Патрик Несс

Поступь хаоса. Книга первая

Patrick Ness

The Knife of Never Letting Go

Text © 2008, 2009 Patrick Ness

Cover Design © 2018 Walker Books Ltd.

© Осипов А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Посвящается Мишель Касс

Умей   мы   по – настоящему   видеть и чувствовать обычную человеческую жизнь, это было бы как слышать рост травы и биение беличьего сердечка. Шум и рев, лежащие по ту сторону безмолвия, свели бы нас в могилу.

Джордж Элиот «Миддлмарч»

Часть I

1

Прореха в шуме

Первое,  што   понимаешь, узнав, што твоя собака умеет говорить, – это што сказать ей, в общем-то, нечего. Ни на какую тему.

– Тодд, хочу какать.

– Заткнись, Мэнчи.

– Какать. Какать, Тодд.

– Я кому сказал, заткнись.

Мы бредем по невозделанным полям к юго-востоку от города – по тем, што полого катятся вниз, к реке, и дальше – к болоту. Бен сказал, штобы я набрал ему болотных яблок, и заставил взять Мэнчи с собой, хоть всем известно, што Киллиан купил его, только штобы потрафить мэру Прентиссу, и вот те нате, совершенно новая собака, в подарок мне на день рожденья о прошлом годе, хотя я ни в жизнь никому не говорил, што хочу какую-то там собаку, а говорил как раз, штобы Киллиан наконец починил делебайк и мне не надо было таскаться во все богом забытые места этого идиотского города на своих двоих, но нет, Тодд, с днем рожденья, Тодд, на тебе щеночка, совершенно нового, и хотя он тебе нахрен не сдался и ты его вовсе не хотел и не просил, угадай, кто теперь будет кормить его, и дрессировать, и купать, и гулять, а теперь еще и слушать его бред, когда он достаточно подрос, штобы чертов болтливый микроб шевелил его челюстями? Ага, угадай! И смотри не ошибись.

– Кака, – тихо бурчит Мэнчи себе под нос. – Кака, кака, кака.

– Иди уже, покакай и прекрати про это трепаться!

Я сорвал длинную травяную метелку с обочины и сделал вид, што сейчас его вытяну по спине. Я его не достал, даже не собирался, но он захохотал этим своим лающим смешком и припустил дальше по тропинке. Я потопал следом, хлеща хлестуном направо и налево, щурясь на солнце и стараясь ни о чем вообще не думать.

Никаких болотных яблок нам на самом деле не нать. Если Бену их так уж охота, он может купить сколько угодно в лавке мистера Фелпса. Да и немужское это дело шляться на болота за яблоками, потомуш мужчинам бездельничать не полагается. Хотя официально мне еще тридцать дней до мужчины. Я уже прожил на этом свете двенадцать лет, по тринадцать долгих месяцев каждое, и еще к ним двенадцать месяцев вдобавок, и все это житие означает, што до большого дня мне еще один цельный месяц. Планы уже планируют и приготовления приготовляют, надо думать, будет большая вечеринка, хоть у меня о ней уже какие-то странные фантазии в голове роятся, сплошь и мрачные, и радужные разом, но как бы там ни было, а я буду мужчиной, и ходить за яблоками на болота – решительно не дело для мужчины… или даже почти-мужчины.

Зато Бен знает, што может попросить меня сходить, и я как миленький пойду, потомуш болото – единственное место в окрестностях Прентисстауна, где ты можешь типа хоть наполовину отдохнуть от всего этого Шума, што мужики изрыгают, от нескончаемого грома и гама, который не смолкает, даже когда они спят – мужики и их мысли, которые они думают, сами того не зная, – даже когда всякому слышно. Мужчины и Шум. Ума не приложу, как они вообще друг друга выносят.

Шумные твари эти мужчины.

– Белка! – заорал внезапно Мэнчи и ломанулся прочь.

Соскочил с тропы, хоть я на него обкричись, и пришлось тоже, следом (оглянумшись, нет ли кого поблизости), через эти чертовы поля, потомуш с Киллианом припадок случится, если Мэнчи провалится в какую-нить змеиную нору, и конешно, это будет моя чертова вина, хотя я ни в жизнь не хотел эту чертову собаку, если уж на то, черт его раздери совсем, пошло.

– Мэнчи! А ну ко мне!

– Белка!!!

Пришлось продираться чрез траву, на ботинки налипла рянь. Одну я пинком сбросил, но она лопнула и оставила зеленое пятно, которые потом нипочем не сходят.

– Мэнчи! – вызверился я.

– Белка-белка-белка!

Псина заливалась на дерево, а по стволу вверх и вниз, дразня его, сновала белка.

Давай,  Вертун, говорил ее Шум. Давай – поймай,  давай – поймай.  Вертун,  Вертун,  Вертун.

– Белка, Тодд, белка!

Какие же все-таки звери тупые.

Я сгреб Мэнчи за шкирман и хорошенько приложил по заднице.

– Ой, Тодд? Ой?

Я еще разок врезал ему.

– Ой? Тодд?

– К ноге! – прорычал я.

Мой собственный Шум бесновался так громко, што я едва слышал собственные мысли, – о чем вскорости пожалею, попомните мое слово.

Вертун – малец,  Вертун – малец, думала уже в мой адрес белка. Давай – поймай,  Вертун – малец.

– И ты тоже есь отсюда, – сказал я ей, хотя «есь», конечно, не сказал.

Я сказал то, вместо чего тут написано «есь».

Вот што мне стоило посмотреть по сторонам, а?

Потому што за спиной у меня вырос Аарон, вот прямо там встал, откуда ни возьмись, из поля, да и врезал мне поперек физиономии, губу раскровянил своим перстнем, сначала туда, а потом с той стороны обратно, уже кулаком, по скуле, да и то спасибо, што в нос не попал, потомуш я уже падал в траву, уворачиваясь от удара, а Мэнчи я, естественно, выпустил, и тот опять кинулся за своей белкой, чуть башку себе к черту не отбрехал, предатель, а я тем временем рухнул коленками и ладонями оземь и замарался рянью… словом, весь.

Там я и остался, внизу, тяжело дыша, а Аарон возвышался надо мной, а его Шум бомбардировал меня кусками Писания и его следующей проповеди, и…

Следи   за   языком   молодой   Тодд и избрал   себе   жертву и святой   следит   путь   свой и слышит   Господь и еще вал картинок, какие у всякого в Шуме есть, и мельком…

Чего?… какого богооставленного?!

Но тут выстреливает еще один громогласный кусок проповеди и затмевает все, а я гляжу вверх, Аарону в глаза, – и нет, я не хочу этого знать. Во рту вкус крови от ссаженной губы, и я не хочу, не хочу знать. Он никогда не открывался, мужчины здесь не открываются, на то у них причины есть, у мужчин, и только мы с псом… но вот он тут, стоит, а я не хочу не хочу не хочу ничего знать.

Он улыбается мне через эту свою бородищу. Сверху вниз улыбается, мне, упавшему в траву.

Эдакий улыбчивый кулак.

– Следи за языком, молодой Тодд, – говорит. – Ибо язык наш держит нас, аки пленников, на цепи. Неужто церковь тебя ничему не научила, а, мальчик? – и, конечно, самое его любимое изречение. – Ежели один из нас падёт, все падём.

Да, Аарон, думаю я.

– Словами через рот, мальчик.

– Да, Аарон.

– Еси да суси? Скверные слова, бранные. Не думай, что я не слышал. Шум тебя выдал, мальчик. Шум всех выдает.

Не всех, подумал я, но вслух поспешно произнес:

– Прости, Аарон.

Он наклонился ко мне – рот его совсем близко, я чую исходящее оттуда дыхание, чую его тяжесть, словно пальцы тянутся взять, схватить…

– Ибо слышит Господь, – прошептал он. – О да. Слышит.

Тут он снова замахнулся. Я дернул головой в сторону, а он захохотал и был таков, в город обратно, и Шум свой с собой унес.

Меня так всего и трясло; кровь кипела от оплеухи, и от проповеди, и от неожиданности, и от злости, и потому што я город этот ненавижу и мужчин в нем, так што времени прошло изрядно, пока я собрался с силами встать и пойти за псиной. Што он вообще тут делал, есь его так? – думал я, и так меня колотило со злости, с ненависти и со страху (да, со страху, заткнись уже), што я даже кругом не глядел на тот случай, вдруг Аарон еще здесь и слышит мой Шум. Не глядел. Не оглядывался.

А потом все-таки оглянулся и пошел за собакой.

– Аарон, Тодд? Аарон?

– Хватит уже говорить это имя, Мэнчи.

– Кровь, Тодд. Тодд? Тодд? Кровь?

– Знаю. Захлопни пасть.

– Вертун, – добавил он, словно слово ничего ровным счетом не значило.

В голове у него было пусто, как в небе.

Я шлепнул его.

– И с этим тоже заткнись.

– Ой? Тодд?

Мы тронулись дальше, держась подальше от реки, што слева. Река бежала через несколько оврагов к востоку от города, потом заворачивала на север, мимо нашей фермы и огибала его по боку, потом топко разливалась по пустошам и в конце концов уходила в болото. Реки надобноть избегать, и особенно этой маревой ее части, до болотных деревьев, потомуш там кроки живут, достаточно крупные, штобы порешить и почти-мужа, и псину его. Плавники у них на спине торчат, как камыш, в ряд; подойдешь к ним поближе, и – ВВВУХХ! – как выскочит такой из воды, как кинется прямо на тебя: когти наголо, пасть щелкает, и все, каюк тебе.

Мы обошли топь; впереди тихо раскинулись настоящие болота. Смотреть там больше не на што, вот мужчины туда и не ходят. Ну, и запах, конечно. Нет, я не хочу сказать, што там ничем не воняет, но воняет и вполовину не так скверно, как они себе думают. Память они свою нюхают, это как пить дать: не то што взаправду там, а как оно было раньше. Всю эту мертвечину. Эти ушлепки, спаклы, и люди по-разному себе мыслят похороны. Ушлепки пользуются болотом – кидают себе мертвых в воду и пусть тонут, и порядок, потому как для них болотное погребение – самое то, я смекаю. Бен так, во всяком случае, говорит. Вода, грязь и ушлепочья плоть вместе отлично сочетаются, ничего вокруг не травят. Как они с болотом, так люди – с землей.

Ну, а потом дохлых ушлепков вдруг оказалось куда больше обычного – слишком много даже для такого большого болота, а это, между прочим, ого-го большое болото. Но даже оно их проглотить не смогло. А живых ушлепков и вовсе не осталось – одни только ушлепочьи туши, кучами, в воде, в грязи, и все это гнило, воняло, и уйма времени ушла, пока болото снова стало болотом, а не кашей из вони и мух, и хрен его знает, какую заразу они еще для нас уготовили.

Я, можно сказать, во все это вышел прямиком из материнской утробы, прямо в грязь: переполненное болото, переполненное кладбище и сильно недополненный город. Вот я ничего и не помню, даже мира без Шума не помню. Па помер от болезни еще до моего рождения, а потом и ма, конечно, умерла – ничего удивительного. Бен и Киллиан забрали меня к себе, вырастили; Бен говорил, ма была последней женщиной на свете, но так все говорят про своих ма. Бен, может, и не врет, он верит, што говорит правду, да только кто его знает?

Я, между тем, в городе младший. Раньше я, бывало, выходил и кидался камнями в полевых ворон – мы с Реджем Оливером (старше меня на семь месяцев и восемь дней) и Лайамом Смитом (на четыре месяца и двадцать девять дней), и еще с Себом Манди, который после меня самый маленький (три месяца и один день между нами разницы), но и он уже перестал со мной разговаривать – он-то уже мужчина.

Никто больше не разговаривал с тех пор, как им стукнет тринадцать.

Вот так оно все устроено в Прентисстауне. Мальчишки становятся мужчинами и ходят на специальные собрания «только-для-мужчин», и судачат там бог знает о чем, а мелких туда, ясное дело, не пускают, и ты – последний мальчишка в городе, так што сиди и жди, сам по себе, один-одинешенек.

Ну, вообще-то с псиной. Которую ты не хотел.

А ну его! Вот впереди болото, и мы идем туда, держась тропинок, што водят кругами, над самыми жуткими топями; вяжем маршрут петлю за петлей мимо огромных, шишковатых деревьев, растущих прямо из топи вверх, к прорешчатому своду – ярды и ярды ввысь. Воздух тут спертый, темный, тяжелый, но от этого не страшно. Кругом сплошная жизнь – тонны жизни, и всем наплевать на город, будьте нате, птицы, зеленые змеи, лягушки, кивиты, и оба вида белок, и, вот вам мое слово, кастор или два, и красные змеи, которых нужно остерегаться, и хоть тут и темно, сквозь дыры в своде падают полотнища света, и ежели вы спросите меня (чего вы, бьюсь об заклад, делать не станете), все болото – оно как большая, уютная и не особенно Шумная комната. Темная, да, но живая; живая, но добрая; добрая, но не приставучая.

Мэнчи задирал ногу на все, што видел, пока у него не кончилось, чем писать, и тогда просто нырнул в подлесок, што-то себе бормоча. Небось пошел выбирать себе место для прочих дел.

Болото-то не против, да и с чего бы ему? Это ж всё – просто жизнь; идет себе, перекувыркивается, сама на себя замыкается, по собственным следам возвращается, сама себя жрет, штобы дальше расти. Я не про то, што Шума здесь нет. Шум здесь есть, он везде есть, а спасения от него – нет, просто тут не так Шумно, как в городе. Звук тут не такой, как там, потому как болотный звук – он просто любопытный: всякие тварьки шастают, смотрят, кто ты такой, не опасен ли часом. Город, он знает про тебя все, а хочет знать еще больше, и станет бить тебя тем, што знает, по голове, пока тебя у тебя совсем ни капли не останется, дело такое.

А болотный-то Шум – это просто птицы думают свои тревожные маленькие птичьи мыслишки: где   еда?  где   гнездо?  где   безопасно?

И еще восковые белки, мелкие ничтожества, задирают тебя, когда видят, задирают друг друга, когда не видят тебя; и ржавые белки, похожие на тупых детишек, и еще болотные лисы – прячутся в листве и издают фальшивый Шум, чужой, штобы выдать себя за белок, которых они ловят и едят; а еще иногда мороны – поют свои чудные мороньи песни… а один раз, богом клянусь, я видел кастора, который драпал от меня на своих двух длинных ногах, да только Бен говорит, никаких касторов на болоте больше нету, ушли все. Не знаю. Я больше верю себе, чем ему.

Из кустов выломился Мэнчи и сел рядышком, потому што я встал посреди тропинки как вкопанный. Поглядел кругом – на што это я там смотрю? – сказал довольно:

– Хорошо покакал, Тодд.

– Не сомневаюсь, Мэнчи.

Главное, штобы мне не подарили еще одну шлепаную собаку на следующий день рожденья. Я на самом деле хочу охотничий нож, как у Бена, – он его сзади на поясе носит. Вот это, я понимаю, подарок для мужчины.

– Кака, – тихонько добавил к этому Мэнчи.

И мы пошли дальше. Главная купа яблонь – подальше в глубь болота; еще несколько тропок – и через бревно; Мэнчи все время нужно помогать перелезать. У бревна я его взял под живот и поставил наверх. Он давно уже знал, зачем это, но все равно брыкался ногами во все стороны, как свалившийся с дерева паук, и вообще разводил бузу почем зря.

– Кончай барахтаться, чучело!

– Вниз, вниз, вниз! – визжал в ответ он, скреботя когтями воздух.

– Глупая собака.

Я поставил его на ствол и сам взобрался тоже, а потом мы спрыгнули по ту его сторону.

– Прыг! – прокомментировал Мэнчи, приземляясь, и, приговаривая: «Прыг!» – дал стрекача.

За бревном начиналась болотная тьма. Первое, што ты видишь, – старые ушлепочьи дома: клонятся из теней к тебе, нависают, похожие с виду на тающие шарики бурого мороженого, только размером с хижину. Никто уже не знает и не помнит, што это такое было, но Бен думает – а он вообще парень башковитый, – што они как-то связаны с мертвыми, с похоронами, со всем таким. Может, это даже церкви такие были, хоть ушлепки никогда не имели никакой религии – по крайней мере, такой, в какой люди из Прентисстауна признали бы религию.

Я все равно обошел их стороной и нырнул в рощицу диких яблонек. Яблоки на них висели спелые, почти черные – почти съедобные, как сказал бы Киллиан. Я оторвал одно от ствола и куснул; сок закапал с подбородка.

– Тодд?

– Чего тебе, Мэнчи?

Я вынул из заднего кармана сложенный пластиковый пакет и стал складывать туда яблоки.

– Тодд? – снова гавкнул он, и на сей раз я обратил внимание, как он гавкнул, и повернулся, а он казал мне носом на ушлепочьи дома, и шерсть у него на спине стояла дыбом, а уши так и вертелись во все стороны.

Я выпрямился.

– В чем дело, мальчик?

Он уже рычал, откатив губу, выставив зубы. В крови у меня снова закипело.

– Это крок там?

– Тихо, Тодд, – рыкнул Мэнчи.

– Да што там такое?

– Тодд, тихо.

Он еще раз пригавкнул, и это уже был нормальный «гав», хороший такой собачий «гав», который ничего кроме «гав» не значит, и мое телесное електричество еще скакнуло вверх: еще немного – и заряды посыплются с кожи.

– Слушать, – рыкнул пес.

И я стал слушать.

И еще послушал.

И повернул чутка голову и еще послушал.

В Шуме была прореха.

Дыра.

А такого вообще не бывает.

Это странно… дико даже, когда там… где-то там, среди деревьев или за пределами видимости, есть местечко, где твои уши и разум вместе с ними говорят: там нету Шума. Как фигура, которую ты не видишь, но угадываешь по тому, как все кругом до нее докасается. Вроде как вода в форме чашки, только чашки самой нет. Нора такая, дыра, и все, што в нее падает, перестает быть Шумом – вообще всем перестает быть, совершенно смолкает. Это тебе не болотное безмолвие, которое на самом-то деле никогда не молчит, просто там Шума меньше. Нет, это прямо форма, силуэт… ничего, пустота, где прекращается Шум.

Чего, понятное дело, быть не может.

Ибо нет на свете ничего, кроме Шума, ничего, кроме непрестанных помыслов людских, и все валится на тебя, на тебя, на тебя, с тех самых пор когда ушлепки выпустили микроб Шума во время войны, который свел с ума остальной человеческий род; микроб, положивший Ушлепью конец, когда человеческое безумие взялось за оружие.

– Тодд? – испуганно вякнул Мэнчи. – Что, Тодд? Что там, Тодд?

– Ты што-нибудь чуешь?

– Тихо чую, Тодд, – гавкнул он и поддал громкости. – Тихо чую! Тихо!

А потом где-то там, среди домов, тишина шевельнулась.

Кровяной заряд подскочил так сурово, што чуть меня с ног не сбил. Мэнчи понесся кругом меня, вопя благим матом, чем испугал еще больше, так што пришлось его хорошенечко приложить по заднице еще раз (Ой, Тодд?), штобы хоть как-то успокоиться.

– Не бывает таких дыр, – сказал я ему. – Понял? Не бывает такого ништо. Должно быть што-то!

– Што-то, Тодд, – бухнул он.

– Ты слышал, куда оно пошло?

– Там тихо, Тодд.

– Ты меня понял!

Мэнчи втянул носом воздух, сделал шаг, другой, третий в сторону домов. Ищет, я так полагаю. Двинулся следом за ним, эдак медленновато, – к самому большому подтаявшему мороженому, держась стороной от низенького, покосившегося треугольного дверного проема – ну, как оттуда што-нибудь выглянет? Мэнчи внимательно обнюхал дверь, но рычать не стал, так што я хорошенько набрал воздуху в грудь и сунулся унутрь.

Унутри было совершенно пусто. Потолок сходился клином над головой, на высоте еще одного моего роста, всего сталоть, двух. Земляной пол весь порос болотной травой, вьюнами всякими и тому подобным, но больше – ничего. То есть никакого всамделишного ничего, ни тебе дыры, ни норы, и кто его знает, што тут раньше могло быть.

Глупо, но я все-таки скажу.

Интересно, вдруг это ушлепки вернулись?

Только быть того не может.

И дыр в Шуме быть не может.

Стало быть, смоглось невозможное.

Мэнчи што-то шумно вынюхивал снаружи, так што я пошел к следующему грязевому пузырю. На этом было кой-чего написано – единственная писанина, вообще известная на ихнем языке, другой никто не видал. Наверное, единственные слова, какие они считали достойным писать. Буквы тоже спачьи, но Бен говорил, звучит это как «Эс’Пакили» или вроде того… «Эс’Пакили», спаклы, спаки, ежели хочешь сквозь зубы сплюнуть, потому как именно это все и делают с тех пор, как оно все случилось, или просто ушлепки. Означает – «народ».

Во втором шаре тоже ничего. Я вышел на болото и снова прислушался. Наклонил голову и навострил слушательные части мозга, и ими тоже послушал. И слушал, и слушал, и слушал.

Слушал.

– Тихо! Тихо! – дважды пролаял Мэнчи (ого-го как быстро) и почесал к последнему пузырю, а я за ним со стрекочущим в крови зарядом, потому как там-то она и есть, та дыра в Шуме.

Я ее слышу.

Ну, то есть я ее неслышу, в том-то все и дело, но, когда я к ней побежал, ее пустота тронула меня в грудь, толкнула неподвижностью, и столько в ней было покоя, не покоя, нет – тишины, совершенно невероятного безмолвия, што мне стало плохо, словно я самое ценное для себя потерял, словно вот она, смерть, и я бегу к ней, и глаза у меня на мокром месте, и грудь сейчас раздавит, а никто не увидит, но мне реально худо, и вот уже и вода из глаз полилась, ручьем полилась, честно, еть ее туда, ручьем, и я остановился, согнулся, и, черт-те-Исусе, можешь ты уже заткнуться наконец, потому што я потратил минуту, целую трепаную шлепаную минуту, стоя там, согнумшись, а за то время дыра, само собой, опять зашевелилась и отодвинулась, ушла, так ее, ушла!

Мэнчи еще пометался – то ли за ней, то ли назад, ко мне – но остановился на «ко мне».

– Тодд плакать?

– Заткнись!

Я прицелился пнуть его, но промахнулся. Нарочно.

2

Прентисстаун

Мы   выдрались   из   болота и пошлепали обратно в город. Мир кругом был черно-белый, што бы там ни думало на этот счет солнце. Даже Мэнчи все поля молчал в тряпочку. Мой Шум бурлил и булькал, как кастрюля на огне, так што пришлось даже остановиться и охолонуть малек.

На свете нет такой вещи, как тишина. Ни здесь, ни где еще. Ни когда ты спишь, ни когда сам по себе – нет ее, не бывает.

Я – Тодд Хьюитт, думал я себе, зажмурив глаза. Мне двенадцать лет и двенадцать месяцев от роду. Я живу в Прентисстауне, в Новом свете. Ровно чрез месяц я буду мужчиной.

Этому трюку меня научил Бен – так успокаивают Шум. Закрываешь глаза, вот так, и спокойно, четко себе говоришь, кто ты такой, потому што это как раз в Шуме обычно и тонет, только так.

Я – Тодд Хьюитт.

– Тодд Хьюитт, – тихо пробормотал где-то внизу Мэнчи.

Я сделал глубокий вдох и открыл глаза.

Вот я кто. Тодд Хьюитт.

Мы побрели прочь от болот, от реки, вверх по склону дикого поля на гряду к югу от города, где когда-то недолго и бесполезно торчала школа. Еще до моего рождения мальчиков учили по домам их ма, а потом, когда женщин не стало, мы все просто сидели перед видаками и учили модули, пока мэр Прентисс не объявил все это вне закона как «вредоносное для дисциплины ума».

У мэра Прентисса, видите ли, имелась своя Точка Зрения.

Почти на пол-идиотских-года мистер Ройял с его тоскливой рожей собрал всех мальчишек и запер на выселках, подальше от городского Шума. Помогло как же, ждите. Почти невозможно ничего преподавать в комнате, под завязку полной детского Шума, и уж совсем невозможно давать никаких контрольных. Жульничаешь, даже когда не хочешь, а все, ясное дело, хотели.

А потом в один прекрасный день мэр Прентисс решил сжечь все книги до последней, даже те, што у мужчин дома, потому што книги, понятно, тоже вредоносны, а мистер Ройял, человек от природы мягкий, сделал себя твердым, нажравшись прямо в классе виски, после чего вытащил ствол и свел счеты с жизнью, на чем мое классное обучение и закончилось.

Всему остальному Бен учил меня дома. Механика, приготовление еды, ремонт одежды, фермерское дело (азы) и такое прочее. И всякое для выживания, типа охоты и какие плоды можно есть, и как читать указания по лунам, и пользоваться ножом и ружьем, и лекарства от змеиных укусов, и как утихомиривать по возможности Шум.

Читать и писать он меня тоже учить пытался, но мэр Прентисс почуял это по моему Шуму и посадил Бена под замок на неделю, на чем мое книжничество тоже закончилось, так што со всем остальным, чему еще нужно было выучиться, и с работой на ферме, которую тоже надо было делать, причем каждый божий день, и со всем выживанием в целом, читать я до сих пор толком не умею.

Впрочем, какая разница. Все равно в Прентисстауне никто никогда не напишет ни единой книги.

Мы с Мэнчи миновали школьное здание, поднялись на гряду, поворотили нос к северу – и вот он, город. От него не слишком много осталось. Один магазин, раньше было два. Один паб, раньше тоже было два. Одна клиника, одна тюрьма, одна бензоштанция (не работает), один большой дом (для мэра), один полицейский ушасток. Церковь еще. Коротенький кусок улицы в центре (замостили еще во время оно, потом не перемащивали), раскрошился весь в гравий. Все дома и прочее – туда-сюда… окраины, фермы там, ну, вернее, типа фермы: некоторые еще ничего, иные пустыми стоят, кое-где – хуже, чем пустыми.

Вот тебе и весь Прентисстаун. Население сто сорок семь человек и все время падает, падает… сто сорок шесть человек и один получеловек.

Бен говорит, когда-то по всему Новому свету были разбросаны поселения, все наши корабли приземлились примерно в одно время – лет за десять до меня это было, а потом началась война с ушлепками, и ушлепки выпустили микроба, и все остальные поселения повымело, и сам Прентисстаун тоже почти повымело, и выжил он только лишь благодаря военному мастерству мэра Прентисса, и хоть мэр Прентисс – кошмар не приведи господь, мы ему обязаны, по крайней мере, этим, што единственные выжили в целом огромном мире без женщин, которому нечего сказать в свое оправдание, – городок на сто сорок шесть мужиков, который вымирает потихоньку с каждым божьим днем.

Потомуш некоторые всего этого вынести не могут. Берут и кончают с собой, как мистер Ройял, или просто исчезают, как мистер Голт, сосед наш старый, который раньше вторую овечью ферму держал. Или мистер Майкл, наш второй лучший плотник, или мистер Ван Вик, который пропал в тот самый день, когда сын его стал мужчиной. Не такое уж редкое это дело. Если весь твой мир – один-разъединственный Шумный городишко без малейшего будущего, иногда просто берешь и уходишь, хоть идти тебе и некуда.

Потомуш когда я, получеловек, вот сейчас гляжу отсюда на город, я слышу всех их до последнего. Их Шум омывает снизу холм, накатывается на него волнами, как потоп, как пожар, как чудовище размером с небо – наступает на тебя и бежать больше некуда.

Вот так оно все и есть. Каждую минуту каждого дня всей моей трепаной идиотской жизни в этом трепаном идиотском городе. Уши можно не затыкать, не поможет:

Голоса болтают, стонут, плачут, поют.

Плачут.

Поют.

И если бы только плакали и пели. Если бы только словами. Есть еще и картинки. Картинки хлещут тебе в голову потоком, как бы ты ни сопротивлялся: воспоминания, фантазии, тайны, планы, вранье, вранье, вранье. Потомуш и в Шуме можно врать – даже когда все вокруг знают, што ты думаешь, можно закопать одно под другое, спрятать у всех на виду; просто не думать четко или уговорить сам себя, што правда не это, а прямо противоположное, так што кто его разберет в целом потоке, где вода, а чем и носка не замочишь?

Потому што мужчины врут и больше всего врут самим себе.

Вот, например, я никогда не видел живьем ни спакла, ни женщины. На видаках – видел, пока их вне закона не объявили. Зато я их все время вижу в мужском Шуме, потому как о чем еще мужчинам думать, как не о врагах и сексе? Правда, спаклы у них в Шуме сильно крупнее и злее, чем на видаке. А у женщин светлее волосы и перси больше, а одежды на них меньше, и милошти они свои даруют куда свободней. А потому изо всей моей повести о нашем здешнем житье-бытье прежде всего и важнее всего надо помнить одно: Шум не есть истина. Шум – то, што мужчины хотят видеть как истину, и между тем и другим есть разница – такая огромная, што, не ровен час, задавит, если не быть все время настороже.

– Домой, Тодд? – гавкнул снизу Мэнчи.

Погромче прежнего, потому как нет иного способа разговаривать в Шуме.

– Ага, пошли.

Мы жили на другой стороне, с северо-востока, и штобы попасть туда, нужно пройти чрез город насквозь, хошь не хошь, и как можно скорее.

Первым делом мимо лавки мистера Фелпса. Лавка загибается, как и все в городе, и большую часть времени мистер Фелпс проводит в пучине отчаяния. Когда приходишь к нему за покупками, он ведет себя вежливо, но беда так и сочится из него, каплет, как гной из пореза. Конец, говорит его Шум, всему   конец, и Джули,  милая,  дорогая   моя   Джули  – это жена, и в Шуме у мистера Фелпса она щеголяет всегда в чем мать родила.

– Здорово, Тодд, – кричит он, завидев, как мы с Мэнчи несемся мимо.

– И вам здравствовать, мистер Фелпс.

– День-то нонеча какая красивая, а?

– Да хоть куда, мистер Фелпс.

– Крыса! – по-своему понимает Мэнчи, и мистер Фелпс хохочет, но его Шум продолжает твердить конец, и Джули, и тряпки, и сыпать картинками того, по чём он особенно скучает в жене и што она, бывалоча, делала, как будто в этом есть што-то уникальное.

Я у себя в Шуме не думаю ничего такого специального для мистера Фелпса, только обычное барахло, с которым все равно ничего не поделать. Хотя, должен признать, думаю громко, штобы прикрыть мысли о той дыре на болотах, спрятать ее под Шумом пошумнее.

Ума не приложу, зачем мне это… зачем ее прятать.

Но все равно прячу.

Мы с Мэнчи чешем во все лопатки, потомуш следующим номером у нас бензоштанция, а к ней комплектом мистер Моллот. Бензоштанция больше не работает, потому што делегенератор, делавший бензин, о прошлом годе дал дуба и торчит теперь рядом со штанцией, как эдакий безобразный большой палец на ноге, когда его собьешь и наступать больно, и никто рядом с ним не живет, окромя мистера Моллота, а мистер Моллот гораздо хуже мистера Фелпса: он свой Шум целит прямо в тебя.

А Шум у него гадкий. Злой Шум. В нем видишь себя так, как ни в жизнь не захотел бы видеть; скверные картинки, жестокие, с кровью, так што остается только выкрутить свой собственный Шум на полную мощность и поглотить им Шум мистера Фелпса, и послать ему оба назад.

Яблоки и всему   конец и сначала   руку и Бен  и Джули и Крыса,  Тодд? и генератор   козлит и тряпки и просто   заткнись   уже.

Посмотри   на   меня,  мальчик.

Я машинально поворачиваю голову, хоть и знаю, што не хочу, но иногда тебя вот так ловят врасплох, и я поворачиваю голову, а в окне стоит мистер Моллот и глядит прямо на меня; один   месяц, думает он, и из егойного Шума проступает картинка: я стою один, сам по себе, но как-то даже еще более одиноко – я не знаю, што это значит, и реально ли оно вообще, или это нарочная ложь, и я представляю, как молоток бьет мистера Моллота по голове – раз, еще раз, еще раз, – а он все стоит и улыбается мне из окна.

Улица поворачивает за штанцию, мимо клиники, а там доктор Болдуин и все стоны и рыдания, с которыми мужчины идут к докторам, когда никаких поводов для рыданий нет. Сегодня у него мистер Фокс – жалуется, што не может дышать, и было бы его жалко, если бы он при этом не дымил как не в себя. А если пройти клинику, боже-мой-всемогущий, наступит идиотский паб, где даже в это время дня Шум стоит коромыслом, потому што они там музыку выкручивают на полную катушку – заглушить, значит, Шум, но получается плохо, и на тебе сразу и громкую музыку, и громкий Шум, а Шум, еще того хуже, пьяный, и он прилетает тебе в голову, как киянка. Вопли, и вой, и рыданья мужчин, чьи лица никогда не меняются, и ужасоминания прошлого, и женщины, женщины, которые когда-то были. Куча всего о женщинах, только все бессмысленное, потому што пьяный Шум – он как пьяный мужик: смутный, скучный, опасный, и все в дыму.

Через центр идти тяжело, трудно думать хоть на шаг вперед – слишком много Шума валится тебе на плечи. Понятия не имею, как мужчины справляются – как я буду справляться, когда стану мужчиной… если только в тот день што-то не изменится. Што-то такое, о чем я не знаю.

Дорога забирает мимо паба направо, к полицейскому ушастку и тюрьме – все в одном месте и используется куда активнее, чем можно было бы предположить для такого мелкого городишки. Шериф – мистер Прентисс-младший, который хорошо если на два года старше меня, и мужчиной-то пробыл всего ничего, но за работу взялся только в путь, и в камере у него вечно кто-то сидит – из кого мэр Прентисс велел ему на этой неделе сделать пример прочим в назидание. Сейчас, скажем, это мистер Тернер, маловато сдавший зерна «на нужды города», то бишь не поделившийся урожаем просто так, забесплатно, с Прентиссом и его людьми.

Вот вы вместе со своей псиной и проскочили весь город и оставили позади Шум мистеров Фелпса, Моллота, Фокса и Болдуина, и Супершум из паба, и Шум мистера Прентисса-младшего, и стоны мистера Тернера, но не Шум города в целом, потомуш впереди еще Церковь.

Церковь – это почему мы вообще здесь, в Новом свете, начать с того. Почти што каждое воскресенье Аарон вещает здесь с амвона, как мы оставили позади грех и скверну Старого света и вознамерились вести жизнь чистую и братскую на брегах нового Эдема.

Ну, што, отлично ведем, а?

Люди в церковь все еще ходят, в основном потому што привыкли, хоть сам мэр и пренебрегает – пусть другие слушают, как Аарон проповедует: мы сами, дескать, – единственное, што у нас есть, мужчины, братья, и должны быть повязаны в единую цепь. Община типа.

Ибо ежели пал один, все падут.

Вот это конкретно он повторяет очень часто.

Идучи мимо церковного крыльца, мы с Мэнчи держимся тише воды ниже травы. Изнутри несется молитвенный Шум – у него особый вкус, пурпурный такой и тошнотный, будто там люди кровью текут. Шум вечно один и тот же, да только кровь не кончается. Помоги   нам,  спаси   нас,  прости   нас,  помоги   нам,  спаси   нас,  прости   нас,  избави   нас,  уведи   отсюда,  пожалуйста,  Боже,  пожалуйста,  Боже,  пожалуйста,  Боже, хотя, насколько я знаю, никто еще ничего не слышал от этого их бога в ответ – никакого Шума.

Аарон тоже там – вернулся с прогулки и разглагольствует поверх молитв. Слышно его голос – а не только Шум: всякое про жертву, про Писание, про благодать  и про святость; такую трескотню поднял, што Шум позади него пылает сплошным серым пламенем – ничего в нем не разберешь, а ведь, может быть, это все неспроста. Проповедь ведь вполне может што-то и прикрывать… и я даже начинаю задумываться – уж не знаю ли я, часом, што.

А дальше я расслышал у него в Шуме молодой   Тодд? и скомандовал:

– Наддай, Мэнчи! – и мы с ним припустили со всех ног.

Переваливая чрез хребтину Прентисстауна, последним минуешь мэрский дом, а это самый странный и тяжкий Шум из всех, потому как мэр Прентисс…

Другой он, вот. Не такой, как остальные.

Его Шум жутко четкий, и я имею в виду, жутко в самом жутком смысле слова. Он, видите ли, полагает, што в Шум можно привнести порядок. Просеять его, разобрать, взнуздать и приставить к какому-то делу. Когда идешь мимо мэрского дома, слышишь его – его и ближайших к нему людей, его ставленников и помощников, и они вечно заняты этими своими умственными упражнениями: считают все што-то, представляют идеальные фигуры, декламируют – я есмь круг, круг есть я, – што бы это там ни значило… как будто он там себе маленькую армию строит, готовится к чему-то, кует оружие из самого Шума.

Угрожающе это звучит. Страшно. Как будто мир надумал измениться, а тебя с собой не взял.

12344321

я есмь круг, круг есть я

12344321

Если один из нас падет, все падут.

Скоро я стану мужчиной, а мужчины от страха не бегают, но я отвесил Мэнчи легкого пинка, и мы с ним прибавили шагу, обойдя мэрский дом по самой широкой дуге. А дальше вот она – гравийная тропка к самому нашему дому.

Вскоре город пропал позади, и Шум начал стихать (правда, совсем он не стихнет никогда). Мы с собакой перевели дух.

– Шум, Тодд, – тявкнул Мэнчи.

– Да сэр.

– Тихо на болоте, – добавил он. – Тихо, тихо, тихо.

– Да, – сказал я, а потом подумал как следует. – Заткнись, Мэнчи. – И шлепнул его по попе.

– Ой, Тодд?

Я поспешно оглянулся на город. Шум – он не воробей, вылетит – не поймаешь. Если представить, как оно выглядит… летит по воздуху… наверное, можно увидеть, как она отлетает от меня, эта дырка в Шуме, прямо из моих мыслей вылетает, оттуда, где я ее прятал… такой ведь совсем маленький кусочек Шума. Когда все кругом так орет, ее немудрено и пропустить… но все равно улетела, улетела, улетела – туда, назад, в мир мужчин.

3

Бен и Киллиан

– И   где   тебя, спрашивается, носило? – осведомился Киллиан, стоило только нам с Мэнчи показаться в конце дорожки.

Он валялся на земле, по уши в нашем маленьком делегенераторе, который перед домом, и чинил што там у него опять сломалось в этом месяце. Руки – в машинном масле, рожа – в досаде, а Шум гудит, точно рой чокнутых пчел. Я почувствовал, што и сам закипаю, а ведь еще даже до дома не дошел.

– На болотах, для Бена яблоки добывал, – буркнул я.

– У нас тут дел невпроворот, а малышня играть бегает, – процедил он и уткнулся обратно в генератор.

Унутри што-то лязгнуло.

– Мать его! – донеслось оттуда.

– Если ты меня слушал, я не сказал, што играл! – сказал я, но вышел почти ор. – Бен захотел яблок, и я принес ему шлепаных яблок!

– Угу, – Киллиан окинул меня неприветливым взглядом. – И где же нонеча эти яблоки?

Потому што никаких яблок при мне нет. И я даже не помню, где потерял сумку, которую начал ими набивать, но это наверняка случилось, когда…

– Когда што? – осведомился Киллиан.

– Хорош меня подслушивать! – рявкнул я.

Он испустил фирменный Киллиановский вздох.

– Мы не так уж многого от тебя тут просим, Тодд…

Безбожное вранье.

– …но нам одним с фермой не справиться.

Это правда.

– И даже если ты делаешь все, што тебя просят, чего не бывает никогда…

Еще одна ложь, они на мне, как на скотине, пашут.

– …мы все равно едва сводим концы с концами, не забыл?

Снова правда. Город больше не в силах расти – только съеживаться, а помощи как не было, так и нет.

– Изволь слушать, когда я с тобой разговариваю.

– Злится, – прокомментировал Мэнчи.

– Заткнись.

– Не смей так разговаривать с собакой, – оборвал меня Киллиан.

А я не с собакой разговариваю, подумал я достаточно громко, штобы он точно услышал.

Киллиан прожег меня взглядом, я прожег его – так оно всегда и бывает. Наш Шум запульсировал красным от злости. С Киллианом у нас никогда не ладилось; Бен всегда был добрый, а Киллиан – другой, и чем ближе день, когда я стану мужчиной и больше не буду обязан грести этот его навоз лопатой, тем хуже у нас дела.

Киллиан закрыл глаза и громко втянул носом воздух.

– Тодд… – начал он тише, чем раньше.

– Где Бен? – перебил его я.

У него лицо малость затвердело.

– Окот начнется через неделю, Тодд.

– Где Бен? – только и повторил в ответ я.

– Ты отведешь овец пастись на выгон, а потом починишь ворота на восточное поле – раз и навсегда, Тодд Хьюитт. Я тебя уже дважды об этом просил.

Я покрепче уперся пятками в землю.

– Как ты сходил на болота, Тодд? – как можно саркастичнее полюбопытствовал я. – Ну, там все было очень круто, Киллиан, спасибо, што интересуешься. Видал на болоте што-нить интересное, а, Тодд? Забавно, што ты спросил, Киллиан, потому как я и вправду видал кой-чего интересное, чем вот и губа моя объясняется, про которую ты, конечно, не спрашивал, но, я смекаю, это подождет, пока я овец покормлю и починю эти трепаные ворота!

– Следи за языком, – отрезал Киллиан. – У меня нет времени на твои глупые игры. Иди к овцам.

Я стиснул кулаки и издал што-то вроде «Ыыыххх!» – каковой звук должен был объяснить Киллиану, што я больше ни секунды не могу мириться с его неразумием.

– Пошли, Мэнчи, – скомандовал я.

– Овцы, Тодд, – напомнил Киллиан нам в спину. – Сначала овцы.

– Да займусь я трепаными овцами! – пробормотал я сквозь зубы и припустил быстрее.

Кровь так и скакала, и Мэнчи взволновался от рева моего Шума.

– Овцы! Овцы, Тодд! Овцы, овцы, тихо, Тодд! Тихо, тихо на болоте! Тодд!

– Заткнись, Мэнчи.

– Это еще што такое? – Киллиан так это сказал, што мы оба разом повернулись к нему.

Он сидел у генератора, весь сосредоточенный на нас, и Шум его тоже – как лазер.

– Тихо, Киллиан, – гавкнул Мэнчи.

– Што еще за «тихо»? – Взгляд Киллиана вместе с Шумом обыскивал меня вдоль и поперек.

– Тебе какое дело? – Я отвернулся. – Мне еще шлепаных овец кормить.

– Тодд, погоди… – Но тут в генераторе што-то запикало, и с новым «Черт!» он уткнулся обратно, хотя стая вопросительных знаков так и полетела с Шумом нам вслед, рассеиваясь по дороге, пока мы заворачивали к полям.

К черту его, к черту, к черту его и всех, думал я – приблизительно такими словами и еще другими, похуже, – топая через ферму.

Мы жили где-то в миле к северо-востоку от города. Половина хозяйства – под овец, вторая – под пшеницу. Пшеница труднее, но ей занимаются в основном Бен и Киллиан. Я уже достаточно взрослый, штобы перерасти овец, поэтому овцами занимаюсь я. Я, а не «я и Мэнчи», хотя еще одна ненастоящая, врушная причина всучить мне эту псину была в том, што я, дескать, могу выучить его на овчарку, што по очевидным причинам (под чем я подразумеваю его абсолютную, непроходимую тупость) не сработало.

Короче, овец я кормлю, пою, стригу, роды принимаю, кастрирую и закалываю – вот чем я занимаюсь. Мы – один из трех в городе поставщиков мяса и шерсти; раньше были один из пяти. Скоро будем один из двух, потому што мистер Марджорибэнкс со дня на день концы отдаст от пьянства. Мы его стадо себе заберем. Ну, то есть город сольет его отару с нашей, как было, когда мистер Голт пропал без вести две зимы назад, и мне сразу прибавилось кого резать, кого холостить, кого стричь, кого случать, когда время придет, и может, мне хоть кто за это спасибо скажет? Ась? Нет таких?

Я – Тодд Хьюитт, думал я.

Сегодня все как сговорились не давать мне утишить Шум.

Я почти мужчина.

– Овцы! – сказали овцы, когда я проходил мимо и не остановился. – Овцы!

Они проводили меня взглядом.

– Овцы! Овцы!

– Овца! – облаял одну Мэнчи.

– Овца! – огрызнулась она.

Овцам сказать еще больше нечего, чем собакам.

Я прочесал ферму на предмет Бенова Шума и засек его в углу одного из пшеничных полей. Посадка давно закончена, до жатвы еще не один месяц, с пшеницей делать толком нечего, разве следить, штобы генераторы, делетрактор и электрические молотилки были готовы к работе. Думаете, это значит, мне кто-нить с овцами подсобит? Ага, щас.

Бенов Шум напевал што-то возле одной из поливочных форсунок. Я cвернул и зашагал к нему. Шум у него совсем не такой, как у Киллиана. Он спокойней, яснее, и хотя Шум на самом деле не видно, Киллианов все время кажется красноватым, а у Бена он синий или, бывает, зеленый. Они совсем разные – как огонь и вода, Бен и Киллиан, мои более-менее предки.

История у них такая: моя ма дружила с Беном еще до отлета в Новый свет. Оба они принадлежали к Церкви, когда всем вдруг предложили сняться с мест и основать новое поселение там. Ма уговорила па, Бен уговорил Киллиана, и когда корабли приземлились и поселение основали, ма и па стали держать овец, а на соседней ферме Бен и Киллиан растили пшеницу, и все было хорошо, и все дружили, и даже солнце никогда не садилось, а мужчины и женщины вместе распевали песни и любили, и жили, и никогда не болели, и уж понятное дело, не умирали.

Но это все из Шума, так што кто его знает, как оно было на самом деле. Потому как дальше родился я, и все разом поменялось. Спаклы выпустили свою женоубийственную заразу, и для ма все кончилось, а потом войну начали и выиграли, и дальше все кончилось уже почти для всего остального Нового света. И остался я, совсем мелкий, и ничего ни про што не знал – не единственный мелкий в городе, конечно, нас там уйма была, и всего полгорода мужиков, которым внезапно пришлось за нами ходить, за младенцами и мальчиками. Много нас тогда перемерло, и мне еще повезло, потому как Бен и Киллиан натурально меня взяли к себе и кормили, и растили, и учили всему, так што это им я обязан, што вообще на свете живу.

В общем, я как бы их сын. Больше, чем «как бы», но меньше, чем по-настоящему. Бен говорит, што Киллиан все время со мной ругается, потому што очень меня любит, но, если это правда, это очень забавный способ показывать свою любовь, вот што я вам скажу, совсем на любовь не похожий и на заботу тоже. Ну, это если вы меня спросите.

Но Бен – он совсем другой человек, чем Киллиан, добрый он человек, и из-за этого в Прентисстауне за нормального не сойдет. Сто сорок пять мужчин у нас в городе (даже совсем новые, только-только после дня рожденья, даже Киллиан, хотя этот – меньше прочих), и все меня в лучшем случае не замечают, а в худшем колотят, так што большую часть жизни я провожу за тем, штобы придумать, как мне так половчее на глаза не попасться и не схлопотать в лицо.

Но Бен не такой, про него даже и не расскажешь никак, не выказав себя нюней, и глупышом, и вообще дитём сущим, так што я и не буду; скажу только, што па я никогда в жизни не знал, но вот разбуди меня как-нить поутру и скажи, выбирай, мол себе кого хошь, вот тебе цельный ашортимент, Бен бы был далеко не худший выбор.

Он насвистывал, пока мы шли, и, хотя сам меня покамест не видел, а я не видел его, он почуял, што я иду, и сменил песню на другую, знакомую – Раным – рано   поутрууууу,  когда   солнце   встаааало, – говорит, ее ма особенно любила, но я думаю, это он сам ее любит, потому как пел ее мне и насвистывал, сколько я себя вообще помню. Кровь у меня все еще бурлила после Киллиана, но тут я сразу начал успокаиваться.

Да, знаю я, знаю, што это песенка для малышей, заткнись уже.

– Бен! – гавкнул Мэнчи и принялся наворачивать круги вокруг поливочного аппарата.

– Здорово, Мэнчи.

Бен уже чесал его промеж ушей. Глаза Мэнчи зажмурил и ногой колотил по земле от удовольствия, и, хотя Бен явно видел по моему Шуму, што я только што опять поругался с Киллианом, он мне о том ничего не сказал, бросил только:

– Здорово, Тодд.

– Привет, Бен.

Я уставился в землю, пиная камушек.

Яблоки, сказал Бенов Шум, и Киллиан, и как   же   ты   вырос, и опять Киллиан, и локоть   чешется, и яблоки, и ужин, и ох   и тепло   же   сегодня, и все так спокойно и гладко, будто лечь плашмя в ручей жарким днем.

– Ты себя успокаиваешь, Тодд? – наконец спросил он. – Напоминаешь себе, кто ты такой?

– Ага. Почему он так на меня накидывается? Почему нельзя просто сказать, здорово, типа как дела? Ни ответа ни привета, а на тебе сразу с порога: «Я знаю, што ты опять што-то натворил, и я с тебя не слезу, пока не выясню што».

– Ну, вот такой он, Тодд. Ты всегда это знал.

– Ну да, а ты всегда это говорил.

Я сорвал колосок и сунул в рот, не глядя на Бена.

– Яблоки в доме оставил?

Тут уж я на него поглядел. Пожевал стебелек. Знает же, што нет, не оставил.

– И тому есть причина, – он все еще чесал Мэнчи уши. – Только непонятная.

Он пытался прочесть мой Шум – может, правду какую найдет? Большинство мужчин за такое сразу в драку лезут, но с Беном я не возражал. Он наклонил голову набок и отпустил наконец Мэнчи.

– Аарон?

– Ага, встретил его.

– Это он тебе губу разбил?

– Да.

– Вот сучий сын, – он нахмурился. – Надо мне перемолвиться с ним парой слов.

– Не надо, – сказал я. – Не надо. Только хуже будет, да оно и не болит особо.

Он взял меня за подбородок и приподнял, штобы разглядеть ссадину.

– Вот сучий сын, – повторил тихо, потом потрогал губу, и я отдернул голову.

– Пустяки, – пробормотал я.

– Держись подальше от этого человека, Тодд Хьюитт.

– Как будто я побежал на болота в надежде его повстречать!

– Он был не прав.

– Ага, срань господня, спасибо, што объяснил, Бен!

Тут я поймал обрывок его Шума, который сказал через   месяц, и это было што-то новенькое – только он его быстро прикрыл остальным Шумом.

– Да в чем дело, Бен? – взвился я. – Што такое с моим днем рожденья?

Он улыбнулся, но целую секунду это была ненастоящая улыбка – это была встревоженная улыбка! – а потом уже вполне настоящая.

– Это сюрприз. Так што не смей разнюхивать.

Хоть я уже почти мужчина и почти с него ростом, ему все равно пришлось малек наклониться, штобы его лицо оказалось вровень с моим – не слишком близко, не до неудобства, но достаточно близко… еще безопасно, но я все равно немного отвел взгляд. И несмотря на то што это Бен, и я верю Бену больше, чем кому угодно еще в этом дерьмовом городишке, и што Бен спас мне жизнь и спасет еще, если придет в том нужда, я все равно не спешу открыть свой Шум и выдать, што произошло на болотах, – в основном потому, што стоило только этой мысли подобраться поближе, как мне снова сдавило грудь.

– Тодд? – Бен пристально глядел на меня.

– Тихо, – бухнул негромко Мэнчи. – Тихо на болоте.

Тут Бен перевел взгляд на него, а потом обратно на меня – очень мягкий, и вопрошающий, и заботливый.

– О чем он толкует, Тодд?

– Мы што-то видели, – вздохнул я. – Там, на болоте. Вернее, не видели, оно пряталось, но это было как прореха в Шуме, как будто кто-то вырвал…

Я заткнулся, потому што мои слова он слушать перестал. Я открыл ему мой Шум и стал вспоминать как можно достовернее, а он как-то свирепо посмотрел на меня, а далеко позади я услышал, што к нам идет Киллиан и зовет «Бен?» и «Тодд?», и у него озабоченный голос и Шум тоже, и Бен тоже начал слегка закипать, но я продолжил думать как можно точнее про ту дыру в Шуме, но тихо, совсем тихо, штобы никто в городе нас не услышал, но Киллиан уже шел к нам, и Бен смотрел на меня и смотрел, пока я его не спросил:

– Это спаки? Ушлепки? Они вернулись?

– Бен! – уже в голос орал Киллиан, идучи к нам чрез поле.

– Мы в опасности? – быстро спросил я. – Будет новая война?

Но Бен только сказал:

– О мой бог, – совсем тихо.

И еще раз:

– О мой бог.

А потом, не шелохнувшись и даже взгляд не переведя:

– Тебя надо отсюда убрать. Тебя надо отсюда убрать сию же минуту.

4

Не думай это!

Киллиан   примчался   бегом, но не успел он и рта раскрыть, как Бен его перебил:

– Не думай это! И ты тоже, – это он ко мне повернулся. – Прикрой сверху Шумом, спрячь. Спрячь как можно лучше!

Он сгреб меня за плечи и так стиснул, што кровь заскакала пуще прежнего.

– Да што происходит? – воскликнул я.

– Ты домой через город шел? – Это Киллиан.

– Естественно, я шел домой через город, – огрызнулся я. – А как еще, еть его, мне домой попасть?

У Киллиана даже скулы напряглись, но не от того, што я голос повышаю, а от страха – страх у него в Шуме криком кричал! И за «еть» они на меня тоже орать не стали – поверьте, от этого только хуже сделалось. Мэнчи брехал так, што еще немного, и всю голову отбрешет:

– Килилан! Тихо! Еть! Тодд! – но его никто не позаботился заткнуть.

– Придется сделать это сейчас! – Киллиан посмотрел на Бена.

– Знаю, – ответил тот.

– Што происходит?! – я еще поддал громкости. –   Што сделать сейчас?

Я отступил чутка и смотрел теперь на обоих. Эти двое переглянулись и перевели наконец взгляд на меня.

– Тебе придется сейчас же уйти из Прентисстауна, – это Бен сказал.

Некоторое время я катал глазами от одного к другому, но в Шум к себе они ничего не пустили – ничегошеньки, кроме обычной озабоченности.

– То есть как это уйти из Прентисстауна? В Новом свете же нет ничего, кроме Прентисстауна!

Тут они еще одним взглядом обменялись.

– Прекратите это! – потребовал я.

– Вперед, – скомандовал Киллиан. – Мы тебе уже и мешок собрали.

– Как это вы мне уже и мешок собрали?!

– У нас наверняка мало времени, – сказал Киллиан Бену.

– Он может пойти вдоль реки, – сказал Бен Киллиану.

– Ты знаешь, что это значит, – сказал Киллиан Бену.

– План от этого не меняется, – сказал Бен Киллиану.

– КАКОГО   ЕТЯ   ТУТ   ТВОРИТСЯ?!! – взревел я, хотя «етя» на самом деле не сказал, потому как ситуашия требовала слова покрепче. – КАКОЙ   ЕТЬСКИЙ   ПЛАН?

Но они почему-то упорно на меня не злились.

Бен понизил голос и попытался привести Шум хоть в какой-то порядок.

– Очень, очень важно, чтобы ты изо всех сил не пускал в Шум то, что случилось на болотах, ты меня понял?

– Но почему? Спаки вернулись и теперь всех нас поубивают?

– Не думай это! – оборвал меня Киллиан. – Хорошенько прикрой, утопи поглубже и держи тихо, пока не окажешься далеко от города, где никто не сможет тебя услышать. А теперь быстро!

И он кинулся обратно к дому – прямо бегом, как есть бегом!

– Идем, Тодд, – сказал Бен.

– Никуда я не пойду, пока мне кто-нибудь все не объяшнит.

– Объяшнения ты получишь. – Бен взял меня за локоть и просто-напросто потащил за собой. – Получишь, увы, больше, чем хотел.

И такая печаль была у него в голосе, што я умолк и не сказал больше ни слова, а просто припустил за ним следом домой.

Позади разорялся Мэнчи.

Когда мы добрались домой, я ждал…

Хрен его знает, чего я ждал. Што из леса вывалится армия спаклов. Шеренгу мэрских людей с ружьями. Што дом сгорел дотла. Понятия не имею. Шум Бена с Киллианом дела никак не прояснял, собственные мои мысли бурлили, што твой вулкан, проклятый Мэнчи все не затыкался – чего вообще ждать в такой суматохе?

Но там никого не было. Дом – наш дом – стоял себе, как всегда, тихий такой, ферма фермой. Киллиан ворвался чрез заднюю дверь, кинулся в молельню, которой мы никогда не пользовались, и принялся отрывать доски от пола. Бен устремился в буфетную и начал швырять сушеную еду и фрукты в холщовый мешок, потом заскочил в уборную и добавил малый медипак.

Я просто торчал посреди всего этого, как дурак, и гадал, какого трепаного етя кругом творится.

Знаю, што вы думаете: как я мог ничего не знать, не понимать, если весь день, каждый шлепаный день слышал каждую мысль двоих мужчин, которые заправляют этим домом? Так вот, в том-то и штука. Шум – это действительно шум: грохот, лязг, треск – он обычно сливается в одну сплошную кашу из звуков, картинок и мыслей, и большую часть времени из него невозможно ровным счетом ничего вычленить. Ничего осмысленного. Мужской разум – настоящая свалка, и Шум – бушующее, клокочущее зеркало этой свалки. Это и правда, и то, што человек правдой считает, и то, што он себе воображает, и што ему видится; Шум говорит сразу одно и совершенно противоположное ему другое, и, хотя где-то в нем точно закопана истина, нет никакой возможности сказать, што истинно, а што нет, потому што на тебя вываливают ВСЁ!

Шум – это человек без фильтров, как он есть, а без фильтров человек – это ходячий хаос.

– Никуда я не пойду, – заявил я.

Они продолжали заниматься своими делами и никакого внимания не обратили.

– Никуда я не пойду! – попробовал я еще раз, а Бен просочился мимо меня в молельню – помогать Киллиану поднимать пол.

Через некоторое время они нашли, што искали: на свет появился рюкзак, старый – я думал, я его потерял. Бен его развязал и быстренько проглядел, все ли внутри в порядке. Я заметил што-то из своей одежды и еще кое-што навроде…

– Это што, книга?! – чуть не возопил я. – Вы же должны были их сжечь еще давно!

Но они все так же меня игнорировали, и у меня все остальное на языке замерло, потому што Бен вытащил ее наружу, и оказалось, што это не книга даже, а какая-то типа тетрадь с симпатичной такой кожаной обложкой. Бен ее быстренько пролистнул: страницы унутри оказались чуть желтоватые, как сливки, и все исписаны от руки.

Тетрадь Бен закрыл – аккуратно, будто это што-то очень ценное, – и в пластиковый пакет завернул для защиты, а потом опустил обратно.

И тут-то они наконец повернулись ко мне.

– Никуда я не пойду, – напомнил я им в третий раз.

А дальше в переднюю дверь постучали.

Мгновение никто ничего не говорил – все как застыли на месте. Мэнчи так много нужно было сказать, што он как-то разом во всем запутался и застрял; минуту царила тишина, только потом он заголосил: «Дверь!» – но Киллиан сгреб одной рукой за ошейник, другой за морду и зажал ему пасть. Мы все трое уставились друг на друга, гадая, што делать.

Послышался еще один удар, а за ним голос:

– Я знаю, что вы там.

– Черт и его мать! – выразился Бен.

– Дэйви трепаный Прентисс! – уточнил Киллиан.

На крыльце стоял мистер Прентисс-младший, оплот закона.

– Думаете, я ваш Шум не слышу? – сообщил он чрез дверь. – Бенизон Мур, Киллиан Бойд, – голос сделал маленькую паузу. – И Тодд Хьюитт.

– Дальше можно не прятаться, – подытожил я и скрестил на груди руки.

Меня все еще слегка потряхивало от возмущения.

Киллиан и Бен снова обменялись взглядом, потом Киллиан отпустил Мэнчи, скомандовал:

– Оставайтесь на месте! – и пошел к двери.

Бен сунул мешок со съестным в рюкзак, затянул завязки и протянул мне:

– Надевай.

Я заартачился было, но он так серьезно на меня посмотрел, што я взял и надел. Весил рюкзак целую тонну.

Мы услышали, как Киллиан отпер дверь.

– Чего тебе, Дэйви?

– Для тебя – шериф Прентисс, Киллиан.

– Ты нас от обеда оторвал, Дэйви, – холодно сказал Киллиан. – Заходи попозже.

– Это навряд ли. Мне надо перемолвиться словечком с юным Тоддом.

Бен поглядел на меня; Шум его вспух от волнения.

– У Тодда есть работа по ферме. Он как раз выходит с заднего крыльца, насколько я его слышу.

Так, это явно инструкции нам с Беном. Но я, мать его, хотел знать, што происходит, и принципиально не обратил внимания на Бенову руку, которая вцепилась мне в плечо и потянула к задней двери.

– Ты меня за дурака держишь, Киллиан? – осведомился мистер шериф Прентисс-младший.

– Ты правда хочешь услышать ответ, Дэйви?

– Я слышу его Шум меньше чем в двадцати футах у тебя за спиной и Бена тоже. – Тон его как-то поменялся. – Я просто поговорить с ним хочу, ни во что он не влип.

– А ружье тебе тогда зачем, Дэйви? – полюбопытствовал Киллиан, а Бен крепко сжал мне плечо.

Голос мистера Прентисса-младшего и его Шум снова изменились.

– Тащи его сюда, Киллиан. Ты знаешь, зачем я здесь. Из твоего мальчишки словечко вылетело, маленькое такое, невинное словечко, да до города долетело, и нам просто надо выяснить, что да как, вот и все.

– Кому это нам? – переспросил Киллиан.

– Его честь господин мэр желает побеседовать с молодым Тоддом, – повысил голос мистер Прентисс-младший. – Все живо на выход, слышите? Никаких проблем, всё в порядке. Просто потолкуем, по-дружески.

Бен очень твердо мотнул головой в сторону задней двери – на сей раз спорить было бесполезно. Мы осторожно, на цыпочках двинулись к ней, но Мэнчи и так уже весь измотался молчать и, не выдержав, гавкнул:

– Тодд?

– Даже не думайте смыться чрез заднюю дверь, эй, там! – заорал мистер Прентисс-младший. – А ну, с дороги, Киллиан.

– Пошел вон с моей земли, Дэйви, – сказал Киллиан.

– Я тебе дважды повторять не стану!

– Ты мне уже раза три повторил, Дэйви, так что, если это угроза, прости, не работает.

Последовала пауза, но Шум у обоих сделался громче, и мы с Беном поняли, што дальше будет, а потом все стало происходить очень быстро, и мы услышали глухой удар и дальше еще два, и мы с Беном и Мэнчи все кинулись в кухню, но, когда прибежали, все уже кончилось. Мистер Прентисс-младший валялся на полу, держась за рот: между пальцами уже показалась кровь. Ружье его было в руках у Киллиана, а ствол указывал на самого мистера Прентисса-младшего.

– Я сказал, пошел вон с моей земли, Дэйви, – напомнил ему Киллиан.

Мистер Прентисс-младший поглядел на него, потом поглядел на нас, все так же держась за рот. Я уже говорил, ему всего года на два больше, чем мне; ни фразы не может сказать, не дав петуха – голос еще ломается, но день рожденья у него уже был, и на тебе – мужчина.

Шериф наш шлепаный.

Кровь из губы испачкала каштановые волосенки, которые он сам величает усами, а остальные – нулем без палочки.

– Ты типа ответил, да? Я тебя спросил, и ты ответил. – Он сплюнул немного крови и один зуб нам на пол. – Ты знаешь, что это еще не конец.

Тут он глянул мне прямо в глаза:

– Ты что-то нашел, да, малец?

Киллиан наставил ему в лоб ружье и приказал коротко:

– Вон.

– У нас на тебя планы, малец, – кроваво усмехнулся мистер Прентисс-младший и встал, пошатываясь, на ноги. – Последний малец в городе. Один месяц, да?

Я посмотрел на Киллиана, но тот только громко и выразительно взвел курок.

Мистер Прентисс-младший обвел нас всех взглядом, сплюнул еще разок, сказал:

– Скоро свидимся.

Хотел, штобы вышло сурово, но голос снова дал петуха, и он развернулся и почесал как можно скорее в город.

Киллиан захлопнул за ним дверь.

– Тодду надо убираться сейчас же. Обратным путем через болота.

– Знаю, – отозвался Бен. – Я просто надеялся, что…

– Я тоже.

– Эй, эй, – вмешался я. – Я на болота обратно не пойду. Там спаклы!

– Думай тихо! – шикнул на меня Киллиан. – Ты не понимаешь, насколько это важно.

– Ну, поскольку я ничего не понимаю, это большой роли не играет. И я никуда не пойду, пока кто-нибудь мне не объяснит, што здесь происходит.

– Тодд… – начал было Бен.

– Они вернутся, Тодд, – перебил его Киллиан. – Дэйви Прентисс вернется, и на этот раз не один, а мы не сможем защитить тебя ото всех сразу.

– Но…

– И не спорь! – отрезал Киллиан.

– Давай, Тодд, – сказал Бен. – Мэнчи придется пойти с тобой.

– Час от часу не легче! – всплеснул руками я.

– Тодд, – Киллиан как-то изменился; в его Шуме проступило нечто новое – и это была печаль… печаль – почти горе, – Тодд, – повторил он и вдруг схватил меня и обнял, крепко-прекрепко, даже слишком крепко, так што я ткнулся ссаженной губой ему в воротник и сказал: «Ой!» – и оттолкнул его. – Ты, наверное, нас за это ненавидишь, – сказал Киллиан, – но попробуй понять: это только потому, что мы любим тебя, ладно?

– Нет, блин, не ладно, – рявкнул я, – ничего не ладно!

Но Киллиан меня уже не слушал.

– Давайте, бегите, – бросил он Бену. – Я их задержу, сколько смогу.

– Вернусь другой дорогой, – пообещал Бен. – Постараюсь сбить со следа.

Они сцепились руками на целую долгую минуту, потом Бен глянул на меня («Пошли!») и потащил прочь из комнаты к задней двери. Последним я увидел, как Киллиан снова берет ружье и смотрит на меня, прямо в глаза, и у него на лице, на всем Киллиане сплошь, и в Шуме у него тоже, написано, што это прощание, и оно поболе остальных будет, што он меня никогда не увидит, и я уже открываю рот, штобы сказать ему што-то, но дверь захлопывается, и Киллиан пропадает с глаз.

5

То, што ты знаешь

– Я   доведу   тебя   до   реки, – бросил Бен, пока мы мчались через поля (уже второй раз за одно утро). – Пройдешь вдоль нее до самых болот.

– Там нет дороги, Бен, – взмолился я, – и кроки повсюду. Ты смерти моей хочешь?

Он глянул на меня – глаза совершенно спокойные, – но шагу не сбавил.

– Без вариантов, Тодд.

– Кроки! Болото! Тихо! Какать! – лаял на ходу Мэнчи.

Я даже перестал уже спрашивать, што происходит, раз уж все равно никто не желал отвечать, так што мы просто понеслись дальше, мимо овец – все еще ни на каком не на пастбище и вряд ли вообще теперь туда попадут.

– Овцы! – сказали они, провожая нас взглядом.

Мы миновали большой амбар и двинули вдоль крупной ирригашионной линии на другой, поменьше, повернули направо. Дальше начиналась пустошь… то есть практически вся остальная пустая планета.

Бен молчал до самой опушки.

– В рюкзаке еда. На сколько-то хватит, но постарайся растянуть на подольше. Ешь плоды, какие найдешь, и придется охотиться.

– На сколько мне ее тянуть? – спросил я. – Когда мне можно будет вернуться?

Бен встал как вкопанный. Мы уже были под деревьями. До реки футов сто, но ее слышно, потому што там она начинает бежать под уклон, к болотам.

Мне вдруг стало так одиноко, словно это было самое-пресамое одинокое место во всем мире.

– Ты не вернешься, Тодд, – сказал Бен. – Тебе нельзя.

– Но почему?! – Я это почти промяукал, как котенок какой-нибудь, но поделать все равно ничего не мог. – Што я такого сделал, Бен?

– Ты не сделал ничего плохого, Тодд. – Он шагнул ко мне. – Ты ни в чем не виноват.

Он обнял меня со всех сил, и грудь мне снова сдавило. Смятение, страх, гнев. Ох… Утром, когда я встал с кровати, все в этом мире было как всегда, а теперь меня куда-то отсылают, а Бен с Киллианом ведут себя так, будто я умер, и это нечестно… понятия не имею почему, но просто это нечестно.

– Я знаю, это нечестно, – сказал Бен, отстраняясь от меня и пристально глядя в лицо. Но всему есть объяшнение.

Он развернул меня, открыл рюкзак на спине, порылся в нем и што-то вытащил.

Книгу.

Ну конечно.

Я посмотрел на него, потом отвел взгляд.

– Ты же знаешь, я хреново читаю, Бен.

Я ужасно смутился и чувствовал себя донельзя глупо.

Он слегка ко мне наклонился, так што физиономии наши оказались реально нос к носу. С его Шума мне лучше не стало, нет, сэр.

– Я знаю, – сказал он очень мягко. – Я все думал, надо бы больше времени тратить на твое…

Он умолк и протянул мне книгу:

– Это принадлежало твоей маме. Ее дневник. Он начинается с того дня, когда ты родился.

Тут он опустил на него глаза:

– …и заканчивается тем, когда она умерла.

Мой Шум распахнулся во всю ширь.

Моя ма. Ее собственная книга…

Бен погладил обложу.

– Мы ей обещали, что будем тебя беречь. Мы обещали, а потом выбросили все из головы, чтобы в Шуме ничего не осталось… чтобы никто не узнал, что мы намерены делать.

– И я в том числе.

– И ты в том числе. По-другому было никак. Если бы хоть слово об этом просочилось в твой Шум и дальше в город…

Он не закончил.

– Вроде того молчания, которое я нашел сегодня на болотах… – сказал я. – Как оно просочилось в город и вон чего из этого вышло.

– Нет, это была неожиданность. – Он посмотрел в небо, словно штобы показать, какая это была абсолютная неожиданность. – Никому бы и в голову не пришло, что такое может случиться.

– Оно опасное, Бен. Я это чувствовал.

Но он только протянул мне книгу.

Я начал было качать головой:

– Бен, я…

– Я знаю, – повторил он. – Но ты уж постарайся.

– Нет, Бен…

Он поймал мой взгляд и властно удержал его своим.

– Ты мне доверяешь, Тодд Хьюитт?

Я почесал в боку. Ну и как на это отвечать?

– Конечно, доверяю, – сказал я. – По крайней мере, доверял, пока ты не стал собирать мне рюкзак без моего ведома.

Его Шум сошелся в точку, как солнечный луч; взгляд сделался твердым.

– Ты мне доверяешь?

Я поглядел на него: да, я доверял, даже сейчас.

– Доверяю, Бен.

– Тогда поверь, что все, что ты сейчас знаешь, – это неправда.

– Што все? – У меня голос слегонца скакнул вверх. – Почему ты мне ничего не говоришь?

– Потому что знать – опасно, Тодд. – Я его в жизни не видал таким серьезным, и когда попытался глянуть в его Шум, штобы понять, што же он там такого прячет, Шум взревел и отбросил меня прочь. – Если я сейчас тебе все скажу, оно будет жужжать в тебе громче улья в медосборную пору, и мэр Прентисс найдет тебя быстрее, чем его плевок долетит до земли. Тебе нужно сейчас же отсюда убираться, и как можно дальше.

– Но куда?! – вскрикнул я. –   Ничего же больше нет!

Бен сделал глубокий вдох.

– Есть, – сказал он. – На свете есть и другие места.

На это я просто промолчал.

– Между первых страниц книги есть сложенная карта. Я ее сам нарисовал. Нет, не смотри на нее, по крайней мере пока не выберешься из города, понял? Теперь иди на болото. Там поймешь, что тебе делать дальше.

Но я по Шуму понял, што он совсем не так уж уверен в моей сообразительности.

– Из-за того, што я там найду, да?

На это он ничего не сказал.

А я продолжал думать.

– Откуда вы знали, што нужно держать для меня собранный рюкзак? – Я отступил от него на шаг. – Если эта штука на болоте – такая уж неожиданность, почему вы с такой готовностью вышвырнули меня из дома?

– План таков и был, с самого начала. Ты тогда был еще совсем маленький… – Он громко сглотнул; грусть обнимала его всего, целиком. – Как только ты достаточно подрастешь, чтобы самостоятельно…

– И вы уже тогда собирались выкинуть меня вон, штобы мной кроки пообедали? – Я отступил еще на шаг.

– Нет, Тодд… – Он подался ко мне, все так же с книгой в руках, но я еще отшагнул.

Он махнул рукой: типа ладно, как хочешь.

И закрыл глаза. И открыл для меня свой Шум.

Через   месяц, первым делом сказал он…

И дальше мой день рожденья…

День, когда я стану мужчиной…

Вот там-то оно все и… Што происходит, когда…

Што остальные мальчишки делали, когда становились мужчинами… Одни… Сами…

Как убивают все, што в них еще осталось от мальчиков, до последней…

И…

И што на самом деле происходит с теми, кто… Срань господня!

И нет, я больше ничего об этом не скажу. А как я себя от этого чувствую – и подавно. Я посмотрел на Бена, и передо мной был другой человек, не такой, как всегда; не такой, какого я знал. Знание опасно, да.

– Вот поэтому-то тебе никто ничего и не говорит, – сказал он. – Чтобы ты не сбежал.

– И вы бы меня никак не защитили? – Я снова мяукнул (да заткнись уже наконец!).

– Мы сейчас тебя защищаем, Тодд, – сказал он. – Прогоняя тебя отсюда. Мы хотели быть уверены, что ты сумеешь выжить один, самостоятельно – для того мы всему тебя и учили. А теперь тебе надо идти…

– Если через месяц должно случиться вот это, почему вы так долго ждали? Почему раньше меня не убрали отсюда?

– Мы не можем уйти с тобой, вот в чем все дело. И мы всё никак не могли отослать тебя в никуда одного. Это невыносимо. Видеть, как ты уходишь… Такой маленький… – Он снова погладил обложку книги. – И да, мы надеялись на чудо. Что вдруг нам не придется…

Тебя   потерять, сказал Шум.

– Но чуда не случилось, – сказал я, помолчав секунду.

Бен покачал головой. Протянул мне книгу.

– Прости, – сказал он. – Прости, что все вышло вот так.

И в его Шуме было столько настоящего горя, столько скорби, и заботы, и взвинченности, и я знал, што он говорит чистую правду и ничего не может поделать с происходящим, и я ненавижу весь сегодняшний день, но беру у него из рук книгу и сую ее обратно в пакет, а пакет – в рюкзак. Дальше мы молчим. А што тут еще скажешь? Всё – и ничего. Всё – не можешь, поэтому не говоришь ничего.

Он снова притянул меня к себе – в губу воротником двинул, как Киллиан, но только на сей раз я не отодвинулся.

– Помни всегда, – сказал Бен. – Когда твоя ма умерла, ты стал нашим сыном, и я тебя люблю, и Киллиан тоже любит. Всегда любили и всегда будем.

Я уже открыл было рот сказать: «Я не хочу уходить», – но из него так ничего и не вышло.

Потому што – БАМММ!!! – раздается самый громкий удар, какой я слышал в Прентисстауне за всю свою жизнь, как будто што-то взлетело на воздух… прямо к небу.

И слышно это может быть только с нашей фермы.

Бен выпустил меня и оттолкнул, и ничего не сказал, но его Шум вопил на всю округу Киллиан.

– Я с тобой, домой, – крикнул я, – я тоже буду драться!

– Нет! – рявкнул он. – Тебе нужно убираться отсюда. Обещай мне! Двигай через болото и подальше, прочь, скорее!

Я секунду молчал.

– Обещай мне! – повторил Бен, на сей раз очень требовательно.

– Обещай! – гавкнул Мэнчи, и страх было слышно даже в этом.

– Обещаю, – сказал я.

Бен протянул руку назад и што-то там отстегнул, повозился немного, пока оно совсем отцепилось, и подал мне. Это был его охотничий нож, большой такой, с костяной рукояткой и зубчатым лезвием, способный разрезать все на свете, нож, который я на самом деле надеялся получить на день рожденья, когда стану мужчиной. Ремень тоже при нем, надевай хоть сейчас.

– Возьми, – сказал Бен. – Забирай его с собой на болота. Он может тебе понадобиться.

– Я никогда раньше не дрался со спаклом, Бен.

Он все равно протянул его мне, и я взял.

С фермы донесся еще один БАМММ. Бен оглянулся на нее, потом на меня.

– Двигай. Следуй по реке до болота и дальше. Беги что есть мочи и не смей оборачиваться, Тодд Хьюитт. – Он взял меня за руку и крепко сжал. – Если я смогу тебя найти – я найду, клянусь. Но не останавливайся, Тодд. Держи свое слово.

Вот и все. Это «прощай». «Прощай», которого я в жизни не хотел.

– Бен…

– Пошел! – крикнул он и сорвался с места, оглянувшись на бегу только раз, и кинулся опрометью обратно, на ферму, к тому, што творилось на краю света… што бы там ни творилось.

6

Нож передо мной

– ВПЕРЕД,  МЭНЧИ! – крикнул я, кидаясь бегом, хотя каждый кусочек меня хотел только мчаться вслед Бену, который удалялся в противоположную сторону, через поля, штобы, как он и сказал, сбить со следу тех, кто мог сейчас следить за Шумом.

Я только на секунду остановился, заслышав со стороны дома хлопки потише – наверняка ружейные выстрелы. Я подумал про ружье, которое Киллиан забрал у мистера Прентисса-младшего, и про все ружья, которые мэр Прентисс и его люди позабирали в городе, и как все эти ружья сейчас против Киллиана с его одним, краденым, и еще про те несколько подумал, што есть у нас в доме, да только долго они все одно не продержатся, даже вместе, и што это, интересно, так грохнуло раньше, хотя это наверняка Киллиан рванул генераторы, штобы сбить нападающих с толку и заставить Зашуметь так, штобы никто не расслышал, как я убегаю в лес.

Все это – штобы я мог скрыться.

– Вперед, Мэнчи, – повторил я, и мы пробежали последние несколько футов до реки, и повернули направо, и двинулись по берегу под уклон, стараясь держаться подальше от камышей.

В камышах, там кроки живут.

Я вытащил нож из ножен и держал всю дорогу в руке, а шли мы и вправду очень быстро.

– Што, Тодд? Што, Тодд? – продолжал тявкать Мэнчи.

На его языке это означало: «Скажите же мне наконец, што такое у вас происходит?»

– Не знаю, Мэнчи. Заткнись и дай мне подумать.

Рюкзак прыгал у меня на спине на бегу, но мы держали темп изо всех сил, продираясь чрез кусты и перепрыгивая через лежачие бревна.

Я вернусь. Точно вернусь. Так я и сделаю. Они сказали, я пойму, што мне делать, и вот я понял. Пойду на болото и убью спакла, если смогу, а потом вернусь домой и помогу Бену с Киллианом, а потом мы все вместе уйдем в эти другие места, про которые Бен говорил.

Да, так я и поступлю.

– Обещал, Тодд, – горестно подал голос Мэнчи.

Тропинка неприятно прижималась к камышам.

– Пасть закрой, – сказал я. – Я обещал, што уйду, но штобы уйти, может, надо сначала вернуться.

– Тодд? – переспросил Мэнчи.

Да, я тоже в это не верю.

Мы уже отошли дальше предела слышимости с фермы. Река вильнула немного к востоку, прежде чем влиться в верховья болота, и так увела нас еще дальше от города, и вот уже минуту спустя ничего больше не было, только мой Шум и Мэнчи да звук бегущей воды, достаточно громкий, штобы заглушить Шум охотящегося крока. Бен говорил, это эволюшия, только предостерегал не увлекаться такими мыслями поблизости от Аарона.

Я уже с трудом переводил дух, а Мэнчи – тот вообще пыхтел так, будто сей же час перевернется кверху брюхом, но останавливаться мы не стали. Солнце начало клониться к закату, но было еще совсем светло – на таком свету хрен тебя што-нибудь спрячет. Пригорок закончился, мы спустились на уровень реки, и кругом тут же все начало заболачиваться. Земля просела, подтопила нас грязью; мы поневоле сбавили шаг. Камышей тоже стало больше, ничего с этим не поделаешь.

– Уши навостри, – приказал я Мэнчи. – Слушай кроков.

Река тут бежала опять медленнее, и если придавить как следует собственный Шум, можно расслышать их – где-то там. Стало еще мокрее. Мы уже едва держали обычный прогулочный шаг, мерно чавкая чрез грязь. Нож я сжал покрепче и выставил вперед, на всякий случай.

– Тодд? – сказал Мэнчи.

– Слышишь их? – прошептал я, стараясь глядеть, куда ставлю ноги, наблюдать за псом и следить за камышами – все это одновременно.

– Кроки, Тодд, – сообщил Мэнчи настолько тихо, насколько вообще еще возможно лаять.

Я встал и как следует прислушался.

И услышал их – там, в камышах, причем еще и в нескольких местах разом. Мясо, говорили они. Мясо, пожива и зубы.

– Вот дерьмо, – выразился я.

– Кроки, – поправил меня Мэнчи.

– Пошли. – И мы зашлепали дальше, потому што кругом была уже сплошная жижа.

На каждом шагу ноги у меня уходили в ил, и ямы поверх заполнялись водой, и идти было решительно некуда, кроме как дальше, через камыши. Я принялся размахивать ножом перед собой, штобы срубить любой подвернувшийся камыш.

Глядел я вперед и, куда мы идем, видел: вверх и вправо. Мимо города мы уже прошли, теперь там начинались дикие поля – сбегали мимо школы и встречались с трясиной; ежели чрез эту топь прорваться, выйдем на твердую землю, а там уже тропинки и до настоящих болот недалеко со всей их тьмой.

Неужто я тут только сегодня утром был?

– Мэнчи, наддай, – сказал я. – Мы почти пришли.

Мясо, пожива и зубы, клянусь, успели сделаться ближе.

– Быстро!

Мясо.

– Тодд?

Я упорно рубился чрез камыши и с чваканьем таскал ноги из грязи, мяса, поживы и зубов. Но тут донеслось еще и пес – вертун.

И я понял, што нам конец.

– Бегом! – крикнул я, и мы побежали, и Мэнчи в ужасе взвизгнул и ка-а-ак скакнет мимо меня, но впереди я увидел, как из камышей подымается крок и кидается на него, но Мэнчи так обезумел от ужаса, што прыгнул еще выше, выше, чем он вообще умеет, и крочьи зубы клацнули об пустоту, и все это рухнуло со всей дури в трясину рядом со мной, вид имея до крайности недовольный, и я услышал, как Шум зашипел малец – вертун, и бросился вперед, а он – на меня, и я без единой мысли в голове повернулся и выставил руку вверх, а крок рушится на меня сверху – пасть открыта, когти наружу, и я думаю, вот она, смерть, явилась, и как ринусь из грязи со всей силы назад, на сушу, а он на задних ногах ломит за мной из камышей, и дальше реально минута ушла – мы с Мэнчи оба орали благим матом на разные голоса, – пока я понял, што он на меня больше не валит, а наоборот, уже весь мертвый, и в голове у него мой новый нож, так и торчит в черепе, и единственное, почему крок еще двигается, это потому што двигаюсь я, и я его с ножа-то стряхнул, а он просто упал наземь, и я на него, сверху – счастливый до ушей, што, кажется, так и не умер.

И вот пока я хватал ртом воздух, и кровь у меня гудела, а Мэнчи лаял и лаял, и мы оба хохотали от облегчения, тут-то я и понял, што мы слишком громко себя вели, штобы расслышать кое-што важное.

– Собрался куда-то, молодой Тодд?

Аарон. Стоял. Прямо надо мной.

Не успел я охнуть, как он отвесил мне кулаком в рожу.

Я, понятное дело, упал навзничь на землю, прямо на рюкзак – получилось што-то навроде перевернутой черепахи. Щека и глаз взвыли от боли; я едва шевельнулся, а Аарон сграбастал меня за грудки – ладно бы еще за рубашку, так прямо за шкуру под ней – и вздернул на ноги. Тут-то я уже заорал – так больно это было.

Мэнчи свирепо гавкнул:

– Аарон! – и бросился ему на ногу, а тот, не глядя, пинком отправил его прочь с дороги.

Теперь он держал меня, чуть не уткнувшись носом в нос. Мне оставалось только глядеть на него в упор одним глазом – тем, который не болел.

– И что же, во имя сада Эдемского, Господнего, изобильно-прославленного, ты делаешь тут, на болотах, Тодд Хьюитт? – вопросил он, обдавая меня мясным запахом изо рта и Шумом, настолько жутким и диким, што вы ни в жисть не захотите такого услышать. – Тебе сейчас полагается быть у себя на ферме, мальчик.

Свободной рукой он двинул мне под дых. Я бы, может, и согнулся впополам от боли, но он все еще держал меня за грудки – за рубашку и шкуру под ней, больно.

– Тебе надо назад, – добавил он. – Там есть на что посмотреть.

Я едва мог дышать, но то, как он это сказал, и кое-какие намеки из Шума показали мне наконец кусочек правды.

– Это ты их послал, – выдавил я. – Это не меня они услышали. А тебя.

– Никудышные мужики выходят из умных мальчишек, – процедил Аарон и крутанул тем кулаком, которым держал меня.

Я, конечно, взвыл, но, черт его задери, не заткнулся.

– Они не в моем Шуме услышали тишину! Они ее в твоем различили! И ты их послал за мной, штобы они за тобой не пришли.

– О нет, Тодд, – возразил он. – Они ее в твоем Шуме услыхали. Просто я позаботился, чтобы она от них не укрылась. Чтобы они точно знали, кто принес опасность в город…

Зубищи его со скрипом изобразили улыбку под бородой – совершенно дикую.

– …и кого нужно наградить за все усилия.

– Ты спятил, – выдал я.

И, черт подери, это была чистая правда, но как же я хотел ошибиться!

Ухмылку он с губ уронил, а зубы стиснул сильнее.

– Оно мое, Тодд, – сказал. – Мое.

Я понятия не имел, што – оно, но раздумывать об этом не стал, так как понял одну важную вещь. Про которую мы с Аароном оба забыли.

Што у меня в руке до сих пор нож.

Ну а дальше сразу случилось много всего.

Аарон услыхал нож у меня в Шуме и осознал свой просчет – очень быстро. Он снова замахнулся кулаком…

… а я – ножом, раздумывая между тем, смогу ли вот так взять и пырнуть его…

…но тут в камышах раздался треск, и Мэнчи завопил:

– Крок!

И мы оба услышали: человек – вертун.

Аарон даже повернуться не успел, как на плече у него уже сомкнулись крочьи зубы, а когти схватили и поволокли в камыши. Меня он, конечно, отпустил, и я снова рухнул наземь, держась за грудь – очень уж крепко он ее прихватил.

Когда я поднял глаза, Аарон бился в грязи, сражаясь с кроком, а спинные плавники еще одного целенаправленно скользили к ним.

– Бежать! – почти провизжал Мэнчи.

– Золотые, еть их, слова, – сплюнул я, кое-как поднялся на ноги – рюкзак тянул меня назад, а подбитый глаз никак не желал разлепляться, – но медлить мы не стали и припустили: бегом, бегом и бегом.

Скоро мы выбрались из грязищи и понеслись по полевой низине к началу болотной тропинки и дальше, прямиком в болото. Мэнчи сам перепрыгнул через бревно, через которое раньше приходилось переносить его на руках, – даже шагу не сбавил, – и я вслед за ним. Впереди показались спакловы лачуги, где мы вот только сегодня утром побывали.

Нож я все еще сжимал в руке, и Шум гремел вовсю, а мне было так страшно и больно, и в голове такая чехарда, што я как будто знал без тени сомнения: вот сейчас я найду спакла, который прячется в своей Шумной дыре и убью его нахрен до смерти, до смерти, до смерти нахрен, просто за все, што сегодня случилось.

– Где та штука? – прохрипел я псу. – Где тишина?

Мэнчи как полоумный кинулся нюхать все кругом, бегая от дома к дому, а я изо всех сил пытался приглушить свой Шум, но это было совсем без шансов.

– Скорее! – велел я. – Пока оно не убежа…

Я даже не договорил, потому што услышал ее. Ту прореху в Шуме, громадную и страшную до жути. Немного в стороне услышал, за спачьими домами, дальше, где кусты.

На сей раз она никуда не делась.

– Тихо! – лает Мэнчи, весь навострившись, и кидается мимо хижин в кусты.

Тут тишина, конечно, тоже движется, и хотя мне снова давит грудь и страшная печаль так и течет в глаза, я не останавливаюсь и бегу за моей собакой, и не останавливаюсь, и с трудом перевожу дух, сглатываю тяжесть, и вытираю воду с глаз, покрепче берусь за нож и слышу, как лает Мэнчи, и тишину тоже слышу – она вон там, прямо за деревом, прямо за деревом, прямо вон за тем деревом, и я ору и заворачиваю за чертово дерево, и бегу прямо на тишину, оскалив все зубы, и кричу во все горло, и Мэнчи лает, и…

Я останавливаюсь.

Прямо на всем скаку.

И не опускаю, совершенно, ни разу не опускаю нож.

Вот он, смотрит на нас, дышит тяжело, сидит на корточках у корней дерева, закрываясь руками от Мэнчи, и глаза почти мертвы от ужаса, но все равно пытается выставить руки вперед, да только выходит совсем жалко.

А я просто остановился.

Держась за нож.

– Спакл! – брешет Мэнчи, хотя слишком трусит, штобы нападать, потому што я стою и не двигаюсь. – Спакл! Спакл! Спакл!

– Заткнись, Мэнчи, – бросил я.

– Спакл!

– Я кому сказал, заткнись! – проорал я, и он наконец замолк.

– Спакл? – уточнил Мэнчи, растеряв уверенность в происходящем.

Я еще раз сглотнул, прогоняя ком в горле, ту невероятную тоску, што все накатывает и накатывает, и гляжу, и в ответ глядят на меня. Знание опасно, и мужчины лгут, и мир меняется, хочу я того или нет.

Потому што никакой это не спакл.

– Это девочка, – говорю я.

Это девочка.

Часть II

7

Если бы на свете были

– Это   девочка, – повторил я, все еще едва переводя дух. И в груди давило, и нож, конечно, по-прежнему был в руке.

Девочка.

Она смотрела на нас так, словно мы ее вот-вот убьем. Свернулась в комочек, стараясь сделаться как можно меньше, и глаза отрывала от Мэнчи, только штобы быстро глянуть на меня.

На меня и на нож.

Мэнчи сопел и пыхтел, поставив на загривке шерсть дыбом, подскакивал на месте, словно земля жгла ему лапы, – такой же разъяренный и смущенный, как я. И голова у нас обоих шла кругом.

– Што девочка? – бухал он глухо. – Што девочка?

Понимай: «Што такое девочка?»

– Што девочка? – гавкнул он еще раз, и когда девочка чуть не отпрыгнула за гигантский корень, за которым пряталась, свирепо зарычал: – Стой, стой, стой, стой, стой…

– Хороший пес, – брякнул я, понятия не имея, с какой такой стати он вдруг хороший, но што тут еще скажешь?

Во всем этом не было никакого смысла, ни малейшего смысла, и все уже начинало скользить между пальцев, будто мир – это стол, и он набекрень, и с него все едет, едет и валится вниз…

Я – Тодд Хьюитт, стоял и думал я, хотя кто его знает, может, и это уже неправда?

– Ты кто? – спросил я наконец… словно она вообще могла что-то расслышать сквозь мой грохочущий Шум и истерику Мэнчи.

– Ты кто? – повторил я громче и четче. – Што ты здесь делаешь? Откуда ты взялась?

Она задержала на мне взгляд больше чем на секунду, оторвавшись от Мэнчи. Посмотрела на нож, потом на лицо, которое над ножом.

Она на меня посмотрела.

Она и правда посмотрела…

Она.

Я-то знаю, што такое девочка. Еще бы мне не знать. Я их видел в Шуме отцов по всему городу – девочек тоже оплакивали, но не так часто, как жен. И на видаках я их тоже видел. Девочки маленькие, вежливые и улыбаются все время. Они носят платья, и у них длинные волосы, утянутые назад головы или по бокам. Они делают всю работу по дому, а мальчики – ту, што снаружи. Когда им стукнет тринадцать, они достигают женства, как мальчики – мужества, и с того дня они – женщины и жены.

Так это устроено в Новом свете. По крайней мере, в Прентисстауне. Ну, было устроено. Должно было быть, да только девочек больше нету. Они все мертвы. Умерли вместе с матерями, и бабушками, и сестрами, и тетушками. Всего через несколько месяцев после того, как я появился на свет. Все умерли, до единой. Но вот поди ж ты – одна осталась!

Волосы у него, впрочем, не длинные. У нее то есть. Гм… Волосы у нее не длинные. И никакого платья. Одета она примерно как я, только поновее – одежда такая новая, што смотрится почти униформой, только вся рваная и грязная. И не такая уж она маленькая – скорее размером с меня, по крайней мере с виду. И уж точно она ни разу не улыбается. Вот вообще ни разу.

Не улыбается – и все тут.

– Спакл? – тихо настаивает Мэнчи.

– Ты уже заткнешься, еть твою, наконец?

Откуда же я вообще знаю? Ну, што это девочка, – откуда я знаю?

Начать с того, што она – не спакл. Спаклы – они как мужчины, только всеми частями больше. Все у них длиннее и страннее, чем у мужчин, и рты малость выше, чем им полагается быть, и глаза с ушами, ну, совсем другие. И спаклы выращивали себе одежду прямо на теле, как лишайники, которые можно подстричь, как захочешь. Это потому, што они жили в болоте, – так Бен говорил, хотя он, конечно, не знал наверняка. В общем, она совсем не так выглядела, и одежда у нее была вполне нормальная, так што точно она никакой не спакл.

Ну, и потом, я просто знал. Просто знал. Не могу сказать как: смотришь, и видишь, и знаешь. Она была не похожа на девочек, которых я видел на видаках и в Шуме, и ни единой девочки я живьем, ясное дело, не встречал, но это была она, девочка, вот и весь сказ. Даже не спрашивайте. Што-то в фигуре, в запахе, не знаю даже в чем, но оно там было, и да, она – девочка.

Если бы на свете были девочки – вот ею-то она бы и была.

И она точно не другой мальчик. Вот совсем. Она – не я. И ничем на меня не похожа. Она – што-то совсем, вообще, абсолютно другое, и не знаю, откуда я это знаю, но я же знаю, кто я такой, я – Тодд Хьюитт, и я знаю, што я такое, и я – вот не это.

Она смотрела на меня, мне в лицо, в глаза. Смотрела и смотрела.

И я ничего не слышал.

Ох ты черт. Грудь… как будто падаешь.

– Кто ты? – спросил я опять и дал петуха, будто горло у меня перехватило, потому што мне ужасно грустно (заткнись).

Я скрипнул зубами, и кажется, еще немного тронулся головой, и сказал еще раз:

– Кто ты? – и чуть-чуть ткнул ножом в ее сторону.

Потому што другой рукой пришлось очень быстро вытереть глаза.

Што-то должно случиться. Кто-то должен пошевелиться. Кто-то должен хоть што-то сделать.

Только я здесь совсем один, што бы там мир ни вытворял.

– Ты говорить умеешь? – попробовал я.

Она только смотрела.

– Тихо, – буркнул Мэнчи.

– Заткнись, Мэнчи, мне нужно подумать.

А она все так же смотрела. И никакого Шума.

Што же мне делать? Это нечестно. Бен сказал, я доберусь до болота и буду знать, што делать, но я ничего не знаю. Они ничего мне про девочку не сказали и про то, почему от тишины мне больно, – тоже. И я никак не могу не реветь, как будто ужасно по чему-то тоскую.

Я даже думать толком не могу, будто эта зияющая пустота – не в ней, а во мне, и этого ничем никогда не исправишь.

Што же мне делать?

Вроде бы она начала успокаиваться. Дрожала уже поменьше, и руки задирала не так высоко, и вообще выглядела не так, будто сорвется с места при первой же возможности… хотя кто ее знает. Как понять, когда человек вообще никакого Шума не издает? Как вообще может быть человек, если у него нет Шума?

А она меня слышит? Может человек без Шума слышать другого человека?

Я посмотрел на нее и подумал как можно громче и яснее, ты меня слышишь? Слышишь меня?

Но она совсем не изменилась – ни с лица, ни вообще с виду.

– Ладно, – сказал я и отступил на шаг. – Ладно. Ты просто сиди, где сидишь, ладно? Вот там и сиди.

Еще несколько шагов назад, но глаз я с нее не сводил, а она – с меня. Руку с ножом я, правда, опустил и высвободил из рюкзачной лямки, а потом и весь рюкзак сбросил на землю. Держа одной нож, другой я полез внутрь и выудил книгу.

Што-то она больно тяжела для того, што сделано из слов. И пахнет кожей. А унутри – многие страницы, где моя ма…

Так, это может подождать.

– Смотри за ней, Мэнчи, – велел я.

– Смотреть! – буркнул он.

Я заглянул под обложку. Там и вправду обнаружилась сложенная бумага, как Бен и сказал. Я ее развернул: на одной стороне – от руки нарисованная карта; другая вся исписана, но там столько букв, што у меня никакого спокойствия Шума сейчас не хватит даже попытаться их разобрать, – так што я просто уставился на карту.

Наш дом – вот он, в самом верху, а под ним – город, и река сбоку, по которой мы с Мэнчи шли, течет в болото, где мы прямо сейчас и сидим. Но на этом все не заканчивается. Болото тянется, пока снова не превращается в реку, а по берегу у нее идут стрелочки, стало быть, это вот куда Бен хотел, штобы мы с Мэнчи пошли, и я повел по стрелочкам пальцем, а они прямо взяли и вышли с той стороны болота, прямо к…

ХРЯСЬ!

Мир на секунду стал очень светлый, потому как мне што-то прилетело в голову, как раз в больное место, куда мне двинул Аарон, и я, естественно, опрокинулся, но, опрокидываясь, махнул ножом куда-то вверх, и там слегка вскрикнули от боли, а я успел подхватиться, пока совсем уж не упал, и развернуться, и оказался сиднем на земле, прислонив тылом руку, которая с ножом, к боли в голове, глядя, откуда напали, и вот тут я первый свой урок и усвоил: то, у чего нет Шума, может подкрасться, а ты и не заметишь. Прямо к тебе подкрасться, будто и нет его там вообще.

Девочка тоже сидела на заднице на земле, поодаль, держась рукой за повыше локтя: между пальцами текла кровь. Палку, которой она меня саданула, она уронила, и лицо ее словно провалилось целиком унутрь себя – это из-за того, што она чувствовала от раны.

– ТЫ   ЗАЧЕМ   ЭТО   НАХРЕН   СДЕЛАЛА? – завопил я, стараясь не слишком хвататься за лицо.

Как же задрало, што меня все сегодня бьют!

Она так и смотрела на меня, молча, сморщив лоб, держась за руку.

Кровь текла реально сильно.

– Палка, Тодд! – сообщил Мэнчи.

– А ты, еть, где был?! – повернулся к нему я.

– Какал, Тодд.

Я рыкнул и кинул в него какой-то грязью. Он отскочил и принялся обнюхивать кусты, будто в целом свете ничего необычного не происходит. Внимания у собак хватает на длину спички. Идиотские твари.

Начало смеркаться. Солнце уже прямо садилось. И без того темное болото сделалось еще темнее, а мне так никто до сих пор и не ответил. Время-то идет, а мне как бы не полагается ни торчать тут, ни идти домой, и здесь точно не полагается быть никакой девочке.

Ух ты, как же у нее рука кровит.

– Эй, – голос у меня дрожал от бегущего сквозь меня заряда. (Я – Тодд Хьюитт, думал я, я – почти мужчина.) – Эй, – на этот раз чуть помягче.

Она смотрела.

– Я тебя не трону, – выдавил я, дыша тяжело, совсем как она. – Ты слышишь? Я тебя не трону. Если ты не станешь бить меня больше никакими палками, поняла?

Она поглядела мне в глаза. Потом поглядела на нож.

Она меня понимает?

Я опустил нож с уровня лица и дальше, почти до земли, но положить – не положил. Свободной рукой я принялся снова рыться в рюкзаке, пока не нарыл медипак. Вынул, поднял.

– Медипак, – сказал я; она не шелохнулась. – Ме-ди-пак.

Медленно показал себе на плечо, туда, где на ее руке была кровь.

– У тебя кровь.

Ничего.

Я вздохнул и стал подыматься. Она дернулась, села на попу. Я снова вздохнул, на этот раз злее.

– Да не трону я тебя. – Поднял медипак, показал: – Это лекарство. Штобы остановить кровотечение.

Опять ничего. Может, там, унутри нее, ничего и нет? Одна пустота?

– Смотри.

Я разорвал медипак, одной рукой неуклюже пошуровал в нем, вытащил антисипическую салфетку, зубами сорвал упаковку. У меня у самого наверняка идет кровь – там, куда мне сначала Аарон двинул, а потом она добавила. Салфеткой вытер глаз и бровь – ага, конечно, кровь. Протянул девочке салфетку.

– Видишь? – показал на глаз. – Она останавливает кровь.

Один шаг вперед, всего один. Она опять дернулась, но уже не так сильно. Еще шаг, и еще, и вот я уже рядом с ней. Она так и смотрела, не отрываясь, на нож.

– Я его класть не буду, так што просто забудь, – предупредил я и потянулся салфеткой к ее руке. – Даже если рана глубокая, она ее затянет, понимаешь? Я тебе помочь пытаюсь.

– Тодд? – бухнул Мэнчи; вопросительные знаки из этого коротенького слова так и сыпались.

– Минуту, – отмахнулся я. – Смотри, у тебя кровь везде. Я могу это вылечить, понимаешь? Только давай без всяких там шлепаных палок, усекла?

Она смотрела… смотрела… смотрела… Я старался вести себя очень спокойно, хотя на самом деле спокойно мне не было. С чего я вообще решил ей помочь – после того как она меня по черепу стукнула? Но я и правда больше ничего не понимаю. Бен сказал, на болоте будут ответы, но тут нет никаких ответов – тут только девочка, у которой идет кровь, потому што я ее порезал ножом, хотя она это заслужила, и если я смогу остановить ей кровь, возможно, это што-то изменит.

Я не знаю. Не знаю, што делать, поэтому просто што-то делаю.

Девочка все еще смотрит на меня и тяжело дышит. Но не убегает, не дергается, а потом берет и совсем чуть-чуть, так, што даже и не заметишь, поворачивает ко мне плечо, штобы я мог дотянуться до пореза.

– Тодд? – опять гавкнул Мэнчи.

– Цыц, – отрезал я, не желая ее больше пугать.

Так близко к ее безмолвию… у меня словно сердце взрывалось и разлеталось по всей округе. Меня словно тянуло в бездонную яму, словно звало оттуда из глубины – падай, падай, падай!..

Но я взял себя в руки. Я приложил эту антисипическую салфетку к ее руке и стал промокать рану, которая оказалась довольно глубокой. Скоро рана немного закрылась и прекратила кровить.

– Только смотри, будь осторожна, – предупредил я. – Это не навсегда иффект. Береги руку, пока твой организм не довершит начатое, поняла?

Ну, разумеется, она в ответ только посмотрела.

– Ну, ладно, – сказал я себе и заодно всем заинтересованным слушателям, потому што теперь всё – и опять надо было што-то делать дальше.

– Тодд? – это Мэнчи опять. – Тодд?

– И давай без палок, ладно? Не надо меня больше ничем бить.

– Тодд?!

– И да, меня очевидным образом зовут Тодд.

И вот тогда, только тогда, только тогда в тусклом вечернем свете у нее на губах вроде бы как надумала чуток проявиться улыбка. Да неужто?

– Ты… – Я заглянул ей в глаза, насколько позволяла тяжесть в груди. – Ты меня понимаешь?

– Тодд! – снова встрял Мэнчи.

Я наконец повернулся к нему:

– Што?

– Тодд! ТОДД!!!

Ну, тут уже услышали все. Кто-то ломился чрез кусты, ветви трещали, ноги топали – бегом! – и Шум… Шум, вот дерьмо, ШУМ!

– Вставай! – крикнул я ей. – Вставай, быстро!

Я схватил рюкзак, одним движением вделся в него. Девочка перепугалась – совершенно бесполезным образом, остолбенела вся, и я заорал: «Скорее!» – и схватил ее за руку, не думая уже ни о какой ране, и попробовал вздернуть на ноги, но внезапно было уже слишком поздно. Крик, рев, грохот, будто цельные деревья рвутся из земли с корнем и падают навзничь, и нам остается только обернуться и увидеть Аарона – совершенно безумного, грязного и несущегося сломя голову на нас.

8

Нож делает выбор

Три   шага  –   и он   обрушился   на   нас. Я даже повернуться не успел, штобы дать деру, а он уже надо мной, ручищи выставил, за шею сграбастал и впечатал меня в дерево.

– Ты, СКВЕРНА! – проорал он и воткнул мне большие пальцы в горло.

Я царапал его руки, пытался полоснуть ножом, но рюкзак свалился у меня с плеч, свалился и пригвоздил локти к дереву, так што души – не хочу.

Рожа его была – сущий ужас, я ее вовек не забуду, даже если выпутаюсь из всего этого. Кроки отъели ему левое ухо вместе с длинной полосой мяса вдоль всей щеки. Чрез прореху унутри видно зубы, а глаз так и торчит наружу, словно голова надумала взорваться, да почему-то застыла на полпути. На подбородке, на шее – еще раны, одежда рваная, кровь везде – проще сказать, где ее нет, – и я даже заметил крочий зуб, што застрял в развороченной ране на плече.

Я хватал ртом воздух, но воздуха не было. Вы не поверите, как это больно. И мир крутился волчком, а в голове делалось смешно и бултыхалась глупая мыслишка, што нападение крока Аарон так и не пережил и помер, но был так зол, што смерть ему не помешала явиться сюда меня убивать.

– ТЫ   ЧЕМУ   ЛЫБИШЬСЯ? – проревел он, окатив меня брызгами крови, слюней и мяса и еще пуще сдавил мне шею, так што из меня поднялась рвота, да только выйти ей было некуда, и дышать тоже нечем, и все светы и краски мира уже сливались вместе, и я уже умираю и сейчас вот умру.

– АААРГХ! – Аарон вдруг дернул всем телом назад и отпустил меня.

Я рухнул наземь, и вытошнил всё, што было, повсюду кругом, и втянул с хрипом воздуху, сколько никогда в жизни в меня не входило, и так закашлялся, словно никогда уже не перестану. Мэнчины челюсти были сомкнуты на Аароновой лодыжке и грызли ее со всей собачьей силы.

Хороший пес.

Аарон сбил с себя Мэнчи одним ударом; хороший пес улетел в кусты. Оттуда донеслись удар, взвизг и «Тодд?».

Аарон развернулся вновь на меня, а я никак не мог отвести глаз от его рожи – дыры всюду, после такого никто не мог остаться в живых, не бывает такого, невозможно.

Наверное, он и правда мертвый.

– Где знак? – прохрипел он.

Морда его рваная менялась быстро; глаза так и рыскали в панике по сторонам.

Знак? Де… девочка?

Я тоже глянул вокруг. Нет никакой девочки.

Аарон завертелся туда-сюда, услыхал то же, што слышал я: шорох, хруст, бег, тишина улетает прочь от нас, прочь – и, не удостоив меня больше ни взглядом, бросился следом за ней и пропал.

И я остался один.

Вот так, запросто, будто и делать мне здесь вовсе нечего.

Вот ведь идиотский день, а?

– Тодд? – из кустов, хромая, явился Мэнчи.

– Я в порядке, парень, – попробовал сказать я, точнее, выдавить через кашель, но получилось не особо. – В порядке.

Я дышал, а в голову лезли мысли. Они ведь всегда без приглашения лезут, правда?

Может, вот оно и все, а? Может, вот так все и кончится. Это за девочкой пришел Аарон, што бы он там ни имел в виду под «знаком». Город хочет девочку. Это ведь из-за нее у меня в Шуме тишина, а я тут ни при чем. И если Аарон ее получит, и город ее получит, на том все и закончится, верно? У них будет то, што им надо, и все оставят меня в покое, а я смогу вернуться домой, и всё будет как раньше, как было всегда? И… ну да, девочке не повезло, зато Бен и Киллиан останутся живы.

И я останусь.

Так, я все это просто думаю, ладно? Мысли лезут в голову сами, всё, отвяжись.

Просто мысли… што все закончится, как началось.

– Закончится. – Это Мэнчи бормочет длинное слово где-то внизу.

А дальше – крик, жуткий, просто жуткий!.. И это, конечно, поймали девочку, и, стало быть, выбор сделан, так?

Через секунду – еще один крик, но я уже на ногах – даже подумать не успел, – выпростался из рюкзака, согнулся, все еще кашляя, хватанул воздуху – нож в руке, бегом.

Следовать за ними было просто. Аарон ломился через кусты, словно бык, а Шум его так и ревет, а молчание девочки слышно всегда, все время, даже за ее собственными криками, от которых его почему-то еще больнее слышать. Я мчался следом за ними со всех ног, Мэнчи не отставал; и полминуты не прошло, как мы их нагнали, а умный я понятия не имел, што делать дальше. Аарон загнал ее в протоку – ну, на самом деле просто в лужу, по щиколотку глубиной, – и припер спиной к дереву. Держит за оба запястья, а она бьется, дерется с ним, ногами бьет со всей силы, но на лице у нее такой ужас написан, што у меня язык почти отнялся.

– Отпусти ее, – прохрипел я, но меня никто не услышал.

Шум Аарона гремит, полыхает, мечет молнии – он бы меня вряд ли услышал, хоть я и заори. СВЯТАЯ   ЖЕРТВА, и ЗНАК ГОСПОДЕНЬ, и ТРОПОЙ   СВЯТЫХ, и картинки: девочка в Церкви, пьет вино, вкушает гостию, ангел, ангел…

Девочка – жертва.

Аарон ухватил обе ее ручонки в кулак, вытянул веревочный пояс из своей робы и начал вязать запястья. Девочка пнула его туда, куда Мэнчи кусал до нее, и Аарон вытянул ее поперек лица тылом ладони.

– Отпусти ее, – попробовал я еще раз, стараясь говорить погромче.

– Отпусти! – добавил Мэнчи, все еще хромая, но ярясь будьте-нате.

Етьский хороший пес.

Я шагнул вперед. Аарон стоял ко мне спиной, словно ему вообще наплевать, есть там кто или нет. Будто я вовсе даже и не угроза.

– Отпусти ее, – попытался проорать я, да только пуще закашлялся.

Ноль внимания. Как будто меня и нет.

Я должен это сделать. Должен сделать. Черт, черт, черт… я должен это сделать. Должен его убить. Я поднимаю нож. Вот, я уже поднял нож.

Аарон повернулся ко мне – даже не особо быстро, а так, будто его кто по имени окликнул. Он меня видит – а я стою там, словно меня вкопали, нож в руке, высоко, не шевелюсь даже, как чертов трусливый идиот, который я и есть, – а он меня видит и улыбается, и вы не поверите, как жутко на этой рваной роже смотрится улыбка.

– Шум твой выдает тебя, юный Тодд. – Тут он выпустил девочку, которая уже связана и избита, так што бежать даже не пытается.

Аарон делает шаг ко мне.

Я делаю шаг назад (заткнись, ну пожалуйста, просто заткнись).

– Мэр будет огорчен вестью о том, что ты безвременно покинул земную юдоль, мальчик, – еще шаг.

И я – еще шаг. Нож – в воздухе, безо всякого толку.

– Ибо нету Господу дела до труса, – сообщил Аарон. – Не так ли, мальчик?

Левая рука его быстро, змеей, стукнула меня по правой – нож полетел к черту. Своей правой он плашмя отвесил мне оплеуху, сшиб в воду, и вот уже его колени встали мне на грудь, а грабли сдавили горло, штоб уж наверняка, – на сей раз физиономия у меня очутилась под водой, так што дело пошло быстрее.

Я пытался бороться, но проиграл. Проиграл. У меня был шанс, но я проиграл и заслужил все это, и я дерусь, но сил у меня еще меньше прежнего, и я чувствую: еще немного – и всё. Чувствую, как сдаюсь.

Всё.

Всё…

И тут моя рука нащупывает под водой камень. ХРЯСЬ! Я хватаю его и бью Аарона в висок, не успев даже сообразить, што делаю. ХРЯСЬ! И еще раз ХРЯСЬ! И еще.

Сквозь воду я вижу, как он валится с меня вбок, и подымаю голову, давясь водой и хрипя, и вот я уже сижу, и еще раз подымаю камень ударить его, но он почему-то лежит в воде, мордой наполовину под, наполовину над, зубы скалятся сквозь дыру в щеке, и я отползаю от него на заднице, кашляя, плюясь, но он не движется с места, только чуть погружается, не шевелится.

У меня, кажется, порвана гортань, но меня рвет водой, и воздух вроде бы все-таки проникает внутрь.

– Тодд? Тодд? Тодд? – интересуется Мэнчи.

Наскакивает на меня, лижется, лает, юлит, как маленький щен. Я чешу его промеж ух, потому што сказать все равно еще ничего не могу.

А потом мы оба почувствовали тишину и подняли глаза, и над нами стояла она, девочка, руки все еще связаны.

А в руках – нож.

Секунду я сидел, замерши на месте, потом Мэнчи заворчал, и до меня наконец дошло. Еще несколько раз вдохнув и выдохнув, я вынул у нее из пальцев нож и перерезал веревку, которой Аарон связал ей руки. Веревка упала, девочка принялась растирать места, где та врезалась в кожу, – все так же таращась на меня. Все так же молча.

Он знала. Знала, што я не смог.

Черт тебя возьми, подумал я про себя. Черт же тебя возьми.

Она посмотрела на нож. Посмотрела на Аарона, лежащего ничком в луже.

Он дышал. Булькал водой с каждым вдохом – но дышал.

Я взял нож. Девочка посмотрела на меня, на нож, на Аарона и снова на меня.

Што она мне говорит? Штобы я сделал это?

Он лежал там беззащитный и, наверно, уже наконец тонул.

И у меня был нож.

Я встал, упал, потому што у меня кружилась голова, снова встал. Шагнул к нему. Поднял нож. Опять. Она втянула воздух, и я прямо почувствовал, как он остался у нее унутри. «Тодд?» – сказал Мэнчи.

Нож завис над Аароном. Вот он, мой шанс, еще один раз. Еще один раз, и нож у меня в руке, прямо над ним.

Я мог это сделать. Никто во всем Новом свете меня бы не обвинил. Я был в своем праве.

Просто взять и сделать.

Но нож-то – он же не просто вещь. Это выбор, это то, што ты делаешь. Нож говорит «да» или «нет», бить или не бить, умереть или жить. Нож забирает твое решение и бросает в мир, и больше оно к тебе не возвращается.

Аарон должен умереть. Рожа у него порвана, голова разбита, он тонет в мелкой луже, даже не приходя в сознание. Он пытался меня убить, он хотел убить девочку, он устроил смуту в городе, он наверняка натравил мэра на ферму, и из-за этого Бен и Киллиан… Они… Он заслужил смерть. Просто заслужил.

А я не мог опустить нож и доделать начатое.

– Да кто я такой?

Я – Тодд Хьюитт.

Я – самое большое етьское пустое место, известное человеку. И я не могу этого сделать.

Черт же тебя возьми совсем, подумал я еще раз.

– Пошли, – сказал я девочке. – Нужно выбираться отсюда.

9

Когда удача не с тобой

Я   даже   думал, она не пойдет. Ей совершенно незачем идти, а мне – незачем ее просить, но когда я снова сказал: «Пошли» – настойчивее на этот раз и еще рукой вдобавок махнул, – она пошла, за мной и за Мэнчи, вот так-то. В общем, мы пошли. Кто его знает, правильно это или нет, но мы все равно пошли.

Настала настоящая и окончательная ночь. Болото сгустилось вокруг, чернее черного. Мы помчались поскорее забрать мой рюкзак, а потом вкругаля и еще подальше вглубь, штобы оказаться как можно дальше от Ааронова тела (ну, пожалуйста, пусть это будет тело). Мы карабкались чрез корни, огибали деревья, заходя все дальше в болото. Выбравшись на полянку с клочком ровной земли, я остановился.

Я все еще держал нож. Он сидел у меня в руке, светил мне в лицо как сама воплощенная вина, как отлитое в металле слово «трус». Он отражал свет обеих лун, и, бог ты мой, он был могуч. Сильная вещь – такой ты сам служишь частью, а не она – частью тебя.

Я поскорее сунул нож в ножны между поясницей и рюкзаком – там я его хотя бы видеть не буду – и полез искать фонарик.

– Знаешь, как им пользоваться? – спросил я девочку, несколько раз включив и выключив его.

Она, ясное дело, только смотрела в ответ.

– Ладно, проехали.

Горло у меня все еще болело, лицо болело, грудь болела, Шум закидывал меня картинками дурных вестей, какую отличную трепку задали всем Бен и Киллиан там, на ферме, сколько времени у мистера Прентисса-младшего уйдет, штобы вычислить, куда я девался, и кинуться в погоню за мной, вернее, за нами (совсем недолго, если еще не), так што кому, еть, какое дело, умеет она пользоваться фонариком или нет. Естественно, не умеет, черт ее побери.

Дальше я вытащил из рюкзака тетрадь и, светя себе фонариком, открыл на карте. Вот они, Беновы стрелочки, от фермы вдоль реки, через болото, из болота и дальше опять к реке, там, где оно в нее превращается.

Выйти из болота на деле совсем не трудно. На горизонте за ним торчат три горы – их всегда видно: одна поближе, две подальше, но все рядом. Река у Бена на карте идет между ближней и дальними, так што нам всего-то и нужно держать курс на эту ложбинку посередь, найти обратно реку и идти по ней. Туда, куда показывают стрелки.

К другому, надо понимать, поселению.

Вот оно, там, в самом низу страницы, где заканчивается карта.

Целое новое место.

Как будто мало мне всякого нового на обдумывание.

Я поднял глаза. Она все так же таращилась на меня, вроде бы даже не мигала. Я посветил ей в лицо фонариком. Она сморщилась и отвела взгляд.

– Откуда ты пришла? Здесь есть это место? Это тут? – я ткнул пальцем в другой город на карте.

Девочка не шелохнулась. Я помахал ей рукой перед лицом. Ноль эмоций. Я вздохнул, открыл книгу, протянул ей, направил на страницу луч.

– Я, – тут я показал на себя, – отсюда, – показал нашу ферму к северу от Прентисстауна. – Вот это всё, – помахал руками, обозначая окружающий ландшафт, – здесь, – показал на болото. – Нам нужно туда, – показал на второй город (Бен написал его название под рисунком, но… так, ну его к черту). – Ты оттуда? – показал на нее, на другой город, снова на нее. – Ты – вот отсюда, да?

На карту она посмотрела, но больше никаких признаков жизни не подала.

Я горестно вздохнул и отошел от нее. Неуютно быть так близко.

– В общем, я на это надеюсь, – пробормотал я скорее сам себе, чем ей, изучая карту. – Потому што именно туда мы и пойдем.

– Тодд, – гавкнул Мэнчи.

Я оторвался от картинки. Девочка бродила кругами по полянке, разглядывая всякое под ногами, будто оно што-то для нее значило.

– Ты чего делаешь? – полюбопытствовал я.

Она поглядела на меня, на фонарь у меня в руке и показала куда-то в чащу.

– Чего? У нас нет на это времени…

Она снова показала на деревья и просто пошла туда.

Мне, видимо, оставалось идти за ней.

– Нам нужно по карте идти! – попробовал возразить я, ныряя под ветвями, которые со всех сторон цеплялись за рюкзак. – Эй! Да погоди ты!

Однако ковылял дальше, спотыкаясь на каждом шагу; Мэнчи – следом. От фонарика пользы было мало – кругом сплошные ветки, корни, лужи, канавы. Великое болото, што тут скажешь. Мне все время приходилось пригибаться и отдирать рюкзак от всего, за што еще он там зацепился по дороге, так што ее впереди я почти не видел. Но наконец увидел: она стояла у поваленного и вроде бы даже обожженного ствола и ждала меня, смотрела, как я иду к ней.

– Ты чего делаешь? – Я поравнялся с ней. – Куда тебя не…

И тут я увидел.

Дерево правда горело, причем горело недавно, и упало тоже недавно: нежженые щепки чистые и белые, как свежая древесина. Там еще была группа деревьев, таких, как это, целый ряд их по обе стороны от громадной ямы, даже канавы, прорытой в болоте, заполненной водой, а кругом – кучи земли и обожженный валежник, так што это все явно новое, будто кто-то сюда проломился и выкопал ее одним махом и весь в огне.

– Што тут случилось? – я обвел фонарем побоище. – Што такое это сделало?

Она посмотрела куда-то влево – там канава исчезала во тьме. Я посветил туда, но можности фонаря не хватило разглядеть, што там творится. Но ощущение такое, будто там што-то есть.

Вот туда-то она и двинула, во тьму, к тому, што там.

– Ты куда? – спросил я, не особо ожидая ответа и, разумеется, его не получив.

Мэнчи устремился следом, словно это его работа теперь – за ней ходить, а не за мной, и оба растаяли в темноте. Я тоже пошел, поодаль, но пошел. Тишина все еще текла от нее, все еще меня волновала, будто грозила вот-вот нахлынуть и поглотить весь окружающий мир и меня вместе с ним.

Я все светил фонарем на каждый пятачок воды. Кроки в болото обычно так далеко не заходят, но это только обычно, к тому же здесь водятся красные змеи, а они ядовитые, и еще водяные ласки, а они кусаются, и вообще удача сегодня как будто взяла выходной, так што ежели што-то плохое может с нами случиться, оно это наверняка сделает.

Я все светил вперед фонарем, туда, куда мы шли, и вроде бы там што-то блестело – не дерево, не куст, не зверь и даже не вода.

Што-то металлическое… большое и металлическое.

– Это што такое?

Мы подошли ближе. Я сначала подумал, это большой делебайк, и какому идиоту пришло в голову лезть в болото на байке – их и на ровной дороге-то нелегко запустить, не то што по воде и корням.

Но это был не делебайк.

– Стой, – сказал я.

Она остановилась.

Нет, ты подумай! Девочка остановилась.

– Так ты меня все-таки понимаешь?

Нет ответа. Как всегда, нет ответа.

– Так, погоди-ка минутку.

Мне в голову рвалась какая-то мысль. Мы еще не совсем дошли, но я продолжал рыскать по громадине лучом фонаря… и назад, по канаве, протянувшейся прямой линией. И опять по металлу. И по следам пожарища с обеих сторон от рытвины. Мысль все так же прокладывала себе путь унутрь.

Девочке надоело ждать, и она двинулась дальше, к металлической штуке, а я – за ней. Нам пришлось обойти огромное паленое бревно, все еще лениво дымящееся в паре мест, штобы добраться до нее; она оказалась куда больше даже самого большого делебайка и все равно выглядела как кусок чего-то еще больше размером. Вся покореженная, почти вся в копоти, и, хотя мне совершенно невдомек, как она могла выглядеть прежде, чем ее покорежило и обожгло, совершенно ясно, што это – последствия какой-то катастрофы.

Катастрофы корабля.

Воздушного корабля. Может быть, даже космического.

– Это твой? – я посветил на нее.

Она, ясное дело, ничего не сказала, как у нее водится, но не сказала так, што это могло бы сойти за согласие.

– Это ты тут упала?

Я побегал лучом по ее фигуре, по одежде, не совсем такой, как я привык, конечно, но не настолько, штобы во все это не мог когда-то давно одеваться я сам.

– Откуда ты явилась?

Нет, она опять ничего не сказала и даже взгляд отвела и устремила куда-то дальше во тьму, потом скрестила руки на груди и потопала туда. На сей раз я за ней не пошел, а продолжил глазеть на корабль. Наверняка ведь это он и есть. Тут уж хочешь не хочешь, а глазеть будешь. Большая часть разбилась всмятку, так, што и не признаешь, но все равно кое-где видать то обшивку, то двигатель, то, похоже, даже иллюминатор.

Первые дома в Прентисстауне, видите ли, строились из кораблей, на которых изначальные поселенцы сели на эту землю. Деревянные и бревенчатые дома тоже, понятно, потом стали строить, но Бен говорил, когда сядешь, первым делом нужно построить себе временное убежище, а временное убежище делается из чего под руку попадется. Церковь и бензоштанция в городе до сих пор стоят сделанные частично из металлических листов обшивки, арматуры и даже кают от тех кораблей. И хотя эту кучу мусора порядком потрепало при посадке, если правильно на нее смотреть, это вполне мог бы быть вот такой прентисстаунский домик, из старых, который свалился прямиком с неба. Пылая вовсю. С пылающего неба.

– Тодд! – бухнул Мэнчи откуда-то из-за пределов видимости. – Тодд!

Я опрометью кинулся, куда ушла девочка, кругом обломков. Там вроде все было не такое битое. На бегу я даже дверь заметил – посреди металлической стены, стояла открытая; немного сверху и даже огонек унутри.

– Тодд!

Я поискал его фонариком: он стоял рядом с девчонкой. Она просто смотрела на што-то внизу, у себя под ногами; я и туда, конечно, посветил, и оказалось, што она стоит над двумя длинными тюками каких-то тряпок.

Ну, то есть над двумя телами, да?

Я подошел. Там лежал мужчина; одежда и тело под ней от груди и ниже были сожжены. На лице тоже ожоги, но недостаточно, штобы не опознать в нем мужчину. На лбу была рана, которая все равно бы его прикончила, даже если бы не ожоги, но это в целом без разницы, ведь он так и так умер. Умер и лежит тут, у нас в болоте.

Я повел лучом дальше: он лежал… рядом с женщиной, так ведь?

Я даже дыхание затаил.

Первая женщина во плоти, какую я в жизни видел. Тут ведь прямо как с девочкой. Никогда прежде не видал настоящую женщину, но, если бы на свете бывали женщины, вот это прямо была бы она.

Разумеется, тоже мертвая, но ничего заметного с первого взгляда – ни ожогов, ни ран, ни даже крови на одежде, но может, она унутри вся поломалась.

Но женщина! Настоящая женщина…

Я посветил на девочку. Она и глазом не моргнула.

– Это твои ма и па, да? – спросил я тихонько.

Она ничего не сказала, но наверняка это правда.

Я еще посветил на руины и подумал о выжженной канаве за ними. Все это могло означать только одно: она разбилась здесь вместе со своими ма и па. Они погибли. Она выжила. И если она явилась в Новый свет откуда-то еще, если она вообще откуда-то из другого места, это уже не важно. Они умерли, она выжила, и сейчас она здесь совершенно одна.

И здесь ее нашел Аарон.

Когда удача не с тобой, она против тебя.

На земле были видны следы, будто здесь што-то тащили – это, наверное, она тащила тела, вытаскивала их из обломков и волокла сюда. Болото не годится для похорон (разве што спачьих), потому што тут два дюйма почвы, а дальше все равно вода. Не хочется говорить, но они пахли, хотя в общей вони болота это вовсе не так уж скверно, как можно было бы подумать, так што кто ее знает, сколько она уже здесь провела.

Девочка снова на меня посмотрела: не плачет, не улыбается, пусто, как всегда. Потом прошла мимо меня, вдоль следов на земле, к двери в железной стене. Взобралась и исчезла.

10

Огонь и еда

– Эй! – я побрел за ней к обломкам. – У нас нет времени тут прохлаждаться…

Я шагнул к двери в тот самый миг, когда она опять высунулась наружу, так што пришлось отскочить. Она подождала, пока я освобожу дорогу, вылезла и прошла мимо, таща большой мешок в одной руке и пару пакетов поменьше в другой. Я привстал на цыпочки, стараясь разглядеть, што там, по ту сторону двери. Лом, беспорядок, как и следовало ожидать, все раскидано, кучи не пойми чего.

– Ты как тут вообще живешь? – спросил я, поворачиваясь к ней.

Но она уже занималась делом. Бросила свои мешки и извлекла какую-то плоскую зеленую коробочку, устроила ее на клочке земли посуше и стала накладывать сверху хворост.

Я глазам своим не поверил.

– Слушай, сейчас некогда заниматься ко…

Она нажала кнопку сбоку коробки, и – ВВВУХХХХ! – чрез секунду у нас был целый полноразмерный костер. Весь и сразу.

Я стоял, разинув рот, как дурак. Хочу такую костровую коробку.

Она поглядела на меня, потерла плечи характерным жестом. Тут только до меня дошло, што я мокрый насквозь, мне холодно, у меня все болит, а огонь – это самое лучшее, што есть на свете, по крайней мере в этот чертов момент.

Я вперил взгляд в болотную черноту, словно реально мог там што-то разглядеть. Вдруг оттудова на нас уже надвигается… Ничего оттудова не надвигалось. Ни звука. Хотя бы пока.

Костер.

– Только на минуточку, – сказал я.

Я подошел и стал греть руки, но рюкзак не снял. Она разорвала один из пакетов поменьше и кинула мне, а я уставился на него и таращился, пока она не сунула руку в свой, другой, вытащила вроде бы кусочек сушеного фрукта и принялась есть.

Она дала мне еду. И огонь.

На физиономии у нее все еще не было ни следа выражения, никакого, пустота, камень. Просто стоит у огня и ест. Ну, и я начал. Фрукты, или што там это было, оказались похожи на крошечные сморщенные комочки, но сладкие и упругие, и я прикончил целый пакет в полминуты, и только потом заметил, што Мэнчи стоит рядом и клянчит.

– Тодд? – для верности облизнулся он.

– Ах ты, черт. Прости.

Девочка поглядела на меня, поглядела на Мэнчи, вынула горсточку из своего пакета и протянула ему. Когда он подошел, она дернулась, невольно, ничего не смогла с собой поделать, и бросила ему наземь, не дала с руки. Мэнчи-то все равно – он в один присест все заглотил. Я кивнул ей. Она кивать в ответ не стала.

Стояла уже настоящая ночь, непроглядно черная за пределами нашего маленького пятачка света. Только звезды помигивали сквозь дыру в лиственном своде, проделанную рухнувшим кораблем. Я пытался вспомнить, не слыхал ли когда на прошлой неделе дальнего грохота с болот… но на самом деле он бы все равно потонул в Шуме Прентисстауна, так што его все одно бы никто не заметил.

Ну, почти никто.

Кроме одного проповедника.

– Нам нельзя тут оставаться, – сказал я. – Сочувствую по поводу твоих и все такое, но за нами будет погоня. Даже если Аарон мертв.

При звуке этого имени она поморщилась, совсем чуть-чуть. Видимо, он ей представился. Или типа того.

– Мне правда жаль, – сказал я, хотя сам не знал чего, и передвинул рюкзак на спине: он был тяжел как никогда раньше. – Спасибо за припасы, но нам правда надо идти. Если ты идешь, конечно.

Секунду она смотрела на меня, потом носком ботинка сбросила с зеленой коробки последнюю тлеющую веточку, нажала кнопку и взяла ее с земли, даже не обжегшись.

Черт, я точно хочу себе такую.

Коробку она сунула в мешок, тот, который побольше, и лямку продела через голову, типа рюкзак такой. Будто с самого начала так и собиралась уйти со мной, еще до того, как мы встретились.

– Што ж, – сказал я, когда она опять уставилась на меня. – Надо понимать, мы готовы.

Но с места никто не двинулся.

Я оглянулся на ее ма и па. Она тоже туда посмотрела, но только на секунду. Я хотел ей што-нибудь сказать, што-то еще, но чего тут скажешь… Я даже рот раскрыть успел, но она полезла в мешок – искала, наверное, как почтить память своих или жест какой памятный сделать, не знаю… но вынула она всего лишь фонарик. Включила – ага, так она все-таки знает, как они работают! – и просто пошла. Ко мне, мимо меня и дальше, словно мы уже вышли в путь и… ну, идем.

Как будто ее ма и па не лежат вон там мертвые.

Я проводил ее глазами.

– Эй!

Она оглянулась.

– Не туда, – я ткнул пальцем влево. – Вон туда.

И сам пошел куда надо, Мэнчи – за мной, а она – за ним (я специально посмотрел). Еще я посмотрел на останки крушения, мне ужасно хотелось задержаться, обыскать их – вдруг там еще чего полезного осталось, – но, черт, нам и правда надо отсюда убираться, хотя кругом ночь, да только все равно никто не спит, так што просто надо взять и идти.

Ну, мы и пошли, поглядывая на горизонт через прогалины между деревьями и в целом держа направление к той ложбине между ближней горой и двумя дальними. Обе луны уже перевалили за половину, небо было ясное – и то спасибо, хоть немного света под глухим болотным пологом, почти в полной темноте.

– Ушки на макушке, – приказал я Мэнчи.

– Зачем? – бухнул тот.

– Штобы на нас никто не напал, дубина.

Бегать по темному болоту в ночи не получится, так што мы просто шли – но быстро, как только могли; я светил фонарем вперед, огибая корни и стараясь не слишком ломиться в грязь. Мэнчи скакал впереди, то и дело возвращаясь, нюхал, иногда гавкал, но так, ничего серьезного. Девочка поспевала за нами, не отставала, но и слишком близко не подходила. Што хорошо, так как мой Шум хоть и почти молчит – никогда еще за весь день он не был таким тихим, – ее тишина все равно давит, стоит ей оказаться достаточно близко.

Странно, што она не стала ничего делать с ма и па перед уходом, правда? Не плакала, не подошла последний раз, вообще ничего. Ну што, разве я не прав? Я-то што угодно бы отдал, только б увидеть еще разок Бена, и Киллиана вообще-то тоже, даже если бы они… Ну, в общем, если они еще есть.

– Бен, – сказал у колена Мэнчи.

– Знаю, – я почесал его промеж ушей.

Мы шли.

Я бы их похоронил, если уж пришлось бы. Я бы хотел хоть што-нибудь сделать, все равно што. Я даже встал и оглянулся посмотреть на девочку, но лицо у нее было все такое же, как всегда. Может, это потому, што у нее родители погибли и она так пришиблена, што даже говорить не может? Или потому, што ее Аарон нашел? Потому што она не отсюда, а из какого-то совсем другого места?

Неужели она ничего не чувствует? Может, у нее унутри ничего и нет, совсем пусто?

Она смотрела на меня, ждала, когда я снова пойду. Секунду спустя я таки пошел.

Часы. Много часов красться в тишине и темноте. Быстро. Часами. Кто его знает, сколько нам еще идти, и в правильную ли сторону мы идем, и вообще. Часы. Время от времени я слышал Шум какой-то ночной твари. Болотные совы ухали и тихо падали сверху, небось на короткохвостых мышей – у этих Шум такой тихонький, што он даже почти и не язык; но в основном я слышал быстро гаснущий Шум осторожных съедобных тварей, улепетывавших подальше от нашего топота и треска, – мало ли кто там ломится чрез болото в ночи и чего ему надо.

Но самое странное, што позади до сих пор нету ни звука; никто за нами не гонится, ни Шума, ни ветка не хрустнет, ничего. Может, Бен с Киллианом и правда стряхнули их со следа. Может, причина моего бегства… не так уж и важна. Может, даже…

Девочка остановилась вытащить завязший в грязи ботинок.

Ну да. Девочка.

Нет. Они точно идут за нами. Единственное, што возможно, ждут дня, штобы нагнать быстрее.

Так мы и шли вперед и вперед, уставали все больше, остановились только разок, штобы пописать в кустах по очереди. Я достал из рюкзака што-то из Беновых припасов и выдал каждому по чуть-чуть, раз уж теперь мой черед.

А потом мы опять шли и шли.

Но где-то перед рассветом настал-таки час, когда идти уже больше не вышло.

– Мы должны сделать привал, – сказал я, бросая рюкзак под дерево. – Надо отдохнуть.

Девочка бросила мешок у другого дерева – долго ее уговаривать не пришлось, – и мы оба просто типа как рухнули наземь, спиной на багаж, как на подушку.

– Пять минут, – пробормотал я; Мэнчи брякнулся у моей ноги, свернулся и мгновенно закрыл глаза. – Только пять минут, – сказал я девочке (она как раз вытаскивала из мешка одеялко, штобы накрыться). – Эй, не устраивайся там слишком уютно.

Надо идти дальше, это как бы без вопрошаний. Я только глаза прикрою на минутку… на две, отдохнуть же немножко надо, а потом мы пойдем, еще быстрее прежнего.

Но без отдыха-то никак.

Я их тут же открыл, только солнце было уже высоко. Ну ладно, высоковато. Но уж точно совсем встало.

Вот черт. Мы минимум час потеряли, а может, и все два. Дальше я наконец понял, што меня разбудило. Шум.

Паника. Люди уже идут за нами, вот-вот найдут. Я вскочил на ноги…

…и увидел, што это никакой не человек. Это жубёр. Возвышается над нами всеми тремями.

Еда? – сказал его Шум.

Вот так я и знал, што никуда они с болота не делись.

Оттуда, где спала девочка, донесся тихий ох. Кажется, там уже не спали. Кассор повернулся поглядеть на нее. Тут уже спохватился Мэнчи, вскочил, разбрехался: «Взять! Взять! Взять!» – и длинная жубёрья шея качнулась обратно в нашу сторону.

Представьте самую громадную на свете птицу, такую большую, што уже даже летать толком не может, футов десять-двенадцать ростом, да еще и с длиннющей изгибистой шеей – в общем, здоровенная, мало не покажется. Перья у нее еще есть, но выглядят уже почти как мех, а крылья мало на што годятся – ну, разве только оглушить еще живую еду. Но беречься на самом деле следует ног. Ноги у нее длинные, тебе по грудь в высоту, и с когтями, которые запросто могут прикончить, если не побережешься.

– Не бойся, – сказал я через плечо девочке. – Вообще-то они дружелюбные.

Потому што они и правда дружелюбные. Ну, или так считается. Кормятся в основном грызунами, а лягаются, только если на них напасть, ну а если не нападать – так, по крайней мере, говорил Бен, – то они очень милые и туповатые и дают себя покормить. А еще они очень вкусные, и первые поселенцы Прентисстауна так на них охотились, што ко времени моего рождения на мили вокруг не осталось ни одного жубра. Еще одна штука, которую я до сих пор видел только в видаке или в Шуме.

Вот так они и расширяются, горизонты.

– Взять! Взять! – Мэнчи тем временем нарезал вокруг птицы круги.

– Не трогай его! – крикнул я.

Шея жубра тоже крутилась и моталась, точно ожившая лоза: птица следила за Мэнчи, как кошка – за жуком. Еда? – продолжал интересоваться Шум.

– Не еда, – твердо сказал я, и шея обратилась ко мне.

Еда?

– Нет, не еда, – отрезал я. – Просто собака.

Собака? – подумал Шум, и шея опять принялась кружить за псом – теперь уже стараясь тюкнуть клювом. Клюв у них не страшный – ну, ущипнет, как гусь, разве што, но у Мэнчи на этот счет было другое мнение: он скакал, уворачивался и лаял без передыху.

Я засмеялся – очень это все было смешно.

И тут раздался еще смешок, уже не мой. Я оглянулся. Девочка стояла у своего дерева, смотрела, как глупая псина носится вокруг исполинской птицы, и смеялась. Она улыбалась!

Увидела, што я смотрю, и тут же перестала.

Еда? – услышал я и обнаружил, што жубёр уже засунул клюв ко мне в рюкзак.

– Эй! – Я стал отгонять его всяким «кыш-кыш».

Еда?

– На тебе! – я выудил маленький кусочек сыра, который Бен завернул в тряпочку.

Жубёр понюхал, клюнул, подцепил и заглотнул; шея пошла длинными волнами, пока он глотал. Пощелкал немного клювом, как человек почмокал бы губами, съев што-то вкусное, но тут шея заволнилась обратно, и с громким ёком кусок сыра полетел обратно в меня, весь в слюнях, но практически целый. Даже в щеку попал и оставил полосу слюней поперек всей рожи.

Еда? – грустно сказал жубёр и побрел обратно в болото, словно ничего интересного в нас больше не осталось.

– Взять! Взять! – заорал ему в спину Мэнчи, но преследовать не стал.

Я рукавом вытер слизь с лица и заметил, што девочка, глядя на меня, улыбается.

– Думаешь, это смешно? – буркнул я, и она сделала вид, што нет, но улыбаться на самом деле продолжила.

Затем отвернулась и подобрала мешок.

– Так. – Я снова взял происходящее под контроль. – Мы слишком долго спали. Надо идти.

И мы снова пошли, не разговаривая и не улыбаясь. Почва стала колдобистей и суше, деревья малость расступились, то и дело обливая нас солнцем. Чрез какое-то время мы выбрались на полянку – прямо-таки маленькое поле, а за ним – невысокий пригорок, высотой до верхушек деревьев. На него мы взобрались и там чуток отдохнули. Девочка достала еще пакет этих непонятных фруктов. Завтрак. Так и поели, стоя.

Сверху, над деревьями, дорогу было видно лучше. Большая гора – вон она, прямо на горизонте, две поменьше – поодаль, за дымкой.

– Мы идем вон туда, – я показал пальцем. – Ну, то есть я думаю, што нам туда.

Она отложила пакет и полезла в рюкзак. И представьте, вытащила самый прехорошенький бинок, какой я только в жизни видел. Мой старый, дома, который много лет назад сломался, в сравнении с этим – просто хлам. Она поднесла его к глазам, посмотрела, потом протянула мне.

Я взял и наставил его в ту сторону, куда мы шли. Ух ты, все так четко! Впереди простирался зеленый лес, скользил отлого книзу прямо в настоящие долины, а дальше превращался в самую настоящую землю, а не в какую грязную болотину, и даже видно, где топкие луга становятся обратно рекой, которая нарезает все более глубокие ущелья, подползая к горам. Если прислушаться, можно уловить, как она шумит. Я смотрел и смотрел, но никакого поселения не видел. Но кто его знает, што там за этими отрогами и излучинами? Кто знает, што там, впереди?

Я и назад посмотрел, туда, откуда мы пришли, но утро еще раннее, и большую часть болота не видно из-за тумана – все прячет, ничего не выдает.

– Славный какой, – я протянул ей обратно бинок.

Она убрала его в мешок, и мы еще немного постояли, жуя.

Между нами где-то длина руки была, но ее тишина все еще не давала мне покоя. Я глодал сушеный фрукт и раздумывал, каково это – вообще не иметь никакого Шума, прийти из мест, где Шума нет… Што это за места? Они прекрасные? Отвратительные?

Вот представьте, што вы стоите на вершине холма с человеком, у которого нет Шума. Это как будто вы там один? Как поделиться? И вообще вы бы так хотели? Я хочу сказать, вот они мы, девочка и я, только выбрались из одной опасности и, возможно, лезем в другую, в неизвестное во всяком случае, и никакого общего Шума кругом, ништо тебе не говорит, што другой думает. Вот так оно все и должно, што ли, быть?

Я доел фрукты и смял пакетик. Она протянула руку, взяла и засунула мусор обратно в мешок. Ни слова, ни мысли, только мой Шум и большое сплошное ничего с ее стороны.

Неужто вот так и мои ма и па общались, когда только прилетели сюда? Што же, выходит, во всем Новом свете раньше царила тишина?

Я резко поднял на нее глаза. Раньше. Ох, нет…

Какой же я дурень.

Чертов идиотский дурень.

У нее же нет Шума. И она сама с корабля. А это означает, што она явилась из мест, где Шума нет, само собой, тупица ты чертов.

Это означает, што она совсем недавно приземлилась и пока не словила Шумовую заразу.

Это означает, што, когда она ее поймает, та сделает с ней то же, што и со всеми остальными женщинами.

Убьет ее.

И вот я гляжу на нее и на солнце, а солнце глядит на нас, и глаза у нее делаются все шире и шире, пока я все это думаю, и тут я понимаю еще одну глупейшую, очевиднейшую вещь.

То, што я не слышу от нее никакого Шума, не обязательно означает, што и она моего не слышит.

11

Книга без ответов

– Нет! – быстро сказал я. – Не слушай! Это ошибка! Я ошибся! Все не так!

Но она уже пятилась от меня, уронив свой пустой пакетик от сушеных фруктов, а глаза все расширялись.

– Нет, не надо…

Я шагнул к ней, но она еще быстрее отскочила; мешок упал на землю.

– Все не… – начал я, но што тут скажешь? – Я не прав. Я ошибся. Я про другого человека думал.

Ничего глупее и придумать было нельзя, потому што она же слышит мой Шум. Ведь слышит? Она видела, как я изо всех сил пытаюсь придумать, што сказать, и получается дикая неразбериха, но она в ней везде, это видно, и я сейчас уже точно знаю: ежели што вылетело в мир, обратно его уже не вернуть.

Черт. Черт его все раздери через преисподнюю направо и налево!

– Черт! – добавил от себя Мэнчи.

– Почему ты не СКАЗАЛА, што слышишь меня? – возопил я, забыв, што она вообще ничего не сказала, ни слова, с самой нашей встречи.

Она еще попятилась, закрыла рукой рот, а в глазах – сплошные безмолвные знаки вопрошаний.

Я попробовал придумать што-нибудь, што угодно, только бы все исправить, но в голову ничего не пришло. Один Шум, а в нем – смерть и отчаяние, смерть и отчаяние.

Она повернулась и побежала, назад, вниз с холма, прочь от меня, быстро, со всех ног. Вот дерьмо.

– Подожди! – заорал я, пускаясь вдогонку.

Она мчалась той же дорогой, которой мы пришли, чрез полянку, в чащу, но я висел у нее на хвосте, а Мэнчи – у меня.

– Стой! – кричал я ей в спину. – Погоди!

Но с какой стати ей ждать? Назовите хоть одну причину ей ждать меня.

А надо сказать, она просто поразительно быстро бегает, когда хочет.

– Мэнчи! – крикнул я, и он меня понял, и стрелой кинулся на обгон. Не то штобы я рисковал ее потерять – не больше, чем она меня. Мой оглушительный Шум летел за ней вдогонку, а ее столь же оглушительная тишина маячила впереди – даже сейчас, даже зная, што может умереть, она все равно была нема, как могила.

– Подожди! – я запнулся за какой-то корень и приземлился на оба локтя, отчего вся боль, какая у меня только была, што в лице, што в теле, тут же встрепенулась и сказала: «Да, кстати…» – но надо было встать, надо было встать и бежать за ней, дальше.

– Черт!!

– Тодд! – отозвался Мэнчи где-то впереди, отсюда не видно.

Я похромал на голос, обогнул большую купу кустов и нашел ее.

Она сидела на большом плоском камне, торчащем из земли, прижав колени к груди, и качалась взад и вперед, а глаза – широкие и пустые, как всегда.

– Тодд! – гавкнул снова Мэнчи, завидев меня, вскочил на камень и встал там, обнюхивая ее.

– Оставь ее в покое, Мэнчи! – приказал я, но он не оставил.

Пес обнюхал ей лицо, лизнул пару раз, сел рядом и прислонился к боку. А она все качалась.

– Слушай, – сказал я, отдуваясь и понимая, што дальше мне говорить нечего. – Слушай… – повторил я, но на этом мысль и закончилась.

Я просто стоял, пыхтел, молчал, а она раскачивалась и раскачивалась, пока мне ничего другого не осталось, кроме как взобраться туда же, на каменюку, самому, держась, конечно, поодаль – из уважения, ну и для безопасности тоже. В общем, я и взобрался. Она качалась, я сидел и думал, а дальше-то што.

Прошло довольно много минут. Хороших таких, полезных минут, когда нам давно пора было идти, но мы никуда не шли, а кругом наступал болотный день.

Но наконец мне в голову пришла мысль. Да, еще одна.

– Я, возможно, и не прав, – сказал я то, о чем прямо сейчас и подумал. – Я могу и ошибаться, понимаешь? – Я повернулся к ней и затараторил: – Мне врали буквально про все, ты можешь обыскать мой Шум, если хочешь убедиться, што это правда. – Я встал, продолжая говорить: – Мне говорили, што нет больше никаких других поселений. Што Прентисстаун – последний на всей этой идиотской планете. Но на карте есть это другое место! Так што, возможно…

Я думал, думал, думал.

– Возможно, микроб был только в Прентисстауне, а раз ты в городе не была, может, ты и в безопасности. Может быть, все хорошо, потому што я точно ничего от тебя не слышу, никакого Шума, и с виду ты совсем не больная. Может быть, все с тобой в порядке.

Она все еще качалась, но уже смотрела на меня. Понятия не имею, о чем она там себе думала. «Может быть» – наверное, не такое уж утешительное слово, особенно когда дальше идет: «Может быть, ты и не умираешь».

Я держал для нее Шум открытым, настолько ясно и свободно, насколько мог, а сам продолжал думать дальше. «Возможно, мы все подхватили микроб, и… и… и… да! – Это была уже следующая мысль и притом хорошая. – Может быть, мы изолировались, штобы то, другое поселение тоже его не подхватило! Да, наверняка так и было! И раз ты все время сидела на болоте, значит, ты в безопасности!»

Она перестала так уж сильно качаться и только смотрела – возможно, верила?

Но дальше, как настоящий записной дурачина, не знающий, когда уже хватит, я продолжил думать. Ведь если правда, што Прентисстаун прекратил все контакты с окружающим миром, там, в другом поселении будут совсем не рады, если я вот так возьму и заявлюсь к ним! Может, это не мы, а другое поселение изолировалось, потому што Прентисстаун был реально заразный?

И если вообще можно подцепить Шум от другого человека, значит, и девочка может подцепить его от меня?

– О черт, – сказал я, согнувшись впополам и уперевшись руками в колени; унутри такое чувство, будто падаешь, хотя на самом деле стоишь. – О черт.

Девочка снова вцепилась себе в плечи, скукожилась, и вот вам, пожалуйста, мы вернулись туда, с чего начали.

Это нечестно. Вот как хотите, но это нечестно, совсем. Ты поймешь, што делать, когда доберешься до болот, Тодд. Ты все поймешь. Ага, уже понял, спасибо, Бен, за всю твою помощь спасибо и за заботу тоже, потому што вот он я, и я понятия не имею, што делать дальше. Нечестно! Вышибли из дома, поколотили… Люди, говорившие, што любят меня, всю дорогу врали… Тащись теперь по идиотской карте в город, про который я первый раз слышу, читай идиотскую книгу – как хочешь, так и читай… Так, стоп. Книга.

Я скинул рюкзак, вытащил книгу. Бен сказал, ответы все там – вдруг хоть здесь не соврал. Хотя…

Ладно, я вздохнул и открыл ее. Тетрадь вся исписана, сплошные слова, все почерком ма, страницы, страницы, страницы, и я…

Так, хорошо. Я опять взялся за карту, на обороте которой Бен чего-то написал – хоть не при фонарике посмотреть, он на самом деле для чтения ни разу не годится. Несколько строчек в самом верху. Сначала «иди» – это точно первое слово, ага; дальше парочка других, подлиннее, которые у меня решительно нет времени разбирать по буквам, а потом еще несколько больших абзацев, с которыми мне уж точно некогда возиться, но пониже Бен там чего-то наподчеркивал, сразу несколько слов подряд.

Я посмотрел на девочку (качается) и повернулся к ней на всякий случай спиной.

Ну, што ж, поглядим. Т…ы, наверняка «ты». Ты. Ладно, я – што? Л. Лооо… Лооожить? Ложишь? Ты ложишь… Ты ложил? Какого черта это должно значить? Пе… ре… Переть… Переть? Ы… Или не ы?… Ых? Ты ложишь переть ых? Их? Ну конечно, их, дубина!

Но ты ложишь переть их?

Каково?

Помните, я говорил, как Бен пытался научить меня читать? А што я не слишком в этом дока, помните? Ладно, проехали. Ты ложишь переть их. Дубина!

Я схватился за книгу, пролистнул страницы. Десятки страниц, просто десятки, и все в словах, сверху донизу, и все ничего мне не говорят, никаких ответов вообще.

Чертова етьская книга!

Я сунул обратно карту, захлопнул обложку и швырнул книгу об землю. Тупица! Дурень!

– Чертовая етьская книга! – на этот раз вслух выдал я и пинком отправил ее в какие-то папоротники, повернулся к девочке.

Она все так же качалась, взад-вперед, взад-вперед, да понятно все, понятно, понятно, я сказал, но меня это уже начинало выбешивать. Потому што это, еть, тупик, и мне больше нечего ей дать, а она и подавно ничего в ответ не дает.

Мой Шум пошел треском.

– Я, знаешь ли, ничего этого не просил, – сказал я; она даже глаз на меня не подняла. – Эй! Я с тобой разговариваю!

Ничего. Ничего, ничего. Ноль реакции.

– Я   НЕ   ЗНАЮ,  ШТО   МНЕ   ДЕЛАТЬ! – заорал я в голос и принялся топать кругом по камню, вопя и ссаживая себе горло. – Я НЕ   ЗНАЮ,  ШТО   МНЕ   ДЕЛАТЬ!  Я НЕ   ЗНАЮ,  ШТО   МНЕ   ДЕЛАТЬ! – Я повернулся к ней: – Мне ЖАЛЬ, мне ужасно жаль, што с тобой все это случилось, но я не знаю, што теперь с этим поделать! И   ПЕРЕСТАНЬ   УЖЕ   НАХРЕН   КАЧАТЬСЯ!

– Орешь, Тодд, – заметил Мэнчи.

– Аааааарррргхх! – Я даже лицо руками закрыл.

Потом открыл: нет, к сожалению, ничего не изменилось. Вот, значит, как это бывает, когда тебя выкинули из дома и разбирайся сам, как знаешь. Никто для тебя ничего не станет делать. Если ты сам ничего не изменишь, ничего и не изменится.

– Нам надо идти, – свирепо бросил я, берясь за рюкзак. – Пока што ты ничего не подцепила, так што просто держись от меня на расстоянии и будешь в порядке. Больше я ничего не знаю. Што имеем, то имеем. Пошли.

Кач, кач, кач.

– Назад мы пойти не можем, значит, пойдем вперед, без вариантов.

Качается, ага.

– Я   ЗНАЮ, што ты меня СЛЫШИШЬ! – Но нет, даже глазом не моргнула.

Ух, как же оно все на меня навалилось.

– Отлично. Хочешь сидеть здесь и качаться – сиди и качайся. Кому какое дело? Кому вообще, еть, какое дело до всего этого?

На земле валялась книга. Чертова штуковина. Но больше у меня все равно ничего нет, так што я подобрал ее, сунул в пластиковый пакет, пакет – в рюкзак, а рюкзак – на спину.

– Пошли, Мэнчи!

– Тодд? – Он смотрел то на меня, то на девчонку. – Нельзя уйти, Тодд!

– Если захочет, пойдет с нами, – отрезал я. – Но…

Ох, даже не знаю, што там могло быть за «но». Но если хочет, пусть остается здесь и помирает в одиночестве? Но если хочет, пусть идет назад, прямо в лапы мистеру Прентиссу-младшему? Но если хочет, пусть рискует подхватить от меня Шум и умереть таким способом?

Чертов идиотский мир.

– Эй, – сказал я, постаравшись сделать голос помягче, только проку в этом все равно никакого не было, потому што Шум у меня ревел и бушевал. – Ты помнишь, куда мы шли? К реке и между гор. Вот так и иди, пока не дойдешь до города, поняла?

Может, слышала, может, нет, кто ее разберет.

– Я буду за тобой присматривать. Понимаю, што ты не хочешь ко мне приближаться, но я буду за тобой присматривать.

Постоял еще минутку – посмотреть, усвоилось оно или как.

– Ладно, – сказал наконец. – Приятно было познакомиться.

И пошел прочь. У купы кустов оглянулся – дать ей еще один шанс. Ничего не изменилось. Качается себе и качается.

Ну, так, значит, так. Я зашагал дальше, Мэнчи, неохотно, по пятам, оглядываясь на каждом шагу и даже между ними и непрерывно гундося:

– Тодд! Тодд! Уходим, Тодд? Тодд! Нельзя уходить, Тодд! – Тут, я его наконец шлепнул. – Ой, Тодд?

– Не знаю, Мэнчи, так што давай без вопрошаний.

Мы вышли из чащи на сухую землю, к полянке, и дальше, на пригорок, где только недавно завтракали и любовались прекрасным днем, и мне пришло в голову блестящее умозаклюшение про ее смерть.

Пригорок, где на земле так и валялся ее мешок.

– О, черррррт!

Секунду я таращился на него. Час от часу не легче, да? Што мне теперь тащить его ей, назад? Может, сама найдет? Или так для нее будет только еще опаснее? Или опаснее будет наоборот?

Солнце уже целиком выкатилось на небо, а небо стало синее, как свежее мясо. Я упер руки в боки и окинул округу долгим взглядом, как делают мужчины, когда думают. Поглядел на горизонт, на дорогу, которой мы пришли, на туман, по большей части уже выжженный утром, и весь болотный лес, купающийся в солнечном свете. Отсюда, с пригорка, видать далеко, аж дотуда, откуда мы прошли пешком, ног под собой не чуя. В ясную погоду и с парой хороших биноков отсюда наверняка и город можно разглядеть. Хороших биноков, говорите?

Мешок на земле валяется, говорите?

Я уже руку протянул к нему, когда в воздухе вроде бы што-то пронеслось. Вроде шепот. Мой Шум так и взвился – уж не девчонка ли решила все-таки взяться за ум? Чуть не испытал при этом облегчение – больше, чем сам хотел бы признать.

Но нет, никакая это не девчонка. А вот опять. Шепот. И не один. Словно ветер принес чьи-то слова.

– Тодд? – Мэнчи усиленно нюхал воздух.

Я сощурился против света и попытался разглядеть, што там творится в болоте.

Есть што? Или нет?

Схватив мешок, я принялся лихорадочно искать бинок. Куча какого-то аккуратно упакованного мелкого барахла… но вот и он, схватить и скорее смотреть.

Болото… просто болото, верхушки деревьев, прогалины, лужи, река вон постепенно вспоминает, кто она такая… На биноке всюду какие-то мелкие кнопочки – я нажал одну, потом другую: оказалось, картинку можно еще приблизить. Приблизил, потом еще, вон он, снова шепот. Теперь точно он.

Так, вон дыра в кронах, канава, пропоротая кораблем, вон обломки, но там все по-старому. Стоп. Неужто движение? Я посмотрел поверх биноков, потом опять в них, поближе к нам на сей раз, где вон деревья рябят.

Это же просто ветер, да?

Я водил биноком туда и сюда, жал кнопки, приближал, удалял, но все время возвращался к тем качающимся деревьям. Так, теперь вот сюда, где овраг, на полпути между ними и мной.

Смотрим здесь.

Я смотрел и смотрел, и в животе у меня так все и крутило, потому што, кажется, я слышал шепот, а может, и не слышал, но все равно смотрел, пока эта рябь по деревьям не добралась до открытого места, а из-за деревьев не показался мэр собственной персоной, на лошади, а за ним еще куча народу и тоже верхами.

И ехали они все прямиком к нам.

12

Мост

МЭР. Не сын его какой-нибудь – сам мэр. В своей чистой шляпе, с чистым лицом, в чистой одежде, сияющих ботинках и с прямой спиной. В Прентисстауне его не то штобы часто видят в последнее время, если только вы не из его ближнего круга, но коли все-таки видят, он всегда выглядит вот так, даже чрез пару биноков. Будто он знает, как содержать себя на уровне, а вы – ясное дело, нет.

Я еще защелкал кнопками, пока не приблизил так, што дальше некуда. Пятеро, нет, шестеро мужчин – тех, што занимаются этими их дикими упражнениями у мэра в доме: я есмь   круг,  и круг   есть   я… Мистер Коллинз, мистер Макинерни, мистер О’Хеа и мистер Морган, все на лошадях, само по себе редкое зрелище, потому как лошадей в Новом свете нелегко сохранять в живых и личный табун мистера Прентисса охраняет целая банда мужчин с ружьями.

И конечно, мистер чертов Прентисс-младший едет рядышком с отцом, щеголяет фингалом там, куда засветил ему Киллиан. И на том спасибо.

Но это значит, што на ферме все кончено. Што бы ни случилось с Беном и Киллианом, с ними всё. Я опустил бинок и попытался это проглотить. Вышло плохо.

Бинок к глазам. Группа остановилась и стала переговариваться, разглядывая большущий лист бумаги, – вот, у кого-то же есть карта получше – и…

Нет.

Чертов етьский нет, шутите, што ли? Аарон.

Из чащи следом за ними пешком вышел Аарон.

Чертов вонючий идиотский етьский шлепаный Аарон.

Голова – клубок бинтов, но вот тебе, шагает малость позади кавалькады, руками машет, рот разевает – проповедует не иначе, хоть никто вроде бы и не слушает.

КАК? Как эта скотина вообще выжила? Сдохнет он уже когда-нибудь или нет?

Это все я виноват. Моя идиотская етьская вина, потому што я трус, слабак и дурень, коль скоро Аарон жив и ведет мэра чрез болото по нашим следам. Потому што я его не убил, и он теперь тащится убивать нас.

Мне стало дурно. Согнулся впополам и за живот схватился, даже застонал чутка. В крови так вскипело, што Мэнчи от меня аж попятился.

– Это все я виноват, Мэнчи, – сказал я ему. – Я это сделал.

– Ты виноват, – смущенно брякнул он. Явно повторял за мной, но как же к месту, а?

Я заставил себя снова уткнуться в бинок и увидел, как мэр подозвал Аарона к себе. С тех пор как люди стали слышать мысли животных, Аарон всех их считает нечистыми и близко к ним не подходит, так што мэру пришлось повторить пару раз, но наконец Аарон подошел глядеть на карту. Мэр спрашивал, Аарон слушал.

А потом поднял голову и посмотрел.

Через болотные заросли, через небо,

прямо на вершину холма,

прямо на меня.

Нет, он меня видеть не мог никак, правда же? Разве только в такой вот можный бинок, а таких ни у кого больше не было. Я вообще ничего подобного в Прентисстауне никогда не видал. Не мог он меня видеть.

Но он безжалостно поднял руку и показал, показал, ткнул ею прямо в меня, словно я от него через стол сижу, напротив.

Я даже подумать еще не успел, а уже бежал, назад бежал, вниз по холму, назад к девочке, как мог быстро бежал, на ходу доставая из-за спины нож, а Мэнчи, вопя во всю глотку, за мной по пятам. В чащу и вниз, и вокруг той большой купы кустов… и она все так же сидела на камне, но хоть глаза подняла, когда на нее выбежал.

– Пошли! – я схватил ее за руку. – Скорее, надо уходить!

Она попыталась было вырваться, но я не отпускал.

– Нет! – крикнул. – Уходить! СЕЙЧАС   ЖЕ!

Она принялась дубасить меня кулачонками, пару раз по физиономии попала.

Но я все равно не отпускал.

– СЛУШАЙ! – и я вывалил на нее весь свой Шум, открыл его нараспашку.

Она еще раз мне двинула, но через мгновение уже смотрела, смотрела в мой Шум как он есть, на картину того, што ждало на болотах. Ждало, как же! Што упорно к нам подбиралось… Аарон, который все никак не сдохнет, напрягающий все свои извилины, штобы найти нас, и пришедший на сей раз с верховыми, с людьми, и их много, и они гораздо быстрее нас.

У нее аж вся мордочка сморщилась, словно ей стало вдруг очень больно; она и рот раскрыла, будто вот-вот закричит, но только ничего из него все равно не вышло. Так и не вышло. Никакого Шума, ни звука, ничего вообще.

Не понимаю.

– Не знаю, што там, впереди, – сказал я ей, – я вообще ничего ни о чем не знаю, но што бы там ни было, оно все равно лучше, чем то, што позади. По-любому.

Она слушала, и лицо у нее изменилось – расчистилось почти опять до пустоты, и губы она сжала.

– Идти! Идти! Идти! – разорялся Мэнчи.

Она протянула руку за сумкой, взяла, встала, положила бинок унутрь, сумку на плечо повесила и прямо в глаза мне поглядела.

– Ну, стало быть, ладно, – подытожил я.

И во второй раз за два дня кинулся опрометью к реке, с Мэнчи на хвосте, но на этот раз еще и девчонка не отставала.

На самом деле – обгоняла, и так почти все время – очень уж она быстрая оказалась.

Вверх по холму и вниз – с другой его стороны. Остатки болота на глазах сменялись нормальным лесом. Земля стала куда тверже и для бега пригодней и клонилась, на счастье, вниз, а не вверх – хоть какая-то удача за все последнее время. Слева уже то и дело проглядывала река. Рюкзак молотил меня по спине, да и воздуха уже едва хватало.

Но нож свой я из руки не выпускал.

Клянусь. Клянусь перед богом или перед кем там угодно еще, прямо щас вот клянусь. Если мне удастся еще хоть раз дотянуться до Аарона, я его убью. Никаких колебаний. Без вариантов. Убью. Обещаю.

Я его прикончу.

Я его ушлепаю нахрен совсем.

Вот помяните мое слово.

Пологий склон, по которому мы бежали, стал круче, деревья – листвянее, светлее. Нас сначала приблизило к реке, потом снова увело от нее. У Мэнчи язык вывалился из раззявленной пасти и только што не развевался на бегу. Сердце у меня колотилось по миллиону раз в минуту, ноги собирались при первой возможности расстаться со всем остальным, но мы все равно бежали.

Вот снова вильнули к воде.

– Погоди! – выдохнул я.

Девочка, убежавшая сильно вперед, остановилась. Я доковылял до кромки, огляделся, нет ли кроков, наклонился и отправил несколько полных горстей воды в рот. На вкус преснее, чем должна бы. Кто его знает, што там в ней, из болота все-таки течет, – но пить иногда все равно надо. Ее тишина спорхнула рядом – девочка тоже пила. Я отполз малость в сторонку. Мэнчи тоже нахлебался своего. В промежутках между глотками все мы втроем хрипло хватали ртом воздух.

Я вытер рот, глянул вперед по маршруту: берег там быстро становился каменистым и круто забирал вверх, не побегаешь, а дальше тропинка разрезала склон, подымалась и вилась дальше по верху ущелья.

Я аж сморгнул, когда понял.

Я видел тропинку. Кто-то протоптал там тропинку.

Девочка тоже повернулась и посмотрела. Тропа шла вверх, река – вниз, делаясь глубже, быстрее и завиваясь в водовороты. И там кто-то сделал тропу.

– Это наверняка дорога к другому поселению, – сказал я. – Просто обязана быть она.

И тут вдалеке мы услышали бой копыт. Совсем слабо, но точно его.

Я и слова вымолвить не успел, потому што мы уже были на ногах и неслись по тропе. Река под нами проваливалась все ниже и ниже, а на другом ее берегу вставала бóльшая гора. На нашем лесная чащоба отодвигалась от прибрежных утесов. Тропу тут явно проложили, штобы люди могли спокойно путешествовать вдоль реки.

Она и для лошадей вполне широка, даже шире. Пять-шесть лошадей по ней спокойно в ряд пройдут.

Это даже и не тропа никакая, дошло до меня, а натуральная дорога!

Мы летели по ней, по всем ее изгибам и поворотам: девочка – впереди, я – следом, Мэнчи поспешал последним.

Пока я едва не врезался в нее – еще немного, и сшиб бы вниз.

– Ты чего творишь?! – заорал я и вцепился в нее, штобы обоим не свалиться с обрыва в реку, да еще за ножом следя: не ровен случай убью.

Но дальше я увидел то, што видела она.

Мост. Довольно далеко впереди. Перекинут с одного скалистого края на другой, через реку, футов, наверное, в сотне над ней, а то и больше. Дорога, или тропа, или што она там такое, на нашей стороне заканчивается и превращается в голый камень и густой лес. Проще говоря, идти дальше некуда, кроме моста.

В голове што-то такое шевельнулось – первые начатки мысли.

Копыта стучали уже громче. Позади, в той стороне, откуда надвигался на нас мэр, уже вздымались облака пыли.

– Вперед! – Я промчался мимо нее и припустил со всех ног к мосту.

Мы затопотали по окаймлявшей гребень утеса дороге, вздымая изрядно собственной пыли; Мэнчи несся так, што у него уши по шее распластало.

Но вот наконец и он – и это не какой-нить тебе пешеходный мостик: футов шесть в ширину, по меньшей мере. В основном веревки, натянутые меж деревянных шестов, вогнанных в скалу по обе стороны реки, и туго набитые доски от одного берега до другого.

Я проверил его ногой, ясное дело, но он оказался такой прочный, што даже не спружинил. Более чем достаточно для мальчика, девочки и собаки.

И более чем достаточно для отряда мужчин верхами, как пить дать.

Кто бы его там ни построил – строил он на века.

Я снова глянул вверх по течению, откуда мы прибежали. Пыли прибавилось, копыта гремели громче, шепот мужского Шума набирал силу. Вроде бы даже молодой   Тодд слыхать, но скорее я это себе навоображал – Аарон наверняка сильно отстал, пешком-то.

Но што я хотел, я увидел: мост – единственная переправа через реку, от горизонта до горизонта, на мили, докуда хватает глаз.

Может, и на нашу голову немного удачи свалилось.

– Идем, – скомандовал я, и мы побежали.

Мост был настолько хорошо сделан, што между досками – ни просвета: прям как по дороге идешь. На той стороне девочка встала и уставилась на меня, не иначе прочтя мою мысль в Шуме и ожидая, как мы будем действовать.

Нож я все еще держал – сжимал в кулаке его силу.

Может, удастся все-таки сделать им што-то путное.

Наш конец моста привязан к торчащим из скалы шестам. У лезвия жуткий зазубренный край с одной стороны… Я выбрал узел послабже на вид и принялся его пилить.

Пилил и пилил.

А копыта гремели все громче, разлетаясь эхом по всему ущелью. Ежели моста вдруг не станет… Я вгрызся в веревки с удвоенной силой.

И еще. И еще.

Только вот никакого прогресса у меня не наблюдалось.

– Што за черт?! – я обвинительно воззрился туда, где пилил.

Там почти што ни царапинки. Я потрогал для верности зубец на ноже и укололся: кровь пошла в ту же секунду. Присмотрелся к веревке: похоже, она покрыта слоем какой-то тонкой смолы.

Чертовой тонкой смолы, твердой как сталь, которую нипочем не прорезать.

– Глазам своим не верю, – простонал я и посмотрел на девочку: она стояла с биноком у глаз и глядела вверх по течению вдоль дороги. – Видишь их?

Впрочем, никаких биноков уже было не надо: вон они, скачут, невооруженным глазом видать. Маленькие еще, но растут, не мешкают, грохочут по камню, будто после них хоть потоп.

Три минуты. Может, четыре.

Дерьмо.

Я снова запилил – со всей скоростью и силой, на какую был способен, двигая рукой туда и обратно как можно жестче; пот залил кожу, новые боли охотно присоединились к старым, как будто тех еще было мало. Я пилил, и пилил, и пилил, роняя капли с кончика носа на нож.

– Давай же, давай! – рычал сквозь стиснутые зубы.

Поднял нож. О да! Мне удалось прогрызться сквозь один крошечный участочек смолы на одном малюсеньком узелочке огроменного етьского моста.

– Черт тебя раздери! – сказал я ему.

И запилил дальше. И еще запилил, и еще, и больше того, и пот уже затек в глаза и радостно их щипал.

– Тодд! – вопил Мэнчи, и ужас его так и разбрызгивался по всей округе.

Я пилил. И пилил.

Результат был один: нож в какой-то момент застрял, и я раскровянил себе костяшки об опору.

– ЧЕЕЕЕРТ! – Я бросил его оземь; он запрыгал по камню и улегся у девочкиных ног. – ЧЕРТ ЕГО ВСЕ ПОБЕРИ!!!

Потому што деваться некуда, на этом сейчас всё и кончится.

Всё – кончится.

Конец нашему глупому шансу, который даже и не шанс никакой был.

Лошадей нам не перегнать и чертов этот мегамост не перерезать, и нас сейчас поймают, а Бен и Киллиан уже мертвы, и нас тоже убьют, и мир на том и кончится, вот и весь сказ.

Мой Шум накрыло краснотой, внезапно, безоговорочно и грубо, никогда еще в жизни такого не чувствовал, словно докрасна раскаленное тавро вдавили мне прямо в сердце, и всё, што было больно и страшно, запылало багряным и взревело от ярости на вранье и несправедливость, на то, до чего все это нечестно.

И это всё сейчас свелось в одно.

Я поднял взгляд на девочку, и она аж отшатнулась от той силы, што в нем была.

– Ты, – прошипел я, и меня уже было не остановить. – Это все ты! Если бы ты не объявилась на этом трепаном болоте, ничего этого не случилось бы! Я бы сейчас был ДОМА! Смотрел бы за етьскими овцами, и жил в своем етьском доме, и спал бы на собственной ЕТЬСКОЙ ПОСТЕЛИ!

«Етьской» я, разумеется, не сказал. Сказал по-другому.

– Так ведь НЕТ! – наддал я. – Надо было объявиться ТЕБЕ и твоей ТИШИНЕ! И весь мир полетел К ЧЕРТЯМ!

Я даже не заметил, што надвигаюсь на нее, пока она не отступила. Но глаз от меня не отвела.

И конечно, я ничего от нее не слышал. Ни единого етьского звука.

– Ты – ПУСТОЕ МЕСТО! – Я еще шагнул к ней. – НОЛЬ! Ты просто ПУСТОТА! В тебе ничего нет! Ты ПУСТАЯ, ты НОЛЬ, и мы сейчас умрем НИ ЗА ШТО!

Я и кулаки так стиснул по дороге, што ногти впились в ладони. Я так злился, и Шум у меня был такой бешеный, такой красный, што мне просто надо было на нее замахнуться, ударить ее, избить, заставить ИСЧЕЗНУТЬ эту ее трепаную тишину, пока она не ПРОГЛОТИЛА МЕНЯ И ВЕСЬ ЭТОТ ЕТЬСКИЙ МИР!

Я замахнулся и двинул себя со всей дури по морде.

И еще раз, как раз туда, где меня достал Аарон.

И в третий раз, рассадив обратно губу, над которой вчерась утром потрудился заявленный Аарон.

Идиот, никчемный, етьский идиот!

И еще раз добавил – достаточно, штобы сбить самого себя с ног. Я упал, приземлился на руки и сплюнул кровью на камни.

Поднял глаза на нее, тяжело дыша.

Ничего. Смотрит на меня, и ничего.

Дальше мы оба повернулись и поглядели на тот берег. Они там уже наверняка ясно видели мост. И нас на другой стороне видели. А мы – лица всадников. И трескотню их Шума слышали, летевшую к нам по реке. Мистер Макинерни, мэров лучший конник, вел кавалькаду, сам мэр – позади, спокойный, словно на воскресную прогулку выехал.

Минута. Но, скорее всего, меньше.

Я попробовал встать, но оказался слишком усталый. Смертельно усталый.

– Можем попробовать бежать, – сплюнул я еще немного крови. – Ну, хоть попытаться-то можно.

Тут-то у нее лицо наконец изменилось. Рот распахнулся, глаза тоже; внезапно она рванула на себя сумку, запустила туда руку.

– Што. Ты. Делаешь, – сказал я.

Она выдернула на свет костровую коробку, оглянулась кругом, нашла приличных размеров камень. Поставила коробку наземь, замахнулась.

– Нет, погоди, – вскричал я, – мы могли бы…

Камень ухнул вниз, коробка треснула. Она схватила ее, разломала руками еще больше – оттуда потекло што-то жидкое, – потом кинулась к мосту, стала поливать этим узлы на веревках ближайшего шеста, а последние капли лужицей налила у подножия.

Всадники неслись к мосту, неслись к мосту, неслись к мо…

– Скорее! – крикнул я.

Она повернулась ко мне, жестом велела отодвинуться дальше. Я отполз, схватил Мэнчи за загривок, потащил за собой. Она и сама отскочила, держа обломки коробки на вытянутой руке. Нажала кнопку. Што-то тикнуло, она подбросила коробку и прыгнула ко мне.

Лошади достигли моста…

Девочка приземлилась практически поверх меня, а дальше мы смотрели, как костровая коробка падает… падает… падает… в лужицу жидкости, тикая по пути…

Конь мистера Макинерни уже поставил ногу на мост…

Коробка упала в лужу…

Тикнула еще раз…

И…

ВВВВУУУХХХХХ!!!

Весь воздух разом высосало у меня из легких, когда огненный шар размером ГОРАЗДО больше, чем можно подумать по крошечной лужице жидкости, на мгновение выключил весь мир…

БАМММММ!!!

Веревки и шест разнесло в клочья, нас окатило горящими щепками и разом стерло все мысли, звуки и Шум заодно.

Когда мы сумели наконец открыть глаза, мост горел так, што уже весь кренился на сторону, а конь Макинерни пятился назад и спотыкался, пытаясь умять собой подальше еще четыре или пять лошадей.

Пламя ревело дикой яркой зеленью и обдавало немыслимым жаром, хуже всякого солнечного ожога, я думал, мы сейчас сами загоримся, и в это время наш конец моста оторвался и ухнул в пропасть, унося с собой и Макинерни, и его животину. Мы сидели и смотрели, как они падают в реку внизу – слишком далеко, штобы остаться в живых. С их стороны мост все еще висел и шлепал по каменному откосу, но пылал так свирепо, што еще пара секунд, и ничего от него не останется, только пепел. Мэр, и евойный сын, и все остальные – все пятились дальше от края.

Девочка слезла с меня, и мы немного полежали, просто дыша, кашляя и пытаясь совладать с головокружением.

Вот срань господня.

– В порядке? – спросил я у Мэнчи, которого так и держал за шкирман.

– Огонь, Тодд! – отозвался он.

– Ага, – выкашлял я. – Большой огонь! Ты в порядке? – бросил я девочке, которая стояла на четвереньках и кашляла. – Черт, што это вообще было?

Но она, конечно, не ответила.

– ТОДД ХЬЮИТТ! – донеслось с той стороны ущелья.

Это мэр изволил впервые в жизни обратиться ко мне персонально и орал теперь сквозь дым и жар, от которых приходилось отворачивать лицо.

– Мы с тобой еще не закончили, молодой Тодд, – сообщил он, перекрывая треск пожара и рев реки внизу. – Далеко не закончили.

Он был все такой же спокойный и чертовски чистый и выглядел, будто так просто не бывает, штобы он вдруг не получил, чего хочет.

Я встал, вытянул руку и показал ему некий весьма выразительный жест, но он, наверное, не увидел, так как картину заволокло тучами дыма.

И еще раз закашлялся, плюнул кровь.

– Нам надо идти дальше, – прохрипел. – Может, они повернут назад, может, других путей через реку нет, но ждать, пока это выяснится, мы не станем.

В пыли валялся нож. Стыд навалился на меня сразу весь, как еще одна, новая, боль. Все, што я ей сказал… Я поднял его и сунул обратно в ножны.

Она так и сидела, опустив голову, и тихо кашляла. Я поднял ее мешок, протянул ей – бери.

– Пошли, – сказал я. – Давай хоть от дыма отойдем.

Она подняла голову, посмотрела.

Я ответил тем же.

Рожа у меня горела, и вовсе не от огня.

– Прости, – я отвел глаза от ее лица, пустого, спокойного, как обычно.

Я повернулся спиной и пошел.

– Виола, – раздалось позади.

Я крутанулся волчком, уставился на нее:

– Чего?

Она смотрела на меня, открывала рот, говорила…

– Виола, – сказала она. – Так меня зовут.

Часть III

13

Виола

На   это   я ничего   не   говорил, наверное, целую минуту. Она, впрочем, тоже. Огонь горел, дым подымался вверх, у Мэнчи язык болтался набекрень, потрясенно подрагивая. Потом я наконец сказал:

– Виола.

Она кивнула.

– Виола, – произнес я еще раз.

Она больше кивать не стала.

– Я – Тодд, – представился я.

– Я знаю.

В глаза она мне как-то особо смотреть не стремилась.

– Стало быть, говорить ты умеешь? – уточнил я, но получил в ответ только короткий быстрый взгляд.

Я посмотрел на горящий мост, на дым, уже ставший сплошной дымовой завесой между нами и тем берегом. Вот даже и не знаю, мне с того спокойней или как? И што лучше, видеть мэра и его людей или не видеть?

– Это было… – начал я, но она уже встала и протянула руку – мешок, дескать, давай.

Я понял, што до сих пор держу его, и отдал.

– Нам надо уходить, – сказала она. – Подальше отсюда.

У нее был довольно забавный акцент, не такой, как у меня или у кого угодно еще в Прентисстауне. Губы вроде как придавали другой очерк буквам, пикировали на них эдак сверху, сминали в определенную форму, объясняли, што им говорить. В Прентисстауне не так: всякий словно подкрадывается к словам, штоб оглоушить сзади по затылку.

Мэнчи, кажется, был от нее в восторге.

– Подальше, – поддакнул он низким голосом, глядя на нее так, словно она вся была сделана из еды.

Я чуть было не начал выспрашивать у нее всякое, ну, типа, раз она соблаговолила заговорить, можно забросать ее всеми вопрошаниями, какие только сможешь придумать, насчет кто она, откуда, чего вообще случилось и так далее, пока не кончатся. Мой Шум весь был битком набит этими вопрошаниями, они так летели в нее, што твоя дробь, но изо рта у меня столько всего хотело выпрыгнуть разом, што так и не выпрыгнуло ничего, а она повесила мешок на плечо и глядела в землю, а потом просто прошла мимо меня, мимо Мэнчи и дальше, на дорогу.

– Эй.

Она остановилась, обернулась.

– Подожди меня.

Я взвалил на спину рюкзак, нащупал нож в ножнах на пояснице, повел плечами умостить поклажу поудобнее, бросил: «Пошли, Мэнчи», – и потопал по дороге за ней.

По эту сторону реки тропа неторопливо отворачивала от обрыва и ныряла в поросший какими-то кустиками ландшафт, а дальше – вокруг и прочь от большей горы, нависавшей по левую руку.

Добравшись до поворота, мы оба как один остановились и обернулись. Мост еще горел вовсю, болтаясь на обрыве напротив, што твой огненный водопад. Огонь уже вскарабкался по всей длине до самого верха – злой и зеленовато-желтый цветом. Дым висел так густо, што и не разобрать, чем там мэр с его людьми занимаются: уехали, или ждут, или чего. По идее, оттуда должен был доноситься Шум, хоть тихо, хоть шепотком, но с тем же точно успехом мы могли его и не слышать – за всем этим треском огня и бурливой водой на дне ущелья. Пока мы любовались картиной, огонь доел опоры на том берегу, дерево громко лопнуло, и горящий мост полетел вниз, стукаясь об откос, и с плеском шлепнулся в реку, выдав напоследок еще облако дыма и пара, штоб уж окончательно испортить нам обзор.

– Што было в той коробочке? – спросил я.

Она открыла было рот, но снова закрыла и отвернулась.

– Все в порядке, – заверил я. – Я тебя не трону.

Она посмотрела на меня, и мой Шум как раз был доверху полон того, што едва не случилось несколько минут назад, когда я и правда собирался ее тронуть, – еще чуть-чуть, и я бы…

А ну его.

Мы больше не сказали ни слова. Она пошла прочь, а мы с Мэнчи – за ней, по тропинке, в кусты.

Хоть ты знай, што она говорить умеет, хоть не знай, а с этой ее тишиной оно ничем не помогло. Што с того, што у нее голова словами набита, если слышать их можно, только когда она говорит? Она шла впереди, я пялился ей в затылок, а сердце все так же бежало за ней, за ее безмолвием, протянув ручки, будто потеряло што-то ужасное, што-то настолько печальное, што впору заплакать.

– Плакать, – буркнул Мэнчи.

Затылок по-прежнему двигался вперед, как ни в чем не бывало.

Дорога все еще была широка, и лошадям впору, но ландшафт кругом сделался каменистее, а траектория – извилистей. Где-то справа внизу до сих пор грохотала река, но мы от нее потихонечку удалялись, уходя все глубже в каменные стены, подчас подступавшие с обеих сторон, словно идешь по дну коробки. Из каждой расселины торчали низенькие колючие елки, а вокруг их стволов вились какие-то желтые лозы, все в шипах, и такие же желтые саблезубые ящерицы чиркали по камню и шипели нам в спину. Кусать! – угрожающе свистели они. Кусать!  Кусать!

Што тут ни потрогай, обо все обрежешься.

Минут через двадцать-тридцать дорога еще расширилась, а по сторонам показались деревья, реденькие, но настоящие; лес явно подумывал, не начаться ли заново. Еще появились трава и камни – достаточно низкие, штобы сесть. Это мы, в общем, и сделали. Сели.

Я вытащил из рюкзака шматок сушеной баранины и отрезал по полоске себе, Мэнчи и девочке. Она взяла, ни слова не говоря, и какое-то время мы сидели порознь, ели.

Я – Тодд Хьюитт, думал я, закрыв глаза и жуя, а заодно стесняясь своего Шума, раз уж теперь ясно, што она может его слышать… и што она может о нем подумать, тоже.

Тайно подумать, заметим, втихую.

Я – Тодд Хьюитт.

Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

Што, кстати сказать, чистая правда. Время-то, оно идет, даже когда ты на него не смотришь.

Откусил еще мяса.

– Никогда раньше не слышал такого имени: Виола, – сказал, глядя в землю. Ну, или на мясо. Она не ответила, и я невольно поднял глаза.

И увидел, што она на меня смотрит.

– Чего?

– Твое лицо.

– Чего – мое лицо? – нахмурился я.

Она сделала два кулака и немного побила себя ими по щекам – понарошку, конечно.

Я залился краской.

– Ну. Да.

– И еще раньше. От… – Она запнулась.

– От Аарона.

– Аарон! – гавкнул Мэнчи, и она немножечко вздрогнула.

– Это так его звали, да?

Я кивнул, жуя:

– Ага. Так и звали.

– Он никогда его вслух не произносил. Но я знала.

– Добро пожаловать в Новый свет. – Я укусил еще, оторвал особенно тугой кусок зубами, охнул, потому што попал на больное место во рту, выплюнул кусочек баранины и изрядно крови.

Она проводила плевок взглядом, отложила еду, полезла в сумку и извлекла маленькую синенькую коробочку, чуть побольше, чем зеленая, костровая. Открывалась она кнопкой, а унутри оказались помимо всего прочего белая пластиковая материя и небольшой металлический скальпель. Со всем этим она встала и направилась ко мне.

Когда она потянулась к моей физиономии, я отодвинулся.

– Перевязка, – сказала она.

– У меня свое есть.

– Это лучше.

Я еще отодвинулся.

– Ты, – посопел носом. – Ты типа осторожнее…

И головой для выразительности покачал.

– Болит?

– Ага.

– Вижу. Сиди тихо.

Она рассмотрела попристальнее мой опухший глаз и скальпелем отрезала кусок материала. Собралась уже приложить мне это к глазу, но я невольно опять отодвинулся от ее касания. Она промолчала и просто стояла так, протянув ко мне руки, ждала. Я вдохнул поглубже, глаза закрыл и придвинулся обратно.

Бинт лег на распухшее место, и там мгновенно стало прохладнее, боль начала отползать, словно ее перышком отгоняли, так – шшшууухх! Еще один – на порез у линии волос; пальцы обмахнули лицо, и еще один – под нижней губой. Это все было так хорошо, што я даже глаза открыть забыл.

– Для зубов у меня ничего нет, – предупредила она.

– Ничего, – почти прошептал я. – Блин, это реально круче моих.

– Они частично живые, – ответила она. – Синтетическая человеческая ткань. Когда ты вылечишься, они отомрут.

– Угу, – буркнул я, как будто и вправду понял, про што она толкует.

Последовало уже более долгое молчание, достаточно долгое, штобы я открыл глаза. Она уже сидела опять на своем камне и наблюдала за моей физиономией.

Мы подождали. Видимо, так оно и было надо.

А оно правда было, потому што, подождав немного, она заговорила сама.

– Мы разбились, – тихо сказала она, глядя в сторону; потом кашлянула и повторила: – Мы разбились. Был пожар, мы летели низко. Думали, что обойдется, но что-то случилось с предохранительным шлюзом, и… – Она раскрыла руки, показать, што было после «и». – Мы разбились.

Замолчала.

– Это были твои ма и па? – спросил я через некоторое время.

Но она только посмотрела в небо, пустое и синее, с облачками, похожими отсюда на кости.

– А когда встало солнце, пришел тот человек.

– Аарон.

– Это было ужасно дико. Он орал, вопил, а потом ушел. Я попробовала убежать. – Она сложила руки. – Я все время пыталась, штобы он меня не нашел, но только ходила кругами. И где бы я ни спряталась, он меня находил, не знаю как, пока я не нашла эти… хижины.

– Строения спаклов, – подсказал я, но она меня на самом деле не слушала, только посматривала временами.

– Потом пришел ты, – закончила она. – Ты и твоя говорящая собака.

– Мэнчи, – представилась говорящая собака.

Я заметил, што она была очень бледная. А когда наконец посмотрела на меня в упор, глаза ее были мокры.

– Что это за место? – спросила она, и голос у нее был такой… малость сипловатый. – Почему животные разговаривают? Почему я слышу твой голос, когда у тебя губы не шевелятся? Почему я слышу твой голос целой… целой кучей? Все слова друг на дружке, словно одновременно говорят девять миллионов тебя? Почему, когда я смотрю на тебя, я вижу картинки других вещей? Почему я видела, что тот человек…

Голос растаял. Она подтянула колени к груди и обхватила руками. Надо скорее отвечать, а то она опять начнет качаться.

– Мы – поселенцы, сеттлеры, – начал я; она на это подняла глаза, но колени не отпустила (спасибо, хоть не качается). – Приземлились тут основать Новый свет. Лет двадцать назад или типа того. Но здесь были чужие. Инопланетяне. Спаклы. И они… не хотели, штобы мы тут были.

Я пересказывал то, што знает каждый мальчишка в Прентисстауне, – историю, которую даже такой тупица, как ваш покорный, выучил назубок.

– Люди годами пытались жить мирно, но спаклы отказывались. И тогда началась война.

На этом слове она опять опустила глаза. Я продолжал:

– Спаклы воевали микробами. Болезнями. Такое у них было оружие. Они выпустили микробов, которые делали разные вещи. Один должен был, по идее, уничтожить всю нашу скотину, но от него животные только начали говорить. – Тут я посмотрел на Мэнчи: – Што совсем не настолько весело, как кажется. А еще от одного начался Шум.

Я посмотрел на нее. Подождал. Она ничего не сказала. Но мы вроде как оба знали, што будет дальше, потому как эта тема уже всплывала.

Я поглубже вдохнул.

– Этот убил половину мужчин и всех женщин, в том числе и мою ма, и открыл мысли выживших всему миру.

Она уткнулась подбородком в колени.

– Иногда я слышу его ясно, – сказала. – Иногда могу точно сказать, што ты думаешь. Но не всегда. По большей части это просто…

– Шум, – подсказал я.

Она кивнула.

– А инопланетяне?

– Нет больше инопланетян.

Еще кивок. Мы еще минутку посидели, игнорируя очевидное, пока это не стало совсем уже невозможно.

– Я умру? – тихо спросила она. – Он и меня тоже убьет?

Слова в ее произношении звучали по-другому, но значили все равно то же, и мой Шум сказал возможно, но я заставил рот произнести:

– Не знаю.

Она смотрела на меня, ожидая большего.

– Я правда не знаю, – с нажимом выговорил я. – Если бы меня на прошлой неделе спросили, я бы сказал – да, точно. Но сегодня… – Я поглядел на рюкзак, в котором пряталась книга. – Я не знаю. – Посмотрел на нее: – Надеюсь, што нет.

Но возможно, встрял мой Шум. Возможно, ты и вправду умрешь. И хотя я попытался прикрыть его другим Шумом, это было так ужасно нечестно, што умять его вглубь не слишком удалось.

– Прости.

Она не ответила.

– Но возможно, если мы доберемся до следующего поселения… – начал я, но не закончил, потому што ответа на самом деле не знал. – Ты пока не заболела. Это уже што-то.

– Ты должен предупредить их. – Это она сказала себе в колени.

– Што?

– Когда ты пытался читать ту книгу, раньше…

– И вовсе я не пытался… – выдал я как-то слишком громко.

– Внутри тебя все равно было видно слова. И слова были «ты должен предупредить их».

– Я знаю! Я знаю, што там написано.

Ну, конечно, «ты должен предупредить их». Естественно! Дубина.

– Мне показалось, ты не…

– Я умею читать!

Она подняла руки:

– Ладно.

– Правда!

– Я просто хотела сказать…

– А вот и не надо ничего говорить! – нахмурился я; Шум вскипел, подбросил Мэнчи на ноги.

Я, впрочем, тоже встал, схватил рюкзак, забросил на спину.

– Нам пора двигать.

– Кого предупредить? – Она все еще сидела. – И о чем?

Я не удостоил ее ответом (все равно я не знал никакого ответа), потому што над нами што-то звонко щелкнуло, громко так, металлически, а в Прентисстауне это означает только одно: кто-то взвел затвор.

Стало быть, на скале над нами стоит кто-то со взведенным ружьем и смотрит вниз, и ствол направлен на нас.

– Што меня сечаш больше всего занимает в ентом раскладе, – послышался голос из-за ствола, – это што два щенка о себе возомнили, вот так взямши и спаливши мне мост?

14

Не на том конце ствола

– Ружье!  Ружье!  Ружье!  – орал Мэнчи, скача в пыли.

– Я сечаш твою зверюгу успокою, – сказало ружье, чье лицо разглядеть было никак нельзя – ровно за ним стояло солнце. – Вы же не хотите, штобы с ним чего случилось, а?

– Тихо, Мэнчи, – приказал я.

– Ружье, Тодд? – прокомментировал он. – Бум, бум!

– Знаю. Заткнись.

Он заткнулся. Стало тихо.

Кроме моего Шума стало тихо, ага.

– Сдается мне, этой конкретной паре щенков был задан вопрос, – продолжал голос. – И я все еще жду ответа.

Я посмотрел на девочку. Она пожала плечами, хотя руки мы с ней, надо заметить, держали вверх.

– Чего? – уточнил я.

Ружье сердито рыкнуло.

– Вопрос был, – донесло оно, – с какого ляда вы решили, што можно вот так жечь чужие мосты?

Я не ответил. Девочка тоже промолчала.

– Думаете, я в вас палочкой тычу? – Ружье красноречиво повело дулом вверх-вниз.

– За нами гнались, – сказал я за неимением лучшего варианта.

– Гнались, да? И кто же это за вами гнался?

Вот как на это отвечать? Што опаснее, правда или ложь? На чьей стороне ствол – мэра или как? Кому мы будем подарком? Интересно, оно вообще про Прентисстаун слыхало?

Опасное место этот мир, когда так мало знаешь.

Например, почему так тихо-то?

– О, про Прентисстаун мы слышали, – сообщило ружье, с неприятной точностью прочитав мой Шум, и еще раз перещелкнуло затвор, видимо, собираясь, о боже, стрелять. – Так што ежели вы оттуда…

Тут заговорила девочка и сказала такое, отчего я сразу начал думать о ней как о Виоле, а не просто девочке.

– Он спас мне жизнь.

Я спас ей жизнь. Сказала Виола. Вот так-то.

Любопытно как такие штуки работают.

– Спас, стало быть? – сказало ружье. – А откуда ты знаешь, што он не для себя ее спасал?

Девочка, Виола, посмотрела на меня, наморщив лоб. Моя очередь пожимать плечами.

– Хотя нет. – Голос ружья изменился. – Нет, гм-гм, нет, не вижу я в тебе этого, да, мальчик? Потому как ты все еще мальчик-щеночек, правда?

Я сглотнул:

– Я буду мужчиной через двадцать девять дней.

– Нечем тут гордиться, щеночек. По крайней мере, там, откуда ты родом.

И тут он опустил ствол от лица.

И вот почему было так тихо.

Потому што он – женщина.

Он – взрослая женщина.

Он – даже старая женщина.

– Я тебе буду особо признательна, если будешь звать меня «она». – Она до сих пор казала на нас ружьем с уровня груди. – И далеко не настолько старая, штобы тебя не пристрелить.

Она рассмотрела нас поближе, изучила меня сверху вниз и обратно, заглянула в Шум с мастерством, какое я до сих пор только у Бена встречал. Лицо ее принимало всевозможные формы, словно она обдумывала меня, оценивала – совсем как у Киллиана, когда он пытался понять, вру я или нет. Зато у этой женщины совсем не было никакого Шума, так што кто ее знает, что там, унутри: может, одна пустота, а может, она там песни про себя горланит…

Она повернулась к Виоле. Последовал еще один долгий взгляд.

– Как оно всегда со щенками, – она вернулась ко мне, – тебя читать легко, как новорожденного, мой мальчик. Но ты, малышка… – она снова посмотрела на Виолу, – твоя история понеобычней будет, правда?

– Я тебе с удовольствием ее расскажу, если ты перестанешь тыкать в нас ружьем, – сказала Виола.

Это было так круто, што даже Мэнчи изумленно уставился на нее. У меня так просто отвалилась челюсть.

Сверху донесся смешок. Старуха хихикала себе под нос. Одета она была, кажись, в настоящую пыльную кожу, тертую и потресканную от многих лет носки. На голове – шляпа с полями, на ногах – сапоги типа «сдохни, грязь». Как будто она просто фермер такой, все дела.

Ружье, впрочем, не убрала.

– Вы, значит, сбежали из Прентисстауна? – Она снова посмотрела в мой Шум.

Прятать его смысла никакого не было, так што я взял и выложил ей поближе, от чего мы там бежим, што случилось с мостом, кто за нами гнался.

Она все это увидела, я уверен, но што увидел я, так только морщинки вокруг рта и сощуренный глаз.

– Значит, так, – заявила она, «сломав» ружье об руку и принявшись спускаться со своей кручи. – Не скажу, што вы меня с мостом ничуть не рассердили. Я ажно с фермы БУМ услыхала, да уж, будьте-нате…

Она соскочила с последней каменюки и встала чуть поодаль от нас. Сила ее взрослой тишины была такова, што я стал пятиться, даже не заметив, што решил это сделать.

– …но в единственное место, куда он вел, уже лет десять как ходить не стоило. Оставила его из одной только надежды. – Она снова окинула нас взглядом с головы до ног. – И кто скажет, што я была не права?

Руки мы так и держали вверх, потому как кто ее такую знает, што у нее на уме, а?

– Я спрошу это только один раз. – Она еще раз с треском «собрала» ружье. – Мне это понадобится?

– Нет, мэм, – сказала Виола.

Мэм? – про себя удивился я.

– Это как «сэр», красавчик, – женщина повесила ружье за лямку через плечо, – только когда обращаешься к леди.

Она присела на корточки, к Мэнчи:

– Ну а ты кто у нас будешь, щеночек?

– Мэнчи, – бухнул он.

– Ну, да, это уж точно ты, верно, малыш? – Она энергично его почухала. – Ну, а вас, щеночки? – На нас она при этом не смотрела. – Как ваши добрые матушки звали вас – величали?

Мы с Виолой переглянулись. Это как плата – выдать свое имя… но, может, и нормальная цена за то, штобы в тебя перестали тыкать ружьем.

– Я – Тодд. Это – Виола.

– Ясно, как день божий, – сказала женщина, уже заставившая к тому времени Мэнчи опрокинуться на спину и подставить под почес пузо.

– Есть еще другой путь через реку? – тревожно спросил я. – Еще какой-то мост? Потому как те мужчины…

– Я – Матильда, – перебила меня она, – но кто меня так кличет, те меня не знают, так што можете звать меня Хильди, и, кто знает, когда-нибудь, может, заслужите право пожать мне руку.

Я еще раз глянул на Виолу. Вот как понять, сошел с ума человек без Шума или нет?

Старуха опять хихикнула:

– Очень ты у нас смешной, малец. – Она наконец оторвалась от Мэнчи, который перевернулся на ноги и уставился на нее полным абсолютного обожания взором. Всё, пропал пес.

– Но на твой вопрос скажу, што в паре дней отсюда вверх по течению есть мелкий брод, а вот мостов далеко еще нет, ни в одну сторону, ни в другую.

Она обратила взгляд снова на меня, такой ясный и твердый, и еще улыбочка эта маленькая на губах. Наверняка снова читала мой Шум, хоть я и не чувствовал тычка и вторжения, как когда этим занимаются мужчины.

Она смотрела, а до меня начали доходить кое-какие вещи, и не только доходить, а и складываться в цельную картину. Видимо, Прентисстаун и правда изолировали из-за Шума… потому как вот передо мной взрослая женщина, которая явно пока ни от чего не умерла. Меня привечает, но дистанцию держит и вообще готова встречать чужаков с той стороны ружьем.

Ежели я заразный, Виола уже наверняка от меня эту заразу подцепила, и пока мы тут лясы точим, уже умирает. И в том, другом поселении мне почти наверняка будут не рады и сразу попросят на выход, и на том все и кончится. Путешествие мое кончится, не успею я понять, куда мне идти.

– О, в поселении тебе рады точно не будут, – сказала женщина. – Тут уж никаких «почти наверняка». – И тут она мне подмигнула. Нет, правда подмигнула! – Но то, чего ты не знаешь, тебя точно не убьет.

– На што спорим? – буркнул я.

Она от меня отвернулась и полезла обратно, на свой утес. Мы проводили ее глазами до самого верха.

– Вы-то как, идете? – осведомилась она, будто давно уже пригласила нас следовать за собой, а мы ее только ждать заставляем.

Я посмотрел на Виолу.

– Мы ведь и собирались идти в поселение, – сказала та. – Рады нам там или не рады.

– Ну, так туда вы и пойдете, – донеслось сверху. – Но што вам, щеночкам, сейчас нужнее нужного, так это хорошенько выспаться и отожраться. Даже слепой увидит.

Идея про сон и еду была до ужаса соблазнительна. Я даже на секунду забыл, што она недавно тыкала в нас ружьем. Но только на секунду. Нам и без того есть о чем подумать. И решать надо мне, за обоих.

– Мы будем держаться дороги, – сказал я Виоле тихо.

– Я даже не знаю, куда мы вообще идем, – так же тихо возразила она. – А ты? Только честно?

– Бен говорил…

– Вы, щеночки, двигаете сейчас ко мне на ферму, грузите в себя достаточно корма, дрыхнете на настоящей кровати – хотя она не особо-то мягкая, за это я вам поручусь, – а поутру мы с вами пойдем в поселение.

Вот так она его и сказала, это слово, да еще глаза пошире открыла, словно мы сами себя выставили на посмешище, што так его называем.

Мы так с места и не двинулись.

– А вы вот каковски на это посмотрите, – посоветовала она. – У меня вона ружо есть. – Она для наглядности им помахала. – Но я вас по-хорошему приглашаю.

– Почему бы нам не пойти с ней? – прошептала Виола. – Хоть посмотрим.

Мой Шум даже подскочил немного.

– На што посмотрим?

– Мне бы не помешала ванна. И нормальный сон тоже.

– И мне бы тоже, – согласился я. – Но за нами гонятся люди, которых один обрушенный мост вряд ли остановит. И потом, мы о ней ничего не знаем. Она, может, убийца какая.

– Кажется, с ней все в порядке, – Виола еще раз на всякий случай посмотрела. – Слегка ку-ку, но не то штобы опасно ку-ку.

– Ничего с ней не «кажется». – Я, если честно, слегка разозлился. – Люди без Шума вообще не «кажутся», не видно их, ненормальные они какие-то.

Она нахмурилась и сжала зубы.

– Ну, кроме тебя, конечно, – поспешил добавить я.

– Каждый раз… – начала она, но договаривать не стала, а просто тряхнула головой.

– Чего каждый раз? – взвился я, но Виола кинула на меня прищуренный взгляд и повернулась к женщине.

– Погодите, – голос у нее тоже звучал недовольно, – я только свои вещи возьму.

– Эй! – возмутился я (а што я ей жизнь спас, мы уже и думать забыли?). – Минуточку. Нам на дорогу нужно. Мы должны идти в город.

– Дороги – не самый быстрый способ попасть куда-то, – заметила женщина. – Ты, видать, не в курсе.

Виола молчала, только за мешком нагнулась, хмурясь на всю округу. Вот вам, готова уйти с первым же тихим человеком, какого встретила на дороге; чуть ее поманили, и она уже бежит, бросив меня позади.

А о том, о чем я и говорить не хочу, она наверняка не подумала.

– Я не могу идти, Виола, – проговорил я, стиснув зубы и немного себя ненавидя за эти слова; лицо запылало, и, што интересно, повязка при этом отвалилась. – Я же носитель микроба. Я опасный.

– Тогда, наверное, и правда не ходи.

Ух, какое жало вдруг обнаружилось у нее в голосе!

У меня второй раз за день отвалилась челюсть.

– И ты, што же, вот так возьмешь и уйдешь?

Виола отвела взгляд, но не успела раскрыть рот, как заговорила старуха:

– Мальчик-щен, ежели ты боишься, што нас всех перезаражаешь, тогда пусть твоя подружка идет впереди со старой Хильди, а ты держись от нас сзади, поодаль, а песий щен путь тебя охраняет.

– Мэнчи! – сказал Мэнчи.

– Какая разница, – сказала Виола и полезла наверх по камням.

– И я тебе уже говорила, – заметила женщина. – Я Хильди, а не старуха.

Виола выбралась наверх, и они просто ушли, вот так.

– Хильди, – сказал мне Мэнчи.

– Заткнись, – сказал я.

И поскольку выбора у меня не было, я полез за ними следом.

Так мы и шли, по куда более узкой тропинке через кусты и скалы: Виола и старая Хильди – вместе, где было можно, мы с Мэнчи – сильно сзади. Плелись, хрен его знает куда, к каким новым опасностям, а я всю дорогу оглядывался, словно ожидал увидеть догоняющих нас мэра и мистера Прентисса-младшего… и Аарона…

Не знаю… А чего тут знать? Как Бен с Киллианом вообще могли подумать, што я к такому готов? Конечно, постель и горячая еда стоят того, штобы тебя за них пристрелили, но это все равно может оказаться ловушкой, а мы – такие дураки, што заслужили в нее угодить.

А еще за нами гонятся, и нам, по-хорошему, надо бежать.

Но, может, через реку и правда нет другого пути.

А Хильди могла нас заставить, но не стала. А Виола сказала, што с ней все в порядке, и кто их разберет, вдруг один не-Шумный человек может читать другого?

Видите? Што тут вообще можно знать?

И кому какое дело, што там говорит эта Виола!

– Ты только погляди на них, – сказал я Мэнчи. – Быстро они столковались. Будто давно потерянные родственники или типа того.

– Хильди, – сказал Мэнчи.

Я попытался шлепнуть его по крупу, но он убежал вперед.

Виола и Хильди о чем-то толковали, но мне было слышно только тихий ропот слов, да и то иногда. Не знаю, о чем они там говорили. Будь они нормальные Шумные люди, не важно, насколько ты от них далеко, мы бы могли все общаться вместе и ни у кого бы не было секретов. Все бы так и так болтали, хочешь ты того или нет.

И никого не оставили бы за бортом. Никого не бросили бы на дороге одного при первой же возможности.

Мы шли вперед.

Я начал думать дальше.

Пусть они отойдут еще немного.

Мне тут надо подумать.

Потому как со временем оно все проваливается потихоньку унутрь и там варится.

Теперь, когда мы нашли Хильди, возможно, она сумеет позаботиться о Виоле. Они же как две горошины в одном стручке, а? Не такие как я. И пусть Хильди теперь помогает ей добраться туда, откуда она там, потому што я-то точно не могу. Не в моих это силах. Нет мне нигде другого места, окромя Прентисстауна, потому што у меня унутри зараза, которая ее убьет или уже убивает, и вообще всех убьет, кого я еще могу встретить. У меня микроб, который не даст мне войти в то поселение, и вообще ни в какое, и спать я буду у старой Хильди в амбаре с овцами да яблоками.

– Такие дела, Мэнчи, – проворчал я и остановился; в груди у меня стало как-то тяжело. – Нет тут никакого Шума, кроме моего собственного. – Я вытер пот со лба. – Идти нам с тобой некуда. Вперед – нельзя. И назад – тоже.

Я плюхнулся на камень и осознал всю тщету происходящего.

– Нету для нас с тобой места. И ничего нету.

– Есть Тодд, – сообщил Мэнчи, вертя хвостом.

Это нечестно. Это просто вот нечестно. Совсем.

Единственное твое место на свете – это куда ты все равно никогда не сможешь вернуться.

Так што ты всегда один, на веки вечные. Зачем ты со мной это сделал, Бен? Што я такого плохого тебе сделал?

Я вытер глаза рукавом.

Хоть бы Аарон с мэром догнали и поймали меня.

Хоть бы все уже кончилось.

– Тодд? – это Мэнчи подобрался ко мне, сунул морду в лицо и попытался обнюхать.

– Иди нахрен, – я попробовал его оттолкнуть.

Хильди с Виолой уже ушли далеко вперед. Если я сейчас не встану, могу их вовсе потерять.

Я не встал.

Отсюда до сих пор слышно их разговор… Он потихоньку делался тише; никто явно не оглядывался, посмотреть, иду я там еще или нет.

Хильди, услышал я, и девочка – щен и чертова   текучая   труба и снова Хильди и сожгли   мост.

Я вздернул голову.

Потому што голос был новый.

И я его не слышал. Не ушами в смысле слышал.

Хильди с Виолой еще отошли, но к ним кто-то двигался, кто-то махал рукой, здороваясь…

…и его Шум кричал Привет.

15

Братья по мукам

Это   оказался   старик. Он тоже имел при себе ружье, но нес его дулом вниз, на боку. Шум его вскипел на подходе к Хильди и остался кипеть, а он обнял ее свободной рукой и поцеловал; Шум так и остался жужжать, когда он повернулся поздороваться с Виолой, которая даже отшатнулась малек, когда к ней так тепло и дружески обратились.

Хильди замужем за человеком с Шумом.

За взрослым мужчиной, Шумным как нечего делать.

Но как?

– Эй, мальчик-щен! – крикнула она мне, оборачиваясь. – Будешь там весь день сидеть, в носу ковырять или пойдешь с нами ужинать?

– Ужин, Тодд! – заорал Мэнчи и кинулся со всех ног догонять их.

Я, блин, уже ничего не думал, потому што я не знал, што думать.

«Ишь ты, еще один Шумный парень!» – восхитился старик и зашагал ко мне мимо женщин.

Шум хлестал из него, што твой парад, весь яркий и громкий, полный неуместных приветов и навязчивой приязни. Малец – щен и мост   упал  и труба   течет и брат   по   мукам и Хильди,  моя   Хильди. Ружье он, конечно, нес с собой, но руку уже тянул – здороваться.

Я так обалдел, што и правда ее пожал.

– Тэм меня звать! – старик почти што вопил. – А ты у нас кто будешь, щеночек?

– Тодд, – выдавил я.

– Рад знакомству, Тодд! – Он приобнял меня за плечи и буквально потащил за собой по тропинке.

Я мотылялся рядом, едва удерживаясь на ногах, а он волок меня к Хильди и Виоле, треща без умолку.

– У нас уже много лун не бывало гостей к ужину, так што придется вам извинить нашу скромную хибару. Ни один путешественник ентой дорогой не ходил, почитай што лет десять как, но вам все равно добро пожаловать, щенята! Добро пожаловать!

Мы добрались до остальных, а я так и не придумал, што сказать, и просто переводил взгляд с Хильди на Виолу, на Тэма и обратно.

Я просто хотел, штобы мир хоть иногда брался за ум, – это так плохо, што ли?

– Ничуть не плохо, Тодд-щен, – по-доброму сказала Хильди.

– Как вам удалось не подхватить Шум? – брякнул я: это слова наконец-то пробились наружу из головы прямо через рот.

Сердце во мне так и взмыло, взлетело так высоко, што глаза из орбит повылезли, а в горле встал ком; Шум сделался чисто-белым, весь налившись надеждой.

– Вы нашли лекарство? – У меня чуть голос не сломался на этих словах. – Есть такое лекарство?

– Ежели б было такое лекарство, – сказал Тэм (все еще вопя почти што благим матом), – думаешь, я стал бы вываливать на тебя весь ентот мусор, который у меня из головы хлещет?

– Помоги тебе боже, если б так было, – улыбнулась ему Хильди.

– Это тебе помоги боже, если б ты не могла мне сказать, што я себе там такое думаю, – улыбнулся ей в ответ Тэм, и весь его Шум пузырился любовью. – Нет, щен-малец, – сказал он уже мне. – Нет такого лекарства, или же мне о нем неизвестно.

– Ну, так в Гавани, слыхать, работают над ним. Люди говорят.

– Это какие-такие люди? – прищурился Тэм.

– Талия. Сьюзан Ф. Сестра моя.

Тэм слегка прифыркнул:

– Што и требовалось доказать. Слухи про слухи про другие слухи. Сестра твоя собственное имя сказать правильно не умеет, а не то што другие какие сведения.

– Но, – я так и бегал глазами с одного на другую, не желая отпускать тему, – как тогда вышло, што вы живая? Шум же убил женщин. Всех женщин.

Хильди и Тэм обменялись взглядом, и я услышал, нет, почувствовал, как Тэм што-то такое придушил в своем Шуме.

– Нет, Тодд-щен, – сказала Хильди как-то уж слишком мягко. – Я как раз говорила о том твоей подружке, Виоле. Ей ничего не угрожает.

– Это как же ей может ничего не угрожать?!

– У женщин иммунитет, – вставил Тэм. – Повезло негодницам.

– Нет, не повезло! – Голос у меня вырвался из тисков горла и наддал. – Ничего им не повезло! Все женщины в Прентисстауне подцепили Шум и все до единой умерли от него! Моя ма умерла от него! Может, та версия, которую спаклы выпустили у нас, была сильнее вашей, но…

– Тодд-щен… – Тэм положил руку мне на плечо, штобы остановить, но я стряхнул ее, хотя, што сказать дальше, не знал.

Виола за все это время ни слова не сказала. И даже не посмотрела на меня.

– Я знаю то, што я знаю, – пробурчал я, хоть это-то на самом деле и составляло половину проблемы.

Как такое вообще может быть правдой?

Тэм и Хильди еще раз переглянулись. Я попытался заглянуть в Тэмов Шум, но он потрясающе умел прятать его содержимое, когда кто-то лез унутрь, – вот лучше всех на моей памяти! То, што таки осталось на виду, было сама доброта.

– У Прентисстауна очень грустная история, щеночек, – сказал он. – Много чего там капитально протухло.

– Вы ошибаетесь, – сказал я, но даже голос выдавал, што я сам не знаю, насчет чего такого он ошибается.

– Сейчас не время об этом толковать, Тодд. – Хильди потрепала Виолу по плечу, и та от нее не отстранилась. – Тебе надобно поесть, поспать. Ви говорит, вы много миль шли и совсем не спали. Все будет куда симпатишнее, наемшись да проспамшись.

– Но я ей правда не опасен? – На Виолу я старался не глядеть.

– Ей точно не грозит подхватить твой Шум, – сказала Хильди, и на губах ее забрезжила улыбка. – Вся остальная безопасность будет зависеть от того, насколько хорошо она тебя узнает.

Мне ужасно хотелось, штобы она оказалась права, и ужасно хотелось заорать, што она ошибается, так што я решил вообще ничего не говорить.

– Ну што ж, – нарушил воцарившееся молчание Тэм. – Самое время идти пировать.

– Нет! – возопил я, разом все снова вспомнив. – Нет у нас времени пировать! За нами люди гонятся, если вы вдруг забыли! И они не добра нам хотят! Нет, я уверен, у вас отличный ужин и все такое…

Это я на Хильди посмотрел.

– Тодд-щен… – начала она.

– Никакой я не щен!!! – завизжал я.

Хильди поджала губы и улыбаться продолжила одними бровями.

– Тодд-щен, – повторила она, тише на этот раз. – Ни один человек ниоткуда с той стороны реки никогда не ступит ногой на этот ее берег, ты это понимаешь?

– Ага, – вставил Тэм. – Она дело говорит.

Я некоторое время бегал глазами между ними.

– Но…

– Я стерегу здесь этот мост уже больше десяти лет, щен, – продолжала Хильди. – А до того была его смотрителем еще того дольше. Это часть моей природы – смотреть за тем, што грядет. – Тут она глянула на Виолу: – Никто за вами не идет. Вы оба в безопасности.

– Ага, – снова подтвердил Тэм, качаясь взад и вперед на пятках.

– Но… – опять пошел на заход я, и Хильди закончить мне не дала:

– Время пировать!

Ну, и всё на этом. Виола упорно отводила от меня глаза, руки держала скрещенными на груди, а теперь и вовсе пошла от меня прочь в обнимку с Хильди. Я остался с Тэмом, который с улыбкой ждал, когда я снова открою рот. Ходить мне уже больше совсем не хотелось, вот ни капельки, но все пошли, и што тут поделать, я тоже пошел – вперед, по Тэма и Хильди личной частной тропинке. Тэм опять принялся трещать, Шумя один на целую толпу народу.

– Хильди говорит, ты наш мост взорвал.

– Мой мост, – уточнила Хильди издалека.

– Ага, это она его построила, – подтвердил Тэм. – Только никто им ни в жисть не пользовался.

– Никто-никто? – переспросил я, думая обо всех тех, кто за долгие годы исчез из Прентисстауна – да хоть за те, пока я рос. Никто из них, стало быть, так далеко не ушел.

– Хорошая работа, анжинерная. – Тэм меня будто и не слышал, а может, и правда не слышал, учитывая, как он громогласно изъяснялся. – Жалко, што он сгинул.

– У нас не было выбора.

– О, выбор всегда есть, щеночек, но, судя по тому, што я слышал, вы как раз правильный сделали.

Мы немного прошли молча.

– Вы уверены, што нам ничего не грозит? – конечно, не удержался я.

– Ну, ни в чем нельзя быть точно уверенным, – пожал плечами он. – Но Хильди права. – Он ухмыльнулся слегка печально, как мне показалось. – Не только из-за жженых мостов люди с той стороны реки там и останутся.

Я снова попытался проникнуть к нему в Шум, штобы увидеть, правду ли он говорит, но там было так светло, тепло, так сияло чистотой, што правдой могло оказаться все што захочешь.

Вот уж на што совсем не похоже, так это на прентисстаунских мужчин.

– Не понимаю, – сказал я, все еще пытаясь его глодать. – У вас, видать, другой Шумный микроб был.

– Это што же, мой Шум звучит не так, как твой? – Тэм, казалось, совершенно искренне заинтересовался.

Я просто послушал секунду. Хильди и Прентисстаун и яблоки и овцы и поселенцы и труба   течет и еще Хильди.

– Вы много думаете про свою жену.

– Она – моя звезда небесная, щеночек. Я бы давно заблудился в Шуме, ежели бы она не протянула руку и не спасла меня.

– Как так? – спросил я, гадая, што бы это могло значить. – Вы сражались на войне?

Это его выключило. Шум его разом стал серый и безликий, как пасмурный день, и больше в нем не было видно ничего.

– Сражался, молодой щен. Но о войне не след говорить на свежем воздухе да на солнце.

– Это почему?

– Всем богам молюсь, штобы ты этого никогда не узнал. – Он положил мне руку на плечо, и на сей раз я ее не стряхнул.

– Как вы это делаете?

– Што делаю, щен?

– Делаете Шум таким плоским, што я не могу его прочесть.

Он улыбнулся:

– Годы практики, когда нужно прятать всякое от старой женщины.

– Зато поэтому я так хорошо читаю, – отозвалась впереди Хильди. – Он намастырился прятать, а я – находить.

Они снова вместе расхохотались. Я попытался красноречиво закатить глаза, так штобы Виола увидела, но Виола на меня категорически не смотрела, и я не стал больше пытаться.

Мы тем временем перевалили через небольшой гребень, и перед нами раскинулась ферма – на невысоких холмах, то вверх, то вниз катились поля пшеницы, поля капусты, просто травяные поля с раскиданными там и сям овцами.

– Здорóво, овцы! – заорал им отсюда Тэм.

– Овцы! – отозвались они.

Первым вдоль тропинки показался большой деревянный сарай, такой же непромокаемый и прочный, как мост, будто он собирался стоять тут хоть вечно, попроси кто о том.

– Если вы и его не решите взорвать, – заметила Хильди, все еще похохатывая.

– Хотел бы я на это посмотреть, – подхватил Тэм и тоже заржал.

Я уже, признаться, подустал от этого их хохота по поводу и без.

Тем временем мы подошли к дому – на вид он был совсем, абсолютно другой. Вроде бы и металл, из какого сделаны бензоштанция и Церковь у нас дома, в Прентисстауне, но и близко не такой битый. Половина дома сияла и возносилась в небо, как парус, и там еще была труба, торчавшая вверх и вбок, а потом вниз, кашлявшая дымом с конца. Вторая половина – дерево, встроенное в металл, сплошное и прочное, как амбар, но вырезанное и сложенное, как…

– Крылья, – сорвалось у меня с языка.

– Крылья, точно, – улыбнулся Тэм. – А какого рода крылья?

Я присмотрелся. Весь дом смахивал на птицу с трубой вместо головы и шеи, с сияющей грудью и простертыми назад деревянными крыльями, как у птицы, сидящей на воде или вроде того.

– Это лебедь, Тодд-щен, – подсказал Тэм.

– Кто?

– Лебедь.

– Кто такое лебедь? – Я не отрывал взгляда от дома.

Его Шум оторопел, потом вспыхнул на мгновенье печалью.

– Што?

– Ничего, щеночек. Просто давние воспоминания.

Виола с Хильди так и чесали впереди, но теперь остановились: Виола глядела во все глаза, широко раскрыв от удивления рот.

– А што я тебе говорила, – прокомментировала довольная Хильди.

Виола так и кинулась к ограде перед домом и уставилась на строение, буквально пожирая его глазами: сначала всю металлическую часть, сверху вниз и обратно, потом сбоку набок. Я встал рядом и тоже смотрел, целую минуту не зная, што сказать (заткнись, а?).

– Говорят, лебедь, – буркнул я наконец, – што бы это такое ни было.

Она проигнорировала меня и повернулась к Хильди, так и сверкая глазами:

– Это что, правда «Экспансия-3500»?!

– Што? – это я.

– Старше, Ви-щен, – покачала головой Хильди. – «Экс-3200».

– Мы уже дошли до седьмых «Эксов», – заявила Виола.

– Ничуть не удивлена.

– О каком шлепаном дьяволе вы тут толкуете? – слегка взорвался я. – «Экшпанция»… чего?

– Овца! – где-то в отдалении бухнул Мэнчи.

– Это наш поселенческий корабль, – объяснила Хильди, будто удивившись, што я не знаю таких простых вещей. – «Экспансия», класс три, серия двести.

Я посмотрел на одну, на другую. В Шуме Тэма летел космический корабль, и его корпус спереди совпадал с домом, только перевернутым.

– А, да. – Я старался припомнить, о чем это они, и в то же время притвориться, што знал это с самого начала. – Вы же строили дома из первого, што было под рукой.

– Вот именно, щен, – кивнул Тэм. – А ежели было настроение, делали из них произведения искусства.

– Енто ежели твоя жена – инженер, который может заставить твои дурные скульптуры стоять стоймя, – заметила Хильди.

– А ты-то откуда все это знаешь? – требовательно вопросил я у Виолы.

Она вперила взгляд в землю.

– Ты же не хочешь сказать… – начал я, но осекся.

Я все понял.

Ну, естественно, я все понял.

Слишком, как водится, поздно, но все-таки понял.

– Ты – поселенец, – сказал. – Вы были новыми поселенцами.

Она так и продолжала таращиться в землю, но плечами пожала.

– …но ваш корабль, который разбился, – он слишком маленький для поселенцев.

– Это был только разведчик. Материнский корабль был «Экспансия», класс семь.

Тэм и Хильди ничего на это не сказали. Тэмов Шум светло сиял любопытством. От Хильди, понятное дело, не доносилось ничего, но я каким-то образом чувствовал… она знает, а я нет, Виола ей рассказала, но не мне… и пусть это из-за того, што я просто ее не спрашивал, но все равно на вкус это было так же кисло, как на мысль.

Я посмотрел на небо.

– Значит, она сейчас там? Твоя «Экшпанция», класс семь?

Виола кивнула.

– Вы привезли еще поселенцев. Еще больше народу в Новый свет.

– Все сломалось, когда мы разбились. Я никак не смогу с ними связаться. Предупредить, штобы они сюда не садились. – Тут она ахнула и впервые посмотрела на меня: –  Ты должен предупредить их.

– Он не мог говорить об этом, – быстро перебил я. – Быть того не может.

Виола сморщила все лицо:

– Почему?

– Так, и о чем кто говорит? – полюбопытствовал Тэм.

– Сколько? – Я смотрел на нее в упор, чувствуя, как мир в очередной раз непоправимо меняется. – Сколько у вас там поселенцев?

Виола набрала воздуху в грудь, прежде чем ответить, и вот бьюсь об заклад, этого она Хильди еще выложить не успела.

– Тысячи, – сказала она. – Их там тысячи.

16

Ночь без извинений

– Они   еще   много месяцев сюда не доберутся. – Хильди протянула мне вторую порцию пюре из картошки.

Мы с Виолой с такой силой уписывали еду, што разговоры все остались Хильди и Тэму. Ну, они и говорили.

– Космические путешествия – это тебе не то, што в видаках показывают. – По Тэмовой бороде бежала струйка бараньей подливки. – Штобы хоть куда-то попасть, нужны годы, и годы, и годы пути. Шестьдесят четыре – штобы долететь из Старого света в Новый, к примеру.

– Шестьдесят четыре года? – Я оросил округу пюре.

– Большей частью ты все равно лежишь в заморозке, – кивнул Тэм. – Так што время мимо тебя идет… если ты, конечно, не помрешь в пути.

Я недоверчиво воззрился на Виолу:

– Тебе што, шестьдесят четыре года?

– Шестьдесят четыре старосветских года. – Тэм простучал пальцами по столу, словно што-то считал. – Што составляет… сколько же? Около пятидесяти восьми-девяти новосветских.

– Я родилась уже на борту, – покачала головой Виола. – Пропустила весь сон.

– Значит, или твоя ма или па стояли на вахте. – Хильди откусила кусок чего-то смахивающего на репу, а потом объяснила мне, специально для непонятливых: – Это те, кто бодрствует и ведет корабль.

– Оба, – кивнула Виола. – А до них – мать моего отца и еще раньше дед.

– Так, минуточку, – вмешался я. – Стало быть, если мы в Новом свете всего двадцать с чем-то лет…

– Двадцать три, – поправил Тэм. – Хотя кажется, што дольше.

– …то ты стартовала еще до того, как мы вообще сюда приземлились? Ну, или твой па или дед, или кто там еще.

Я обвел остальных взглядом: почему их не удивляет то же, што и меня?

– Но зачем? Зачем вы полетели, понятия не имея, што тут вообще и как?

– А зачем полетели самые первые поселенцы? – пожала плечами Хильди. – С чего люди вообще ищут себе новый дом?

– С того, што старый больше не годится для жилья, – сказал Тэм. – С того, што место, которое ты покидаешь, так испортилось, што оставаться там смысла нет.

– Старый свет стал грязен, жесток и многолюден, – объяснила Хильди, вытирая рот салфеткой. – Он разваливался на кусочки, люди ненавидели и убивали друг друга. Счастливых никого не осталось, все страдали, кто так, кто эдак. По крайней мере, так было все эти годы назад.

– Я не знала, – вмешалась Виола. – Я его никогда не видела. Мои мама и папа… – Тут она опять куда-то отплыла.

А я все думал про то, каково это – родиться на космическом корабле, на самом всамделишном космическом корабле. Расти, пока мимо плывут звезды… лететь, куда душе угодно, а не торчать на какой-то трепаной планете, которая тебя даже не хочет. Куда угодно… Если одно место не годится, найдешь себе другое. Настоящая свобода, во всех направлениях, куда ни плюнь. Есть ли на свете што-то круче этого?

Я даже как-то не заметил, как за столом сгустилось молчание. Хильди растирала спину Виоле, а у той глаза были мокрые и по щекам што-то текло, и она опять начала качаться взад и вперед.

– Што? – возмутился я. – Што еще не так?

Она только сморщила лоб.

– Да што такое?

– Думаю, мы уже достаточно поговорили про ма и па нашей Ви, – очень мягко сказала Хильди. – Думаю, щеночкам обоего пола пора на боковую и баиньки.

– Да еще же совсем не поздно. – Я поглядел в окно: вон и солнце еще не село. – Нам в поселение нужно…

– Поселение называется Фарбранч, – сказала Хильди. – И мы отведем вас туда первым же делом завтра поутру.

– Но те люди…

– Я хранила тут мир еще с тех пор, когда тебя и на свете не было, щен, – молвила Хильди по-доброму, но вполне твердо. – Я могу справиться с тем, што будет. И с тем, чего не будет.

Ртом я промолчал, а то, што имел сказать мой Шум, Хильди оставила без внимания.

– Могу я спросить, чего вам понадобилось в Фарбранче? – поинтересовался Тэм, обирая кукурузный початок.

Прозвучало это куда менее любопытно, чем свидетельствовал его Шум.

– Нам просто туда надо, – ответствовал я.

– Обоим?

Я глянул на Виолу: плакать она перестала, но лицо все еще было опухшее. Отвечать не стал.

– Работы там невпроворот. – Хильди встала и взяла свою тарелку. – Ежели вы за этим. Им в садах всегда нужны лишние руки.

Они с Тэмом убрали со стола и понесли посуду на кухню, оставив нас с Виолой одних. Мы слышали, как они болтают там, но так тихо и без Шума, што кто их знает о чем – ничего не различишь.

– Ты правда думаешь, нам стоит задерживаться тут на всю ночь? – как можно тише спросил я.

Но ответила она таким свирепым шепотом, будто я ничего не спрашивал, – и совсем не про то:

– Если мои чувства и мысли не хлещут наружу с громкостью никогда не затыкающегося крика, это еще не значит, што у меня их нет!

– Чего? – оторопел я.

– Каждый раз, как ты думаешь, Она просто пустая, или У нее внутри ничего нет, или Надо бросить ее тут с этими двоими, я это все слышу, понял? Я слышу каждую твою глупую мыслишку! И я понимаю гораздо больше, чем хотела бы!

– Да? – прошептал я в ответ, хотя мой Шум отнюдь не шептал. – Зато каждый раз, как ты што-нибудь думаешь, или чувствуешь, или тебе в голову приходит очередная глупая мыслишка, я этого не слышу, так што откуда мне хоть што-то про тебя знать? Как я могу догадаться, што происходит у тебя унутри, если ты все держишь в секрете?

– Я ничего не держу в секрете! – Она даже зубами скрипнула. – Я – просто веду себя нормально.

– Только не здесь, Ви.

– Тебе-то откуда знать? Ты удивляешься всему, што они говорят. У тебя што там, дома, школы не было? Ты вообще ничему не учился?

– История – не самое важное дело, когда пытаешься выживать! – выплюнул я вполголоса.

– Вот тогда-то она как раз важнее всего! – молвила Хильди, внезапно обнаружившаяся в конце стола. – И если вам двоим еще недостаточно этого глупого спора, штобы понять наконец, как вы устали, значит, у вас от усталости все мозги отшибло. Пошли.

Мы с Виолой уничтожили друг друга взглядом, но послушно встали и поплелись за ней в просторную гостиную.

– Тодд! – гавкнул из угла Мэнчи, слишком занятый бараньей косточкой, штобы встать.

– Наши гостевые комнаты мы давно приспособили для других целей, – сообщила Хильди, – так што спать вы будете на диванах.

Мы помогли ей постелить постели. Виола – все еще насупленная; мой Шум – алый и весь гудящий.

– Так, – сказала Хильди, когда мы закончили, – а теперь извинитесь друг перед другом.

– Чего? – взъерепенилась Виола. –   Почему?

– Не вижу, с какой стати это вас касается, – проворчал я.

– Никогда не ложитесь спать в ссоре. – Хильди уперла руки в боки с таким видом, словно с места больше не сдвинется и с удовольствием полюбуется на всякого, кому это не по нраву. – Если вы, конечно, хотите остаться друзьями.

Мы оба промолчали.

– Он тебе жизнь спас? – вопросила Хильди у Виолы.

Та долго смотрела в пол и лишь потом сказала:

– Ага.

– Верно, спас, – поддакнул я.

– А она спасла твою, на мосту. Было дело?

О.

– Во-во. О. Как думаете, это чего-то стоит, а?

Мы снова промолчали.

– Ладно, – вздохнула Хильди. – Хорошо. Двух щенков, столь близких к взрослости, уже вполне можно оставить извиняться самостоятельно, так я думаю.

И она вышла вон, даже не пожелав нам спокойной ночи.

Я повернулся спиной к Виоле, а она – ко мне. Снял ботинки и полез под одеяло на одном из Хильдиных «диванов» – надо понимать, это просто очередное смешное слово для обозначения кроватей. Виола улеглась на свой. Притопал Мэнчи и полез мне на ноги – топтаться, укладываться и дрыхнуть.

Было тихо. Никаких звуков, кроме моего Шума да треска огня в камине, хотя в комнате и так было слишком жарко для него. Скорее всего, снаружи только-только смерклось, но постель была такая мягкая, а камин так пригревал, што у меня уже слипались глаза.

– Тодд? – послышалось со второго дивана.

Я резко вынырнул из омута сна:

– Чего?

Она какое-то время молчала – наверное, придумывала извинения.

Оказалось, нет.

– Што в книге сказано делать, когда ты доберешься до Фарбранча?

Шум мой опять покраснел.

– Не твое дело, што в моей книге сказано, – огрызнулся я. – Это мое имущество и касается только меня.

– Когда ты показал мне карту, в лесу еще… Ты сказал, што нам нужно добраться до этого поселения. Помнишь, што было написано внизу?

– Конечно, помню.

– И што же?

В ее голосе не было ни малейшей издевки, я, по крайней мере, не уловил, но давайте уже называть вещи своими именами, да? Издевка?

– Спи давай, ладно?

– Там было написано Фарбранч, – сказала она. – Название места, куда нам надо идти.

– Заткнись! – Шум у меня опять вскипел.

– Нет ничего зазорного, если ты не умеешь чи…

– Я кому сказал, заткнись!

– Я могла бы помочь…

Я вскочил, с грохотом выкинув Мэнчи с дивана, сгреб кучей простыни с одеялом, потопал в комнату, где мы ели, свалил все это на пол и брякнулся сверху, подальше, в целой комнате от Виолы и этой ее бессмысленной злой тишины.

А Мэнчи, зараза, остался там, с ней. Чего от него еще ждать.

Я закрыл глаза и не спал еще целую вечность.

Видимо, пока не заснул.

Потому што я стоял на тропинке, и кругом были болота, но в то же время это был и город, и моя ферма, и там были Бен и Киллиан, и Виола, и все они на разные лады повторяли: «Што ты здесь делаешь, Тодд?» – и Мэнчи брехал: «Тодд! Тодд! Тодд!» – а Бен схватил меня за руку, штобы выволочь наружу, а Киллиан обнимал за плечи и толкал дальше по тропинке, а Виола разводила костер из коробки у порога нашего дома, а прямо через двери ломил мэрский конь и давил ее в лепешку, и крок с мордой Аарона вылезал из-за спины у Бена, и я орал: «Нет!» – и…

…сидел в постели и потел всем телом, и сердце у меня колотилось, как загнанная лошадь, потому што я ожидал увидеть, што надо мной нависают мэр и Аарон, но это была всего только Хильди.

– Ты какого дьявола тут делаешь?

Она торчала в дверях, со спины омытая утренним солнцем – таким ярким, што мне пришлось даже глаза заслонить ладонью.

– Тут удобнее, – пробормотал я, но в груди у меня било как молотком.

– Вижу, – кивнула она, глядя в мой свежепроснувшийся Шум. – Завтрак на столе.

Запах жарящегося бекона (бараньего) разбудил Мэнчи с Виолой. Я вывел псину на утренний покак, а с Виолой мы ни словом не обмолвились. Пока мы ели, ввалился Тэм – видать, овец кормил. Вот и я бы сейчас этим дома занимался.

Дома, подумал я.

А ну его все.

– Выше голову, щен, – сказал Тэм, ставя передо мной чашку с кофе.

Я выпил, глядя в стол.

– Кто-нибудь объявился? – спросил я у чашки.

– Ни души, – жизнерадостно ответил он. – И денек-то какой хороший!

Я украдкой глянул на Виолу, но она на меня не смотрела. Пока што нам удалось позавтракать, умыться, переодеться и перепаковать поклажу, не сказав друг другу ни слова.

– Ну, удачи вам обоим, – напутствовал Тэм, когда мы уже стояли на пороге, готовясь двигать с Хильди в Фарбранч. – Когда двое людей, у которых никого больше нет в целом свете, вдруг задружаются, это прямо красота.

Понятное дело, мы это никак не прокомментировали.

– Пошли, щенята, – сказала Хильди. – Время не терпит.

Мы снова вышли на тропу, та снова влилась в дорогу, которая не так давно шла через мост.

– Когда-то это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, – сказала Хильди, закидывая собственный небольшой мешок на плечо. – Или в Новую Елизавету, как он тогда назывался.

– Кто когда назывался? – не понял я.

– Твой Прентисстаун. Раньше он был Новой Елизаветой.

– Никогда такого не было! – У меня аж брови выше по лбу полезли.

Хильди поглядела на меня; ее собственные брови изобразили то, што выделывали мои.

– Да неужто? Ну, стало быть, ошиблась я.

– Стало быть, да!

Виола фыркнула, я послал ей взгляд смерти.

– Нам там будет где остановиться? – спросила она, напрочь игнорируя меня.

– Я вас к сестре отведу. Заместителю мэра в этом году, представляете?

– И што мы будем делать дальше? – спросил я, пинком отправляя ком грязи вперед, на обгон.

– Это, надо думать, будет зависеть от вас. Вы же у нас сами творители собственной судьбы, так?

– Как-то пока што нет, – проворчала Виола, и поскольку в Шуме у меня висели ровно вот эти слова, мы впервые за сегодняшний день переглянулись.

Почти улыбнулись.

Но не стали.

И вот тогда-то мы начали слышать Шум.

– Ага, – Хильди, ясное дело, тоже его поймала. – Вот вам и Фарбранч.

Дорога вынырнула на гребень над долиной, и да, там был он.

Другой город.

Которого быть никак не должно.

Куда Бен хотел, штобы мы дошли. Где нам было бы безопасно.

Я смотрел, как дорога вьется по склону через сады – ровные ряды деревьев, о которых явно и любовно заботились, – с тропинками и ирригашией, а внизу – дома, дома и ручей, легко и плоско бегущий по ровной земле, наверняка на встречу с рекой побольше.

И везде были мужчины и женщины.

Большинство рассеялись по садам и работали, все в тяжелых фартуках; мужчины – с длинными рукавами, женщины – в длинных юбках, рубили с веток похожие на шишки плоды большими ножами, или несли куда-то корзины, или возились с поливочными трубами и всякое тому подобное.

Мужчины и женщины.

Женщины и мужчины.

Пара десятков мужчин, как я погляжу. Меньше, чем в Прентисстауне.

И кто его знает, сколько женщин.

В совершенно другом, новом месте.

Шум и тишина плыли надо всей этой картиной, будто легкая дымка.

Два,  пожалуйста, и вот   так   примерно   я это   и вижу и сорняки,  силос и она   могла   согласиться,  а могла   и нет и если   служба   заканчивается   в час,  я всегда   могу и дальше, и дальше, без конца, и аминь.

Я просто встал посреди дороги и некоторое время хватал ртом воздух, не готовый покамест во все это идти.

Потому што это жутко.

Это даже больше чем жутко, сказать вам правду.

Тут все так, ох, не знаю даже… спокойно. Будто нормальная такая болтовня, с друзьями. Ничего случайного, ничего обидного… и никто ни по чему не тоскует.

Ни единого жуткого, отчаянного, тоскливого желания я не слышу и не чувствую.

– Сдается, мы с тобой ни фига больше не в Прентисстауне, – сказал я Мэнчи, а на самом деле себе под нос.

И секунды не прошло, как до меня донеслось Прентисстаун? Приплыло с ближайшего к нам поля.

И сразу же еще в паре мест – Прентисстаун?  Прентисстаун? и вот уже мужчины в садах переставали собирать фрукты, или чего они там делали, разгибались, вставали. И смотрели на нас.

– Шагайте, – скомандовала Хильди. – Шевелите ногами. Это просто любопытство.

Но Прентисстаун! уже бежал по полям, как пожар. Мэнчи прижался поближе к моим ногам. На нас смотрели отовсюду – мы буквально шли через взгляды. Даже Виола придвинулась, так што мы приближались к городу эдакой сплоченной группой.

– Беспокоиться не о чем, – сказала Хильди. – Просто тут много кто захочет встретиться…

Договорить она не успела.

Тропинку нам заступил какой-то мужчина.

– Прентисстаун? – сурово вопросил он, а Шум его сделался неприятно красным и быстрым.

– Здорово, Мэтью, – начала Хильди. – Я тут просто веду…

– Прентисстаун, – перебил он, уже не спрашивая, и смотрел при этом не на Хильди.

А, прямо сказать, на меня, в упор.

– Тебе тут не место, – сообщил он мне. – И тебя тут не ждут.

А в руке у него был нож, самый большой на свете нож.

17

Встреча в саду

Рука   у меня   сама поползла под рюкзак, к моему собственному ножу.

– Не надо, Тодд-щен, – сказала Хильди, не спуская глаз с того человека. – Так дело точно не пойдет.

– Што ты, по-твоему, притащила в нашу деревню, а, Хильди? – сказал он, взвешивая ножище в руке, все еще глядя на меня и… и в его словах слышно неподдельное удивление и… боль?

– Я притащила двух щенят разного пола, которые потерялись, – сказала Хильди. – Мальчика и девочку. Отвали с дороги, Мэтью.

– Никакого мальчика я тут не вижу, – взгляд у него начал тлеть угольями.

Большой был этот Мэтью, плечи как у быка, лицо насуплено: озадаченность на нем написана, а вот нежности да ласки – ни чуть-чуть. На ходячую бурю смахивает, говорящую к тому же.

– А вижу мужика из Прентисстауна. Прентисстаунского мужика с типичной прентисстаунской грязью по всему его прентисстаунскому Шуму.

– Ты не это видишь, – покачала головой Хильди. – Присмотрись.

Евойный Шум и так уже давил на меня, прям как руками, ломился в мои мысли, обыскивал, што твою комнату. Злой, пытливый, Шумный, как пожар, и такой грубый да дерганый, што ни волоска от него не спрячешь.

– Ты знаешь закон, Хильди, – прорычал он.

Закон?

– Закон – для мужчин, – спокойно отрезала она, словно мы там стояли и о погоде трепались.

(Она, што ли, не видит, какой у него Шум красный? С красным особо не потолкуешь.)

– Ентот щен – еще никакой не мужчина.

– Мне еще двадцать восемь дней до, – брякнул я, не подумав.

– Твои цифры ничего тут не значат, пацан, – сплюнул Мэтью. – Мне плевать, сколько тебе еще дней осталось.

– Успокойся, Мэтью, – приказала Хильди – куда суровее, чем, по-моему, стоило, но он, к моему удивлению, побито на нее посмотрел и отступил на шаг. – Он бежит из Прентисстауна, – добавила она уже мягче. – Он беглец.

Мэтью недоверчиво на нее глянул, потом на меня, но все-таки нож приопустил. Чуть-чуть.

– Совсем как ты когда-то, – закончила мысль Хильди.

Чего?

– Ты тоже из Прентисстауна? – выпалил я.

Ножище взлетел обратно, и Мэтью чуть не кинулся на меня – достаточно свирепо, штобы Мэнчи разорался: «Назад! Назад! Назад!»

– Я из Новой Елизаветы! – прошипел Мэтью сквозь стиснутые зубы. – Ни из какого не из Прентисстауна, мальчишка, и не забывай об этом, никогда!

В Шуме у него проглянули более четкие вспышки: невозможные вещи, безумные, быстрым потоком, словно он не сумел с собой совладать, хуже самых худших видаков, которые мистер Моллот украдкой показывал самым старшим и беспутным из городских мальчишек, где люди вроде бы умирали прямо по-настоящему, только ты же все равно никогда не знаешь… Картинки, слова, крики, кровь…

– Прекрати сию же секунду! – рявкнула Хильди. – Взял себя в руки, Мэтью Лайл, быстро!

Его Шум внезапно отступил, но продолжал подспудно кипеть – контроля поменьше, чем у Тэма, но все одно больше, чем у любого из прентисстаунских.

Не успел я это подумать, как он опять замахнулся своим тесаком.

– Ты даже думать не будешь этого слова у нас в городе, малец, – прошипел он. – Если жизнь тебе дорога.

– Никто не будет угрожать моим гостям, пока я жива, – очень четко и громко произнесла Хильди. – Это ясно?

Мэтью глянул на нее, не кивнул, «да» не сказал, но было ясно, што ему ясно. И што ему это не нравится – тоже. Его Шум все еще наседал и наскакивал на меня, даже шлепать пытался. Но тут он переключил внимание на Виолу.

– А это еще кто у нас такая? – вопросил он, показывая на нее тесаком.

Все дальнейшее случилось быстрее, чем я хоть одну мысль успел подумать, клянусь.

Вот я почти што прячусь позади всех, а вот уже стою между Мэтью и Виолой, наставив собственный нож на него, и Шум мой валится лавиной, а с языка слетает:

– Два шага назад от нее, и быстро.

– Тодд! – вскрикнула Хильди.

– Тодд! – залаял Мэнчи.

– Тодд! – взвизгнула Виола.

Но я стоял там, перед ними, с ножом наголо, а сердце колотилось так, словно наконец-то поняло, што это я делаю.

Назад пути не было.

Вот как, скажите мне на милость, это случилось?

– Дай мне повод, прентисстаунский! – Мэтью покачал ножищем. – Только дай мне повод.

– Довольно! – сказала Хильди.

На этот раз в ее голосе было што-то эдакое – вроде как правило или даже закон. И Мэтью вздрогнул, пусть и совсем чуть-чуть. Он все так же прожигал меня взглядом и Хильди тоже, все так же тыкал ножом, и Шум у него дергало, как воспаленную рану.

А потом лицо у него эдак сморщилось…

И он, вы мне не поверите, заплакал.

Яростно, злобно, стараясь перестать, – но стоял, огромный, как бык, с тесаком в руке, и ревел слезами.

Я ну совсем этого не ожидал.

– Убери нож, Тодд-щен, – голос Хильди слегка прикрутил можность.

Мэтью уронил тесак наземь, зарылся в локоть, зажмурился и затрясся, постанывая и подвывая. Я оглянулся на Виолу. Она таращилась на Мэтью во все глаза, смущенная не меньше моего.

Я руку с ножом-то опустил, но убирать оружие не стал. Рано еще.

Мэтью судорожно глотал воздух, плескал вокруг болью и горем из Шума, и гневом, конечно, тоже – на то, што так, при всех, потерял контроль.

– Оно должно было уже кончиться, – выкашлял он. – Давно должно было.

– Я знаю, – Хильди шагнула вперед и положила ему руку на плечо.

– Да што происходит? – выступил я.

– Не твое дело, Тодд-щен, – сказала Хильди. – У Прентисстауна печальная история.

– Вот и Тэм то же говорил, – буркнул я. – Как будто я не знаю.

– Ты и малой толики об этом не знаешь, малец. – Мэтью поднял глаза и скрипнул зубами.

– Всё, – оборвала его Хильди. – Этот мальчик тебе не враг. – Тут она перевела взгляд на меня: – И именно по этой причине он сейчас уберет нож.

Я покрутил нож в руке, но потом все-таки убрал за спину. Мэтью еще попрожигал меня взглядом, но отошел, действительно отошел, и, интересно, кто же такая Хильди, што он ее вот так слушается.

– Они оба невинны, аки агнцы, Мэтью-щен, – сказала она.

– Невинных нет, – горько пробормотал он, схлюпнул последние слезы вместе с соплями и еще покачал тесаком. – Ни одного.

Он развернулся и зашагал обратно в сад, не оглядываясь.

Все остальные продолжали на нас глазеть.

– День только занялся, – сообщила им Хильди, оборачиваясь полный круг, штобы посмотреть на каждого. – Времени для встреч и приветствий еще хватит.

Работники один за другим возвращались к своим деревьям, корзинам и всему остальному; кто-то еще продолжал таращиться, но в основном работа опять пошла своим чередом.

– Вы тут главная или што? – осведомился я.

– Или што, Тодд-щен. Пошли, вы еще даже города не видели.

– Што за закон, про который он говорил?

– Долгая история, щеночек. Я тебе потом расскажу.

Дорога, все еще достаточно широкая для людей, телег и коней (хотя кругом попадались одни только люди), гнулась дальше через разбросанные по склонам долины сады.

– Что это за фрукты у них? – Виола проводила глазами двух женщин, перешедших дорогу прямо перед нами: каждая – с полной корзиной.

– Сосна гребешковая, – отвечала Хильди. – Сладкая, што твой сахар, и витаминов куча.

– Никогда про такую не слышал, – вставил я.

– Неоткуда было, – кивнула она.

Слишком много деревьев для поселения, в котором человек пятьдесят от силы.

– Вы только этим тут и питаетесь?

– Вот еще. Мы торгуем с другими городами, дальше по дороге.

У меня в Шуме прописалось такое удивление, што даже Виола и та слегка прыснула.

– Ты же не думал, што во всем Новом свете только два поселения, а? – лукаво спросила Хильди.

– Нет. – Я почувствовал, как физиономия у меня заливается краской. – Но все остальные поселения погибли в войну.

– Гм, – сказала Хильди, кусая губу, но ни слова не говоря.

– Это и есть Убежище? – тихо спросила Виола.

– Какое Убежище? – встрял я.

– То, другое поселение. – Она по-прежнему на меня не смотрела. – Вы сказали, в Убежище есть лекарство от Шума.

– Пффф! – фыркнула Хильди. – Енто все слухи и шпекуляции.

– Убежище – это реальное место? – не унимался я.

– Это самое первое и крупное из поселений, – ответствовала она. – Самое похожее на город из всех, што есть в Новом свете. Много миль отсюда. Не для крестьян типа нас.

– Никогда о нем не слышал, – снова брякнул я.

Они обе промолчали, но у меня возникло ощущение, што только из вежливости. После происшествия с Мэтью и ножами Виола так на меня и не взглянула. По чести, я и сам не знал толком, што это вообще такое было.

Так што мы просто шли себе и шли.

В Фарбранче было штук семь зданий – меньше, чем в Прентисстауне, но насколько же он был другой! Дома как дома вроде бы, но я будто перескочил из Нового света в какое-то совсем другое место.

Первой мы миновали маленькую каменную церковь, такую свеженькую, чистую, открытую – не чета той тьме, в которой завывал Аарон. Дальше были магазин и механическая мастерская при нем, хотя никакой тяжелой техники кругом вроде не наблюдалось. Даже ни одного делебайка, даже сломанного. Потом шло здание типа зала собраний, потом с медицинскими змеями на фасаде и два типа как сарая – наверное, склады.

– Немного, – кивнула Хильди. – Но это дом.

– Не ваш дом. Вы в другом месте живете.

– Как и большинство остальных. Даже когда попривыкнешь, хорошо, когда рядом, в дому, только Шум твоего суженого. Как-то оно чересчур весело в городе-то.

Я прислушался к веселью, но это все равно был даже близко не Прентисстаун. В Фарбранче, конечно, был Шум, мужчины занимались своими скучными повседневными делами и трещали обычными, ничего не значащими мыслями. Хрусь,  хрусь,  хрусь и за   десяток   дам   семь и послушай,  как   она   поет,  нет,  ты   только   послушай и сегодня   вечером   придется   починить и да   он   же   оттудова   упадет и так далее – все такое беззаботное, безопасное, словно теплую ванну принимаешь, по сравнению с черным Шумом, к которому я привык.

– Он, бывает, и чернеет, Тодд-щен, – заметила Хильди. – У мужчин нрав бывает крут. И у женщин тоже.

– Кое-кто сказал бы, што невежливо все время подслушивать мужской Шум, – огрызнулся я.

– Чистая правда, щен, – ухмыльнулась она. – Ну, так ты и не мужчина еще, сам же говорил.

Мы перешли главную улицу города. Несколько человек шли по своим делам. Некоторые кивали Хильди, другие просто таращились на нас.

Я усердно таращился в ответ.

Если внимательно слушать, становилось слышно, где в городе находятся женщины, – так же четко слышно, как и мужчин. Они походили на утесы, которые Шум омывал, расступался перед ними; как только привыкнешь к этому, начинаешь чувствовать эти островки тишины, разбросанные там и сям, и на што угодно спорю, если постоять минутку на месте, можно будет точно сказать, сколько в каждом здании женщин.

И знаете што? Перемешанные со звуками стольких мужчин, эти безмолвия казались и вполовину не такими одинокими.

А потом я увидел каких-то мелких человечков, глазевших на нас из кустов. Дети!

Меньше меня – младше меня! Первые дети в моей жизни.

Женщина с корзиной заметила их, замахала руками, прогнала. Она и хмурилась, и улыбалась одновременно; ватага, хихикая, снялась с места и умчалась куда-то за церковь.

Я проводил их глазами; в груди што-то слегка защемило.

– Ты идешь? – позвала меня Хильди.

– Ага.

Я все стоял и смотрел туда, где они скрылись, потом все-таки пошел – чуть шею себе не свернул, ей-богу.

Дети. Настоящие, всамделишные дети. Тут достаточно безопасно для детей… Интересно, могла бы Виола быть здесь как дома – со всеми этими мирными мужчинами, с женщинами и детьми? Пускай бы хоть она была в безопасности, даже если я не…

Наверняка ей бы здесь понравилось.

Я украдкой глянул на нее – она поспешно отвела взгляд.

Хильди вела нас к самому дальнему из домов. У него было крыльцо со ступенями и флаг на шесте над крышей.

Я встал как вкопанный.

– Это, што ли, мэрский дом?

– Исполняющего обязанности мэра – да, – сказала Хильди, подымаясь по ступеням и громко топая сапогами по дереву. – Моей сестры.

– А вот и моя сестра, – сказала, открывая дверь, более молодая, пухлая и суровая версия Хильди.

– Франция, – сказала Хильди.

– Хильди, – сказала Франция.

Они просто кивнули друг другу – не обнялись, не поручкались, просто кивнули.

– И какую беду ты, по-твоему, притащила мне в город? – Франция смерила нас неприветливым взглядом.

– Теперь уже в твой город? – Хильди с улыбкой задрала бровь.

Она повернулась к нам.

– Как я уже говорила Мэтью Лайлу, это просто два щеночка-беглеца в поисках безопасности, просят убежища. – Она посмотрела на сестру. – И если Фарбранч – не убежище, то што он тогда такое?

– Я не про них говорю, – Франция скрестила руки на груди. – А про ту армию, которая придет следом.

18

Фарбранч

– Армию? – У меня желудок завязался узлом.

– Армию? – одновременно со мной вскрикнула Виола, но смешным мне это на сей раз не показалось.

– Какую армию? – нахмурилась Хильди.

– Слухи летят с дальних полей, што на той стороне реки будто бы собирается армия, – сказала Франция. – Всадники. Из Прентисстауна.

– Пятеро всадников, – поджала губы Хильди, – вряд ли армия. Банда, которую послали поймать этих щенят.

Кажется, Францию это не слишком убедило. В жизни не видел настолько скрещенных рук.

– И в любом случае переправы больше нет, – продолжала Хильди, – так што в ближайшее время в Фарбранч точно никто не придет. Армия! – Она оглянулась на нас: – Ну надо же!

– Если угроза существует, сестра, – сказала Франция, – мой долг…

– Только не надо мне рассказывать про твой долг, сестра. – Хильди закатила глаза и шагнула мимо Франции, открывая дверь в дом. – Это я придумала твой долг. Пошли, щенята, давайте уже зайдем внутрь.

Мы с Виолой не двинулись с места. Франция тоже не торопилась нас приглашать.

– Тодд? – буркнул Мэнчи возле ног.

Я набрал воздуху и шагнул на первую ступеньку.

– Здрасьте, мим…

– Мэм, – прошептала за спиной Виола.

– Здрасьте, мэм, – подхватил я и затараторил, штобы никто больше и слова вставить не сумел: – Я Тодд, это вот Виола. – Франция так и не разняла рук, словно ждала, што ей дадут какой-то специальный приз за суровость. – Там и правда было всего пятеро.

Слово «армия» предательски порхало у меня в Шуме.

– И я должна вот так взять и поверить тебе на слово? – холодно осведомилась Франция. – Мальчику, за которым гнались? – Она окинула взглядом Виолу, медлившую на нижней ступеньке. – И это еще разобраться надо, с чего вы вообще в бега ударились.

– О, прекрати уже, Франция. – Хильди все так же держала для нас дверь открытой.

Франция резко развернулась и почти оттерла ее с дороги.

– Можно я сама разберусь, кого звать в мой дом, а кого нет, спасибо большое? Ладно, входите, раз пришли.

Это уже было нам.

Вот так мы и познакомились с фарбранчевским гостеприимством. Зашли, короче. Франция с Хильди еще попрепирались на тему, есть ли здесь место устроить нас на все время пребывания, и Хильди победила. Франция проводила нас с Виолой в отдельные комнатки дверь в дверь этажом выше.

– Собака будет спать снаружи, – отрезала она.

– Но он…

– Я тебя ни о чем не спрашивала, – бросила она, выходя.

Я пошел за ней на площадку, но она, даже не оглянувшись, потопала вниз. Еще через полминуты снизу снова донеслись звуки спора, хотя на этот раз сестры пытались не слишком голосить. Виола тоже выглянула из комнаты, послушать. Некоторое время мы слушали.

– Чего думаешь? – полюбопытствовал я.

Она на меня не смотрела, потом вроде бы што-то решила и таки глянула.

– Не знаю, – сказала. – А ты что думаешь?

Я пожал плечами:

– Не больно-то она счастлива нас видеть. Но тут все равно безопаснее, чем за все последние дни. Типа за каменной стеной и все такое. И Бен хотел, штобы мы сюда добрались…

Чистая правда, но я до сих пор не уверен, што это было правильно.

Виола тоже обхватила себя руками, совсем как Франция, но абсолютно не как Франция.

– Я понимаю, о чем ты.

– Так што пока сойдет.

– Да, – кивнула она. – Пока.

Мы еще послушали голоса снизу.

– То, што ты сделал там, в саду… – начала Виола.

– Это было глупо, – перебил ее я. – Я не хочу об этом разговаривать.

Физиономия у меня опять запылала, так што я быстренько юркнул в свою комнату. Выглядела она так, будто в ней жил какой-то старик. Я пожевал губу. Пахнет по-стариковски, но хотя бы настоящая кровать тут есть.

Я открыл рюкзак, оглянулся на случай, не подкрался ли кто, и вытащил книгу. Карта… стрелочки кажут через болото, к реке на той его стороне. Моста на карте никакого не было, зато было поселение. И слово пониже его.

– Файр… – сказал я себе под нос. – Файр-бры-нк.

Фарбранч, надо полагать.

Я громко посопел и стал разглядывать слова на обратной стороне карты. «Ты должен предупредить их» (да, да, конечно, заткнись только), подчеркнуто снизу. Кого предупредить-то? Фарбранч предупредить? Хильди?

– И о чем? – спросил я вслух.

Попробовал полистать книгу – страницы, целые страницы всякого, слова и слова, слова и слова, будто Шум умяли в текст – уминали и уминали, пока он не потерял всякий смысл. Вот как мне кого-то предупреждать об этом, а?

– Ну, Бен, – проворчал я. – О чем ты только думал?

– Тодд? – позвала снизу Хильди. – Ви?

Я закрыл книгу и сурово смерил взглядом обложку. Потом. Я подумаю об этом потом. Да, подумаю. Нет, потом.

Когда я спустился, Виола уже ждала внизу. Хильди и Франция (руки скрещены) тоже ждали.

– Мне надо возвращаться на ферму, щенята, – сообщила Хильди. – Работы невпроворот, сами понимаете, но Франция согласилась сегодня за вами присмотреть, а вечером я вернусь проверить, как вы тут.

Мы с Виолой переглянулись, внезапно не желая, штобы она уходила.

– Ну, спасибо тебе за это, – сдвинула брови Франция. – Што бы там сестра вам про меня ни наговорила, я, в целом, не людоед.

– Ничего она не говорила, – выдал я, успел заткнуться, но Шум услужливо докончил: про вас – совсем ничего.

– Ага, очень на нее похоже, – Франция наградила сестру свирепым взглядом, но вроде бы не сильно расстроилась. – На какое-то время можете остаться здесь. Па и Тетя давно на том свете, так што комнаты их сейчас особо не нужны.

Ага. Стариковская комната, я же говорил.

– Но у нас тут город рабочий, в Фарбранче, – она строго посмотрела на меня, потом на Виолу, – так што будете отрабатывать постой, пусть даже на день-два, пока будете строить дальнейшие планы.

– Мы еще не очень уверены, – пробормотала Виола.

– Фр-р-р-р, – фыркнула Франция. – Если вы двое останетесь здесь после первого урожая садов, вам придется и в школу ходить.

– В школу?! – не поверил я.

– В школу и в церковь, – подтвердила Хильди. – Ну, енто ежели вы достаточно долго тут пробудете. – Кажется, она опять прочла мой Шум. – Вы собираетесь пробыть достаточно долго?

Я ничего не сказал, Виола тоже ничего не сказала, Франция опять фыркнула.

– Миссис Франция, пожалуйста, – сказала вдруг Виола, когда та отвернулась поговорить с Хильди.

– Просто Франция, дитя, – она даже удивилась. – Чего тебе?

– Есть ли какой-то способ послать сообщение на мой корабль?

– На твой корабль? Это та поселенческая посудина далеко в черном вон там? – Рот ее сжался в тонкую линию. – И на ней целая куча народу?

Виола кивнула:

– Мы должны были доложить. О том, што найдем здесь.

Она говорила так тихо, а лицо у нее было такое открытое, полное надежды, готовое к разочарованию, што меня снова тоска ухватила за сердце, а Шум будто наполнился горем… будто ты потерялся… Я даже рукой о спинку дивана оперся, штобы не шататься.

– Ах ты, девочка-щеночек, – голос Хильди снова стал подозрительно нежным, – вы ведь небось пытались выйти на контакт с нами тут, внизу, в Новом свете, когда обыскивали планету?

– Пытались, – подтвердила Виола. – Нам никто не ответил.

Хильди и Франция многозначительно кивнули друг другу.

– Ты забываешь, што мы религиозные поселенцы. Мы бежали от всего мирского, штобы основать тут собственную утопию, и просто бросили эти машины разрушаться, пока сами были заняты выживанием.

– То есть у вас нет никаких средств коммуникации? Ни с кем? – У Виолы глаза слегка полезли на лоб.

– У нас нет средств коммуникации даже с другими поселениями, – сказала Франция. – Тем более с внешним миром.

– Мы фермеры, щеночек, – сказала Хильди. – Просто фермеры, и мы искали себе простой жизни. В том-то и был смысл всего этого нелепого полета бог знает куда. Отказаться от всего, што причинило столько бед людям прошлого. – Она побарабанила пальцами по столу. – Хотя не могу сказать, што все сработало как надо.

– Мы никого больше сюда не ждали, – добавила Франция. – И не хотели никаких напоминаний о Старом свете, каким он был, когда мы улетели.

– Выходит, я навсегда застряла тут? – У Виолы дрогнул голос.

– Пока твой корабль сам не прилетит, – кивнула Хильди. – Боюсь, што так.

– Насколько они далеко? – спросила Франция.

– Вход в систему через двадцать четыре недели, – тихо сказала Виола. – Перигелий четыре недели спустя. Орбитальный трансфер еще через две недели.

– Мне жаль, дитя, – сказала Франция. – Сдается мне, што на ближайшие семь месяцев ты наша.

Виола резко отвернулась ото всех, видимо, пытаясь переварить новость.

Много чего может случиться за семь месяцев.

– Ну, так вот, – Хильди постаралась сделать голос посветлее, – я слыхала, у них там, в Убежище, много чего есть. Делекары и городские улицы, а магазинов больше, чем ты себе в силах представить. Ты можешь туда сунуться, прежде чем начинать волноваться по-настоящему.

Она выразительно поглядела на Францию.

– Тодд-щен, – быстро сказала та, – а почему бы нам тебя к работе в амбаре не приставить? Ты же у нас фермерский мальчишка?

– Но… – решил высказаться я.

– На фермах сейчас куча работы, – перебила меня Франция, – как ты наверняка и сам прекрасно знаешь.

Болтая што-то в этом роде, она увела меня на улицу через заднюю дверь. Я оглянулся: Хильди утешала Виолу, што-то тихо и ласково ей втолковывая, отсюда не слышно, и я снова не узнаю што.

Франция решительно закрыла за нами дверь и повела нас с Мэнчи через главную улицу к одному из больших складов, которые я еще по дороге сюда приметил. Через главные двери сновали мужчины с тачками, и еще один внутри разгружал корзины с фруктами из сада.

– Вот это у нас восточный амбар, – сообщила Франция. – Тут мы храним все, што готово на продажу. Подожди здесь.

Я подождал. Она пошла к тому, кто возился с фруктами, и заговорила с ним; через минуту в его Шуме ясно как день вспыхнуло Прентисстаун?! а с ним внезапная волна эмоций. Не совсем таких, как раньше, и погасла она прежде, чем я успел ее прочитать, да и Франция уже вернулась.

– Айвен говорит, ты можешь заняться уборкой там, на задах.

– Уборкой? – с отвращением воскликнул я. – Я знаю, как работает ферма, мим, и я…

– Уверена, знаешь, но ты, наверное, и сам заметил, што Прентисстаун – не самый популярный наш сосед. Тебя лучше держать подальше от людей, пока мы все к тебе не попривыкнем. Согласен?

Говорила она сурово, руки держала скрещенными, но вообще-то да, это выглядело разумно, и хотя лицо ее добротой отнюдь не сияло, наверное, разумным и было.

– Ага, – сказал я.

Франция кивнула и повела меня к Айвену, который оказался примерно одних лет с Беном, но ростом невысокий, черноволосый и с ручищами што твое етьское дерево в обхвате.

– Айвен, это Тодд.

Я протянул руку, пожать. Айвен ее не взял. Только глаза на меня выкатил, довольно сердито.

– Вон там будешь работать, на заднем дворе, – буркнул он. – И под ногами не мешайся вместе с псиной своей.

Франция предоставила нас друг другу. Меня отвели внутрь, показали метлу и бросили одного, работать. Вот так и начался мой первый день в Фарбранче: в темном амбаре, мести пыль из одного угла в другой, любоваться клочком синего неба через дверь в дальнем конце.

О счастье, о радость.

– Какать, Тодд, – сказал угадайте кто.

– Не смей, не здесь.

Амбар был большой, футов двести, а то и двести пятьдесят из конца в конец и наполовину набит корзинами с плодами сосны гребешковой. Была там и секция с большими рулонами сена – до самого потолка, обвязаны тонкой веревкой; и другая, с громадными снопами пшеницы – хоть сейчас мели ее в муку.

– Вы все это другим поселениям продаете? – крикнул я Айвену наружу.

– Болтать потом будем, – отозвался он от дверей.

Я словами-то ничего не сказал, но в Шуме проглянуло кое-што довольно грубое, и я остановить не успел. Поскорее вернулся к своей метле.

Утро тем временем раззадорилось. Я думал про Бена и Киллиана. И про Виолу думал. И про Аарона с мэром. И про слово «армия», и как от него у меня в животе узел стянулся.

Ох, не знаю…

Неправильно как-то вот так останавливаться. После того как бежал, и бежал, и бежал.

Все себя так ведут, будто здесь совершенно безопасно. Но я не знаю…

Пока я подметал, Мэнчи гулял то наружу, то унутрь, временами гоняя розовых мотыльков, которых я повымел из дальних углов. Айвен держался поодаль от меня, я – от Айвена, но всех, кто приходил, я видел – всех, кто сгружал свое добрище и долго, внимательно пялился в мою часть сарая и даже щурился временами, штобы разглядеть, правда ли я там. Тот прентисстаунский мальчуган.

Хорошо, понятно, они здесь ненавидят Прентисстаун. Я его тоже ненавижу, и у меня поводов горевать куда больше, чем у любого из них.

Утро катилось в день, я подмечал всякие вещи. Ну, например, што женщины и мужчины здесь делают тяжелую работу, но женщины в основном отдают приказания, а мужчины в основном выполняют. Учитывая, што Франция у них тут исполняющий обязанности мэра, а Хильди – ну, кем бы она ни была, я пришел к выводу, што правят в Фарбранче женщины. Я слышал их молчание снаружи, и мужской Шум в ответ на него: временами не без раздражения, но обычно довольно смирно – «как оно есть, так и есть, и неча тут».

Сам мужской Шум тут гораздо лучше контролируют, чем я привык. Когда кругом столько женщин, казалось бы – ну, судя по тому, што я знаю по Прентисстауну, – тут все это просто по небу летать должно: призрачные женщины совсем без ничего, вытворяющие такое, што и во сне не приснится. Нет, иногда и здесь такое проглядывало, мужчины они, в конце концов, или кто, но в основном здешний Шум был полон песен, или молитв, или мыслей про ту работу, которая в руках прямо сейчас.

Спокойные они тут, в Фарбранче, но какие-то малость жуткие.

Бывало, я проверял, не могу ли не-услышать Виолу. Но нет, не мог.

В обед снова заявилась Франция, с сэндвичем и кувшином воды.

– Где Виола?

– Не за што.

– За што?

Франция вздохнула и ответила:

– Виола в садах, собирает падалицу.

Я хотел спросить, как она там, но не стал, а читать по моему Шуму Франция отказалась.

– Как сам? – вместо этого спросила она.

– Я много чего умею помимо шлепаной метлы.

– Следи за языком, щенок. У нас еще будет время приставить тебя к настоящей работе.

Задерживаться она не стала. Перемолвилась еще парой слов с Айвеном и смылась по делам – или чем там у них заместители мэра занимаются?

Я скажу кой-чего, ладно? Это, в общем, бессмысленно, но она мне нравится. Наверное, она мне Киллиана напоминает и все, што меня в нем бесило. Глупая штука память, да?

Я едва успел укусить сэндвич, когда заслышал приближающийся Айвенов Шум.

– Крошки подмету, – хмуро сказал я.

Што удивительно, он в ответ заржал, хотя и довольно грубо.

– Не сомневаюсь, – откусил от собственного сэндвича и где-то через минуту добавил: – Франция говорит, сегодня будет деревенская сходка.

– Насчет меня?

– Насчет вас обоих. Тебя и девчонки. Которые за каким-то лядом сбежали из Прентисстауна.

Шум у него был какой-то странный. Осторожный, но сильный, словно он меня проверял. Никакой враждебности, не ко мне, во всяком случае, но што-то там такое бурлило на дне.

– Мы, што ли, со всеми познакомимся?

– Может, и познакомитесь, но сначала мы все хорошенько про вас поговорим.

– Если будет голосование, – я еще откусил от сэндвича, – я наверняка продую.

– За тебя будет говорить Хильди. В Фарбранче это кое-што да значит. – Он проглотил кусок. – И люди здесь хорошие, добрые люди. Мы уже принимали к себе раньше прентисстаунских. Давненько такого не было, а давно, в плохие времена, – было.

– В войну? – спросил я.

Он поглядел на меня и Шумом вроде как смерил – што я там себе знаю.

– Ага, – сказал, – в войну.

Он повертел головой, типа случайно так, туда-сюда, но наверняка выглядывал, одни ли мы в амбаре, потом прямо уставился на меня, будто искал што важное.

– И это… Не все мы тут во всем согласны.

– Насчет чего? – Не нравился мне этот его взгляд, и зудящий Шум тоже не нравился.

– Насчет истории, – медленно проговорил он, так и втыкаясь в меня глазами и наклоняясь все ближе.

– Ума не приложу, о чем ты. – Я даже отклонился слегка.

– У Прентисстауна до сих пор найдутся союзники, – прошептал он, – и никогда не знаешь, в каких секретных местах они прячутся.

В Шуме замелькали картинки, маленькие, будто он только со мной говорил, только мне их показывал, и я видел их все яснее – яркие, цветные, быстрые, мокрые, солнце светит на красные…

– Щенки! Щенки! – вдруг разбрехался из угла Мэнчи.

Я подскочил, даже Айвен удивился, и картинки в Шуме быстренько поблекли. Мэнчи лаял, и сквозь лай катила волна какого-то щебета, хихиканья, и это был совсем не он, а…

Стайка ребятишек глазела через прореху в стене, где доску оторвали, все на корточках, ухмыляются, хохочут, дерзкие такие, подталкивают друг друга поближе к дыре.

На меня пальцами кажут.

Такие мелкие все…

Такие мелкие.

Нет, вы только поглядите!

– А ну, пошли вон, крысеныши! – гаркнул Айвен, но голос у него был веселый, и Шум тоже, все следы того, што было раньше, как языком слизало.

За стеной аж завизжали от смеха и кинулись врассыпную.

Пропали. Словно и не было их. Словно я их всех придумал.

– Щенки, Тодд! – буркнул Мэнчи. – Щенки!

– Знаю, – я почесал ему голову, когда подошел. – Знаю.

– Ну, пообедали, стало быть. – Айвен хлопнул в ладоши. – За работу!

Поглядел на меня еще разок со значением и зашагал на выход.

– И што это сейчас такое было? – осведомился я у Мэнчи, так, для проформы.

– Щенки. – Он зарылся носом мне в ладонь.

И последовал день, совершенно такой же, как утро. Я подметал, народ заходил, сделали перерыв воды попить (пока пили, Айвен ничего мне не сказал), потом опять подметал.

Подумал какое-то время о том, што мы будем делать дальше. И это еще большое вопрошание, будем ли мы дальше што-то делать. Фарбранч устроит сходку насчет нас и наверняка оставит себе Виолу, пока не прилетит ее корабль, это и дубу понятно, но захотят ли они меня, вот в чем штука?

И если захотят, останусь ли я?

Я еще должен предупредить их…

У меня прямо в желудке жгло всякий раз, как я вспоминал про книгу, так што я сразу на другие мысли поскорее перескакивал.

Прошла типа целая вечность, но вот солнце наконец решило и зайти. Подметать уже было нафиг нечего. Я прошел весь амбар, и не по одному разу, пересчитал корзины, потом еще пересчитал, даже попытался прибить отошедшую доску в стене, хоть меня никто об этом и не просил. Не так уж многим можно себя занять, если покидать амбар не положено.

– Ну, прямо чистая правда, – сказала внезапно обнаружившаяся в дверях Хильди.

– Нельзя так к людям подкрадываться, – возмутился я. – Особенно если вы тихая.

– Для вас с Виолой ужин приготовлен у Франции в доме. Почему бы тебе не пойти подкрепиться?

– Пока у вас всех остальных сходка будет?

– Пока у нас всех остальных сходка будет – да, щеночек, – кивнула Хильди. – Виола уже дома, не иначе как ваш общий ужин доедает.

– Есть, Тодд! Голодный! – бухнул Мэнчи.

– Там и для тебя харчи найдутся, щенишка. – Хильди еще и руку до него донести не успела, а он уже шлепнулся на спину и ножки задрал – никакого тебе достоинства, ей-богу.

– По какому поводу сходка, ежели на самом деле? – поинтересовался я.

– Ну, так ж новые поселенцы вот-вот прибудут – большое дело, – она наконец оторвалась от Мэнчи. – Ну и вас всем представить, конечно. Штоб город привыкал к мысли, што вас нужно приветить.

– А они собираются нас привечать?

– Люди всегда боятся того, чего не знают, Тодд-щен, – сказала она, выпрямляясь. – Как только они вас узнают, вопрос будет исчерпан.

– И мы сможем остаться?

– Думаю, да. Ежели захотите.

Я промолчал.

– А теперь шагай домой, – сказала она. – Я за вами приду, когда будет пора.

Я лишь кивнул в ответ молча. Она помахала рукой на прощанье и пошла через уже почти совсем темный амбар. Я отнес метлу туда, где ей полагалось висеть. Шаги как-то очень гулко стучали по доскам. Мужской Шум и женская тишина текли со всего города к залу собраний. Слово «Прентисстаун» лезло изо всех щелей, и с ним мое имя, и Виолино, и Хильдино тоже.

И хотя ни страха, ни подозрений в Шуме особо не наблюдалось, радушием он тоже как-то не светился. Вопрошания, вопрошания… – больше вопрошаний, чем злости в духе Мэтью Лайла.

Ну, может быть. Может, по правде, не так все и плохо.

– Пошли, Мэнчи, – скомандовал я. – Пошли пожрем чего-нибудь.

– Жрать, Тодд! – гавкнул он откуда-то из-под ног.

– Интересно, как у Виолы день прошел…

И вот, уже шагая к выходу, вдруг почувствовал, как один клочок Шума отделился от общего наружного ропота.

Клочок Шума выплыл из потока…

И плывет к амбару.

И уже подходит к дверям.

Я замер в темноте.

Дверной проем заступила тень.

Мэтью Лайл.

И его Шум сказал малец   никуда   не   идет.

19

Нож снова делает выбор

– Назад!  Назад!  Назад! – немедленно разлаялся Мэнчи.

Луна отсверкнула на лезвии тесака.

Я завел руку за спину. Ножны я прятал под рубашкой, пока работал, но нож точно на месте. Точно. Вынул и взял на изготовку, сбоку, у бедра.

– Никакая старая мама тебя на сей раз не защитит. – Мэтью махал тесаком взад и вперед, словно хотел нарезать черный воздух на ломтики. – Никакая юбка не спрячет тебя от того, што ты сделал.

– Я ничего не сделал, – ответил я из темноты, отступая назад и придерживая Шум, штобы не показал дверь за спиной.

– Плевать. – Мэтью шагнул вперед; я – назад. – У нас в городе есть закон.

– Я не хочу с тобой ссориться, – предупредил я.

– Зато я с тобой – хочу, малец, – сообщил он.

Шум его начал подыматься волной, и в нем была злость, а еще – то странное горе, та беснующаяся боль, такая острая, што впору на язык пробовать. Вокруг клубком клубилась нервность, едкая, резкая, которую он изо всех сил пытался прикрыть.

Я еще отступил, дальше во тьму.

– Я, знаешь, не плохой человек, – выдал вдруг он ни с того ни с сего, но тесаком махать не перестал. – У меня жена есть. И дочка.

– Вряд ли они обрадуются, што ты напал на невинного человека…

– Цыц! – заорал он и до ужаса громко сглотнул.

Он не уверен. Совсем не уверен в том, што собрался делать.

Да што тут нафиг творится?

– Я не знаю, с чего ты на меня взъелся, – сказал я. – Но мне очень жаль. Што бы это ни было…

– Прежде чем ты заплатишь, я хочу, штобы ты знал одну вещь, – поскорей перебил он, словно не хотел меня слушать. – Ты должен знать, мальчишка, што мою мать звали Джессикой.

Я даже пятиться перестал.

– И што?

– Мою мать, – прорычал он, – звали Джессикой.

Ни проблеска смысла. Ну, Джессикой…

– И чего? Понятия не имею, о чем ты…

– Слушай, пацан! – взревел он. – Слушай!

И тут его Шум распахнулся настежь.

И я увидел…

Увидел…

Увидел то, што он мне показывал.

– Вранье, – прошептал я. – Трепаное вранье.

Чего говорить явно не стоило.

Потому што он взвыл, и прыгнул вперед, и кинулся через весь амбар ко мне.

– Беги! – проорал я Мэнчи, разворачиваясь и кидаясь што есть мочи к задней двери.

(Заткнись, ты правда думаешь, што нож сборет евойный тесак?)

Мэтью ревел, Шум его взрывом летел мне вслед, я подскочил к двери, рывком распахнул ее, понял.

Мэнчи рядом нет.

Когда ему сказали бежать, пес действительно побежал. Только не туда. Не к двери. А ринулся со всей своей малоубедительной яростью на наступающего Мэтью.

– Мэнчи! – взвыл уже я.

В амбаре было темно хоть глаз выколи, зато хорошо слышно – рык, лай, лязг и, наконец, вопль боли, потому што кого-то явно укусили.

Хороший пес, подумал я, етьский хороший пес.

Не бросать же его здесь.

Я помчался обратно, во тьму, туда, где скакал Мэтью, а промеж ног у него среди взмахов тесака вилась некрупная такая тень, лая на отвал башки:

– Тодд! Тодд! Тодд!

До них было еще шагов пять (я все еще бежал), когда Мэтью с двух рук рубанул вниз, к земле, вогнав конец ножа в доски пола. Раздался песий визг, без слов на этот раз, только боль, и кто-то полетел в дальний угол.

Я взревел и врезался прямо в Мэтью. Оба закувыркались по полу кучей локтей и коленок. Больновато, конечно, но в основном я приземлился на Мэтью, так што порядок, бывает и хуже.

Мы раскатились в разные стороны, послышался вскрик: ему явно куда-то чем-то прилетело. Я вскочил, нож в руке, до него несколько футов, до задней двери далеко, противник между мной и передней, Мэнчи скулит в темноте.

С другого конца деревни, со штороны зала собраний, подымался какой-то Шум, но думать о нем мне сейчас было недосуг.

– Я не боюсь убить тебя, – сказал я, хотя на самом деле боялся страшно и только надеялся, што мой Шум и его Шум сейчас в таком ашиоташе, што он в них все равно ничего не разберет.

– Значит, мы на равных, – отвечал он, кидаясь за тесаком.

С первого броска не вышло. Не вышло и со второго. Я воспользовался шансом отпрыгнуть в темноту. Где же Мэнчи?

– Мэнчи?

Я лихорадочно зашарил за снопами и корзинами. Мэтью рычал, пытаясь выдернуть тесак из пола; гул со стороны города делался все явственнее.

– Тодд? – донеслось из тьмы.

За рулонами сена, в маленькой нычке между ними и стеной.

– Мэнчи? – я сунул туда голову.

И мгновенно высунул – Мэтью, крякнув, выдернул-таки тесак из досок.

– Тодд? – растерянно и испуганно вякнул из норы Мэнчи.

Мэтью двигался к нам – медленно, но верно, словно торопиться уже незачем; Шум тек впереди него приливом, который уже не интересовали никакие споры.

Выбора у меня не осталось. Я втиснулся в нычку и выставил перед собой нож.

– Я уйду, – голос предательски пошел вверх. – Я заберу собаку и уйду.

– Для этого уже слишком поздно. – Он подходил все ближе.

– Ты не хочешь этого делать, я знаю.

– Пасть заткни, – посоветовал он.

– Пожалуйста. – Я повел ножом. – Я не хочу причинять тебе вред.

– Думаешь, што мне не плевать, малец?

Ближе, ближе, шаг за шагом.

Где-то снаружи, далеко, што-то грохнуло. Люди бежали и кричали, но никто из нас отвлекаться не стал.

Я поплотнее вжался в нашу нору, но она была слишком тесная. Оглянулся, ища путей для отхода.

Как-то с ними негусто.

Ножу придется это сделать. Ему придется действовать, пусть даже и против тесака.

– Тодд? – тихо сказали сзади.

– Не волнуйся, Мэнчи. Все будет хорошо.

Кто его знает, во што верят собаки. Мэтью был уже почти над нами. Я покрепче сжал рукоять.

Он остановился всего в паре футов, так близко, што я видел, как его глаза поблескивают в темноте.

– Джессика, – произнес он.

Поднял тесак над головой.

Я дернулся, выставил нож, замер…

Он не двигался.

Он медлил.

Я очень даже узнал это промедление.

И этого было достаточно.

Мельком взмолившись, штобы они не были покрыты той же дрянью, што стропы моста, я рубанул ножом по дуге вбок, рассекая (спасибо спасибо спасибо) веревки, удерживавшие рулоны сена, освобождая ближайший ряд. Остальные быстро полопались сами под напором, я накрыл голову руками и вдавился спиной в нору. Рулоны начали падать.

Бух, еще бух и ох! от Мэтью, я поднял голову, он был весь погребен под рулонами, руку выбросил в сторону, тесак валялся сам по себе. Шаг вперед, пинком отправить его подальше. Так, где этот пес?

В темном углу за развалившимся штабелем. Я кинулся к нему.

– Тодд? – сказал он. – Хвост, Тодд?

Пришлось присесть на корточки, штобы хоть што-нибудь разглядеть – темень была непроглядная. Хвост оказался на две трети короче, чем я его помнил, всюду кровь, но вилять он им все равно пытался.

– Ой, Тодд?

– Все в порядке, Мэнчи, – мой голос и Шум почти рыдали хором от облегчения, што это всего лишь хвост. – Мы тебя быстренько починим.

– В порядке, Тодд?

– Я тоже в порядке, Мэнчи. – Я погладил его по голове, он прикусил мне палец, но это потому, што ему больно, просто не совладал с собой, потом облизал виновато, потом снова укусил.

– Ой, Тодд.

– Тодд Хьюитт! – закричали от входа.

Франция. Я встал.

– Я здесь! Я в порядке. Мэтью свихнулся и…

Но она меня не слушала.

– В дом, быстро, Тодд-щен, – поспешно выдохнула она. – Тебе надо…

Умолкла. Увидела Мэтью под сеном.

– Што здесь случилось? – Она кинулась скорее отваливать рулоны, откатила один у него с головы, нагнулась, проверить, дышит ли.

– Вот это случилось, – я показал на тесак.

Франция посмотрела на него, потом на меня – долгим взглядом, на лице написано што-то такое, чего я прочесть не сумел и даже догадаться бы не смог. Хрен его знает, жив Мэтью или нет, но проверять я точно не хочу.

– На нас напали, щеночек. – Она встала.

– На нас – што?!

– Мужчины. Из Прентисстауна. Та банда, што гналась за тобой. Они напали на город.

Желудок у меня разом ухнул куда-то в ботинки.

– О нет, – сказал я, потом повторил: – О нет.

Франция все так же смотрела на меня, и што у нее при этом творилось в голове, одному богу известно.

– Не отдавайте нас им. – Я начал пятиться. – Они нас убьют.

– Да за кого ты меня принимаешь? – Она грозно сдвинула брови.

– Понятия не имею, – ответил я. – В том-то и проблема.

– Я не собираюсь тебя им отдавать. Уж ты мне поверь. И Виолу тоже. На собрании, пока оно еще шло, весь город прикидывал, как вас получше защитить от того, што почти наверняка на вас надвигалось. – Она посмотрела под ноги, на Мэтью. – Хотя это обещание мы вряд ли сумели бы сдержать.

– Где Виола?

– У меня дома. Скорее! – Она внезапно ожила и снова сделалась деятельной. – Тебя нужно отвести туда.

– Погодите! – Я протиснулся за тюки и нашел Мэнчи в углу: он зализывал хвост.

Поднял голову, буркнул на меня – простой гав, даже не слово.

– Я сейчас тебя отсюда вытащу, – сказал я ему. – Постарайся не слишком кусаться, хорошо?

– Хорошо, Тодд, – пискнул он, прискуливая на каждом движении обрубка, но не вилять им, конечно, не мог.

Я нагнулся, просунул руки ему под живот, поднял, прижал к груди. Он взвизгнул, тяпнул меня за запястье и поспешно зализал.

– Все в порядке, парень. – Я постарался держать его как можно мягче.

Франция ждала у дверей, вместе мы вышли на главную улицу города.

Повсюду куда-то бежали люди. Одни мужчины и женщины с ружьями неслись в сторону садов, другие мужчины и женщины загоняли детей (вон они опять) по домам. Издалека доносились гром и крики.

– А где Хильди? – проорал я.

Франция мне не ответила. Мы добежали до крыльца.

– Где Хильди? – снова спросил я у двери.

– Ушла драться. – Франция распахнула дверь, не удостоив меня ни взглядом. – До ее фермы доберутся первой. Тэм все еще там.

– О нет, – глупо пробормотал я, как будто от «о нетов» есть какой-то прок.

Виола бегом ссыпалась с верхнего этажа.

– Што тебя так задержало? – вопросила она малость громковато; интересно, кому адресовался вопрос.

Тут она ахнула, узрев Мэнчи.

– Пластыри, – кратко сказал я. – Эти, волшебные.

Она кивнула и унеслась.

– Вы, двое, сидите здесь, – бросила мне Франция. – Не выходите, што бы ни услышали.

– Нам надо бежать! – Этой стратегии я совсем не понимал. – Надо убираться отсюда!

– Нет, Тодд-щен, – она покачала головой. – Если Прентисстаун хочет вас получить, этого достаточно, штобы мы вас им не отдали.

– Но у них ружья!

– У нас тоже, – отрезала она. – Никакая банда прентисстаунских не получит этот город.

Виола уже мчалась к нам, роясь на ходу в своем мешке.

– Франция… – начал я.

– Оставайтесь здесь, – сказала она. – Мы вас защитим. Обоих.

Буквально пришпилила нас взглядом к месту – поняли? то-то! – и ринулась в двери. Защищать свой город, надо полагать.

Секунду мы с Виолой смотрели на захлопнувшуюся за ней дверь, но тут Мэнчи снова взвизгнул, я положил его скорее на пол, а Виола вооружилась квадратиком пластыря и своим маленьким скальпелем.

– Не знаю, работает ли оно на собаках, – пробормотала она.

– Все равно лучше, чем ничего, – возразил я.

Она отрезала полосочку. Я прижал Мэнчи мордой к полу, пока она оборачивала ею то, што осталось от хвоста. Он рычал, извинялся, потом опять рычал, опять извинялся, а она туго и герметично накручивала ткань на обрубок. Только его отпустили, как пес немедленно принялся его лизать.

– А ну, прекрати, – строго скомандовал я.

– Чешется, – виновато сообщил он.

– Глупая псина. – Я почесал ему уши. – Чертова глупая псина.

Виола тоже его погладила, штобы отвлечь от хвоста.

– Думаешь, мы здесь в безопасности? – тихонько спросила она по прошествии долгой минуты.

– Не знаю.

Издали принесло еще грохот. Мы так и подскочили. Крики. Шум.

– С тех пор как это все началось, от Хильди ни слуху ни духу, – сказала она.

– Знаю.

Мы еще помолчали, чухая пса. Снова гвалт со стороны садов. Так далеко, што вроде как бы ничего и не происходит.

– Франция сказала, если идти по главной реке, можно дойти до Убежища.

Я поднял глаза на Виолу. Она и правда это имела в виду?

Видимо, да.

– Ты хочешь уйти, – сказал я, и это был не вопрос.

– Они все равно придут. Из-за нас эти люди оказались в опасности. Они все равно придут… так и будут приходить, раз уж зашли так далеко, ты так не думаешь?

Я думал. Не признался, но да, я так думал.

– Но Франция сказала, они смогут нас защитить, – возразил вслух.

– Ты сам в это веришь?

Я снова промолчал, зато подумал про Мэтью Лайла.

– Вряд ли мы здесь все еще в безопасности, – сказала Виола.

– Вряд ли мы в безопасности хоть где-нибудь, – сказал я. – Только не на этой чертовой планете.

– Мне нужно связаться с моим кораблем, – почти взмолилась она. – Они ждут!

– И ты готова вот так убежать в никуда, штобы это сделать?

– Ты и сам готов, – парировала она. – Я вижу. – Взгляд она, однако, отвела. – Если уйдем вместе…

Я сам воззрился на нее, пытаясь увидеть, понять, понять наконец правду.

И она посмотрела в ответ.

Этого оказалось достаточно.

– Идем, – сказал я.

Мы быстро собрались, не тратя лишних слов. Я вделся в рюкзак, она перекинула мешок через плечо, Мэнчи уже был на ногах и ходячий. Задняя дверь. Да. Вот так просто. Для Фарбранча так точно будет безопаснее, для нас… ох, кто ж его знает. Кто знает, правильно ли то, што мы делаем? После того што обещали Хильди и Франция, уходить реально нелегко.

Но мы уходим. Да, именно это мы и делаем.

Потому што мы хотя бы это сами решили. Надоело мне слушать, как кто-то все время ставит меня в известность, што он типа для меня сделал, пусть мне даже и добра хотели.

Снаружи уже спустилась настоящая ночь, луны светили ярко. Все в городе были заняты другим, так што бегству нашему никто не мешал. По-над ручьем, што тек через весь город, был перекинут легкий мостик.

– Как далеко отсюда до этого вашего Убежища? – зачем-то шепотом спросил я.

– Довольно далеко, – так же шепотом ответила Виола.

– Довольно – это как?

Секунду она молчала.

– Довольно – это сколько? – повторил я.

– Пару недель пути.

– Пару недель?!

– А какие еще у нас варианты?

На это у меня ответа не нашлось, так што мы просто пошли дальше.

За ручьем дорога взбегала на самый высокий холм долины. Мы двинули по ней (все равно самый скорый путь из города), штобы потом забрать к югу, найти реку и пойти уже дальше по ней. Бенова карта на Фарбранче заканчивалась, так што дальше из ориентиров у нас была только река.

Вопрошания… Столько вопрошаний – пришлось убегать из Фарбранча прямо с ними в охапке, безо всякой надежды узнать ответ хоть на один. Почему мэр и горстка его людей проделали такой путь, штобы своими малыми силами напасть на какой-то шлепаный городок? Зачем мы вообще им сдались, почему они до сих пор за нами гонятся? Почему мы так для них важны? И как там сейчас Хильди?

А еще интересно, убил я Мэтью Лайла или нет?

И было ли то, што он показал мне в Шуме под самый конец, правдой?

Неужто это и есть настоящая история Прентисстауна?

– Што и есть настоящая история? – спросила Виола на бегу.

– Ничего не есть, – огрызнулся я. – И хорош уже меня читать.

Мы взобрались на дальний холм как раз в тот момент, когда по долине треском прокатился очередной ружейный залп, и оглянулись.

И увидели.

Срань господня, мы увидели.

– Мамочки, – сказала Виола.

В совокупном сиянии двух лун вся долина лежала как на ладони: Фарбранч, и холмы, и сады на холмах за ним.

По холмам в беспорядке бежали мужчины и женщины города. Они отступали.

А через гребень в долину текли пять… десять… пятнадцать… верховых.

И за ними – шеренга за шеренгой, по пять человек в ряд, с ружьями, вслед за всадниками под предводительством…

Не банда. Ох, совсем не банда.

Весь Прентисстаун.

Мир у меня под ногами закачался и посыпался в бездну. Там шло все чертово население Прентисстауна, все мужики до единого.

Втрое больше, чем общее количество народу в Фарбранче.

Втрое больше ружей.

Новые выстрелы. Мужчины и женщины города падали, не успев добежать до домов.

Город будет взят. С полпинка. И часа не пройдет.

Потому как все слухи, всё, што слышала Франция, было трепаной правдой.

Это армия. Целая армия.

За нами с Виолой шла целая армия.

Часть IV

20

Армия мужчин

Мы   нырнули   за   какие – то   кусты – пусть даже кругом темень, армия от нас через долину, никто не знал, што мы тут, и никто мой Шум, ясное дело, слышать отсюда не мог посреди всего гвалта, который творился внизу. Но мы все равно нырнули.

– Твой бинок в темноте видит? – шепотом спросил я.

Виола выудила его из сумы и приставила к глазам.

– Што там происходит? – Она немного понажимала на кнопки. – Што это за люди?

– Это Прентисстаун. – Я протянул руку за прибором. – Судя по всему, каждый трепаный мужик во всем трепаном городе.

– Как это может быть целый город? – Она еще немного поглядела, потом передала его мне. – Какой в этом смысл?

– Тут ты меня подловила.

Ночные настройки в биноке сделали долину и все, што в ней было, ярко-зеленым. Лошади неслись галопом вниз по склону холма в город, всадники палили из ружей, фарбранчские тоже отстреливались, но в основном бежали, падали, умирали. Пленных прентисстаунская армия явно не брала.

– Нам надо отсюда сматываться, Тодд, – сказала Виола.

– Ага, – отозвался я, не отрываясь от бинока.

Когда все такое зеленое, лиц почти не различить. Я тоже подавил на кнопки, пока одна не сделала мне ближе.

Первым делом я узнал мистера Прентисса-младшего. Он вел отряд и палил из ружья в воздух, когда стрелять было особо не в кого. Далее мистер Морган и мистер Коллинз загоняли кого-то из фарбранчских мужчин в амбары, стреляя им в спину. Вон и мистер О’Хеа, и еще куча мэрских прихвостней верхами – мистер Эдвин, мистер Хенратти, мистер Салливан. И мистер Моллот. С зеленой и злобной даже на таком расстоянии ухмылкой на физиономии он стрелял в бегущих женщин, гнавших перед собой маленьких детишек, и мне пришлось отвести взгляд – ну, штобы не сблевать тем ничем, што было у меня сегодня на ужин.

Пехота тоже уже вошла в город. Первым изо всех мужиков узнался не кто-нибудь, а мистер Фелпс, магазинщик, – што само по себе странно, потому как не военный он человек ну ни разу. И доктор Болдуин. И мистер Фокс. И мистер Кардифф, наш лучший по дойке. И мистер Тейт, которому больше всего книг пришлось сжечь, когда мэр объявил их все вне закона. И мистер Кирни, моловший всему городу пшеницу, говоривший мягко и делавший деревянные игрушки каждому мальчишке на день рожденья.

Што они все делают в армии?

– Тодд, – Виола потянула меня за руку.

Марширующие в город войска особо счастливыми не выглядели, вот што я вам скажу. Мрачные, холодные, страшные, хотя и не так, как мистер Моллот… будто у них никаких чувств уже не осталось.

Но они все равно маршировали. И стреляли. И вышибали домам двери.

– Там мистер Гиллули! – Я вдавил бинок в глазницы. – Он даже собственную скотину резать не может.

– Тодд, – повторила Виола, и я услышал, как она лезет прочь из кустов. –   Идем.

Да што там такое происходит? Прентисстаун – место поганое, никакой черной краски не хватит такое намалевать, но как он мог взять и превратиться в армию? Многие тамошние мужики насквозь гнилые, но не все же. Не все! И мистер Гиллули с ружьем наперевес смотрится настолько дико, настолько неправильно, што аж глаза ломит от этого зрелища.

И тут ответ сам предстал моим глазам.

Мэр Прентисс, даже без ружья – одна рука на поводьях, другая спокойно висит вдоль бедра, – въезжал в город с таким видом, словно решил малость проехаться вечерком по свежему воздуху. Он наблюдал за падением Фарбранча, как видак смотрел, причем даже не слишком интересный. Работу делали остальные, но было совершенно ясно, кто тут главный: никому бы и в голову не пришло ждать, што он хоть пальцем шевельнет.

Ну вот как он заставляет столько народу делать, што ему надо? И што он, пуленепробиваемый какой, што ездит вот так, хоть бы хны ему?

– Тодд, – сказала Виола сзади. – Честное слово, я сейчас без тебя уйду.

– Не уйдешь, – отрезал я. – Еще одну секунду.

Потому што я внимательно разглядывал лица, одно за другим, понятно? Взгляд мой бегал от одного прентисстаунца к другому, и пусть они уже входят в город и с минуты на минуту обнаружат, што ни меня, ни Виолы там нет, и двинут за нами этой самой дорогой, я должен понять. Я должен понять.

Лицо, лицо, лицо… а они идут, и стреляют, и жгут. Мистер Уоллес, мистер Асбьорнсен, мистер Сент-Джеймс, мистер Белгрейвз, мистер Смит-старший, мистер Смит-младший, мистер Смит Девятипалый, даже мистер Марджорибэнкс – шатался, качался, но шел, шел, шел. Прентисстаун за Прентисстауном за Прентисстауном, а сердце у меня жгло и стискивало, как кулаком, от каждого узнанного лица.

– Их там нет, – пробормотал я почти што себе под нос.

– Кого нет?

– Нет! – высказался Мэнчи, зализывая обрубок хвоста.

Их там не было.

Бена и Киллиана – не было.

Што само по себе круто, нет? Конечно, их не будет в армии убийц. Конечно, нет, пусть даже каждый прочий прентисстаунский мужик – да. Они бы не пошли. Никогда, никаким образом, ни за што.

Отличные парни, крутые, великие парни, даже Киллиан.

Но если это правда, правдой должно быть и то, другое, так?

Если их там нет, это значит сразу и навсегда. Вот он тебе, урок.

И все хорошее обязательно обернется плохим, если подождать, дать ему время.

Надеюсь, они устроили лучшую на свете драку.

Я опустил бинок, опустил глаза, вытер их рукавом.

– Идем, – протянул бинок обратно Виоле.

Она схватила его, поморщилась, словно ей не терпелось скорее уйти, но потом, видимо, разглядела все у меня в Шуме.

– Мне так жаль, – пробормотала она.

– Все уже случилось, – сказал я кустам и поправил рюкзак. – Пошли, пока я не навлек на нас еще большую опасность.

Я вышел на дорогу и взял курс на вершину холма, не подымая головы и быстро переставляя ноги. Виола поспевала следом, Мэнчи – за ней, честно стараясь не грызть на ходу хвост.

Виола почти сразу же поравнялась со мной.

– А… его ты видел? – выдохнула она между двумя шагами.

– Аарона?

Кивнула.

– Нет. Если вспомнить, нет, не видел. Хотя он, по идее, должен быть в первых рядах.

Мы замолчали – задумались, верно, што это могло бы значить.

Дорога с этой стороны долины была шире и споро вилась, загиб за загибом, вверх по склону. Мы старались держаться той стороны, што потемнее. Свету всего только и было, што от обеих лун, но настолько яркого, што три наши чернющие тени скакали вместе с нами, как привязанные, а это совсем не то, чего ты хочешь, решив пуститься в бега. В Прентисстауне отродясь не водилось биноков с ночным видением, но там и армии отродясь не было, так што бежать нам приходилось чуть ли не в полуприседе. Мэнчи перестроился в авангард, носом к земле, бухая то и дело: «Сюда! Сюда!» – прям как будто лучше всех знал, куда нам надо.

А на вершине дорога раздвоилась вилкой.

Вот взяла и раздвоилась.

– Да вы нахрен шутите! – выразился я.

Но нет: одна устремлялась налево, другая направо.

Вилка она, в конце концов, или кто?

– Ручей в Фарбранче тек направо, – прикинула Виола, – и главная река с тех пор, как мы перешли мост, тоже была все время справа. Стало быть, если мы хотим к ней вернуться, выбирать нужно правую.

– Зато левая выглядит более хоженой, – возразил я.

Так оно и было. Левая дорога была глаже, ровнее: по такой телеги катать – самое оно. Правая – ýже, и кусты по обочинам выше, и хоть сейчас ночь, все равно понятно, што она пыльная.

– Франция чего-нить про развилку говорила?

Я оглянулся: долина за нами все еще бушевала.

– Нет. – Виола проследила за моим взглядом. – Просто сказала, што Убежище – первое поселение на планете и от него пошли все остальные, вдоль реки, по мере того как люди двигались на запад. Прентисстаун был самый дальний. Фарбранч – второй по дальности.

– Вон та, – я ткнул пальцем в правую, – скорее всего, идет к реке. Вот эта, – показал на левую, – видимо, к Убежищу по прямой.

– И по какой, они подумают, мы пошли?

– Надо решить. Причем очень быстро, – сказал я.

– Решат, што направо, – предположила она. – Ведь направо же?

Из долины донесся БУММММ, от которого мы так и подскочили. Над Фарбранчем в воздух медленно подымался дымный гриб. Амбар, где я проработал весь день, пылал ярким пламенем.

Может быть, наша история повернет в другую сторону, если мы двинем налево, может, все те беды, што только и ждут с нами случиться, возьмут и не случатся, может, в конце левой дороги нас ждут счастье и теплый дом и люди которые любят тебя и никакого Шума но и никакой тишины пожалуйста тоже и еды полно и никто не умирает не умирает никто никогда вообще никогда не умирает.

Может, и так.

Но што-то я сомневаюсь.

Я ведь не то штобы везунчик.

– Направо, – решил я. – Может, так оно и правильно.

И мы побежали по правой дороге с Мэнчи по пятам. Ночь и пыльная дорога скользили вперед перед нами, армия и беда наступали сзади, а мы с Виолой бежали бок о бок, вдвоем. Ну, и с Мэнчи, конечно.

Мы бежали, потом не могли уже больше бежать и просто быстро пошли, пока не смогли бежать опять. Звуки Фарбранча вскоре пропали позади, остались только наши собственные шаги, и мой Шум, и гавканье Мэнчи. Если по пути и встречались какие-то ночные твари, мы их нафиг распугали.

Што наверняка хорошо.

– Какое у нас там следующее поселение? – с трудом выдохнул я после получаса полубега-полуходьбы. – Франция што-нибудь по этому поводу говорила?

– Сияющий маяк. – Виола и сама едва дышала. – Или Сияющий свет. – Она наморщила лоб. –   Пылающий свет. Пылающий маяк?

– Очень полезная информашия, – кивнул я.

– Погоди. – Она встала на дороге, перегнувшись пополам и хватая ртом воздух; я тоже остановился. – Мне нужно воды.

Я развел руками: и?

– Мне тоже, – сказал. – У тебя она есть?

Она устремила взгляд на меня; брови поползли на лоб.

– О.

– Ну, есть еще река.

– Тогда нам бы лучше ее найти.

– Согласен.

Я вдохнул и почти уже сорвался с места.

– Тодд? – она сбила меня в полете. – Я тут подумала…

– Да?

– Пылающий свет, или как его там…

– Да?

– Смотря с какой стороны посмотреть. – Голос у нее был тихий и какой-то неудобный… напряженный. – Смотря с какой стороны… но ведь это мы привели армию в Фарбранч.

Я облизнул сухость губ. На вкус как пыль. Понятно, о чем она…

– Ты должен их предупредить, – тихо сказала она в темноту. – Мне очень жаль, но…

– Ни в какое другое поселение мы идти не можем.

– Думаю, да.

– До самого Убежища.

– До самого Убежища, – кивнула она. – И надеяться, што оно достаточно большое, штобы выстоять против армии.

Ну, значит, вот. На тот случай, если кто-то еще не понял, мы теперь предоставлены сами себе. Реально и взаправду. Я, Виола и Мэнчи, и тьма нам в компанию – всё. И никто по дороге нам не поможет, до самого конца, да и там-то… особенно учитывая, как нам до сих пор везло.

Я закрыл глаза.

Я Тодд Хьюитт, подумал я. Когда будет полночь, до мужчины мне останется двадцать семь дней. Я сын моих ма и па, да покоятся они с миром. Я сын Бена и Киллиана, да поко…

Я Тодд Хьюитт.

– Я – Виола Ид, – сказала Виола.

Я открыл глаза. Она протягивала руку. Ко мне, в мою сторону протягивала, ладонью вниз.

– Это моя фамилия, – добавила она. – Ид. И-д.

Я мгновение смотрел на нее, потом перевел взгляд на протянутую руку. И я протянул свою, взял, сжал и еще через секунду отпустил.

Повел плечами в лямках, сунул руку за спину, проверить, там ли нож, убедился, глянул на бедного, пыхтящего, полухвостого Мэнчи и, наконец, встретился глазами с Виолой.

– Виола Ид, – сказал я.

Она кивнула.

И мы помчались дальше в ночь.

21

Большой мир

– Как   это   может   быть   настолько   далеко? – спросила Виола. – В этом нет никакого логического смысла.

– А другой какой-нибудь есть?

Она нахмурилась. Я тоже. Мы уже очень устали, и с каждой минутой становились усталее, и старались не думать о том, што видели в Фарбранче, и шли дальше, и бежали, по ощущению, цельных полночи, но никакой реки все равно не нашли. Я уже начал опасаться, што мы сильно ошиблись на развилке, но тут уж все одно ничего не поделаешь, потому как назад возврату нету.

– Назад возврата нет, – пробормотала сзади Виола себе под нос.

Я поворотился и глаза на нее выпучил:

– Енто неправильно сразу по двум причинам. Первая: если будешь постоянно читать чужой Шум, добра тебе с того не будет.

Она задрала плечи и руки на груди скрестила.

– А вторая?

– А вторая – говорю, как хочу.

– Да, – сказала она. – Чистая правда.

Мой Шум малость пополз вверх, я даже воздуху успел набрать, но тут она сказал: «Тссс!» – и посмотрела мне за спину, туда, куда мы, собственно, и шли; глаза блеснули в лунном свете.

Звук бегущей воды.

– Река! – буркнул Мэнчи.

Мы побежали дальше по дороге, завернули за холм, потом вниз по склону и еще раз завернули, и там была река – шире, площе и медленнее, чем давеча, но примерно такая же мокрая. Мы просто рухнули там же, на берегу, на колени, прямо на камни, и стали пить, а Мэнчи – тот аж по брюхо зашел.

Виола сидела рядом со мной, пока пила, во всем своем безмолвии. Эдакая палка о двух концах. Насколько ясно она могла слышать мой Шум здесь, наедине, вдали от трескотни других и Шума целого города, настолько же ее собственная тишина сейчас гремела, как гром, накатывала на меня, как величайшая в мире печаль, и мне ничего так не хотелось, как схватить эту тишину, обнять, упасть и падать, падать в это ништо, исчезнуть в нем навек.

Каким бы облегчением это сейчас было. Каким благословением.

– Знаешь, я не могу тебя не слышать, – сказала она, встала и полезла за чем-то в сумку. – Особенно когда тихо и больше никого нет.

– А мне хочешь не хочешь приходится не-слышать тебя. Так што вот так.

Я свистнул Мэнчи:

– А ну, вылазь из воды. Там могут быть змеи.

Этот поганец сел крупом в воду и еще поелозил там, пока повязка не слезла и не уплыла вниз по течению. После этого он выскочил из реки и тут же принялся лизать обрубок.

– Иди сюда, я посмотрю.

– Тодд, – согласно гавкнул он, но тут же засунул хвост под брюхо, насколько там его хватило, того, што осталось. Пришлось отгибать руками.

– Хвост, хвост, – всю дорогу бормотала себе под нос эта псина.

– А знаешь што? – сказал я некоторое время спустя. – Эти твои пластыри и на собаках работают.

Виола тем временем выудила из мешка два каких-то диска, нажала, и они выхлопнулись в бутылки для воды. Налила обе доверху, одну кинула мне.

– Спасибо, – сказал я, не глядя на нее.

Она вытерла свою бутыль, уложила ее в мешок и еще помолчала – в этой своей манере, которая означала, што ей надо сказать важное и трудное. Это я уже выучил.

– Я никак не хочу тебя обидеть, – она посмотрела мне прямо в глаза, – но, думаю, нам, возможно, пора прочитать, што написано на карте.

Я почувствовал, што краснею, хоть бы и в темноте, и уже почти открыл рот, штобы спорить…

…но потом просто вздохнул. Я устал, уже поздно, мы снова бежим куда-то, и вообще-то она права, нет? Спорить, што нет, не права, можно разве из чистой вредности.

Я скинул рюкзак, вынул книгу, развернул карту и протянул ей не глядя. Она перевернула бумагу Беновой запиской кверху и посветила на нее фонариком, а потом как начнет читать, вслух и на ровном месте, и хоть голос был ее, словно Бенов вдруг раскатился над рекой, эхом отскочил от Прентисстауна и ударил меня прямо в грудь, будто кулаком.

«Иди в поселение ниже по реке и через мост, – читала она. – Оно называется Фарбранч, его жители вас приветят».

– Так и было, – кивнул я. – Особенно некоторые.

«Ты многого не знаешь о нашей истории, Тодд, и мне очень за это стыдно, но, узнав, ты оказался бы в страшной опасности. Единственный твой шанс на хороший прием – полное неведение».

Я, кажется, покраснел еще сильнее – хорошо, што было темно.

«Мамина книга расскажет тебе больше, но все в свое время. Большой мир нужно предупредить, Тодд. Прентисстаун зашевелился. Они годами строили планы и только ждали, пока последний мальчишка в городе станет мужчиной».

– Это про тебя? – она подняла глаза.

– Про меня. Я самый младший у нас. Мне будет тринадцать через двадцать семь дней, тогда я офишиально стану мужчиной по прентисстаунским законам.

И я невольно подумал про то, што показывал мне Бен…

…про то, как в Прентисстауне мальчик становится…

Я быстро прикрыл это и сказал:

– Но я понятия не имею, што значит «они меня ждут».

«Мэр собирается захватить Фарбранч, и кто знает, что еще за его пределами. Мы с Силлианом…»

– Киллианом, – поправил я. Через «К».

«Мы с Киллианом постараемся отсрочить это, насколько сможем, но остановить все равно не выйдет. Фарбранч в опасности, ты должен предупредить их. Всегда, всегда, всегда помни, что мы любим тебя как собственного сына и что отослать тебя прочь нам было труднее всего в жизни. Если это вообще будет возможно, мы с тобой еще свидимся, но сначала доберись до Фарбранча как можно скорее и предупреди. Бен».

– Эта последняя часть подчеркнута, – сказала Виола.

– Знаю.

Мы помолчали минуту. В воздухе так и висело ощущение вины, но, возможно, оно исходило исключительно от меня.

Кто их разберет, этих тихих девочек?

– Это я виноват, – сказал наконец я. – Во всем виноват я.

Виола перечитала записку, на сей раз про себя.

– Они должны были сказать тебе, – возразила она, – а не ждать, што ты прочитаешь, если ты не умеешь…

– Если бы они мне сказали, весь Прентисстаун мгновенно бы все услышал у меня в Шуме. Все бы знали то, што знаю я. Я бы и носа высунуть из дому не успел, а не то што фору получить. – Я посмотрел на нее и быстро отвел взгляд. – Я должен был дать ее кому-нибудь прочитать, всего и делов-то. Бен – хороший человек. – Я уронил голос. – Был.

Она сложила карту и вернула ее мне. Теперь толку в ней было мало, но я все равно бережно засунул ее назад, под обложку.

– Я могу прочитать ее тебе, – сказала Виола. – Мамину книжку. Если хочешь.

Я убрал книгу в рюкзак, спиной к ней.

– Нам пора идти, – сказал. – Мы и так потратили тут кучу времени.

– Тодд…

– У нас на хвосте целая армия. Читать сейчас точно не время.

И мы снова снялись и старались бежать как можно дольше, но встало солнце, ленивое, холодное и медленное, а мы нихрена не спали, и это не спали было не спали после целого дня работы, и хоть бы там армия на хвосте, мы уже не то што бежать, а идти-то быстро толком не могли.

Но шли, все это следующее утро. Дорога преданно следовала за рекой, как мы и надеялись, ландшафт вокруг сделался ровнее, необозримые естественные луга тянулись вдаль, к низким холмам и к холмам повыше, што за ними, и даже к горам еще дальше, по крайней мере к северу.

Это все были дикие места. Ни тебе изгородей, ни засевных полей, ни поселений, ни единого человека – одна только пыльная дорога докуда хватает глаз. Што само по себе хорошо – с одной стороны, и довольно жутко – с другой.

Если война и зараза не повымели начисто весь Новый свет, то где, спрашивается, люди?

– Думаешь, это правильно? – мы обогнули еще один пыльный заворот, за которым опять ничегошеньки не оказалось, только следующие пыльные завороты. – Думаешь, мы правильно идем?

Виола издала задумчивый пф-ф-ф-ф.

– Мой папа всегда говорил: «Есть только вперед, Ви, только дальше и выше».

– Есть только вперед, – повторил я.

– Дальше и выше, – закончила она.

– Какой он был? Твой па?

Она уставилась на дорогу; сбоку мне было видно половинку улыбки.

– Он пах свежим хлебом, – сказала она и зашагала дальше, а больше ничего не сказала.

Утро перевалило в день. Ничего не изменилось. Мы бежали, когда могли, быстро шли, когда не могли бежать, и отдыхали, только когда уже и идти-то не могли. Река текла плоско и ровно, как и коричнево-зеленые просторы по берегам. Высоко в небе виднелись луни – парили, ныряли за добычей, но на этом признаки жизни заканчивались.

– Это очень пустая планета, – поделилась Виола, когда мы остановились наскоро перекусить у каких-то скал с видом на природную запруду.

– Ох, она порядком набита, – ответил я, жуя сыр. – Можешь мне поверить.

– Я тебе верю. Просто я понимаю, почему люди захотели здесь поселиться. Столько плодородных земель под фермы, столько возможностей для тех, кто хочет построить себе новую жизнь.

– Люди, бывает, и ошибаются. – Я не забывал жевать.

– Почему вы здесь становитесь мужчинами в тринадцать?

– Чего? – я изумленно воззрился на нее.

– Там, в записке. Город ждет, пока последний мальчик не станет мужчиной. – Она вопросительно уставилась на меня: – Зачем этого ждать?

– В Новом свете всегда было так. Это типа как по Писанию. Аарон все разорялся на тему, што это символизирует тот день, когда человек отведал от Древа познания и перешел от невинности ко греху.

– Это звучит очень внушительно. – Она как-то смешно на меня посмотрела.

Я пожал плечами:

– А Бен говорил, это потому, што маленькой популяшии на изолированной планете нужно как можно больше взрослых, так што тринадцать – это просто отметка, начиная с которой на тебя начинают взваливать реальную ответственность. – Я кинул в реку камнем. – Не спрашивай, на самом деле. Я просто знаю про тринадцать лет, и всё. Тринадцать циклов по тринадцать месяцев.

– Тринадцать месяцев?! – У нее глаза чуть на лоб не вылезли.

Я кивнул.

– Но в году только двенадцать месяцев.

– Не-а. Тринадцать.

– Может, не здесь, – она покачала головой. – Но там, откуда я, их точно двенадцать.

Я поморгал, чувствуя себя зачем-то очень тупым.

– В Новом свете в году тринадцать месяцев, – повторил я, малость подумав.

Она што-то посчитала про себя.

– Понимаешь, тебе ведь уже вполне может быть и четырнадцать. В зависимости от долготы дня и месяца на этой планете…

– Тут это так не работает, – возразил я довольно сурово (не могу сказать, што мне очень понравилась эта мысль). – Тринадцать мне будет через двадцать семь дней.

– Четырнадцать лет и один месяц на самом деле. – Она закончила подсчеты. – И возникает вопрос, как у вас тут вообще считают, сколько человеку лет на самом деле…

– До моего дня рожденья – двадцать семь дней, – отрезал я, вставая и надевая обратно рюкзак. – Пошли. Мы и так слишком долго проболтали.

Только когда солнце начало прятаться за верхушки деревьев, мы набрели на первые признаки цивилизашии. Это оказалась заброшенная водяная мельница со сгоревшей кто его знает сколько лет назад крышей. Мы шли так долго, што и говорить-то давно забыли, и оглядываться на предмет опасности – просто вошли внутрь, как к себе домой, кинули поклажу под стену и брякнулись наземь, словно это была самая мягкая на свете постель. Мэнчи, тот, кажись, вообще никогда не уставал: принялся носиться кругом, вынюхивать и поднимать ножку на все растения, которым не посчастливилось пробиться через треснутые доски пола.

– Мои ноги… – простонал я, отковыривая с них ботинки.

Пять… нет, шесть пузырей на разных местах.

Виола испустила могучий усталый вздох у противоположной стены.

– Нам надо поспать, – сказала она. – Невзирая ни на что.

– Знаю.

– Ты же услышишь, как они идут… Если они придут.

– О, этих я услышу, – согласился я. – Точно услышу.

Спать решили по очереди. Я взял первую вахту, и Виола даже спокойной ночи сказать не успела, как уже отключилась. Смеркалось. Я смотрел, как она спит. Остатки чистоты, наведенной у Хильди, уже давно сгинули. Выглядела она наверняка как я: лицо все в пыли, темные круги под глазами, грязь под ногтями.

И я, само собой, начал думать.

Я ведь ее всего ничего-то и знал, што три дня. Три етьских дня из всей моей жизни, а уже ничего, што было раньше, как будто и не было никогда, будто одно большое сплошное вранье сидело и ждало, когда я наконец догадаюсь. И нет, никакое не будто – это и правда было вранье, и я наконец догадался: а это вот настоящая жизнь – бежать куда глаза глядят, ни тебе защиты, ни ответов, только вперед, только вечное вперед.

Я глотнул воды и послушал цикад, чирикавших секс   секс   секс, и подумал, интересно, какой была ее жизнь до этих трех дней. Каково это – расти на космическом корабле? Где никогда нет новых людей и за границы нельзя выйти, хоть ты тресни.

Совсем как Прентисстаун, если подумать. Такое место: если ты из него сбежал, назад уже не вернуться.

Спит. Но она ведь сбежала, а? И получила семь месяцев каникул… а ее ма и па остались на корабле, который разбился.

Как у них это вообще устроено?

– Надо первым делом выслать разведчиков – произвести полевые исследования и выбрать лучшие локации для приземления, – выдала она вдруг, не садясь и даже головы не повернув. – Как вы вообще умудряетесь спать с этим вашим Шумом?

– Просто привыкаешь, – пожал плечами я. – Но почему так долго? Почему семь месяцев?

– Столько нужно, чтобы устроить первый базовый лагерь. – Она устало прикрыла глаза рукой. – Нам с мамой и папой полагалось найти лучшее место, где смогут приземлиться корабли, разбить лагерь и начать возводить все то, что понадобится поселенцам после высадки. Командную вышку, продуктовый склад, клинику. – Она поглядела на меня сквозь пальцы. – Обычная стандартная процедура.

– Никогда не видел никаких командных вышек в Новом свете, – пробормотал я.

На это она все-таки села.

– Я в курсе. Поверить не могу, что вы даже коммуникаторов между поселениями не установили.

– Стало быть, вы не церковные поселенцы, – со знанием дела заявил я.

– Какое это имеет отношение… к чему бы то ни было? – возмутилась она. – Зачем нормальной церкви рвать все связи с самой собой?

– Бен говорил, они прилетели в этот мир в поисках простой жизни. Говорил, в первые дни была даже битва за то, штобы уништожить генераторы, которые работают на делении ядра.

– Да вы бы тут все померли! – Виола реально испугалась за нас.

– Именно поэтому их и не уништожили. Даже после того, как мэр Прентисс приказал избавиться от всего остального.

Виола потерла подбородок и поглядела вверх, на звезды, видневшиеся через прореху в крыше.

– Мама и папа так радовались, – сказала она. – Целый новый мир, новое начало, мир и счастье впереди.

Она резко замолчала.

– Мне очень жаль, што вышло не так, – тихо проговорил я.

– Ты не мог бы немного побыть снаружи, пока я не засну? – Она не отрываясь смотрела себе на ноги.

– Да без проблем, – согласился я.

Взял рюкзак и вышел через проем, в котором полагалось висеть входной двери. Мэнчи вылез оттудова, где лежал, и поплелся следом. Подождал, пока я усядусь, и снова свернулся у меня на ногах – уснул мгновенно, счастливо попукивая и время от времени испуская большой собачий вздох. Хорошо быть собакой, просто.

Я смотрел, как встают луны, как звезды гурьбой бегут следом – те же луны и те же звезды, што и в Прентисстауне. За краем света, а поди ж ты – те же. Я вытащил книгу – обложка маслянисто заблестела в лунном свете, – полистал страницы.

Интересно, ма радовалась, когда приземлилась тут? Ждала мира и счастья и вечных радостей?

Интересно, нашла она их – хоть немного, прежде чем умерла?

На грудь мне от этих мыслей опять легла тяжесть, так што книгу я убрал от греха подальше и прислонился затылком к доскам. Река бежала мимо, шелестели листья на нескольких деревьях поодаль, на горизонте вставала гряда холмов, покрытых лесом… шуршит, наверное.

Я подождал несколько минут и пошел унутрь, проверить, как там Виола.

Дальше я только помню, што она меня будит, и уже прошло много часов, и в голове у меня полная каша, но тут она говорит:

– Шум, Тодд, я слышу Шум!

Я еще даже глаза не продрал, а уже оказался на ногах, знаком велев заткнуться Виоле и сонному Мэнчи, который уже бурчал какие-то свои собачьи жалобы.

Они умолкли, я навострил уши в ночь.

Шепот   шепот   шепот, будто ветер шепчет   шепчет   шепчет без слов и очень далеко, но надвигается, как грозовая туча из-за гор, и шепчет   шепчет   шепчет.

– Нам пора. – Я уже шарил в поисках рюкзака.

– Это армия? – Виола кинулась внутрь за мешком.

– Армия! – бухнул Мэнчи.

– Не знаю, – сказал я. – Может быть.

– А вдруг это следующее поселение? – Виола снова была рядом, надевая лямку на плечи. – Мы уже не слишком далеко от него.

– Тогда почему мы не слышали их, когда только пришли сюда?

Она прикусила губу:

– Черт.

– Ага, – согласился я. – Он самый.

Так вторая ночь после Фарбранча прошла на манер первой. Мы бежали во тьме, включая фонарики, когда без них было совсем никак, и старались не думать никаких мыслей. Еще до восхода река ушла от равнин в новую небольшую долину навроде фарбранчевской, и наверняка это был Пылающий маяк, или как его там, так што, видать, и в этой стороне все-таки живут люди.

У них тоже были сады и даже поля с пшеницей, хотя и не такие ухоженные, как в Фарбранче. К счастью для нас, основная часть города располагалась на вершине холма, по обеим сторонам от дороги побольше – видимо, того, левого ответвления, по которому мы с самого начала не пошли: пять или шесть зданий, большинству из которых не помешал бы свежий слой краски. С нашей стороны, у реки, виднелись разве што несколько лодок и траченых червями пристаней, и лодочных сараев, или што там еще можно построить у проточной воды.

Просить помощи было нельзя. Даже если нам ее дадут, за нами армия, не забыли? Надо бы их предупредить, конечно, а ну как они там все больше похожи на Мэтью Лайла, чем на Хильди? И што, если, предупредив, мы как раз и наведем на них армию, потому што сразу окажемся во всехнем Шуме? И што, если поселенцы поймут, што армия идет за нами, и тут же нас им преспокойненько выдадут?

Но предупредить-то надо, нет?

Но што, если мы же от этого первыми и пострадаем?

Но…

Видите? Вот как на такие вопрошания отвечать?

Потому-то мы и пробрались через поселение, аки тати, перебегая от склада к складу, прячась из виду города на холме, пережидая тихо, как мыши, когда тощая женщина понесла корзину в курятник под деревьями. Маяк, или как его там, был невелик, так што мы просочились насквозь еще до того, как солнце толком взошло, и вышли на ту сторону и на дорогу, будто и не было никакого города, не случилось, даже для нас самих.

– Ну, с городом всё, – прошептала Виола, когда мы на ходу проводили его взглядами за поворот. – Мы, наверное, так никогда и не узнаем, как же он на самом деле назывался.

– Чего мы точно не знаем, так это што нас ждет впереди, – шепотом ответил я.

– Мы будем идти, пока не придем в Убежище.

– А потом што?

Она промолчала.

– Убежище, – повторил я. – Больно много веры в этом слове.

– Там должно что-то быть, Тодд, – возразила она довольно мрачно. – Там просто обязано что-то быть.

Я молчал пару секунд, потом вздохнул:

– Вот и узнаем.

Настало новое утро. Дважды мы видели на дороге мужчин с запряжными телегами. Оба раза прятались в лесу. Виола зажимала Мэнчи пасть, а я не пускал в Шум ни единой мысли о Прентисстауне, пока они нас не миновали.

Шли часы, ничего не менялось. Никаких больше шепотов армии – если это, конечно, была она. Выяснять это точно мы все одно не собирались. Утро перевалило за полдень, когда мы увидали новое поселение высоко на далеком холме. Мы и сами как раз подымались на холм – другой, поменьше; река слегка водопадила, но в отдалении снова разливалась – судя по всему, по равнине, которую нам предстояло пересечь.

Виола с минуту пялилась в бинок на поселение, потом передала аппарат мне. Десять-пятнадцать домов, но даже на таком расстоянии видно, што все обшарпанные и ветхие.

– Ничего не понимаю, – пробормотала она, – по обычной схеме развития поселений натуральное сельское хозяйство уже давно должно было закончиться – годы назад. И торговля явно существует. Тогда почему здесь до сих пор столько междоусобной борьбы?

– Ты ведь на самом деле ничего не знаешь о жизни поселенцев, да? – невинно поинтересовался я, только чуть-чуть подтрунивая.

Ну совсем чуть-чуть.

Она поджала губы.

– Нам это рассказывали в школе. Я с пяти лет училась тому, как организовать успешную колонию.

– Школа – это тебе не жизнь.

– Что, правда? – она изобразила крайнюю степень удивления.

– Да вот представь себе! – отбрил я. – Некоторые тут выживали со всех сил, а не в книжках про натуральское хозяйство читали.

– Натуральное! Сельское!

– Какая разница. – Я зашагал дальше.

– Мы тебя кое-чему научим, когда мой корабль прилетит, – пробурчала она, топая за мной следом. – Уж можешь быть уверен.

– А мы, тупые варвары, не иначе как в очередь выстроимся, штобы благодарно расцеловать ваши задние фасады! – огрызнулся я, причем Шум выдал на-гора отнюдь не «задние фасады».

– Да, выстроитесь! – почти крикнула она. – У вас отлично получилось повернуть время вспять и устроить новые темные века. Когда мы долетим сюда, вы узнаете, как нужно переселяться на другие планеты!

– До этого еще семь месяцев, – небрежно заметил я. – Успеешь насмотреться, как живут настоящие люди.

– Тодд! – Мэнчи гавкнул так внезапно, што мы оба подскочили, и припустил вперед по дороге.

– Мэнчи! – заорал я. – А ну назад!

И тут мы оба услышали это.

22

Уилф и море штук

Очень   странно. Шум, но почти бессловесный, поднимался на холм впереди и катился вниз, одномысленный, но говорящий легионами, будто тысячи голосов пели одну песню.

Да.

Пели.

– Что это такое? – Виола была напугана не меньше моего. – Это же не армия, нет? Как они могли оказаться впереди нас?

– Тодд! – лаял Мэнчи с вершины холма дальше по дороге. – Коровы! Гигантские коровы!

У Виолы отвалилась челюсть:

– Гигантские коровы?!

– Без понятия, – бросил я и помчался вперед, к Мэнчи.

Потому што звук…

Господи, как же это описать?

Так могли бы звучать звезды. Или луны. Но не горы. Слишком текуче для гор. Звук такой, будто одна планета поет другой, высоко, и просторно, и на разные голоса, и все начинают с разных нот и скользят вниз, к другим разным нотам, но все вместе вьют одну веревку звука, печальную, но не печальную, медленную, но не медленную, и все поют только одно слово.

Одно слово.

Мы взбежали на холм, и новая равнина раскатилась перед нами. Река прыгала ей навстречу, падала вниз и бежала насквозь, словно серебряная жила через камень, – по всей равнине, а с одного берега на другой, там, далеко, шли создания.

Создания, каких я никогда в жизни не видел, и даже ничего похожего.

Огромные, футов двенадцати в высоту, покрытые лохматой серебристой шерстью, с толстыми пушистыми хвостами с одного конца тулова и парой изогнутых белых рогов – с другого. Рогов, торчащих прямо изо лба. И с длинными шеями, клонящимися с широких плеч прямо к равнинной траве, и с такими большими губами, которыми они ее обирали, идучи по сухой земле, или хлебали воду, когда пересекали реку. И их были тысячи, тысячи тянулись от горизонта справа до горизонта слева, и весь их Шум пел одно-единственное слово, в разное время и на разные ноты, но оно связывало их всех вместе, сшивало в единую группу, пока они шли по равнине.

– Здесь, – сказала откуда-то сбоку Виола. – Они поют «здесь».

Они пели здесь. Перебрасывали друг другу в своем многоголосом Шуме.

Я здесь. Мы здесь. Мы идем здесь. Здесь это все, што важно.

Это…

Можно я скажу?

Это было как песня семьи, в которой все всегда хорошо, песня принадлежности, которая делала тебя частью просто по факту того, што ты ее слышал, песня, которая всегда будет с тобой, будет заботиться о тебе и никогда не оставит. Если у тебя есть сердце, оно от этого разобьется. Если твое сердце разбито, она исцелит его. Это… ох.

Я посмотрел на Виолу: она закрывала рот ладонью, а глаза у нее были мокрые, но сквозь пальцы я видел улыбку и уже открыл рот заговорить…

– Вы туточки пехом-то далече не уйдете, – сказал совершенно другой голос слева.

Мы крутанулись туда, рука сама прыгнула к ножу. Человек на пустой телеге, запряженной парой волов, смотрел на нас с боковой дорожки. Челюсть у него висела вниз, словно он забыл закрыть рот.

На облучке рядом лежал дробовик. Ну, лежит себе и лежит, где положили, там он и того.

– Корова! – орал вдалеке Мэнчи.

– Телеги-т они обходят, – сказал возница. – А вот пехом н’безопасно, нет. Раздавят в лепешку-ть.

И опять оставил рот. Его Шум, почти погребенный подо всем этим Здесь от стада, говорил ровно то же, што и язык. Я очень старался не думать кое-какие определенные слова – так старался, што у меня уже голова начинала болеть.

– М’гу вас подбросить через ент вот все, – сказал он. – Еж’ли желаете.

Он махнул рукой на дорогу, которая вся целиком исчезла под волной текущего через нее стада. Мне даже в голову еще не успело прийти, што они нам перекрыли весь путь, но на такое посмотришь – и сразу как-то не хочется лезть под копыта.

Я уже и собственный рот открыл што-нить сказать, не важно даже што, лишь бы только поскорее от него убраться, но тут случилось кое-што совершенно неожиданное.

– Я’т Хильди, – выдала вдруг Виола. – А енто вот Бен.

Это она в меня ткнула.

– Чего? – гавкнул я, почти как Мэнчи.

– Уилф, – сказал он Виоле, и до меня только через секунду дошло, што это он свое имя назвал.

– Здрасть, Уилф, – продолжала Виола, и голос у нее был совсем не ее, вот ни капельки, у нее изо рта прямо целый новый голос звучал, то растягиваясь, то укорачиваясь, сворачиваясь и разворачиваясь, и чем больше она говорила, тем меньше похожа была на себя.

А больше – на Уилфа.

– Мы’ть из Фарбранча. А ты откудова’ть?

Он ткнул большим пальцем куда-то себе за плечо:

– Бар Виста. Еду’ть в Брокли Фоллс за пр’пасами.

– Ент нам повезло, стал б’ть, – кивнула Виола. – Мы тожа в Брокли Фоллс.

От всего этого у меня голова только пуще разболелась. Я даже за виски схватился, словно хотел не выпустить Шум наружу, не дать всем неправильным штукам внутри выплеснуться разом в мир. К счастью, песня Здесь утопила всех нас в приливе звука – оставалось только плыть в нем.

– Дык запрыгивайте, – пожал плечами Уилф.

– Д’вай, Бен. – Виола зашагала к задку телеги и кинула мешок внутрь. – Уилф ж’лает нас подвезть.

Она залезла, Уилф щелкнул поводьями своих быков, тронулся с места, а на меня, проезжая, даже не взглянул. Я так и стоял на обочине весь в изумлении. Мимо меня неторопливо проехала Виола, махая рукой, веля скорее лезть унутрь. Выбора у меня ведь не было, да? Я догнал их и влез.

Усевшись рядом, я так и вытаращился на нее: челюсть чуть не до лодыжек отвисла.

– Ты чего вообще творишь? – прошипел я, считайте што шепотом.

– Тсссс! – Она оглянулась через плечо на Уилфа, но, судя по тому, што творилось у него в Шуме, он уже забыл, што кого-то подобрал посреди дороги.

– Не знаю, – выдохнула она мне в самое ухо. – Просто импровизирую.

– Чего импровизируешь?

– Если мы доберемся до той стороны стада, оно окажется между нами и армией, так?

Это мне в голову почему-то не пришло.

– Но делаешь-то ты што? При чем тут вообще Хильди и Бен?

– У него ружье, видел? – она снова проверила, как там Уилф. – И ты сам говорил, как реагируют люди, когда узнают, что ты… из одного места. Просто пришло в голову – и вот.

– Но ты говорила его голосом.

– Не слишком хорошо вообще-то.

– Достаточно хорошо! – Я от восторга даже забыл, што нужно тишить.

– Тихо ты! – Она подождала немного, но, учитывая звуковой вал от приближавшегося с каждой секундой стада созданий и явно неблестящий интеллект Уилфа, мы с тем же успехом могли разговаривать и в полный голос.

– Как ты это делаешь? – не унимался я: изумление так и хлестало из меня, окатывая ее с головы до ног.

– Это просто ложь, Тодд. – На сей раз она замахала на меня руками: тише уже! – Вы што, тут никогда не врете?

Нет, конечно, мы тут иногда врем. Новый свет и город, из которого я родом (имя не произносим и даже не думаем), – вообще одна большая сплошная ложь. Но это другое. Я уже говорил, мужчины все время врут: самим себе, другим мужчинам, миру в целом… но как ее различить, когда ложь – только ниточка в клубке других лжей и правд, непрестанно порхающих вокруг твоей головы? Все знают, што ты врешь, но и сами они тоже врут, так што какая разница? Што это меняет? Это просто струя в реке, имя которой мужчина, часть его Шума. Иногда ее можно увидеть, выделить, отделить от всего остального, а иногда – нет.

Но когда мужчина врет, он от этого не перестает быть самим собой.

А о Виоле я знаю только то, што она говорит. Единственная правда, которая у меня о ней есть, – это та, што выходит у нее изо рта, и вот секунду назад она сказала, што она Хильди, а я Бен, и мы с ней оба из Фарбранча, и говорила при этом, как Уилф (хотя он сам ни разу не оттуда), и это как будто вдруг стало правдой, все это, и мир на мгновение изменился, вот на эту самую секунду он стал весь сделан из Виолиного голоса, который не описывал вещи, он их создавал, он делал нас другими просто потому, што говорил об этом.

О, моя голова…

– Тодд! Тодд! – Мэнчи вдруг объявился позади телеги и теперь радостно таращился на нас из-под ног. – Тодд!

– Вот дерьмо, – выразительно сказала Виола.

Я соскочил с телеги, сграбастал его, зажал морду и поскорее взгромоздился обратно.

– Тд? – поинтересовался он через закрытую пасть.

– Тихо, Мэнчи, – приказал я.

– Вряд ли это еще имеет смысл, – неожиданно громко сказала Виола.

Я поднял голову.

– Крв! – сообщил Мэнчи.

Мимо нас шло создание. Мы вступили в стадо. Вступили в песню.

И на какое-то время я начисто забыл про правду, про ложь и про все остальное.

Я никогда не видел моря, только на видаках. Озер в моих родных краях тоже не было, только река и болото. Говорят, там раньше были и лодки, но уже не при мне.

Но ежели бы мне нужно было вообразить себе море, я вообразил бы што-то подобное. Стадо окружало нас со всех сторон, вбирая всё, оставляя лишь небо и нас. Оно обтекало нас, как остров в потоке, иногда обращая внимание, но в основном видя только себя и песню Здесь, которая отсюда, изнутри, так громка, што на время забирает всякую власть над твоим телом, давая сердцу силы биться, а легким – дышать.

Вскоре я уже забыл о Уилфе и о… обо всем остальном, о чем я там думал, и просто лежал в колыбели телеги и смотрел, как стадо течет мимо, как создания сопят вокруг, щиплют траву, толкаются рогами, и среди них есть малыши и старые быки, и те, што повыше, и те, што пониже, и у кого-то шрамы, а у кого-то шерсть клоками.

Виола лежала рядом, и Мэнчи тоже, и его маленький собачий умишко был переполнен всем этим, и он просто смотрел, вывалив из пасти язык, как мимо плывет великое стадо, потихоньку, полегоньку, и Уилф везет нас через равнину, и в мире нет больше вообще ничего.

Есть только вот это.

Я устремил взгляд на Виолу, и она смотрела на меня, и просто улыбалась, и качала головой, и вытирала воду с глаз.

Здесь.

Мы здесь  и больше нигде.

Потому што нет никакого где-то – осталось лишь здесь.

– Стало быть, этот… Аарон, – сказала спустя много времени Виола – очень тихо, и я сразу понял, почему она вспомнила его именно сейчас.

Внутри Сейчас  так безопасно, што можно говорить даже о самых жутких вещах.

– Да?

Небольшое семейство созданий провальсировало позади телеги: ма-создание подтолкнула носом вперед любопытного малыша-создание, который с интересом таращился на нас.

Виола медленно повернулась ко мне:

– Аарон был ваш святой человек?

Я кивнул:

– Единственный и неповторимый.

– А о чем он проповедовал?

– Обычные дела. Адский пламень. Вечное проклятие. Суд.

Она внимательно смотрела на меня:

– Не уверена, што они такие уж обычные, Тодд.

– Он верил, што мы живем в последние дни, – пожал плечами я. – И кто скажет, што он не прав?

Она покачала головой:

– Наш проповедник, на корабле, был не такой. Пастор Марк. Он был добрый. Дружелюбный. И у него вечно казалось, что все будет хорошо.

Я фыркнул:

– Да уж точно не Аарон. Он все время говорил: «Господь слышит» и «Ежели один падет, все падут». Словно предвидел все то, што сейчас.

– Мне он тоже это говорил. – Она обхватила себя руками.

Здесь все еще обнимало нас, текло со всех сторон. Я повернулся к ней.

– Он… он сделал тебе что-нибудь плохое? Там, на болоте?

Она снова покачала головой и тихонько вздохнула:

– Он бушевал и орал на меня. Возможно, это была проповедь… Но я убежала, а он погнался за мной и опять орал, а я плакала и просила помочь, но он не обращал внимания и продолжал проповедовать, и я видела себя у него в Шуме, когда еще даже не знала, что такое Шум. Я в жизни так не боялась… даже когда наш корабль разбился.

Мы немного посмотрели на солнце.

– Ежели один падет, все падут, – повторила она. – Што это вообще значит?

А ведь если как следует подумать, я представления не имею, што это вообще значит. Я промолчал, и мы погрузились обратно в Здесь… и дали ему унести нас еще немного дальше.

Мы здесь.

И нигде больше.

Спустя час… или неделю… или мгновение… стадо начало редеть, и мы вынырнули с другой его стороны. Мэнчи первым соскочил с телеги. Мы двигались так медленно, што он все равно бы не отстал, так што пусть его. Просто мы еще не належались в телеге.

– Это было с ума сойти, – тихо проговорила Виола; песня начала понемногу стихать. – Я совершенно забыла, как у меня ноги болят.

– Даааа, – сказал я.

– Што такое… што они были?

– Т’кие б’льшие шт’ки, – отозвался Уилф, даже не поворачиваясь к нам. – Просто штуки, да.

Мы с Виолой переглянулись. Надо же было забыть, што он вообще тут.

И сколько мы успели о себе выдать?

– У б’льших шт’к есть н’звание? – вернулась к своему вранью Виола.

– Отож, – выбравшись из стада, Уилф совсем отпустил поводья. – Стадны рогач. Или п’левая тврь. Или еще мн’гомохнач. – Он пожал спиной: – Я их шт’ки з’ву, вотффсе.

– Шт’ки, – повторила Виола.

– Штуки, – перевел я.

Уилф наконец посмотрел на нас через плечо:

– Грите, вы с Фарбранча?

– Итыть, сэр, – сказала Виола, бросив быстрый взгляд на меня.

– Вы там армию вид’ли аль как?

Мой Шум подскочил в громкости, я едва успел его прижать, но Уилф, кажется, опять ничего не заметил.

Виола посмотрела на меня, озабоченно наморщив лоб.

– Енто ж какую такую армию, Уилф? – голос у нее слегка сдал.

– Армию из проклятого города, – он продолжал править быками с таким видом, словно мы про овощи разговаривали. – Из б’лот вышла армия, берет поселения, р’стет с каждым новым. Вы т’кое видели?

– Где же ты слышал про армию Уилф?

– Бают, – сказал он. – Слухы р’зносятся вниз по реке-ть. Люди разное г’врят. Ну, знаете. Слухы. Так вы ё видели?

Я замотал Виоле головой, но она сказала:

– Ага, видели.

Уилф наградил нас еще одним взглядом:

– Велика?

– Очень велика, – серьезно сказала Виола. – Вам г’товиться надоть, Уилф. Скверные вр’мена гр’дут. Надо-ть предупредить Брокли Хиллс.

– Брокли Фоллс, – поправил он.

– Т’бе надоть их предупредить.

Он хрюкнул, и мы не сразу поняли, што это смех такой.

– Нихто Уилфа не сл’шаеть, вот што я вам скажу, – сказал он почти што себе под нос и вытянул быков поводьями.

До самого вечера мы ехали до другого края равнины. Смотрели в бинок, как стадо созданий все идет и идет вдалеке, с юга на север, не собираясь кончаться. Про армию Уилф больше ни слова не сказал. Мы с Виолой почти не разговаривали, штобы еще ненароком чего не выдать. Тем более што держать Шум чистым было ой как нелегко – всю концентрашию забирало. Мэнчи трусил пешком по дороге, обнюхивая каждый кустик и делая свои дела.

Когда солнце стояло уже совсем низко, телега наконец крякнула и остановилась.

– Брокли Фоллс, – Уилф кивнул туда, где в отдалении река спрыгивала с невысокого утеса.

Пятнадцать-двадцать домов сгрудились по берегам пруда у подножия водопада. Дорога поменьше отделялась от нашей и убегала туда.

– Тут мы сойдем, – объявила Виола, и мы соскочили с телеги и забрали свою поклажу.

– Бывайть, – Уилф оглянулся на нас с облучка.

– Сп’сибо, Уилф, – сказала она.

– Нзшто. – Он уставился куда-то вдаль. – Лучше н’йдите себе кров п’скорее. Дождь будет.

Мы с Виолой машинально поглядели вверх. На небе не было ни облачка.

– Мммм, – сказал Уилф. – Нихто Уилфа не сл’шаеть.

Виола серьезно посмотрела на него и произнесла уже своим голосом, стараясь донести до него важность сказанного:

– Ты должен предупредить их, Уилф. Пожалуйста. Если ты слышал, што армия идет, значит, так оно и есть, и люди должны быть готовы.

– Мммм, – только и сказал в ответ Уилф, щелкнул поводьями и поворотил волов на тропинку к Брокли Фоллс. На нас он так больше и не оглянулся.

Мы некоторое время провожали его глазами.

– Ой, – сказала Виола, делая шаг и вытягивая ноги одну за другой.

– Ага, – поделился я. – Мои тоже.

– Думаешь, он был прав?

– Об чем?

– Об том, што армия растет на ходу. Берет п’селения, р’стет с каждым новым, – сказала она Уилфовым голосом.

– Да как же ты это делаешь? – не выдержал я. – Ты же даже не отсюда!

Она пожала плечами:

– Мы с мамой в это играли. Рассказываешь сказку и говоришь другим голосом за каждого персонажа.

– А мой голос можешь? – спросил я слегка нерешительно.

– Штобы ты сам с собой мог поговорить? – ухмыльнулась она.

– Это совсем на меня не похоже, – нахмурился я.

Мы зашагали дальше. Брокли Фоллс исчез позади. На телеге, конечно, было хорошо, но сон требовал свое. Мы пытались идти как можно быстрее, но получалось где-то прогулочным шагом, да и армия, возможно, правда застряла далеко за стадом, ждала, пока создания пройдут.

Возможно, да. Возможно, нет. А через полчаса знаете, што началось?

Дождь.

– Людям точно стоит слушать Уилфа, – поделилась Виола, глядя на небо.

Дорога вспомнила наконец про реку и устремилась вниз. Между той и другой нам удалось отыскать относительно защищенное место. Мы ели ужин и смотрели на дождь – не собирается ли кончаться? Если нет, все равно придется идти, пусть и под ним. Я даже не посмотрел, положил ли мне Бен клеенку.

– Какую клеенку? – не поняла Виола (мы сидели каждый под своим деревом).

– Дождевик, – ответил я, роясь в рюкзаке; нет, никакой клеенки – ну, зашибись теперь. – И што я тебе говорил про подслушивание?

Мне, ежели хотите знать, все еще было немножко спокойно, так што можно было и промолчать. Песня Здесь словно все еще звучала где-то, пусть я ее даже и не слышал, – мили назад, на равнине. Я, кажется, и сам тихонько мычал ее себе под нос, безо всякой мелодии, которой у нее и не было, не отпуская это ощущение единства, принадлежности, того, што где-то там есть кому сказать, што ты Здесь.

Виола жевала фрукты из своего пакетика.

Я думал про мамину книгу у себя в рюкзаке.

Сказки на разные голоса, думал я.

Выдержу ли я мамин голос, если б он вдруг заговорил?

Виола с треском смяла пакетик и сообщила:

– Этот был последний.

– У меня еще немного сыра осталось, – отозвался я. – И сушеная баранина, но нам все равно придется самим добывать пропитание.

– Это типа как воровать?

– Это типа как охотиться, – сказал я. – Но может, и воровать, если придется. И еще бывают дикие фрукты, и я знаю кое-какие коренья, которые тоже можно есть, если сначала сварить.

– На космическом корабле с охотой было туго, – поделилась она, нахмурившись.

– Я тебе покажу.

– Ладно. – Она постаралась сказать это весело. – А ружье разве не нужно?

– Хорошему охотнику – нет. На кроликов хороши силки. На рыбу – леса. На белок – нож, но мяса в них немного.

– Лошадь, Тодд, – тихонько буркнул Мэнчи.

Я заржал, впервые, кажется, за целую вечность. Виола ко мне присоединилась.

– На лошадей не охотятся, Мэнчи. – Я протянул руку, штобы потрепать его. – Глупая ты псина.

– Лошадь, – снова бухнул он, вскочил и уставился на дорогу – в том направлении, откуда мы пришли.

Смех быстро оборвался.

23

Нож – только продолжение руки

По   дороге   били   копыта. Далеко, но приближались. Галопом.

– Кто-нибудь из Брокли Хиллс? – В голосе у Виолы были сразу и сомнение, и надежда.

– Брокли Фоллс. – Я вскочил. – Прячемся.

Мы поспешно собрали вещи. Узкая полоска деревьев между дорогой и рекой. За спиной река, впереди дорога – через нее бежать мы не рискнули; оставалось поваленное бревно. За ним мы и скорчились; Мэнчи я зажал между колен. Кругом хлестал дождь.

Я вытащил нож.

Копыта, ближе и ближе.

– Один конь, – сказала Виола. – Это точно не армия.

– Да, но послушай, как быстро он скачет.

Там та-дам та-дам. Сквозь деревья было видно приближающуюся точку. Она мчалась во весь опор, несмотря на дождь и ночь. Хорошие новости так не скачут.

Виола оглянулась на реку:

– Ты плавать умеешь?

– Ага.

– Хорошо. Потому што я нет.

Там та-дам та-дам.

Шум всадника уже жужжал у меня в ушах, но галоп его пока еще заглушал, слышно было плохо.

– Лошадь, – сообщил Мэнчи снизу.

Вот он. Паузы между ударами. Вспышки смысла. Клочки слов. Ска… и бит… и темн… и глуп… и еще, и еще.

Я вцепился в рукоятку ножа. Виола молчала.

Там та-дам та-дам та…

Скорее и ночь и стрелять и што   бы   ни…

Он приближался, был за поворотом всего в сотне футов назад по дороге, наклонялся к лошадиной шее… там та-да…

Нож повернулся у меня в ладони, потому што…

Пристрелить   всех и а она   сладкая и темно   тут…

Там ТА-ДАМ… кажется, я узнал… ТАМ ТА-ДАМ ТА-ДАМ… он ближе и ближе и вот уже почти… Тодд   Хьюитт? пронзило дождь и галоп и реку – ясно как день. Виола ахнула.

Я увидел его.

– Младший, – буркнул Мэнчи.

Это и правда был мистер Прентисс-младший собственной персоной.

Мы попытались вжаться поглубже под бревно, но поздно – он уже натягивал поводья, стопорил коня, пятил его – почти опрокинул, на полном-то скаку.

Увы, только почти.

И ружье, которое держал под мышкой, к сожалению, не уронил.

Тодд   етьский   Хьюитт! взревел его Шум.

– Вот дерьмо! – более чем откровенно высказалась Виола.

– ЙУХУУУУ! – выдал мистер Прентисс-младший, и мы были достаточно близко к нему, штобы различить и счастливую ухмылку на роже, и не менее счастливое изумление в голосе. – Так ты пошел ПО ДОРОГЕ?! Даже ЧЕРЕЗ ПОЛЯ не догадался?!

Я встретился взглядом с Виолой. Выбор… есть ли у нас выбор?

– Я слушаю твой Шум почти все твою шлепаную жизнь, малец! – Он вертел коня туда и сюда, стараясь понять, где в этом пролеске сидим мы. – Думаешь, я перестану его слышать, если ты просто СПРЯЧЕШЬСЯ?

Шум его полыхал радостью, настоящей радостью, словно он поверить не мог в собственную удачу.

– Погоди-погоди, – конь сошел с дороги на мягкую землю, затрещали ветки, – а што это такое рядом с тобой? Такое пустое… такое ничевошное…

Он так мерзко это выговорил, што Виола вздрогнула. Пусть у меня нож в руке, зато он верхом и с ружьем.

– А ты, еть, прав, Тодд-малыш, – сказал он, больше не вертясь по сторонам, а надвигаясь прямо на нас через кусты и вокруг деревьев. – У меня есть ружье, и не одно. Для нашей малышки-леди у меня есть другое ружье, особенное, слышишь, Тодд?

Я невольно глянул на Виолу. Она видела его мысли, видела, што у него в Шуме, все картинки, што так и перли из него. Точно знаю, што видела, – потому што ее лицо было прямо передо мной. Я тронул ее за руку и показал глазами вправо – единственное, куда мы могли попытаться дать деру.

– О, пожалуйста, малыш, беги, – взмолился мистер Прентисс-младший. – Беги, дай мне сделать тебе больно.

Конь был уже так близко, што мы слышали его Шум, пугливый, нервный, безумный.

Прятаться дальше бессмысленно – он прямо над нами.

Я покрепче взялся за нож и сжал руку Виолы. Один раз, на удачу.

Сейчас или никогда. Ну…

– ДАВАЙ! – заорал я.

Конь взвился, в два прыжка вылетел обратно на дорогу и понесся по ней. Мы бежали параллельным курсом. Пролесок между дорогой и рекой гуще не становился – мы видели друг друга как на ладони. Ветки хлестали, лужи плескали, ноги скользили, а он громыхал по дороге, не отставая ни на пядь.

Нам от него не уйти. Нам просто не уйти.

Но мы пытались мы петляли перепрыгивали через бревна ломились сквозь кусты Мэнчи пыхтел и лаял под ногами дождь лил а дорога подбиралась все ближе и вдруг вильнула резко к реке и у нас просто выбора другого не осталось мы перебежали ее прямо у него под носом штобы нырнуть в лес погуще на другой стороне и я видел как Виола перепрыгнула через обочину на дорогу работая локтями и мистер Прентисс-младший как раз огибал поворот и в руках у него што-то было мы отчаянно рванули на другую сторону но конь уже практически падал на нас сверху и мне вдруг што-то подсекло ноги и стянуло их так быстро и туго што я натурально шлепнулся лицом вниз.

– Аааааыых!

Я прилетел мордой в грязь и палую листву а сверху на меня – рюкзак почти вырвав мне руки из плеч с мясом и Виола видела как я упал и сама уже была почти на той стороне но тут затормозила так што грязь фонтаном а я закричал: «НЕТ! БЕГИ! БЕГИ!» – но она смотрела мне прямо в глаза и в лице у нее што-то изменилось но непонятно што это значило тут как раз конь встал и она развернулась и дала стрекача в лес а Мэнчи наоборот ко мне вопя: «Тодд! Тодд!» и я всё я пойман я попался.

Мистер Прентисс-младший уже возвышался надо мной на своем белом коне, пыхтел, взводил курок, целил в меня ружьем. Понятно же, еть, што случилось: он кинул веревку с грузиками на обоих концах, захлестнул мне ноги и завалил, мастерски, как охотник – болотного оленя. И вот я теперь распластался на пузе в грязи, как стреноженный зверь.

– Па сильно обрадуется снова тебя увидеть, – заявил он.

Конь нервно переступал с ноги на ногу. Дождь думал он и это   змея   там?

– Мне вообще-то полагалось только проверить, што там за слухи про мальчика впереди на дороге, – ухмыльнулся всадник. – А тут раз! – и ты, в самой твоей во плоти.

– Еть тебя! – сказал я, и, думаете, я правда сказал «еть»?

Нож был до сих пор у меня в руке.

– Я прямо трепещу от страха, – он повел ружьем, так што я уставился прямо ему в ствол. – Бросай.

Я вытянул руку и уронил нож. Он булькнулся в грязь. Я все так же валялся на пузе.

– Стало быть, наша маленькая леди тебя бросила? – Он соскочил с коня, похлопал его по шее.

Мэнчи выкрысился на него, но он только расхохотался.

– Где он хвост потерял?

Мэнчи прыгнул, все зубы наружу, но мистер Прентисс-младший оказался быстрее и уделал его сапогом прямо в морду. Пес взвизгнул и улетел в кусты.

– Што-то тебя все друзья бросают, Тодд. – Он неторопливо подошел ко мне. – Это урок такой, понимаешь? Собаки есть собаки, а все женщины оказываются суками.

– Захлопни пасть, – процедил я сквозь стиснутые зубы.

Его Шум окатил меня притворным сочувствием и ликованием.

– Бедный-бедный Тодди. Все это время шел с бабой и так и не догадался, для чего их используют.

– Не смей о ней говорить! – выплюнул я, все еще лежа на брюхе со спутанными ногами.

Зато, как оказалось, способный согнуть колени.

Шум его сделался еще гаже и громче, но физиономия осталась пустой, как у кошмара из худшего сна.

– С ними же как, Тодд. – Он сел на корточки, поближе. – Тех, которые шлюхи, оставляешь; тех, которые нет, стреляешь.

Он даже еще ближе наклонился: я видел жалкие волосенки у него над губой, даже от дождя не потемневшие. Всего на два года меня старше. Всего на два года больше.

Змея? думал конь.

Я медленно, незаметно опустил руки…

Хорошенько уперся в грязь…

– Я сначала тебя свяжу, – сообщил он доверительным шепотом. – А потом пойду найду нашу малышку-леди и покажу тебе, из каковских она.

Вот примерно тогда я прыгнул.

Оттолкнулся руками, разогнул ноги, полетел лбом прямо ему в рожу. Мой череп с хрустом встретился с его носом, он опрокинулся назад, а я – на него. Сначала один кулак в морду, пока он лежал растерянный, потом другой и коленом в мужское место промеж ног.

Он скрючился што твой жук взвыл глухо и яростно я скатился с него обратно к ножу выцепил его из лужи перерезал веревку вскочил пинком отправил ружье подальше и заметался перед лошадью вопя «Змея! Змея!», и размахивая руками, што мгновенно сработало, и коняга, чуть не запутавшись в ногах, унеслась назад по дороге в дождь, визжа и без всадника.

Не успел я оглянуться, как БАМ! – мне в переносицу угодил кулак я правда не успел он заорал: «Ты, кусок де…» но я размахнулся рукой с ножом и он отпрыгнул и еще раз размахнулся широко крýгом вода заливала глаза сразу и от боли и дождь еще этот а он пятился и озирался в поисках ствола и хромал чуть-чуть но тут увидел его в грязи и развернулся корпусом от меня штобы подобрать а я недолго думая кинулся на него всем собой повалил и он двинул мне локтем в… но я с него не упал и мой Шум орал благим матом и его тоже.

В общем я не знаю как но я перевернул его на спину и конец ножа был у него точно под подбородком. Борьба как-то вся разом прекратилась.

– Зачем ты за нами гнался?! – завопил я ему в морду. – Што тебе от нас надо?

Эта его жалкая полуусая ухмылка. Я еще раз всадил ему коленку в прежнее место.

Он снова взвыл плюнул в меня но у меня был нож и нож слегка порезал ему шкуру.

– Отец тебя хочет, – выдавил он наконец.

– Зачем? Зачем мы ему нужны?

– Мы? – Он даже глаза вытаращил. – Какие такие мы? Ему ты нужен, Тодд, ты один.

– Што? – я не поверил своим ушам. –   Зачем?

Но он не ответил. Он смотрел в мой Шум. Он искал.

– Эй! – я вытянул его по щеке тылом руки. – Эй! Я тебя спрашиваю!

Он только ухмыльнулся. Поверить, еть, не могу, но он правда ухмылялся!

– Знаешь, что мой отец всегда говорит, Тодд Хьюитт? Нож – всегда только продолжение руки. Он может только то, что может держащий его человек.

– Заткнись.

– Драться ты умеешь, что есть, то есть. – Он все еще ухмылялся и чуть-чуть тек кровью под подбородком. – Но ты не убийца.

– Я сказал, заткнись! – взревел я, зная, што он уже увидел у меня в Шуме: те же самые слова я слышал от Аарона.

– Да? А что ты сделаешь? Убьешь меня?

– ДА! – заорал я. – УБЬЮ!

Он облизнул дождь с губ и расхохотался. Я его прижал к земле, ножом тыкал в шею, а он ржал!

– ПРЕКРАТИ! – закричал я и замахнулся ножом.

А он хохотал, а потом посмотрел на меня и говорит…

говорит…

вот прямо это и говорит…

– Хочешь услышать, как Бен с Киллианом молили о пощаде перед тем, как я всадил обоим по пуле промеж глаз?

Шум у меня побагровел. Я вцепился в нож, штобы наконец ударить. Да, я его сейчас убью. Убью его. Сейчас. Да. И… и… и…

И на самой верхушке замаха… вот прямо в ту секунду, когда я повел нож вниз… Когда вся власть была у меня, и твори свою волю, и… Я заколебался… Опять. Заколебался… На одну малюсенькую секунду…

Накажи меня бог.

Прокляни меня на веки вечные совсем…

Разумеется, в эту самую секунду он брыкнул ногами, сбросил меня, въехал локтем в горло. Я перегнулся пополам, кашляя и задыхаясь, и чувствовал только, как он вырвал у меня нож.

Легко, как конфетку у ребенка.

– А теперь, Тодд, – сообщил он, стоя надо мной. – Я тебе покажу, как нож продолжает руку.

24

Смерть никчемного труса

Я   это   заслужил. Я все сделал неправильно. Заслужил. Если б ко мне вернулся нож, я бы себя им прирезал. Хотя я и для этого слишком большой трус.

– А над тобой пришлось потрудиться, Тодд Хьюитт, – признал мистер Прентисс-младший, изучая клинок.

Я стоял на коленях прямо в грязи, держась за горло, все еще пытаясь продышаться.

– Ты выиграл этот бой, а потом взял и все продолбал. – Он провел пальцем по лезвию. – Ну и дурень же ты.

– Просто заканчивай, – пробормотал я в грязь.

– Чего-чего? – ухмылка вернулась к нему на рожу, Шум так и сиял.

– ПРОСТО ЗАКАНЧИВАЙ! – проорал я ему.

– О нет, я не собираюсь тебя убивать. – Он тепло сверкнул глазами. – Мой па этому не обрадуется.

Он подошел поближе и сунул нож кончиком мне в ноздрю, так што мне пришлось отодвинуться… и еще отодвинуться…

– Много чего можно сделать ножом, – поделился он, – даже не убивая человека.

Я уже даже оглядываться перестал – какие уж там пути отхода.

Я смотрел ему в глаза – светлые, бодрые, победительные, и Шум его такой же, и в этом Шуме – он в Фарбранче, и он у нас на ферме, и я на коленях перед ним.

А в моем – ничего, кроме бездонной ямы стыда за собственную глупость, никчемность, и ненависть, ненависть, ненависть…

Прости, Бен.

Прости, прости меня…

– Но, кстати сказать, ты же у нас не человек, не мужчина, – раздумчиво сказал он и добавил, понизив голос: – И уже никогда им не станешь.

Он повернул нож лезвием к моей щеке.

Я закрыл глаза.

Прилив тишины накрыл меня сзади. Я в ужасе распахнул их обратно.

– А чтоооо у нас здеееесь? – мистер Прентисс-младший глядел назад поверх моей головы.

Спиной я был повернут к лесу, што супротив реки. Тишина стоявшей там Виолы ощущалась так же отчетливо, как если бы я смотрел на нее во все глаза.

– Беги! – заорал я, не оглядываясь. – Убирайся отсюда!

Это предложение она оставила без внимания.

– Назад, – сказала она. – Я тебя предупреждаю.

– Ты предупреждаешь меня? – восхитился он, показывая на себя ножом.

Дальше он чуть-чуть подскочил, потому как ему што-то брякнулось об грудь и там прилипло. Какой-то пучок проводков с пластмассовой луковицей на конце. Мистер Прентисс-младший сунул под нее конец ножа и попытался отковырять, но она хорошо пристала. Он с ухмылкой поглядел на Виолу.

– Што бы это ни было, сестренка, – глумливо сообщил он, – оно не сработало.

И ШШШШШБАНГГГГ!

Полыхнуло светом, меня схватили за воротник и дернули назад, чуть не придушив. Я опрокинулся навзничь, а мистера Прентисса-младшего скрутило судорогой, с проводов посыпались искры, и маленькие молнии и воткнулись прямо в него. Нож выбило из руки, он полетел в сторону. Дым и пар повалили из рукавов, ворота, штанин. Виола все еще тащила меня за шиворот прочь с дороги, а он, постояв еще немного, рухнул мордой вниз, в грязь, прямо на ружье.

Меня отпустили, и мы оба кучей осели на обочину. Я снова схватился за горло и полежал немного, пытаясь отдышаться. Иллюминация кончилась, оставив мистера Прентисса-младшего подергиваться в грязи.

– Я боялась… – сообщила Виола между двумя глотками воздуха, – вся эта вода кругом… – глоток. – Што я могу и нас с тобой задеть… – глоток, – но еще немного, и он бы перерезал…

Я молча встал – Шум сведен в точку, глаза на ноже. И пошел к нему.

Поднял оружие и встал, нависая над телом.

– Он мертв? – на Виолу я не смотрел.

– Не должен бы. Это просто разряд от… Тодд, нет!!!

Это я замахнулся ножом.

– Дай мне хоть один повод этого не делать.

Глаза на цели, нож высоко.

– Ты не убийца, Тодд!

Я крутанулся волчком, Шум взревел, как дикий зверь.

– НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ! Не смей НИКОГДА ЭТОГО ГОВОРИТЬ!

– Тодд! – она умоляюще протянула ко мне руки.

– Это я нас втравил во все это! Они не тебя ищут! А МЕНЯ! – Я повернулся обратно, к телу. – И если я могу убить хоть одного из них, мы, возможно…

– Тодд, нет. – Она шагнула ко мне. – Послушай меня!

Я воззрился на нее. Шум мой был так безобразен, а лицо так искривлено, што она чуть не отшатнулась, но потом все-таки сделала еще один шаг.

– Послушай, пожалуйста, мне надо тебе кое-что сказать.

А дальше из нее хлынули слова – гораздо больше слов, чем когда-либо раньше.

– Когда ты нашел меня, там, на болоте, я убегала от того человека, от Аарона, я от него уже четыре дня бегала, и ты был всего только второй человек, которого я встретила на этой планете, и ты был с вот этим самым ножом, и я, естественно, решила, что ты такой же, как он.

Она все еще тянула ко мне руки, словно я был давно сбежавший конь, которого надо успокоить.

– Но еще до того, как я разобралась с Шумом, и с Прентисстауном, и вообще с твоей историей, я поняла про тебя одну вещь, Тодд. Люди такое видят. Ты никого не обидишь. Ты не такой.

– Ты меня, между прочим, палкой в морду двинула, – вставил я.

Она уперла руки в боки:

– А чего ты хотел? Ты на меня с ножом шел. Но я тебя ударила не настолько сильно, чтобы реально причинить вред, верно?

На это я промолчал.

– И я была права! Ты мне руку перевязал. Ты спас меня от Аарона, хотя был совсем не обязан. Ты вытащил меня из болота, где я бы наверняка погибла. Ты защитил меня от того человека в саду, на дороге. Ты пошел со мной, когда надо было бежать из Фарбранча.

– Нет, – негромко, но с нажимом сказал я. – Ты все не так поняла. Нам пришлось бежать, потому што я не смог…

– Тодд, я, кажется, наконец-то поняла всю историю правильно. Почему они так за тобой гнались? Почему целая армия идет за тобой по городам и весям и по всей этой глупой планете? – Она ткнула пальцем в мистера Прентисса-младшего: – Я слушала, что он говорил. Почему, думаешь, ты так им нужен?

Яма во мне с каждым мигом делалсь глубже и темнее.

– Потому што я единственный не такой.

– Вот именно!

– И это што, хорошие новости? – вытаращился я. – За мной гонится целая армия, штобы убить меня, потому што я не убийца.

– Не так! Целая армия хочет сделать тебя убийцей!

– А? – я заморгал.

Она сделала еще один шаг ко мне.

– Если они смогут превратить тебя в кого хотят, в человека…

– Мальчика, – сказал я. – Еще не человека.

Она решительно отвергла этот довод, отмахнув рукой.

– Если они смогут задушить ту часть тебя, которая хорошая, которая не хочет убивать, значит, они победили, понимаешь? Если они смогут сделать это с тобой, значит, смогут с кем угодно. И тогда они победят!

Она уже была совсем рядом, и протянула руку, и положила ее на мою, ту, в которой все еще…

– Но это мы их победим, – сказала она. – Ты победишь, если не станешь тем, чего они хотят.

Я стиснул зубы:

– Они убили Бена и Киллиана.

– Нет, – она покачала головой. – Это он так сказал. А ты ему поверил.

Мы оба посмотрели вниз. Тело больше не дергалось, дым потихоньку сдувало.

– Я знаю таких мальчишек, – сказала она. – У нас даже на корабле такие были. Он врун.

– Он уже мужчина.

– Да сколько можно уже об этом говорить! – она наконец-то рассердилась. – Сколько можно твердить, что он мужчина, а ты нет! И все из-за какого-то идиотского дня рожденья? Там, откуда я, тебе бы было уже четырнадцать и один месяц!

– А я не оттуда, откуда ты! – заорал я. – Я отсюда, и здесь это работает вот так!

– Значит, здесь это работает неправильно. – Она отпустила мою руку и опустилась на колени рядом с телом. – Мы его сейчас свяжем. Хорошо свяжем, туго, а потом уберемся отсюда подальше, ага?

Я не мог выпустить нож.

Я не выпущу этот нож, што бы она там ни говорила, и какими словами.

Она огляделдась:

– А где Мэнчи?

О нет.

Пса мы нашли в кустах. Он зарычал на нас безо всяких слов – просто нормальный звериный рык. Левый глаз у него не открывался, а пасть была вся в крови. Пытаться пришлось не один раз, но я наконец его поймал. Виола расчехлила свой медипак-с-чудесами. Я держал Мэнчи, пока она совала ему в пасть таблетку и заставляла проглотить, а потом, когда он обмяк, промывала пасть, вытаскивала сломанные зубы и мазала мазью глаз. Еще и пластырь пришлось налепить. Пес со всем этим выглядел таким маленьким и побитым, што, когда он приоткрыл оставшийся туманный глаз и пробормотал: «Тддд?» – я схватил его в объятья, прижал к себе и так сидел там, под кустами, под проливным дождем, а Виола тем временем перепаковывала вещи и вытаскивала мой рюкзак из грязи.

– Одежда твоя вся промокла, – сообщила она. – И еду раздавило. Но книга в пластике, с ней все в порядке.

При мысли о том, што сын моей ма оказался таким трусом, я чуть было не швырнул книгу в реку.

Но все-таки не швырнул.

Потом мы связали мистера Прентисса-младшего его же собственной веревкой, а заодно выяснили, што электрический шок сбил приклад с ружья, што было очень обидно, потому што уж што-што, а ружье бы нам реально пригодилось.

– Чем ты таким его шарахнула? – полюбопытствовал я, пока мы, сопя и пыхтя, стаскивали тушу на обочину.

Блин, какие же тяжелые оказываются люди, если их оглушить.

– Этой штукой я должна была сообщить кораблю, где нахожусь на этой планете, – сказала Виола. – Едва успела распутать.

– И как корабль теперь узнает, где ты? – спросил я, с трудом разгибаясь.

Она пожала плечами:

– Понадеюсь, что в Убежище что-нибудь найдется для этой цели.

Она пошла за своим мешком. Хоть бы Убежище оправдало ее надежды… Хоть бы наполовину.

И мы ушли. Мистер Прентисс был совершенно прав насчет того, какой это идиотизм – идти прямо по дороге, так што мы двинулись параллельно ей, футах в ста или типа того, с лесной стороны, стараясь не упускать ее из виду. Мэнчи мы несли на руках по очереди. Ночь шла своим чередом.

Говорить мы почти не говорили.

Потому што она ведь могла быть и права. Может, именно этого армия и хочет… может, если они присоединят меня, они и кого хош потом смогут присоединить. Может, я у них тест такой, кто его знает, – город у нас достаточно долбанутый, штобы поверить в нечто подобное.

Ежели один падет, все падут.

Однако, во-первых, это еще не объясняет, зачем мы понадобились Аарону, а во-вторых, я же уже слышал, как она сама врет, было дело? Слова могут быть какими угодно, но кто мне поручится, што она не придумывает правду, прежде чем сказать ее?

Потому што я никогда не вступлю в эту их армию, и мэр Прентисс должен это понимать после того, што они сделали с Беном и Киллианом, правду там говорил Шум мистера Прентисса-младшего или нет, так што здесь она ну совсем не права. Чего бы они там от меня ни хотели и из-за какой бы проклятой слабости я ни оказался неспособен убить человека, хоть бы он того десять раз заслуживал, все изменится, когда я стану мужчиной. Обязано измениться, иначе как я сам себе в глаза смотреть буду?

Миновала полночь. Теперь до мужчины мне двадцать пять дней… и еще миллион лет.

Потому што если бы я убил тогда Аарона, он не заложил бы мэру Прентиссу, где в последний раз меня видел.

Если бы я мог убить мистера Прентисса-младшего дома, на ферме, он бы не привел мэрову банду за Беном и Киллианом и не дожил бы до того, штобы покалечить мою собаку.

Если бы я был хоть немного убийцей, я бы остался и помог Бену и Киллиану защитить себя и дом.

Возможно, если бы я был убийцей, они сейчас были бы живы.

И каждый божий день я продаю одно за другое, совершаю эту сделку.

Всего-то и нужно, што быть убийцей.

Вы только посмотрите на меня.

Местность становилась все глуше, непроходимее, склон – круче. Река снова решила уйти в ущелье. Мы немного отдохнули под скальным выступом, съели остатки еды, уцелевшей в битве с мистером Прентиссом-младшим.

Мэнчи я положил к себе на колени.

– Што это была за таблетка?

– Кусочек человеческого обезболивающего, даже не вся. Надеюсь, доза была не слишком большая.

Я погладил пса по шерсти. Он был теплый и спал – значит, хотя бы живой.

– Тодд… – начала она, но я ее перебил:

– Я хочу продолжать идти, пока можно. Понятно, што иногда надо спать, но давай будем идти, пока не упадем.

Она помолчала минуту, потом сказала: «Ладно», – и больше мы не говорили, только прикончили остатки припасов.

Дождь шел всю ночь, и мы тоже шли. Нет ничего круче дождя в лесу: миллиард капель бьет по миллиарду листьев, река вспухла и ревет, грязь хлюпает под ногами. Время от времени я слышал вдалеке Шум – видимо, от лесных тварей и всегда за пределами видимости; стоило нам приблизиться, как он сразу же исчезал.

– Тут есть что-нибудь опасное? – осведомилась Виола, пытаясь перекричать гром ливня.

– Слишком долго перечислять. – Я кивул на Мэнчи у нее на руках: – Еще спит?

– Спит, – озабоченно отозвалась она. – Неужели я…

На следующем шагу мы обогнули очередную скалу и вылетели, как были, неподготовленные, к лагерному костру.

Мы остановились как вкопанные и одним махом, как во вспышке, заглотили открывшуюся нам сцену.

Впереди горел огонь.

Над ним на вертеле жарилась свежепойманная рыбина. Какой-то человек, привалившись спиной к камню, чистил еще одну.

Он поднял глаза на парочку, ввалившуюся в круг света.

И, примерно как с Виолой, когда я, никогда в жизни не видевший девочки, сразу понял, што это она, за ту одну-единственную секунду, которая ушла на то, штобы схватиться за нож, я успел осознать, што перед нами никакой не человек.

Это был спакл.

25

Убийца

Мир   остановился.

Дождь перестал падать, огонь – гореть, сердце у меня в груди – биться. Спакл. Ушлепок.

Спаклов же больше нет.

Они все погибли в войну.

Нет никаких спаклов.

И вот один из них благополучно стоял сейчас передо мной.

Тонкий, высокий, как на видаке, белая кожа, длинные пальцы и руки, рот посреди лица, где ему быть не полагается, уши сползли к челюстям, глаза чернее болотных камней, мох и лишайник растут там, где должна быть одежда.

Инопланетянин. Чужой. Чужее не бывает.

Срань господня.

Всё, можете смять весь известный вам мир и выбросить в мусорную корзину.

– Тодд? – сказала Виола.

– Не шевелись, – сказал я.

Потому што сквозь гром дождя я слышал спачий Шум.

Никаких членораздельных слов, только картинки, все под странным углом и с неправильными цветами, но картинки: я и Виола, стоим перед ним с растерянными и потрясенными рожами.

Картинка ножа в моей протянутой руке.

– Тодд, – предостерегающе повторила Виола.

Это не все, што есть у него в Шуме. Там, во всей этой суете, рыбами всплывают чувства.

Страх.

Я чувствую его страх.

Хорошо.

Мой Шум побагровел.

– Тодд, – снова сказала Виола.

– Оставь мое имя в покое, – огрызнулся я.

Спакл медленно распрямился, бросив недочищенную добычу. Лагерь он разбил под скальным козырьком, вылезающим из склона небольшого холма. В основном там было сухо, виднелись мешки и рулон мха – видимо, постель.

К скале прислонено што-то длинное и блестящее.

Шум услужливо показал картинку: острога, которой спакл бил рыбу в реке.

– Не смей, – предостерег его я.

На секунду, всего только на секунду я задумался, как ясно все это вижу – вот он, стоит в реке, – как легко его читать, пусть даже и все в картинках.

Но секунда прошла очень быстро.

Потому што дальше я увидел, как он прыгает за копьем – в Шуме увидел.

– Тодд? – говорила Виола. – Опусти нож. Он не…

Он прыгнул. И в тот же миг прыгнул я. (Посмотрите на меня.)

– Нет! – закричала Виола, но мой Шум ревел, и крик мне показался разве што тихим шепотом.

Потому што мчась наперерез ему через лагерь с ножом в руке уже налетая на этого спакла с его тощими коленками и локтями а он в это время падал в сторону своего копья я думал и швырял в него вместе со своим тяжелым красным-красным Шумом чувства слова и картинки всего што я знал пережил все те разы когда я не сумел воспользоваться ножом и каждая частица меня орала Я тебе покажу, кто тут убийца!

Я долетел до него раньше, чем он до копья, въехал плечом со всех сил. Мы грохнулись на землю посуше, покатились, кругом сплошные руки-ноги, прямо как с пауком драться, и он бил меня по голове, но это были так, шлепки, и я понимал понимал понимал…

што он гораздо слабее меня.

– Тодд, прекрати! – кричала где-то Виола.

Он кое-как отполз, но я стукнул его в висок кулаком, и он был такой легкий, што от одного этого удара полетел вверх тормашками на кучу щебня, и оглянулся оттуда, раскрыл рот, издал какой-то шип, а из его Шума хлестали ужас и паника.

– ПРЕКРАТИ! – заорала Виола. – Ты што, не видишь, как он испуган!

– Вот и хорошо! – проорал я в ответ.

Потому што Шум мой уже было не остановить.

Я шагнул к нему, он попытался уползти, но я схватил его за длинную бледную лодыжку и выволок с камней на землю, и он ужасно, невыносимо скулил, а я уже заносил нож.

Виола, видимо, куда-то дела Мэнчи, потому што схватила меня за руку и оттянула назад, не давая мне прирезать спакла, и я толкнул ее всем собой, штобы стряхнуть, но она все равно не отпустила, и мы теперь уже с ней покатились прочь от спакла, который вжался в какую-то каменюку, в ужасе выставив руки перед лицом, для защиты.

– Опусти меня! – кричал я.

– Тодд, пожалуйста! – кричала она, выкручивая мне руку. – Пожалуйста, прекрати!

Я вырвал у нее руку и другой, свободной, оттолкнул от себя, и стоило мне отвернуться, как спакл порскнул низко вдоль самой земли…

к своему копью…

сомкнул пальцы на древке…

И тогда вся ненависть взорвалась и изверглась во мне подобно вулкану, полнокровным ярким алым…

И я пал на него…

и вогнал нож ему в грудь.

Он с хрустом вошел отклонился в сторону ударившись о кость и спакл закричал самым ужасным ужасным криком а темно-красная кровь (красная, она красная, у них красная кровь!) хлынула из раны и вслед за ней взлетела тонкая рука и ногтями впилась мне в лицо и я вытащил нож и ударил еще и изо рта у него вырвался такой долгий скрипучий с привизгом вздох и громкий бульк а руки и ноги так и метались кругом и он посмотрел на меня своими черными черными глазами и Шум у него был полон боли и удивления и страха…

И я еще вдобавок повернул нож…

а он не умирал и не умирал и не умирал… и наконец со стоном и дрожью всем телом умер. И его Шум сразу умолк. Совсем.

Мне спазмом схватило живот, я выдернул нож и зашлепал по грязи назад.

Руки… нож… Везде была кровь, нож покрыт кровью, даже рукоятка, и обе руки, прямо до плеч, и вся одежда спереди, и на лице тоже пятно – я его вытер, смешалась с моей собственной кровью из царапин…

Меня уже снова окатывало дождем, но ее все равно было больше, чем в принципе бывает, крови…

Спакл лежал там, где я

где я его убил.

Где-то рядом задыхалась и хватала ртом воздух Виола. Я поднял на нее глаза, и она отшатнулась, попятилась, сжалась…

– Ты не понимаешь! – заорал на нее я. – Ты ничего не понимаешь! Они начали войну. Они убили мою ма! Все это, все што произошло, это они виноваты! Они!

А потом меня вырвало.

И рвало еще долго.

А когда Шум начал успокаиваться, вырвало еще.

Лбом я уткнулся в землю. Мир встал и стоял неподвижно. Так и стоял.

Со стороны Виолы не было слышно ничего, только ее тишину. Рюкзак тяжело навалился мне на шею. На спакла я смотреть не мог. Ну и не смотрел.

– Он бы нас убил, – выдавил я наконец, обращаясь к земле.

Она не ответила.

– Он бы убил нас, – повторил я.

– Он был напуган! – крикнула она, голос сломался на половине фразы. – Даже я видела, как ему страшно!

– Он пытался схватить копье. – Я наконец поднял голову.

– Потому што ты кинулся на него с ножом!

Я увидел ее: глаза расширены и становятся все более пустыми, как в тот раз, когда она сбежала в себя и принялась раскачиваться.

– Они убили всех в Новом свете! – сказал я.

– Идиот! – она яростно затрясла головой. – Чертов ты траханый ИДИОТ!

«Етьский» она не сказала.

– Сколько раз тебе еще нужно, штобы понять наконец: все, што тебе говорили, неправда! – Она продолжала пятиться, лицо искривилось. – Сколько еще раз?

– Виола…

– Разве не всех спаклов убили в войну? – Господи, как же я ненавижу этот ужас у нее в голосе. – А? Разве не всех?

Последний гнев улетучился из моего Шума, и я понял, каким же дураком опять был…

Я обернулся к нему, к спаклу…

Я увидел лагерь…

Рыбу на лесках…

Увидел (нет нет нет нет нет) страх, который так и бил из его Шума…

(Нет нет нет пожалуйста нет.)

И внутри уже ничего не осталось, но я все равно выр…

И да, теперь я убийца… убийца… убийца…

(Пожалуйста, нет) я – убийца.

Меня начало колотить, так сильно, што я уже стоять не мог. Кажется я снова и снова твердил нет а страх из его Шума эхом гудел вокруг и от него было не убежать он просто был здесь… и здесь… и здесь… и везде и меня так трясло што я уже и на четвереньках устоять не мог и просто упал в грязь но все равно видел кровь кровь повсюду и никакой дождь не мог ее смыть.

Я крепко зажмурился.

Осталась одна чернота.

Чернота и ничто.

Я еще раз все испортил. Еще раз сделал все неправильно.

Откуда-то совсем издалека Виола назвала мое имя. Очень издалека, совсем.

Я один. Здесь и всегда один.

Еще раз имя.

Из этого самого далека меня кто-то тянул за руку. Но мне понадобилось услышать клочок Шума – не моего, – штобы открыть наконец глаза.

– Там, наверное, еще они, – прошептала Виола мне в ухо.

Я поднял голову. Мой собственный Шум был полон такого страха и мусора, што слушать никак не получалось, да еще дождь этот шел, такой же проливной, как и раньше, и я потратил целую глупую секунду на раздумья о том, высохнем мы когда-нибудь или как, и вот только тогда я его услышал – неясное бормотание за деревьями. Никак не разберешь, но точно есть. Там.

– Если раньше они и не хотели нас убивать, – сказала Виола, – то теперь точно хотят.

– Нам надо идти.

Я попытался подняться на ноги, но так трясся, што пришлось пробовать раза два. Все-таки встал.

В руке все еще был нож. Липкий от крови.

Я бросил его наземь.

У Виолы было совершенно ужасное лицо: горе, и страх, и кошмар, и все это – из-за меня, на меня, но, как всегда, выбора у нас не было, поэтому я просто повторил: «Нам надо идти», – и пошел забирать Мэнчи, которого она положила в сухой ложбинке под самым каменным козырьком.

Он спал. Спал и дрожал от холода, когда я взял его на руки и зарылся лицом в шерсть… в дыхание… в знакомый запах псины…

– Скорее, – сказала Виола.

Я обернулся. Она озиралась кругом, а Шум шептал сквозь лес, сквозь дождь, и лицо ее было залито ужасом.

Она посмотрела мне в глаза, и держать этот взгляд было настолько невыносимо, што я отвел свой…

И успел различить у нее за спиной какое-то движение.

Там разошлись кусты.

Я увидел… как она увидела… выражение моего лица и обернулась как раз вовремя, штобы прямо на нее из лесной чащи выступил Аарон.

Он схватил ее за шею одной рукой а другой вдавил ей в лицо какую-то тряпку и я закричал и сделал один шаг и услышал как кричит она и она пыталась драться размахивала руками но Аарон крепко держал ее и к тому времени как я сделал второй шаг и третий она уже обмякла от того што было на тряпке а к четвертому и пятому он просто уронил ее на землю а Мэнчи так и был у меня на руках и на шестом шагу он полез к себе за спину а у меня ножа при себе не было зато был Мэнчи так што я просто бежал к нему на него и на седьмом увидел как он вытаскивает из-за спины деревянный посох и крутит его в воздухе и посох прилетает мне со всей силы в висок и

КРАК

и я падаю а Мэнчи вываливается у меня из рук и я шлепаюсь животом об землю а в голове так ужасно гудит што я даже не могу схватить ее рукаим и весь мир превращается в желе причем серое и сделанное из боли и я уже на земле и все куда-то валится вбок а руки с ногами почему-то вдруг очень много весят и их никак не поднять и рожа у меня наполовину в грязи а наполовину нет так што мне видно как сверху смотрит Аарон и Виолу видно у него в Шуме а еще ему видно мой нож как он светит красным из грязи и он его берет а я понятное дело пытаюсь уползти но все такое тяжелое и ползти не выходит и я просто смотрю как он стоит надо мной.

– Ты мне больше не нужен, мальчик, – говорит он, подымает нож, и последнее, што я вижу, это как нож летит вниз со всей силой держащей его руки.

Часть V

26

Конец всего

Падаю   нет   падаю нет пожалуйста помогите Падаю Нож Нож Спакл спаки все вымерли все спаки вымерли ВИОЛА прости пожалуйста прости у него копье ПАДАЕТ Пожалуйста пожалуйста Аарон сзади! он идет за тобой! ты мне больше не нужен мальчик Виола падает Виола Ид спакл крики и кровь и нет ПОСМОТРИ НА МЕНЯ не смотри на меня пожалуйста посмотри на меня он бы нас убил Бен пожалуйста прости Аарон! беги! И-Д еще больше их нам надо выбираться отсюда ПАДАТЬ падать темная кровь Нож мертв бежать Я убийца пожалуйста нет СПАКЛ Виола Виола Виола…

– Виола, – попытался крикнуть я, но кругом черно совершенно черно и нет звуков черно и я пал и права голоса у меня нет…

– Виола, – попробовал я еще раз, но в легких у меня вода и в животе боль и боль боль в…

– Аарон, – прошептал я себе и никому больше. – Беги, это же Аарон.

И я снова упал и стало черно.

…

– Тодд?

…

Мэнчи.

– Тодд?

Собачий язык у меня на лице значит я чувствую лицо значит я знаю где оно у меня и воздух больно врывается в легкие и я открываю глаза.

Мэнчи стоит у меня над головой, переминаясь с ноги на ногу, нервно облизываясь, все еще с пластырем на глазу, расплывается весь, его трудно…

– Тодд?

Я пробую позвать его по имени, штобы успокоить, но кашляю, и в спину втыкается острая боль. Я все еще лежу на пузе в грязи, куда шлепнулся, когда Аарон…

Аарон.

Когда Аарон стукнул меня по голове своим посохом. Я попробовал приподнять голову, и слепящая боль сразу же прострелила всю правую половину черепа, и вниз, в челюсть, и мне целую минуту пришлось лежать, скрежеща зубами и просто пережидая боль и пожар в голове, прежде чем хотя бы попытаться снова заговорить.

– Тодд? – проскулил Мэнчи.

– Я тут, Мэнчи, – наконец выдавил я, но вместо слов из груди вырвался какой-то рык пополам с соплями и еще кашлем…

Который пришлось срочно прекратить из-за жуткой боли в спине.

Спина.

Я задавил еще один приступ, и тут из кишок во все остальные части тела хлынул холодный ужас. Последнее, што я видел перед тем, как… Нет.

О нет.

Я покашлял немного внутри горла, стараясь не шевельнуть ни мускулом (разумеется, без толку) и пережидая боль, давая ей дойти до приливного пика, и затем еще раз попытавшись открыть рот так, штобы это меня не убило.

– Во мне есть нож, Мэнчи? – прохрипел я.

– Нож, Тодд, – гавкнул он, ужасно обеспокоенный. – Сзади, Тодд.

Он кинулся снова вылизывать мне лицо – нормальный собачий способ успокоить. Мне оставалось только дышать и не шевелиться – хотя бы минуту. Я закрыл глаза, втянул внутрь воздух, несмотря на жалобы легких, и без того вроде бы уже полных.

Я – Тодд Хьюитт, подумал я, и это была крупная ошибка, потому што на меня сразу обрушилось всё, всё остальное, рухнуло и потащило куда-то вниз: и спачья кровь, и Виолино лицо, и ужас на нем – передо мной ужас. И Аарон выходил из леса и утаскивал ее с собой…

Я принялся плакать, но боль от рыданий оказалась такая, што меня буквально парализовало и как огнем обожгло мне изнутри руки и спину, и делать было решительно нечего, кроме как страдать и ждать, пока оно пройдет само.

Медленно-медленно я стал выпрастывать из-под себя руку. В голове и спине стало так больно, што я, кажется, на некоторое время отключился, но потом пришел в себя и медленно-медленно поплелся рукой вверх назад на спину, перебирая пальцами по мокрой грязной рубашке и мокрому грязному рюкзаку, который, с ума сойти, все еще на мне, назад и вверх, пока она не оказалась у меня под пальцами…

Рукоятка ножа. Торчащая у меня из спины.

Я должен быть мертв.

Мертв.

Я мертв?

– Не мертв, Тодд, – сообщил Мэнчи. – Мешок! Мешок!

Нож и правда торчал из меня, высоко между лопатками, боль очень конкретно меня об этом информировала, но нож для начала прошел сквозь рюкзак, и што-то в нем не дало ножу воткнуться прямо в…

Книга.

Книга ма.

Я снова медленно пощупал пальцами, и да, Аарон размахнулся и вонзил нож в книгу, которая не дала ему пройти на всю длину насквозь и в меня.

(А вот мне со спаклом это удалось.)

Я снова закрыл глаза, и постарался вдохнуть как можно глубже (што оказалось совсем не глубоко), и задержал дыхание, пока не обхватил, как мог, рукоятку ножа, но потом мне пришлось опять задышать и подождать, пока боль пройдет, и тогда я попытался его вытащить. Это самое трудное дело на свете и мне пришлось подождать подышать и попробовать снова и я потянул и стало больнее больнее будто стреляло ружье и я невольно орал и наконец почувствовал как нож вышел у меня из спины.

Минуту я охал, и хватал ртом воздух, и пытался снова не зареветь, держа нож от себя подальше, прямо с книгой и рюкзаком.

Мэнчи еще лизнул меня в морду.

– Хороший мальчик, – сказал я, хотя хрен его знает зачем.

На то, штобы скинуть с плеч лямки, ушла целая вечность, но наконец я сумел отшвырнуть от себя нож и все остальное. Но даже после этого встать все равно не вышло, зато вышло опять отключиться, потому што Мэнчи снова лизал мне лицо, и пришлось открывать глаза и кашлять внутрь.

Лежа там, в грязи, я ничего так не желал, как штобы Ааронов нож все-таки достал меня, добрался до меня, штобы я лежал тут мертвый, как спакл, штобы можно было уже перестать падать в эту яму вниз вниз вниз пока не останется одна только чернота вниз в никуда где просто не будет уже никакого Тодда и он будет не виноват во всем на свете и не сумеет все портить и подводить Бена и подводить Виолу и можно будет уже упасть навсегда в ничто и больше не беспокоиться ни о чем ни о чем.

Но меня, черт возьми, вылизывал Мэнчи.

– Отвали, – я поднял руку, штобы его оттолкнуть.

Аарон мог меня убить. Он так легко мог меня убить.

Нож в шею сбоку, нож в глаз, нож поперек горла. Я был в его власти, убивай не хочу, и он меня не убил. Он должен был знать, што делает. Обязан.

Может, он меня бросил, штобы мэр потом нашел? Но што он вообще делал так далеко впереди армии? Как он сюда добрался без лошади? Сколько он уже за нами шел?

И сколько времени назад он вылез из леса и забрал Виолу?

Я застонал.

Вот зачем он оставил меня в живых. Штобы я знал: он забрал Виолу. Так победишь, да? Так заставишь страдать? Жить и вечно смотреть в Шуме, как он ее утаскивает.

Через меня прямо новая сила пробежала, так што я даже сесть себя заставил, наплевав на боль, и сидел, наклонясь, дышал, пока не смог подумать о том, штобы встать. Клокотание в легких и боль в спине заставили меня снова закашляться, но я стиснул зубы и как-то это пережил.

Потому што теперь мне надо ее найти.

– Виола, – гавкнул Мэнчи.

– Виола, – согласился я и еще посильнее стиснул зубы, а потом попробовал встать.

Но нет, это оказалось слишком, боль выбила из-под меня опору и я опрокинулся назад в грязь и просто лежал там и сражался с воздухом а в голове все плыло и мутилось и было горячо а в Шуме я бежал и бежал и бежал в ништо и весь плавился и плыл в поту и бежал сквозь Шум и из-за деревьев меня звал Бен и я бежал к нему а он уже даже песню пел пел песню которой меня баиньки укладывал она для мальчишек не для мужчин но когда ее слышишь в сердце што-то переворачивается там еще раным-рано поутруууу когда солнце встаааало…

Я пришел в себя. Песня тоже пришла.

Потому што там дальше так:

Раным-рано поутру, когда солнце встало, дева кликала меня во долине низкой:   «Ты ж не обмани меня, ты ж да не оставь…»

Я открыл глаза.

Не обмани меня. Не оставь меня. Я должен ее найти.

Должен ее найти.

Я поднял глаза. Солнце уже взошло, но сколько прошло времени с тех пор, как Аарон забрал Виолу, я был без понятия. Точно до рассвета. Сейчас уже было светло, хоть и облачно, – значит, позднее утро, если не за полдень. Хотя с тем же успехом уже мог быть и другой день… но эту мысль я постарался задвинуть подальше. Я закрыл глаза, прислушался. Дождь уже перестал, так што никакого грохота кругом, но и Шума тоже никакого – только мой и Мэнчи, да еще дальняя бессловесная болтовня лесных тварей, живущих своей тайной жизнью… не имеющей никакого отношения ко мне.

Ни звука Аарона. Ни молчания Виолы.

Первое, што я увидел, открыв глаза, была ее сумка.

Уронили во время драки с Аароном. Ему она, понятное дело, без надобности, вот он и бросил ее где была… словно она ничья, словно кому какое дело, што она Виолина.

Сумка, битком набитая всякими глупыми и полезными штуками.

Грудь у меня схватило, и я мучительно закашлялся.

Стоять сил не было, так што я пополз к ней на четвереньках, охая от боли в спине и голове, но все равно полз. Мэнчи взволнованно бухтел: «Тодд! Тодд!» – а ползти пришлось вечность целую етьскую вечность но я дополз до нее до сумки и вынужден был сначала полежать скрючившись от боли и тихо воя прежде чем што-нибудь с нею сделать.

Когда я смог наконец обратно дышать, я полез внутрь и нарыл первым делом пачку пластырей. Остался только один, но и на том спасибо. Дальше пришлось долго снимать рубашку, останавливаться, пытаться дышать, дюйм за дюймом, но наконец она слезла с моей горящей спины и не менее горящей головы, и она вся была в крови и в грязи.

В медипаке я нашел скальпель и разрезал пластырь пополам. Одну половину приклеил на голову – держал, пока не прилепилась, – а вторую, медленно и вкругаля, на спину. С минуту было еще больнее прежнего, пока свойный материал, человеческие клетки, или какого черта она там еще поминала, лез в раны и связывался там со мной. Я стискивал зубы со всей силы, но потом лекарство начало действовать, и в кровь мне как чего-то холодненького накачали. Я подождал, потом все-таки встал – нетвердо поначалу, но хотя бы встал и даже не упал обратно. Минуту целую простоял.

Еще через минуту сделал первый шаг и даже еще один.

И куда мы теперь пойдем?

Куда Аарон ее уволок?

Сколько прошло времени?

Он уже вполне мог быть на полпути назад, к армии…

– Виола? – проскулил Мэнчи.

– Не знаю, парень. Дай мне подумать.

Даже со всеми этими пластырями я все равно не мог толком стоять, но делал лучшее, што мог, и даже оглянуться сумел. Тело спакла маячило на краю поля зрения, но я повернулся так, штобы его не видеть.

Ты ж не обмани меня, ты ж да не оставь…

Я вздохнул. Ну, хотя бы ясно, што делать дальше.

– Ничего не поделаешь, – сказал я Мэнчи. – Надо идти навстречу армии.

– Тодд? – проныл он.

– Ничего не поделаешь, – повторил я и выбросил из головы все.

Кроме идти. Идти.

Так, но сначала мне нужна была новая рубашка.

Я повернулся спиной к спаклу и одновременно лицом к рюкзаку. Хитро, но получилось.

Нож все еще торчал в покрышке и в книге под ней. Я не хотел до него дотрагиваться и смотреть што там с книгой тоже не хотел но нож все-таки надо было вынуть так што я прижал рюкзак ногой и хорошенько потянул. Понадобилось несколько попыток, но нож я в конце концов выдернул и поскорее бросил на землю.

Нож лежал на мокром мху. Весь в крови. В спачьей в основном, но моя ярче – вон она, на конце. Значит ли это, што спачья кровь попала в мою, когда Аарон меня пырнул? И какие еще вирусы можно подцепить непосредственно от спакла?

Но на эти раздумья времени у меня не было.

Я открыл рюкзак и вытащил книгу.

Дырка в форме лезвия насквозь и на другую сторону. Нож был такой острый, а Аарон – такой сильный, што книга, в общем-то, даже не пострадала. Ну, щелка через все страницы, моя кровь и кровь спакла немного по краям, но прочесть все равно можно.

Я все еще мог ее прочитать.

Если вообще заслуживаю этого.

Эту мысль я тоже задвинул подальше и вытянул взамен чистую рубашку. Закашлялся по дороге, и даже со всеми пластырями это было так больно, што мне пришлось замереть и подождать. Легкие как водой налили доверху, словно у меня была полна грудная клетка камней из реки, но я кое-как натянул рубашку, выбрал из рюкзака все, што еще могло пригодиться: одежду, мой собственный медипак, и што там еще пережило встречу с мистером Прентиссом-младшим и дождь. И все это вместе с книгой моей ма я переложил в Виолину сумку, потому как рюкзак на себе таскать я теперь еще долго не смогу.

Ну и осталось еще то вопрошание. Куда идем-то?

Тащимся по дороге обратно навстречу армии, вот куда. Иду навстречу армии и каким-то непонятным образом спасаю Виолу, даже если для этого придется променять себя на нее.

Все это придется сделать. Выбора другого нет.

Спакл так и маячил где-то с краю, но я не стал на него смотреть и просто взял нож.

– Пошли, Мэнчи.

Я как можно осторожнее закинул сумку на плечо.

Не обмани. Не оставь.

Пора.

– Мы ее найдем, – сказал я собаке.

Я встал спиной к лагерю и потопал в сторону дороги. Нужно выйти на нее и идти навстречу армии как можно быстрее. Я заранее услышу Шум их приближения, сойду с дороги, а там подумаем, как спасти Виолу. Сообразим по обстоятельствам.

Хотя для этого, возможно, понадобится выйти на них в открытую.

Я уже полез в кусты, когда сзади раздалось:

– Тодд?

Я обернулся, стараясь не увидеть лагерь.

– Пошли, мальчик.

– Тодд!

– Я сказал, шагай. Быстро!

– Тодд, туда! – гавкнул он и завилял своим полухвостом.

– Што ты сказал?

Он уставил нос совсем в другую сторону, не в ту, куда я уже было устремился.

– Туда.

Поскреб лапой пластырь на морде, содрал его и прищурился на меня пострадавшим глазом.

– Што значит туда? – я чуть за грудь не схватился, так там вдруг стало… как-то.

Он кивнул головой и сделал шаг в сторону прочь от дороги и даже ровно противоположную армии.

– Виола, – бухнул он, повертелся на месте и снова наставил нос туда.

– Ты чуешь след? – мне стало тесно дышать.

Он гавкнул нешто определенно утвердительное.

– Ты чуешь Виолу?

– Туда, Тодд!

– Не на дорогу? – уточнил я. – Не назад, к армии?

– Тодд! – Он услышал поднимающуюся у меня в Шуме волну и сам взволновался.

– Уверен? Ты должен быть уверен, Мэнчи. Совершенно уверен!

– Туда! