясь.

ДРАУЛЕ. Не знаю, мне все-таки больше нравится – раздевшись. В такой канцелярской обстановке лучше, я считаю, раздеться.

КИРОВ. А войдет Суомалайнен-Тюнккюнен – красиво будет? Думаю, некрасиво.

ДРАУЛЕ. Она все равно ничего не поймет. Такая дура! И в тебя, по-моему, по уши влюблена.

Суомалайнен-Тюнккюнен издает обиженный звук.

КИРОВ. Нет, проще не раздеваясь. Ленин, знаешь, простоту любил.

ГОЛОС С.-Т. Это почему же я ничего не пойму? Очень даже пойму. Мне товарищ с Камчатки все наглядно объяснил!

ДРАУЛЕ. Мой-то Николаев вчера интересовался, ты меня раздеваешь или я сама это делаю. Пристал, как репей. Жуткий тип.

КИРОВ (с опаской). Он меня что, подозревает?

ДРАУЛЕ. Подозревает? Да он давным-давно все знает! Думаю, еще с лужских времен. Ну, чего ты сидишь, как труп? Кстати, Николаев тебя еще и убить собирался: редкое дерьмо!

КИРОВ. Меня? Убить?

ДРАУЛЕ. Ну, да, тебя, а кого же? По-моему, вполне естественно. Какой бы он ни был, мой Николаев, у него тоже есть гордость. Ему дай волю – он и меня пристрелит, собака. А лучше бы – нас с тобой вместе. Одной пулей – хотел бы?

КИРОВ. С этим надо что-то делать. Это может плохо кончиться, Мильда.

ДРАУЛЕ. Какой же ты зануда. Ну, расстреляй его, если хочешь. Только это будет уже не та любовь. Не будет той остроты, понимаешь? Так, чтобы обоих одной пулей. Ладно, расстреляй его к чертовой матери, все равно ведь при живом Николаеве я за тебя выйти не смогу.

КИРОВ. Надо будет, в самом деле, с Медведем поговорить. Думаю, Медведь найдет правильный выход. Ответственный товарищ.

ДРАУЛЕ. Можешь этому товарищу передать, что первоначально Николаев его намечал бабахнуть. Потом, правда, все-таки тебя решил.

КИРОВ. Медведь выход найдет. Обязательно. Это, знаешь, не дело, первых секретарей обкома истреблять.

ДРАУЛЕ. Ты заодно с кикиморой своей что-нибудь реши. Она мне здесь абсолютно не нужна.

КИРОВ. Ну, что ты, Мильда, куда же я ее дену? Расстрелять ее рука не поднимается: столько лет вместе прожили.

ДРАУЛЕ. Как хочешь. Можешь в Лужский район делегировать, пусть себе сидит в охотничьем хозяйстве.

КИРОВ. Ладно, подумаю.

ДРАУЛЕ. Тут действовать надо, а не думать. (Встает, поправляет юбку.) Ставлю тебе «неудовлетворительно». (Выходит.)

Сцена шестая

Николаев в своей квартире. Он лежит на кушетке, уткнувшись лицом в подушку. Полумрак. На стене портрет Кирова в кругах мишени. В свете луча неслышно входит Сталин.

СТАЛИН. Товарищ Николаев Леонид Васильевич?

НИКОЛАЕВ (не поворачиваясь). Оставьте меня, все вы! Застрелиться хочется.

СТАЛИН. Вот потому я и здесь, товарищ Николаев.

НИКОЛАЕВ (поворачиваясь и протирая глаза). Товарищ Сталин?!

СТАЛИН. А что тут странного? Это и есть мой партийный долг – поддерживать отчаявшихся товарищей.

НИКОЛАЕВ. Товарищ Сталин!

СТАЛИН. Ну, успокойся, успокойся.

НИКОЛАЕВ. Значит, вы все знали?

СТАЛИН. Обязательно.

НИКОЛАЕВ (хлопая себя по лбу). Конечно! Как же могло быть иначе… Товарищ Сталин!

СТАЛИН. Да успокойся же!

НИКОЛАЕВ. Я знал, что вы придете. Не могли вы не прийти, товарищ Сталин!

СТАЛИН. Вот именно. Не мог. Мне, товарищ Леонид, одинаково дороги и вожди партии, и одинокие страдающие ее члены вроде тебя.

НИКОЛАЕВ. А я всю жизнь страдаю, прямо с детства. Я ведь в детстве рахитом болел. Было нас у матери четверо – я, Петр, Анна и эта…

СТАЛИН. Екатерина.

НИКОЛАЕВ. Точно. Она. И рост у меня из-за такого детства получился мизерный. Знаете какой?

СТАЛИН. Метр пятьдесят. Небольшой, конечно, рост. Только ты не расстраивайся, товарищ Николаев, партии нужны люди разного роста.

НИКОЛАЕВ. Да что я вам рассказываю – вам на человека только взглянуть стоит, и вы уже о нем все знаете. Гений!

СТАЛИН. Есть немного. Только кое-что мне еще и докладывают.

НИКОЛАЕВ. Жизнь жестока, товарищ Сталин. Вот ноги мои взять.

СТАЛИН. Кривые.

НИКОЛАЕВ. Даже это вам обо мне доложили?

СТАЛИН. Нет, это я сам определил.

НИКОЛАЕВ. Что, так заметно?

СТАЛИН. Не очень заметно, разве что анфас. Старайся, товарищ Николаев, к собеседникам в профиль держаться, никто и внимания не обратит.

НИКОЛАЕВ (прижимается к груди Сталина). Спасибо! Вот так бы мне раньше кто-нибудь посоветовал, может, и не страдал бы я в своей жизни. Никто меня, кроме вас, товарищ Сталин, не любит. Даже жена моя, Мильда Драуле. Я уж к ней и в фас, и в профиль – никакого у нее ко мне влечения.

СТАЛИН. Ни за что не поверю. Значит, мало ты к ней в профиль стоял. У тебя гордый профиль.

НИКОЛАЕВ. Как же мне к ней в профиль стоять, если ее теперь дома почти не бывает? Эх, товарищ Сталин, даже говорить о жене моей, Драуле, тошно.

СТАЛИН. Ну, чего там с твоей Драуле приключилось?

НИКОЛАЕВ. Пала, товарищ Сталин. Самым грубым образом пала, на почве половых отношений.

СТАЛИН. Ай-ай-ай! Плохи наши дела. И с кем же?

НИКОЛАЕВ. Вы не поверите.

СТАЛИН. Поверю.

НИКОЛАЕВ. Страшно сказать.

СТАЛИН. Скажи.

НИКОЛАЕВ. С товарищем Кировым. Непосредственно.

СТАЛИН. Не может быть! Да еще непосредственно. (Жестом успокаивает Николаева.) Я тебе верю, товарищ Леонид. Партиец ты честный, с большим стажем – как же тебе не верить? Какая горькая правда! Полное падение нравов, практически – разложение. Я тебе больше скажу, товарищ Николаев (манит его пальцем): я теперь не могу положиться даже на ЦК. Теперь уже не могу. Тридцать процентов товарищей из ЦК страдают эротическими фантазиями.

НИКОЛАЕВ. Тридцать процентов…

СТАЛИН. Страдают. Это секретные цифры, но ты должен ими овладеть.

НИКОЛАЕВ. Довольно высокий процент.

СТАЛИН. Что самое печальное – его не удается опустить. Тебя не удручают подобные данные?

НИКОЛАЕВ (удрученно). Удручают. Таких при жизни расстреливать надо.

СТАЛИН. Вот именно. Это все Троцкий. Он товарищей из ЦК разложил, включая товарища Енукидзе. Товарищ Енукидзе тоже хорош: отвечает за укрепление колхозного строя, а мысли его далеко. Страшно далеко они от пашни. Раз встретил его в Кремле, говорю: «Что, стыдно, товарищ Енукидзе? Видно, говорю, семена Троцкого упали на благодатную почву, а, товарищ Енукидзе?» А он только плачет, плачет, плачет… Так что же мы будем с Кировым делать?

НИКОЛАЕВ. Может, того… Расстреляем?

СТАЛИН. Нехорошо как-то, он – любимец партии. Не по-ленински это, понимаешь?

НИКОЛАЕВ. Придумал. Пусть «Правда» опубликует полный отчет о его похождениях. Во всех, как говорится, деталях.

СТАЛИН. Можно, конечно, и опубликовать… Только что это даст? Ты же в курсе, какие у меня в ЦК товарищи – их потом от «Правды» не оторвать. Да и за тебя обидно, знаешь? Как ты после этого жить будешь?

НИКОЛАЕВ. После этого – только умирать.

СТАЛИН. А других у тебя идей нет, товарищ Леонидов? (Смотрит на портрет Кирова.) Вот в припадке, скажем, ревности ты за себя ручаешься?

НИКОЛАЕВ. Я? Не знаю… Не ручаюсь, наверное.

СТАЛИН. В ослеплении страсти ты за себя отвечаешь?

НИКОЛАЕВ. В ослеплении – не отвечаю. Я, товарищ Сталин, в ослеплении таких дел могу наделать – только держись!

СТАЛИН. Вот этого я и боюсь. Как бы ты мне Кирова случайно не застрелил.

НИКОЛАЕВ. А, верите ли, мелькнула мысль. Сначала соображал: застрелю-ка я товарища Медведя, он от ленинских норм отступает. Как и товарищ Кодацкий, между прочим. Не говорю уже про Лидака с Чудовым. А потом думаю: может, с товарища Кирова прямо и начать? Товарищ Медведь, может, и не виноват, что он такой? Может, товарищ Киров его таким и сделал? Как и товарища Кодацкого. Но не Лидака с Чудовым, эти – просто уроды. Они уже до Кирова такими были, понимаете?

СТАЛИН. Понимаю. Только что же мы с Кировым решим?

НИКОЛАЕВ. А что Киров? Никуда он от нас не уйдет. Давайте для затравки Лидака с Чудовым ухлопаем.

СТАЛИН. Ну, брат, это не ослепление страсти. На Лидака ослепления не требуется, его и так можно. Пиф-паф. А Киров – фигура. Человечище, знаешь? Хотя, если разобраться, – так, говно на палочке. Посредственность, секретаришка. Но эта смерть его сделает, она его поднимет. Мы ему знаешь какой памятник отгрохаем! Или музей. Музей даже лучше, все-таки очаг культуры. Будем с тобой, товарищ Николай, ходить в музей Кирова по воскресеньям. Да, эта смерть будет его рождением.

НИКОЛАЕВ. Какая смерть?

СТАЛИН. Вот чудак! Кто из нас Кирова застрелить собирался?

НИКОЛАЕВ. Не знаю… А может, лучше товарища Медведя, а?

СТАЛИН. И что же ты нам потом предлагаешь – открыть музей Медведя? Вместо Зоологического?

НИКОЛАЕВ. Зачем – вместо? Один другому не мешает. Чем больше музеев – тем, я считаю, лучше.

СТАЛИН. Нет уж, Кирова так Кирова. Не будем мелочиться, товарищ Николаев. Чтобы жертвой такого мощного ослепления стал всего-навсего товарищ Медведь – это даже смешно. Не стоит размениваться на Медведя. Сосредоточься на главном направлении. А партия – она все поймет, даже твое ослепление.

НИКОЛАЕВ. Да, ситуация…

СТАЛИН. Нам хороший музей позарез нужен! В нем ведь и про тебя, товарищ Николаев, рассказывать будут…

НИКОЛАЕВ. Неужели и про меня?

СТАЛИН. Да ты там главным лицом будешь! Лицом, понимаешь, эпохи. В какой-то степени это будет твой музей. А уж там все будет описано. Как за твоей женой ухаживали посторонние, как тебя травило общественное мнение. А ты страдал. И ждал товарища Кирова на углу Каменноостровского с наганом. Где-нибудь, допустим, у кондитерской…

НИКОЛАЕВ. Почему у кондитерской?

СТАЛИН. Не знаю. Экскурсоводы любят, чтобы – у кондитерской. Деталь – она, понимаешь… Да жди, в конце концов, где хочешь – разве в этом дело? Главное – не промахнуться.

НИКОЛАЕВ. В музее и – обо мне. Даже неловко как-то… Что я уж такого сделал?

СТАЛИН. Ты – не промахнулся.

Сцена седьмая

Квартира Кирова. В кабинете Киров и Медведь.

КИРОВ. Докладывай, товарищ Медведь, текущую обстановку.

МЕДВЕДЬ. Текущая обстановка. (Открывает папку.) Докладываю. Поступили очередные донесения от сексота Волковой.

КИРОВ. Кстати, о Волковой. Данные по человеческому мясу проверяли?

ГОЛОС С.-Т. Проверяли. Данные не подтвердились.

МЕДВЕДЬ. Зато Волкова предоставила новые сведения. Пребывая с экскурсией на костеобрабатывающем заводе, она обнаружила спрятанную там машинку для печатания золотых червонцев.

КИРОВ. Старой власти ждут, сволочи, царские червонцы печатают. Где же они машинку прятали?

МЕДВЕДЬ. А в костях и прятали.

КИРОВ. Совсем до ручки дошли – технику в костях прятать. Чьи кости-то?

МЕДВЕДЬ. Да разные, Сергей Миронович, есть даже козьи, например.

КИРОВ. Все равно безобразие. Ну да ладно, что это мы все о мясе да о костях. (Усаживает Медведя в кресло.) Есть тут, короче говоря, еще одно дело. Деликатное. Некоторая, товарищ Медведь, тонкость в действиях нужна, понимаешь?

МЕДВЕДЬ. Как не понять, товарищ Киров. Только доверьтесь – ювелирно сработаем.

КИРОВ. Существует тут один активный товарищ, и никак его, что называется, не унять. Пожурить бы его, а?

МЕДВЕДЬ. Всего-то делов? Да я его в порошок сотру.

ГОЛОС С.-Т. На костеобрабатывающем?

МЕДВЕДЬ. А хоть бы и там. Только фамилию назовите.

КИРОВ. Что ж, назову: Николаев. Довольно простая фамилия.

МЕДВЕДЬ (задумчиво). Николаев, говорите…

КИРОВ. Точно. Леонид Васильевич.

МЕДВЕДЬ. Леонид Васильевич…

КИРОВ. Адрес нужен?

ГОЛОС С.-Т. Если что – адрес у Драуле уточнить можно.

МЕДВЕДЬ (понурив голову). Давайте я для вас другого Николаева ликвидирую.

КИРОВ. Как – другого? Да зачем же мне другой, скажи на милость?

МЕДВЕДЬ. Хотите, личных своих заместителей расстреляю? Мне ведь для вас даже их не жалко.

КИРОВ. Ну, рассуди, Филипп Демьянович, здраво: на кой мне хрен твои заместители? Мне всего только Николаев и нужен. Смерть как нужен, знаешь?

МЕДВЕДЬ. Не могу я Николаева, товарищ Киров.

КИРОВ. Вот как? Это почему же?

МЕДВЕДЬ. Приказ мне был Николаева не трогать. Взяли мои люди Николаева вчера под вашим домом – с наганом, подлец, прогуливался. Они его сразу засекли: мы вам, товарищ Киров, такую охрану организовали – мышь не проскочит.

КИРОВ. Ну, и?..

МЕДВЕДЬ. Взяли они его под белы, значит, руки и – на Литейный. Это что же такое получается – под вашим домом и с наганом… Тут ведь черт знает что подумать можно, верно?

КИРОВ. Ты продолжай, Филипп Демьяныч, я слушаю.

ГОЛОС С.-Т. Мы все вас внимательно слушаем.

МЕДВЕДЬ. Уж не знаю, короче, зачем он там с наганом болтался, только не успели мы его еще в подвал спустить, как мне – звонок.

КИРОВ. От кого?

МЕДВЕДЬ. Государственная тайна. Т-с-с… Произнести – не моги. Только такой мне человек позвонил… Ух! «Завидовать, – говорит, – можно Мирону, что подобную охрану имеет».

КИРОВ. Так и сказал – Мирону?

МЕДВЕДЬ. Буква в букву. А еще: «Благодарю, – говорит, – за бдительность, только Николаева вы уж мне отпустите. Он там по заданию».

КИРОВ. Это по чьему же заданию?

МЕДВЕДЬ. По музейному.

ГОЛОС С.-Т. Товарищ Николаев выступил с идеей создать музей. Товарищ Николаев – зачинатель движения за музеи нового типа. Застрельщик инициативы!

КИРОВ. Застрельщик?

МЕДВЕДЬ. Он самый, Сергей Миронович. Без таких, как он, музеи не создаются.

ГОЛОС С.-Т. Ведь это прекрасно, товарищи! Ура!

Сцена восьмая

Ночь. Домашний кабинет Кирова. Полумрак. Киров сидит за столом, положив голову на руки. В свете направленного луча неслышно возникает Сталин.

СТАЛИН (кладет руку на плечо Кирова). Здравствуй, брат.

КИРОВ (резко вставая). Иосиф?

СТАЛИН. Иосиф, кто же еще? Брат твой Иосиф. (Помолчав.) Скажи, Мирон, брат ты мне или нет?

КИРОВ. Брат, конечно. Самый близкий, Иосиф!

СТАЛИН. Тяжко мне. Братья, братья, что же вы сделали с бедным Иосифом?

КИРОВ. О чем ты, товарищ Сталин?

СТАЛИН. Да так, вспомнилось, знаешь. Грустная история. Жил-был человек, звали его Иосиф. А братья взяли его и продали. То есть, просто продали, что называется, с потрохами. Вот, собственно, и все.

КИРОВ. Жалко его по-человечески.

СТАЛИН. Не то слово. Достойнейший товарищ был: красавец, умница. А уж честный какой – не передать! Народным хозяйством целой страны управлял. И ни разу, заметь – ни разу! – не проворовался!

КИРОВ. Это в какой же местности?

СТАЛИН. Довольно далеко, в Земле египетской. А ты думал – в Ленинградской области? Нет, брат, в Египте. Там урожай по два раза в год собирают. Вот ты, товарищ Киров, смог бы двухразовый урожай обеспечить? Вызвал бы египетских товарищей на соцсоревнование?

КИРОВ (после паузы). Если бы партия…

СТАЛИН. Партия, партия… Ничего бы ты не смог. Какой же ты после этого хозяйственник? Тяжко мне, Мирон.

КИРОВ. Из-за урожая?

СТАЛИН. Из-за урожая. И из-за всего остального тоже, знаешь. Урожай-то ладно, хрен с ним. Это я еще переживу. Плохо, что ты меня больше не любишь.

КИРОВ. Не люблю?

СТАЛИН. Не любишь.

КИРОВ. Да как ты мог подумать такое, Иосиф? Это я ли не люблю?

СТАЛИН. Не любишь.

КИРОВ. Ну, знаешь… Я, может, в жизни так никого не любил, как тебя!

СТАЛИН. Докажи.

КИРОВ. Да я хоть сейчас… Иосиф, ты пойми…

СТАЛИН. Я ведь, Мирон, в духовной семинарии учился. И вот описывали нам такой случай. Один человек по имени Авраам имел сына Исаака.

КИРОВ. Евреи, что ли?

СТАЛИН. Есть такое мнение. Так вот когда Аврааму потребовалось доказать свою преданность, он готов был убить Исаака, понимаешь? А Бог остановил его руку. Ну, чего молчишь?

КИРОВ. У меня нет сына.

СТАЛИН. Нет сына, говоришь? Нет так нет, ничего не поделаешь. Не рожать же его для такого случая. А смог бы ты хотя бы себя самого убить? Ну, ради меня, предположим.

КИРОВ. Ради тебя?

СТАЛИН. Предположим.

КИРОВ. Если бы на тебя, Иосиф, покушались, я закрыл бы тебя своей грудью.

СТАЛИН. К чертовой матери грудь! Я тебя спрашиваю, смог бы ты умереть просто так ради меня? Просто, чтобы доказать свою преданность?

КИРОВ. Но если я умру, меня больше не будет.

СТАЛИН. Ты чертовски проницателен.

КИРОВ. Разве нельзя преданность доказать как-то иначе? Только смертью?

СТАЛИН. Только смертью, Мирон, только смертью. Ты не падай духом, я ведь для примера говорю. Так, к слову пришлось. Ты говоришь: люблю, а я говорю: докажи. Но ведь я не требую доказывать, верно?

КИРОВ. А ты бы… остановил мою руку?

СТАЛИН. Не знаю, Мирон, я не Бог.

КИРОВ. Иосиф, брат мой, жертва должна быть осмысленной. Она должна принести пользу.

СТАЛИН. А кто тебе сказал, что она не будет осмысленной? Это будет историческая смерть. Если тебя убьют наши враги, у нас будет повод сокрушить их.

КИРОВ. Давай сокрушим их без повода! За нами сила, Иосиф, и – какая сила!

СТАЛИН. Братья, братья, что вы делаете с бедным Иосифом? Нужна не только сила: нужна жертва. Вам всем только силу подавай, не умеете вы жертвовать. Ты пойми, Мирон, тебя эта смерть бессмертным сделает! Кто ты есть сейчас? Чинуша, секретарь обкома. А завтра ты будешь монументальным, в бронзе будешь. Музей твой создадим, хочешь – прямо в твоей квартире? Как пушкинский на Мойке. Последняя квартира Кирова. Представляешь, как торжественно: тишина, у всех на глазах слезы, у всех тапочки поверх обуви. И скользят они в этих тапочках по твоей квартире, а им рассказывают, как после дуэли с отщепенцем Зиновьевым в рабочий кабинет внесли смертельно раненного товарища Кирова. А здесь (показывает на кровать) товарищ Сталин кормил товарища Кирова ягодой морошкой. По его личной предсмертной просьбе. Ну, вот, ты уж и сам плачешь. Пробирает ведь? Только никогда Зиновьев на дуэль не согласится: такое говно! Подошлет к подъезду наемного убийцу – и взятки гладки. Поди потом доказывай, что Зиновьев. Ты бы хоть записку предсмертную написал, что ли: чувствую, мол, убьет меня отщепенец Зиновьев. Или просто: своей безудержной пропагандой отщепенец Зиновьев довел меня до самоубийства. А то получится, что смерть твоя была напрасной – очень красиво!

КИРОВ (тихо). Я жить хочу, Иосиф.

СТАЛИН. Жить хочешь? Ладно. А зачем?

КИРОВ. Не знаю. Жить, чтобы жить.

СТАЛИН. Это не жизнь, а существование. Живут для великой цели, Мирон. За нее же и умирают. О героях слагают песни, посвящают им музеи. И потому смерть – это жизнь, понимаешь? Только другая. Это как букет и натюрморт, Мирон. Букет вянет, а натюрморт – никогда. Ты будешь неувядаем.

КИРОВ. Натюрморт… Я ведь учил французский… Это мертвая натура, Иосиф.

СТАЛИН. А я учил немецкий. И по-немецки натюрморт – шти́ллебен. Штиллебен, Мирон, что значит «тихая жизнь». Красиво, правда? Молчишь… Тебе не хочется тихой жизни? Ты только представь – история остановилась. Закончилась. То есть она вроде бы существует, но уже никуда не движется. Население – как бы это точнее выразить…

КИРОВ. Умерло?

СТАЛИН. Да не то чтобы умерло… Перешло на музейное положение, понимаешь? И окружает нас тихая жизнь. Без борьбы за власть, без съездов, без этой мышиной возни, Мирон. Это такая конечная станция, за которой больше нет путей. Нет ни целей, ни желаний, ведь все уже достигнуто. И мы погружаемся в социализм. И нет ничего кроме него. Потому что социализм – это советская власть плюс музеефикация всей страны.

Действие второе

Сцена первая

Квартира Кирова. Киров и Маркус.

МАРКУС. Сережа. (Пауза.) Сережа, я чувствую, как ты от меня отдаляешься.

КИРОВ. Маша, послушай, дорогая… Не до того мне сейчас.

МАРКУС. Если сейчас не принять экстренных мер, ты уйдешь к Драуле. Мне снился сон, Сережа. Страшный. Будто ты идешь по улице 25 октября в пальто с лисьим воротником.

КИРОВ. Сроду не носил лисьих воротников.

МАРКУС. Красивая такая лиса, огненно-рыжая. Вместо глаз бусинки вставлены, а оскал, Сережа, – хищный.

КИРОВ. Ну, хватит меня пугать-то.

МАРКУС. Как вдруг там же, на улице 25 октября, воротник оживает и вцепляется тебе в шею.

КИРОВ. Маша!

МАРКУС. Ты бы видел, как отвратительно сверкали ее вставные глаза! Когда она тебя загрызет, Сережа, что-то делать будет поздно. Бороться за тебя надо сейчас, понимаешь? Сейчас или никогда. Учти, что так просто я тебя не отдам.

КИРОВ. Что я – вещь, что ли, чтобы меня отдавать?

МАРКУС. Ты – национальное достояние.

ГОЛОС С.-Т. Можно сказать, музейная ценность… Тут к вам товарищ Медведь с докладом.

Входит Медведь.

КИРОВ. Если с докладом, то пусть докладывает.

МЕДВЕДЬ. Докладываю. Взяли мы опять Николаева у вашего дома. С наганом, между прочим… Что это – совпадение?

МАРКУС. Просматривается тенденция.

КИРОВ. И что вы с Николаевым сделали?

МЕДВЕДЬ. Отпустили, конечно. Сами понимаете: приказ.

Раздается телефонный звонок, КИРОВ берет трубку.

КИРОВ. Киров на проводе.

Появляется Сталин. Маркус садится в кресло. Медведь продолжает беззвучно докладывать.

СТАЛИН. На проводе, на проводе… Просто канатоходец какой-то. Смотри – не упади. Ты в цирке, Мирон, не служил?

КИРОВ. Нет, Иосиф, я только в любительском театре играл. Еще в гимназии.

СТАЛИН. В театре? Вот удача! А я тут как раз пьесу пишу. Что это, понимаешь, у нас только Булгаков пьесами занимается? Я напишу, а ты сыграешь.

КИРОВ. О чем же пьеса, если не секрет?

СТАЛИН. Да так, о разном. О нас с тобой, например.

КИРОВ. Все пьесы, что я видел, – про любовь.

ГОЛОС С.-Т. Не бывает пьес без любви.

СТАЛИН. Пожалуй.

КИРОВ. Стало быть, и твоя – тоже?

СТАЛИН. Можно сказать и так. Ты там гибнешь из-за любви, Мирон. То, что с тобой происходит, называется любовный треугольник. Скажу тебе между нами: опасная фигура!

КИРОВ (после паузы). Я тут подумал на досуге – брошу я, наверное, Драуле.

СТАЛИН. Бросай. Только ведь на Драуле мне наплевать. Тут другая геометрия, не чувствуешь? И треугольник другой, совсем другой, Мирон: что ни угол – то острый. И никак их не сгладить.

КИРОВ. Я не могу так больше, Иосиф. Так можно с ума сойти. Ты меня что, подозреваешь в чем-то? Если подозреваешь – скажи. Какие углы, какой треугольник?

СТАЛИН. Скажу. Я. Ты. И партия. Я ее никому не отдам, слышишь? Никому. (Медленно выходит.)

МЕДВЕДЬ. Да, забыл: Волкову вчера в больницу забрали. Так что сегодня, Сергей Миронович, информации поменьше.

КИРОВ. В какую еще больницу?

ГОЛОС С.-Т. В психиатрическую.

МЕДВЕДЬ. В нее самую. Я, значит, к замзавздравгоротдела – тяжелый, говорит, случай. Я – к начленлечкома. То же самое, представляете? А я им говорю: «На то вы и врачи, чтобы мне ее на ноги поставить».

КИРОВ. Обещали?

МЕДВЕДЬ. На ноги – обещали…

МАРКУС. Кто бы что ни говорил, наши врачи – лучшие в мире!

МЕДВЕДЬ. А вот с головой – не обещали. (Закрыв лицо руками, выходит.)

ГОЛОС С.-Т. Я тоже, как говорится, справлялась. Сказали, что голова починке не подлежит.

КИРОВ. Такого сотрудника потеряли!

МАРКУС. Сережа.

КИРОВ. Как теперь прикажете заговоры раскрывать? Может, не так это и страшно, когда – с головой, а? Может, рассосется как-нибудь?

МАРКУС. Обещай мне, что расстанешься с Драуле. Обещай, Сережа, а я прощу тебе все мои бессонные ночи.

КИРОВ. И когда ты только сны видишь? Прости, Маша, мне срочно в Смольный, дел полно.

МАРКУС. Ты едешь, чтобы расстаться с Драуле?

КИРОВ. Как ты догадалась?

МАРКУС. Я на это очень надеюсь.

ГОЛОС С.-Т. Мы все на это очень надеемся.

МАРКУС и КИРОВ уходят.

Сцена вторая

В кабинет Кирова Аэроплан впускает Зарубаева и Сисяеву.

АЭРОПЛАН (запахивая халат). Ну чего приперлись ни свет ни заря? Говорят вам: хозяев нету дома.

СИСЯЕВА. А ведь мы из музея.

ЗАРУБАЕВ. Хорошо же вы музейных сотрудников встречаете, нечего сказать.

АЭРОПЛАН. Что-то не очень вы на музейных смахиваете. Музейные – тихие, на черепашек похожи. А от вас, товарищ (принюхивается к ЗАРУБАЕВУ) перегаром несет.

ЗАРУБАЕВ. А мы, извиняйте, не черепашки. И на музейном то есть фронте… Товарищ Сисяева, изложите цель текущего визита.

СИСЯЕВА. Товарищ Зарубаев и я…

АЭРОПЛАН. Зарубаев?

СИСЯЕВА….и я.

АЭРОПЛАН. Это почему же так сразу – Зарубаев? Интересное кино. Продолжайте.

СИСЯЕВА. Нам, одним словом, поручено до первого декабря…

ЗАРУБАЕВ. Кровь из носу!

АЭРОПЛАН. Пардон?

СИСЯЕВА. Мы пришли, чтобы до первого организовать у вас, извините меня, музей.

АЭРОПЛАН. Музей?!

ЗАРУБАЕВ. Он самый. А вы кем товарищу Кирову приходитесь – вдовой или так, домработницей?

АЭРОПЛАН. Вдовой? Ого-го!

ЗАРУБАЕВ. Что же вы ее, товарищ Сисяева, не подготовили?

СИСЯЕВА. Сейчас подготовлю. Понимаете, гражданка, товарищ Зарубаев – директор Музея Сергея Мироновича Кирова.

ЗАРУБАЕВ (кланяется). Зарубаев.

АЭРОПЛАН. Ни хрена себе!

ЗАРУБАЕВ. Товарищ Сисяева, одерните вдову. В культурных очагах, подобных данному, резкие выражения нестерпимы.

АЭРОПЛАН. Какая, к чертовой бабушке, вдова?

СИСЯЕВА. Уважаемая вдова, во-первых, позвольте вас одернуть. Во-вторых, по штатному расписанию в организуемом очаге вы являетесь действующей вдовой. Товарищ Зарубаев – директор, я – экскурсовод…

ЗАРУБАЕВ. А вы – вдова.

СИСЯЕВА. Ваша задача – во время моего рассказа о жизнедеятельности товарища Кирова перемещаться по квартире и скорбеть.

ЗАРУБАЕВ. В качестве наглядной агитации.

АЭРОПЛАН. Перемещаться в качестве наглядной агитации – это пожалуйста. Работа непыльная. Но почему – вдова? Тут, уважаемые, противоречие, поскольку товарищ Киров – жив.

ЗАРУБАЕВ. Ну, где вы видели музеи при живом-то муже? Взрослая женщина…

СИСЯЕВА (заглядывает в текст методички). На минуточку сорок восемь лет!

ЗАРУБАЕВ….а ведете себя, как малая вдова, честное слово. Все противоречия нам велено до первого декабря устранить. Будем работать.

АЭРОПЛАН. Сорок восемь лет! Это откуда же?

СИСЯЕВА. Так в музейных материалах.

АЭРОПЛАН. Да ты на меня посмотри, чучело!

СИСЯЕВА. А чего на вас смотреть, когда к штатному расписанию прилагается ваш, извините меня, возраст.

АЭРОПЛАН. Возмутительно! Нет, я этого так не оставлю! (Сбрасывает халат.) Зарубаев, душа моя, дашь ты мне сорок восемь лет?

ЗАРУБАЕВ (задумчиво). Как вдова вы меня устраиваете.

СИСЯЕВА (зачитывает). Когда в сорок восемь лет она скоропостижно овдовела и над морщинистым ее лицом первым снегом засеребрилась седина, неверной походкой то и дело подходила она к окну, вперяя в него слезящийся взор. Казалось, что вопреки очевидности она надеялась на возвращение мужа.

АЭРОПЛАН. Вот жаба!

СИСЯЕВА. Если бы не партия, пришлось бы ей хлебнуть… (Перебирает страницы.) Пришлось бы ей…

ЗАРУБАЕВ. Хлебнуть. Не найдется ли у вас чего-нибудь в этом направлении?

Зарубаев направляется к книжному шкафу и вынимает оттуда графин с водкой.

СИСЯЕВА. Товарищ Зарубаев, вы же, что называется, обещали…

ЗАРУБАЕВ (задумчиво). Кто-то водку в книжном шкафу забыл. Никак, покойник. Нельзя водке в книжном шкафу быть.

АЭРОПЛАН. Черт с вами, хлебнуть, так хлебнуть. Уговорили вы меня быть вдовой. (Достает из книжного шкафа рюмки и тарелку с солеными огурцами.) Пора уж и мне остепениться, профессию получить, верно? Сергей Мироныча кокнут, куда я пойду без профессии? Заметано, буду вдовой.

ЗАРУБАЕВ. За упокой души! (Пьет.) А чего тебе, плохо, что ли? Перемещаться по квартире и скорбеть.

СИСЯЕВА. А обещали ведь не пить больше, товарищ Зарубаев!

АЭРОПЛАН. Что это у тебя тут за партийный контроль? (Пьет.) Гони ты, Зарубаев, эту шалаву. Мы и без нее справимся.

ЗАРУБАЕВ. Без нее нельзя. Ты – вдова, а она – экскурсовод.

АЭРОПЛАН. А я буду вдова-экскурсовод. (Пьет.)

СИСЯЕВА. Вы бы оделись, гражданка. Так, извините меня, не скорбят. Если в таком виде вы будете перемещаться по квартире…

ЗАРУБАЕВ (декламирует). Нетвердой походкой то и дело подходила она…

АЭРОПЛАН. Что ты знаешь о скорби, Сисяева-Писяева! Если в порыве скорби женщина сорока восьми лет немножко разделась… В конце концов, в таком возрасте можно себе хоть что-нибудь позволить? Как это хорошо сказано: вперяя слезящийся взор… Эх, слезы мои вдовьи! (Плачет.) Жалко мне Сергей Мироныча!

Сцена третья

Кабинет Кирова в Смольном. Киров и Драуле.

ДРАУЛЕ. Что-то не видно тебя последнее время. Уж не от меня ли прячешься?

КИРОВ. Что ты, Мильда! Зачем мне от тебя прятаться?

ДРАУЛЕ. Вот и я думаю – зачем? Обними меня, Киров. Хочешь, разденемся? Тут у тебя столы, папки, чернильницы, а мы – раздетые. Бодрит?

КИРОВ. Не очень.

ДРАУЛЕ. Да что же ты скучный такой! Ты – за новый быт? Мы с тобой такой быт заведем – закачаешься! Слушай, Киров, а мне твоя квартира нравится.

КИРОВ. Мне тоже.

ДРАУЛЕ. Удобная квартира, только мещанская немножко. Мы все эти рога оленя к чертовой матери выкинем… И шкуру медведя заодно – чувствуешь себя как в зоопарке.

КИРОВ. Мне эту шкуру полярники подарили.

ДРАУЛЕ. Да ты сам сегодня, как полярник.

КИРОВ. Не выдумывай.

ДРАУЛЕ. Точно. Отмороженный какой-то. Ну, хочешь, только я разденусь, а ты меня на руках по Смольному понесешь? Сам – одетый.

КИРОВ. Ни в коем случае.

ДРАУЛЕ. Почему?

КИРОВ. Да нехорошо чувства напоказ выставлять, понимаешь? И вообще…

ДРАУЛЕ. Что – вообще? Ну, договаривай!

КИРОВ. Надо нам… Расстаться. Нехорошо все это.

ДРАУЛЕ. «Все это»! Ишь, праведный какой! Я, что ли, «все это» придумала! Целый год ко мне в Луге приставал, каждое воскресенье ездил! Делал себе там преспокойно «все это» и – ничего, особенно не терзался. Только я тебя теперь так просто не отпущу, ты имей это в виду.

КИРОВ (саркастически). Вот как! И что же ты, интересно, сделаешь?

ДРАУЛЕ. Зря ты хвост распускаешь, ох, зря. Ты даже не представляешь, на что способна такая женщина, как я. Не знаю еще, что я сделаю, только живым ты от меня не уйдешь.

КИРОВ. Не бросайся такими словами, Мильда, можешь пожалеть!

ДРАУЛЕ. Я тебе, Киров, четко повторяю: от меня ты уйдешь только мертвым. А лучше не уходи. Разводись по-доброму со своей шизофреничкой и женись на мне. Развестись – это не так уж сложно. Тем более, что ты на ней даже не женат.

ГОЛОС С.-Т. Очень даже просто – разводиться. Я тут с товарищем с Камчатки в момент развелась. Мне как сказали, что он – шпион, так я и не поверила вначале. А потом поверила, развелась и послала ему письмо с проклятием.

КИРОВ. Не могу я разводиться, мы с Машей тридцать лет прожили.

ДРАУЛЕ. Ты с ней больше жить не будешь. И вообще жить не будешь.

КИРОВ. Замолчи!

ДРАУЛЕ. Ты больше не будешь жить.

КИРОВ. Смотри, Мильда, теперь я не гарантирую тебе безопасности.

ДРАУЛЕ. Меня никогда не интересовала безопасность. Я ненавижу безопасность. Только что ты мне можешь сделать – ты, Костриков? Когда я узнала твою настоящую фамилию, мне стало смешно. Честное слово, смешно.

КИРОВ. Ты – ведьма. Злобная рыжая ведьма!

ДРАУЛЕ. А ты – Костриков. Недомерок и ничтожество, вроде моего мужа. Вы у меня оба сдохнете. Это я вам обещаю!

Сцена четвертая

Квартира Николаева. Николаев в горестной позе за столом. Услышав шаги, оборачивается. Входит Драуле.

НИКОЛАЕВ. Явилась. Откуда же, интересно?

ДРАУЛЕ. От товарища Кирова Сергея Мироновича.

НИКОЛАЕВ. Мразь! Чем вы там занимались?

ДРАУЛЕ. Мне даже совестно как-то описывать. Ну, если уж ты так хочешь…

НИКОЛАЕВ. Хочу!

ДРАУЛЕ. В самом деле? Ну, тогда слушай. Пришла я сегодня как ни в чем не бывало в Смольный и обнаружила в товарище Кирове какое-то повышенное ко мне внимание.

НИКОЛАЕВ. В чем это выразилось?

ДРАУЛЕ. Да так, сначала ничего особенного. Спросил, не жарко ли мне в моей блузке.

НИКОЛАЕВ. Так.

ДРАУЛЕ. Я сказала, что жарко.

НИКОЛАЕВ. Мильда!

ДРАУЛЕ. Тогда товарищ Киров нежно меня коснулся и снял с меня блузку.

НИКОЛАЕВ. И что же, тебе это не показалось подозрительным?

ДРАУЛЕ. Ничего плохого не подумала, представляешь? Считала это простой товарищеской опекой. Обычной мерой против перегрева. У нас в Смольном знаешь как топят? И только, оказавшись в чем мать родила, я поняла, Николаев, его замысел!

НИКОЛАЕВ. В чем мать родила?! А юбка?

ДРАУЛЕ. Забыла тебе сказать: юбку он снял еще раньше. Понятно, что как совслужащая я почувствовала себя без юбки крайне неуютно. Ну, представь: войдет кто-то из товарищей, та же товарищ Суомалайнен-Тюнккюнен, а я – без юбки. Очень красиво! А товарищ Киров к тому же – без штанов. Правда, в пиджаке и при ордене. Вот мужики, а? Без ордена – никуда! Всю меня этим орденом исколол.

НИКОЛАЕВ (хриплым голосом). Дальше.

ДРАУЛЕ. Да брось ты, Николаев, зачем тебе?

НИКОЛАЕВ. Что дальше было?

ДРАУЛЕ. Ну, обстановка, сам понимаешь, неординарная. Огромный стол, чернильница с крейсером «Аврора». Одна радость – мягкие бумаги, хорошо, что Сергей Миронович имеет такую обширную переписку. Вся страна ему пишет!

НИКОЛАЕВ. Мразь, мразь, мразь!!!

ДРАУЛЕ. Ах, Николаев, Николаев, как же мне было хорошо! С тобой никогда так не было. Как он владеет своим телом, как он умеет быть нежным! Ради меня он может раздеться в своем кабинете, он может взять меня голую на руки и нести, нести по Смольному… Это настоящий мужчина. Он знает каждую мою струну! Он умеет доставлять удовольствие, Николаев!

НИКОЛАЕВ. Я убью его, слышишь?! Он будет лежать в холодном морге, и никакая на свете сила не позволит ему пошевелить хотя бы пальцем! А тамошний мясник будет вытаскивать из него его гнусные потроха!

ДРАУЛЕ. А знаешь, если бы ты убил Кирова, я бы тебя даже уважать стала. Любить бы не стала, а уважать – да. Это поступок. Такого человека можно считать мужчиной. Только кишка у тебя тонка Кирова убить.

НИКОЛАЕВ. Мильда!!! Ты еще пожалеешь о том, что сказала! Теперь я его точно укокошу! (Многократно стреляет в портрет Кирова на мишени.)

Входят Зарубаев с Сисяевой.

ЗАРУБАЕВ. Крики, дым, стрельба… А у меня голова с утра болит. Ну, разве так можно, товарищи?

НИКОЛАЕВ. Как это вы сюда, интересно, попали? И вообще, кто вы такие, чтобы мне в моем доме замечания делать?

СИСЯЕВА. Мы вам, товарищ, звонили-звонили, но вы так, извините меня, расстрелялись, что ничего не слышали.

ЗАРУБАЕВ. Нельзя так громко стрелять.

СИСЯЕВА. Вы, значит, тут себе стреляете, а двери не закрыли. Вот мы и вошли.

ЗАРУБАЕВ. Двери, между прочим, закрывать надо.

СИСЯЕВА. И что это за мода такая – стрелять? Начитались, пардон, беллетристики и нарушаете социалистическую законность.

НИКОЛАЕВ. А я и вас сейчас к чертовой матери постреляю!

ЗАРУБАЕВ. Не надо стрелять. От этого голова болит. И вообще, товарищ, говорите тише.

ДРАУЛЕ. Откуда вы?

СИСЯЕВА. Из Музея Сергея Мироновича Кирова.

ДРАУЛЕ. Вот как? Не слыхала что-то о таком музее. И где же он помещается?

ЗАРУБАЕВ. Помещение наше покамест занято, но освобождения ждем со дня на день. Не можем же мы к живым людям в квартиру въезжать, правильно?

НИКОЛАЕВ. Это кто же музеи таких гадов создает?

ДРАУЛЕ. Ну, ты не очень-то. Он ведь пока еще живой.

СИСЯЕВА. Это очень даже естественно, что товарищ Николаев в таком удрученном настроении. (Открывает методичку.) В нашей методичке про него ужас что написано… А что Сергей Миронович живой еще, так это не беда: мы пока о нем материалы собираем. Спустили нам инициативу вышестоящих товарищей – распространять опыт всемирных вождей.

ЗАРУБАЕВ. Вот и к вам, товарищ Николаев, обратиться посоветовали. Не дадите ли нового материала о жизни вождя?

НИКОЛАЕВ. Мой материал не готов еще!

СИСЯЕВА. Вы учтите, что нам до первого декабря непременно открыться надо.

ЗАРУБАЕВ. Кровь из носу!

НИКОЛАЕВ. Если под руку каркать будете – вообще раздумаю. Человек собирается в один исторический ряд с Халтуриным и Перовской становиться, а они ему сроки спускают. Это вам не дрова рубить – дело творческое: когда получится – тогда получится. Им, видишь ли, к первому подавай! Перестреляю вас, уродов, к чертовой матери – будете знать!

ДРАУЛЕ. Ну, хватит уже, Николаев, в ушах звенит. Ничего не сделал еще, а туда же, к Халтурину примеривается.

СИСЯЕВА. Ничего страшного. Дорогу, что называется, осилит идущий.

ЗАРУБАЕВ. Глаза боятся – руки делают.

СИСЯЕВА. Мне кажется, вы уже в подходящей форме, ваше состояние (заглядывает в методичку) в целом соответствует материалам экспозиции.

НИКОЛАЕВ. Да я с Желябовым вровень встану! Она думает, если я рахитом в детстве болел, так мне уж и пути нету. Вы меня еще узнаете – всех перестреляю! (Стреляет в воздух.)

ЗАРУБАЕВ (хватаясь за голову). Тише, тише… Вот за что музеи ценю – там тишина всегда. Не найдется ли у вас, товарищи, чего-нибудь от головной боли? Граммов сто пятьдесят.

СИСЯЕВА. Товарищ Зарубаев! Сегодня вы расхлебываете то, чем злоупотребляли вчера. Вы, извините меня, вращаетесь в порочном кругу.

ЗАРУБАЕВ. Я, товарищ Сисяева, если и расхлебываю, то не один. Посмотрите на товарища Николаева: у него все руки дрожат. Он же теперь ни на какую работу не способен. Считаю, что в такой экстермальной ситуации выпить – наш гражданский долг.

НИКОЛАЕВ. И то правда. Принеси-ка нам, Мильда, чего-нибудь из кировского спецпайка. (Драуле выходит.) Хорошо, я вам доложу, наши вожди живут! На паек Сергея Мироновича роту содержать можно.

ЗАРУБАЕВ. Вы, что ли, военнообязанный?

СИСЯЕВА (заглядывает в методичку). А товарищ Киров никого не забывал. Ни военнообязанных, ни штатских. Со всеми делился последним спецпайком. В том числе – с семьей товарища Николаева, на что последний ответил ему черной… Ну и далее по тексту.

Входит Драуле с водкой и закуской.

ЗАРУБАЕВ (наливает всем и поднимает стопку). Какой спецпаек! Человечище! Что ж, за упокой души!

СИСЯЕВА. Души, товарищ Зарубаев, нет как явления, мне только удивительно, что вы до сих пор не в курсе.

ЗАРУБАЕВ. За что же тогда пить?

НИКОЛАЕВ. Земля ему пухом! (Пьет.)

ДРАУЛЕ. За скорейшее разложение тела! (Пьет.)

СИСЯЕВА. С вами, извините меня, алкоголичкой станешь! (Пьет.)

Сцена пятая

Квартира Кирова. В кабинете Киров и Маркус.

КИРОВ. Плохо мне, Маша.

МАРКУС. А как же ты хотел? Чтобы жене изменять – и хорошо было? Так не бывает. Вот с Драуле расстанешься – легче станет.

КИРОВ. А я расстался…

МАРКУС. Станет легче, вот увидишь. Может, даже уже стало, просто ты еще не почувствовал. Но главное – ты сам признал свою ошибку. (Кокетливо.) И согласись, в конце концов, что я лучше нее.

КИРОВ. Ты, Маша, не лучше, но знаешь что…

МАРКУС. Что?

КИРОВ. Давай поженимся.

МАРКУС. Да что с тобой, Сережа? Я уже ничего не понимаю. (Плачет.) Я ведь этого всю жизнь ждала!

КИРОВ. Ну, перестань, перестань. Делаю тебе, можно сказать, официальное предложение. Радоваться надо, а не плакать.

МАРКУС. Всю жизнь ждала, вот и дождалась на старости. (Прижимается к Кирову.) А все равно рада.

КИРОВ. Какая же это старость, Маша? Мы только жить начинаем, я сейчас это понял. Все у нас впереди. А еще я понял, как важно в браке состоять. Мы ведь с тобой хоть вместе жили, а всегда чего-то не хватало. Вот брака нам, Маша, и не хватало.

МАРКУС. А я всегда говорила: пойдем, распишемся.

КИРОВ (гладит Маркус по голове). Маша, Маша…

МАРКУС. Теперь уж ты от меня ни к кому не уйдешь.

КИРОВ. Не уйду.

МАРКУС. Просто по партийной линии запретят. Хорошо же это будет выглядеть: такой известный вождь из законного брака выходит.

КИРОВ. А знаешь, Маша, надоело мне вождем быть…

МАРКУС. Как – надоело?

КИРОВ. Устал я от этого всего. Смертельно устал. Другой какой-то жизни хочется, вольной.

МАРКУС. Быть вождем – надоело?

КИРОВ (набирает телефонный номер). Товарищ Суомалайнен-Тюнккюнен!

ГОЛОС С.-Т. Суомалайнен-Тюнккюнен слушает!

МАРКУС. Сережа, ты подожди! Ты сам знаешь-то, чего хочешь?

КИРОВ. Теперь, Маша, знаю.

ГОЛОС С.-Т. Суомалайнен-Тюнккюнен слушает! Слушает!

КИРОВ. Она все слушает… И что это у нее за фамилия такая?

ГОЛОС. С.-Т. Какая?

КИРОВ. Двойная какая-то… Послушайте, приведите в порядок все мои бумаги. Так, чтобы я их, скажем, в любой момент мог кому-то передать.

ГОЛОС С.-Т. Есть привести бумаги в порядок! К какому, товарищ Киров, сроку?

КИРОВ. Не знаю. Ну, к первому декабря приведите. Договорились? Конец связи.

ГОЛОС С.-Т. Как же не договориться, Сергей Миронович? Конец связи, конец связи, конец связи… (Плачет.)

КИРОВ (кладет трубку). Хватит с меня. Кем угодно буду, только не вождем.

МАРКУС. А что же ты еще, Сережа, в жизни умеешь, кроме как вождем быть? Пропадем ведь.

КИРОВ. Не бойся, не пропадем. Уедем из Ленинграда: я буду рыбу ловить, охотиться. Зимой уют такой: дом, печка… Радость семейного очага. И только мы с тобой, никого больше. Ты меня с охоты ждать будешь.

МАРКУС. С охоты? Совсем мужик рехнулся! Да где же ты охотиться будешь?

КИРОВ. Не знаю еще. А давай в Лужский район поедем: там знаешь какие леса! И дичи много.

МАРКУС. Так ведь для тебя эту дичь со всего Лужского района сгоняли! Нет уж, возвращайся лучше к своей Драуле, чем нам в Лужский район ехать. Я, Сережа, дичи есть не хочу. И очаг мне такой не нужен. У меня здесь, по крайней мере, квартира в центре города, а там – что?

КИРОВ. Маша…

МАРКУС. Если же ты, к примеру, умрешь как вождь, я за тебя пенсию получать буду. Докажу, что я вдова, и буду получать. А вдове охотника кто пенсию даст? Я тебя спрашиваю: кто?

Стук в дверь. Аэроплан вводит врача.

АЭРОПЛАН. Вот врача прислали.

КИРОВ. Врача?

ГОЛОС С.-Т. (плача). Это я прислала. На предмет здоровья.

КИРОВ. Какого черта!? Я здоров! Машину мне срочно в Смольный.

ГОЛОС С.-Т. Конец связи! Конец связи!

Киров выходит, хлопнув дверью.

ВРАЧ. Вот такая клиентура пошла. То им нужен врач, то не нужен. А все нервы: нервное нынче время. (Раздается звонок в дверь, Аэроплан идет открывать.) Ты сначала пойми, нужен врач или уже не нужен, а потом и вызывай, верно?

Аэроплан вводит Зарубаева и Сисяеву.

АЭРОПЛАН. Прошу любить и жаловать: товарищи из Музея Кирова.

ВРАЧ. Опять же пример. Некоторые вроде живы еще, а им уже музей подавай. Нескромно это.

МАРКУС. Музей?

ВРАЧ. Я ведь как рассуждаю. Ты сначала, понимаешь, умри, а потом музеи себе устраивай. Вот народ, а? Все при жизни норовят сделать. У вас ведь, у товарищей, после смерти ничего нет, ни-че-го! Оставили бы себе хоть музей для посмертного разнообразия. Так нет ведь: не успеют умереть…

ЗАРУБАЕВ. Да кто вам сказал, что не успеют? Вы своей пропагандой нам все открытие сорвете.

СИСЯЕВА. Что за пораженческие настроения, товарищ? Мне вот сейчас просто выпить захотелось от таких слов. Вы здесь не контрреволюционную пропаганду представляете?

ВРАЧ. Я здесь представляю медицину и являюсь, милостивая государыня, врачом.

СИСЯЕВА (стесняясь). Милостивой государыней назвал… Чудно как-то.

МАРКУС. Что здесь происходит? Какой еще музей?

АЭРОПЛАН. Музей как музей. Чего, музея не видели? Рядовой очаг культуры.

СИСЯЕВА (мечтательно). Милостивая государыня, надо же…

ЗАРУБАЕВ. Вот вы, получается, врач, верно?

ВРАЧ. Верно.

ЗАРУБАЕВ. У вас спирт должен быть.

ВРАЧ. Всегда ношу с собой чистый спирт.

СИСЯЕВА. Разведем!

МАРКУС. Да что же здесь происходит?!

ЗАРУБАЕВ. Через вас, женщина, обстановка электризуется. Вы на каких правах здесь находитесь? Мы тут, понимаешь, готовим экспозицию, наводим последние штрихи, а вы врываетесь в нашу мирную беседу. Вы знаете, что у нас сверхзадача к первому декабря открыться? У меня уже с утра голова болит по этому поводу. Вместо того, чтобы оказать посильную помощь, вы препятствуете экстренному разведению спирта.

СИСЯЕВА. Не дает развести!

МАРКУС. Я, между прочим, Сергею Мироновичу законная жена.

АЭРОПЛАН. Не такая уж законная, если разобраться.

ЗАРУБАЕВ. Жена штатным расписанием не предусмотрена. Есть место вдовы, но оно уже занято (показывает на Аэроплан).

МАРКУС. Да мне просто смешно! Она же ему в дочери годится, хороша вдова!

ЗАРУБАЕВ. Это будет молодая вдова. Нас как дирекцию интересуют только молодые кадры. А вам, простите на слове, сто лет в обед. Какой мне расчет подобный вам контингент брать, когда вам тут же на пенсию? Вы, значит, себе отправляетесь на вечный прикол, а Зарубаеву новую вдову ищи, так получается? Вот товарищ Аэроплан у нас вполне перспективная вдова с широким будущим впереди.

МАРКУС (грозя кулаком Аэроплан). Пригрела змею у сердца! (Зарубаеву.) А вы, как вы смеете говорить мне такие вещи в моей собственной квартире!

ЗАРУБАЕВ. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вы находитесь на территории музея товарища Кирова. Мало того, что вы здесь на безвозмездной основе, так вы еще и повышаете свой голос на дирекцию, пользуясь ее больной головой.

МАРКУС. Но ведь я жена товарища Кирова!

СИСЯЕВА. Ну что вы за человек такой! Вам ведь говорят русским языком: нам в экспозиции вдова нужна!

МАРКУС. Да поймите же вы, что вдовы получаются из жен!

СИСЯЕВА. Вы насквозь пропитаны субъективным идеализмом. Не случайно в каждом вашем слове чувствуется отрыжка зиновьевщины!

ЗАРУБАЕВ. Подождите, товарищ Сисяева. В том, что сказала товарищ, есть марксистское зерно. Давайте очистим его от мелкобуржуазного налета. (Врачу.) Разведите-ка нам спирт на пропорциональной основе. (Врач разводит спирт. Аэроплан приносит огурцы.) Присядьте, гражданка (указывает Маркус на стул), нам предстоит сложная мыслительная операция. Доктор, готово?

ВРАЧ. Все готово.

ЗАРУБАЕВ. Начинаем! (Разливает спирт по рюмкам.) Сегодня, когда на наших глазах от нас уходит дорогой вождь товарищ Киров, как нельзя остро встал вопрос о его вдовствующей половине. За товарища Кирова! Не чокаемся. (Пьет.)

АЭРОПЛАН. Никто ни в коем случае не чокается! (Пьет.)

МАРКУС. Тоже мне указчица нашлась! (Пьет.)

Все пьют.

АЭРОПЛАН (МАРКУС, закусывая огурцом). Да не брюзжите вы, ну, в самом деле! Хотите, обе вдовами будем? Мне ведь не жалко.

СИСЯЕВА. Диалектический подход.

АЭРОПЛАН. Нет, в самом деле. Будем вдовствовать через день. По четным – вы, по нечетным – я. У меня на сплошную неделю просто горя не хватит.

ЗАРУБАЕВ. А ведь хорошая задумка. Только не покажется ли это отдельным товарищам, ну…

АЭРОПЛАН. Чем?

ЗАРУБАЕВ….буржуазным излишеством?

АЭРОПЛАН. Да зачем же излишеством? Пусть гражданка Маркус будет вдовой до 1917 года, а я – после.

СИСЯЕВА. Очень это идеологически правильно, товарищ Зарубаев. После Великого Октября вдова как бы помолодела.

ВРАЧ (поднимая рюмку). За омоложение вдов!

ЗАРУБАЕВ. Как подумаю, что первого открываться, – волосы дыбом. Ничего у нас не готово, товарищ Сисяева, кроме вдов.

ВРАЧ. Зато вдов целых две.

ЗАРУБАЕВ. Это верно, по вдовам у нас показатели хорошие. Послушайте, доктор, набросайте нам свидетельство о смерти, чтобы потом впопыхах не метаться. Товарища Кирова только убьют – а у нас уже свидетельство выставлено. Первые же посетители получат возможность расчувствоваться, глядя на документ.

ВРАЧ. Труд небольшой, отчего же не написать? (Берет с письменного стола Кирова листок бумаги, обмакивает перо в чернильницу, начинает писать.) Смерть последовала в результате огнестрельного ранения черепа, сопровождавшегося тяжелым повреждением вещества мозжечка и левого полушария большого мозга, множественными переломами черепных костей, каковые повреждения следует считать несовместимыми с жизнью.

СИСЯЕВА. Как сказано хорошо: несовместимыми с жизнью!

МАРКУС. А можно как-нибудь так, чтобы товарищ Киров при этом не умирал, а? Жалко его все-таки.

ЗАРУБАЕВ. Взрослая вдова, честное слово, а рассуждаете, как ребенок, Ну, конечно, жалко! С точки зрения абстрактного гуманизма здесь уместно даже загрустить. Только где вы видели вдов при живом-то муже?

МАРКУС. Может его того… только ранить?

ВРАЧ. Найденная при вскрытии тупоносая оболочечная пуля револьвера «Наган» определяет оружие, которым было совершено преступление. Направление пулевого канала позволяет считать, что выстрел был произведен с близкого расстояния.

ЗАРУБАЕВ. Просто цирк какой-то. Как же на таком близком расстоянии можно только ранить? Да еще из «Нагана»?

МАРКУС. Ладно, ладно, это я только так спросила.

СИСЯЕВА. Пока вы, гражданка Маркус, строите, извините меня, утопии, общественность не может выпить. Надо ведь и совесть иметь, верно?

ВРАЧ (заканчивая писать). До данного происшествия покойный находился во вполне удовлетворительном состоянии здоровья.

ЗАРУБАЕВ. Вот видите! А вы тут нюни, понимаешь, развели!

СИСЯЕВА (поднимая рюмку). Будем здоровы!

Все пьют.

Сцена шестая

Кабинет Кирова. Полумрак. Постепенно высвечивается фигура Сталина в кресле. Входит Киров в пальто и с зонтиком. Не раздеваясь садится на край стола.

СТАЛИН. Дождь?

КИРОВ (не оборачиваясь). Дождь. И ветер с залива.

СТАЛИН. Декабрь на дворе, а все еще дождь. Странный у вас здесь климат.

КИРОВ. Декабрь…

СТАЛИН (глядя на часы). Уже пять часов как декабрь. Я тебя здесь с ноября жду. Ты, Мирон, что ли, гулять ходил?

КИРОВ. Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик погулять… Вышел в ноябре, а вернулся в декабре.

СТАЛИН. Так бывает, Мирон. Иногда совсем не возвращаются.

КИРОВ. Я по набережным ходил. Нева поднялась – черная, страшная.

СТАЛИН. Ты не бойся.

КИРОВ. А я не боюсь. Чаю хочешь?

СТАЛИН. Не знаю… Нет, не хочу. А ты выпей, согрейся.

КИРОВ. Есть коньяк.

СТАЛИН. Не хочу. Пей один.

КИРОВ (наливает себе коньяку). Как хочешь. (Пьет.) Я ведь знаю, почему ты не пьешь, только напрасно ты это, честное слово. Вот я выпил – и ничего, жив, как видишь.

СТАЛИН. Это временно. Мало-помалу все там будем.

КИРОВ. Где?

СТАЛИН. Ах, если бы я сам знал, Мирон. Может, ты это для меня разведаешь?

КИРОВ. Может, и разведаю. А ты, значит, не хочешь пить?

СТАЛИН (глядя внимательно на Кирова). Ладно, валяй. (Пьет.)

КИРОВ. Иосиф.

СТАЛИН. Что, Мирон?

КИРОВ. Ты бы хотел, чтобы мы умерли в один день?

СТАЛИН. Только не говори, что ты отравил нас обоих. Я знаю, что это не так.

КИРОВ. Да или нет?

СТАЛИН. Нет, Мирон. Так скучно. Лучше это делать в разные дни. Мой еще не настал.

КИРОВ. Ты собираешься жить вечно?

СТАЛИН. Ну, может быть, немного поменьше. Посмотрим по обстоятельствам. Ты ведь обещаешь мне рассказать, как там? Только не пропадай, Мирон, а то знаю я вашего брата: уйдете – и с концами. Поди вас потом ищи!

КИРОВ. Ты посылаешь меня в полную неизвестность.

СТАЛИН. Ты сам туда идешь. Только я думаю, там неплохо. Люди, Мирон, неблагодарны. Раз не возвращаются – значит, неплохо. Иначе быстро бы назад прибежали. Знаешь, сколько их там сейчас? Ого-го! Ну, что, еще по одной, что ли, выпьем?

КИРОВ. А хрен его знает. Не хочется что-то. Давай лучше обсудим детали. Мне завтра что делать?

СТАЛИН. Сегодня, Мирон, уже сегодня. Летом бы давно уже рассвело. А тут темень такая.

КИРОВ. Декабрь….

СТАЛИН. Вот именно, что декабрь. Первое. У тебя что на первое запланировано?

КИРОВ (заглядывая в бумаги на столе). Первое, первое… Так. Партконференция.

СТАЛИН. Ну, и иди себе спокойно. Только…

КИРОВ. Что?

СТАЛИН. Знаешь, там где-то Николаев будет… Ты его не спугни случайно. Ненадежный он какой-то.

КИРОВ. И неврастеник к тому же. Ты, Иосиф, займись в дальнейшем кадрами. Они все решают.

СТАЛИН. Хорошо сказано. Если позволишь, я это где-нибудь повторю. Со ссылкой на тебя, конечно.

КИРОВ. А хоть и без ссылки, мне-то все равно. Важно, чтобы дело делали. Вот взять моих секретарей… Обычно с вечера повестка дня и приглашение уже лежали на моем столе… (Роется в бумагах.) Совсем распустились.

СТАЛИН (достает из кармана приглашение). Ах, извини, совсем забыл. Вот приглашение. Ты только с ним поосторожнее: музейный экспонат. А то помнешь его или, там, кровью вымажешь, а виноват будет, как всегда, Сталин.

КИРОВ. Положу его сразу же в портфель. (Кладет. Смотрит на часы.) А ведь уже утро. Скоро и выходить можно. Не буду я, пожалуй, Машу, будить: зачем ее тревожить? Ты ей вечером все расскажешь.

СТАЛИН. Обязательно расскажу. Да она и так все знает.

КИРОВ. Дам ей лишний час поспать, верно? У нее сегодня… непростой день.

СТАЛИН. Можно сказать, знаменательный: открытие твоего музея. Полночи выступление писала.

КИРОВ. Тем более. Пусть отдыхает.

Занавес.

Content

Евгений Водолазкин
Музей

Действующие лица

Действие первое

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Действие второе

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая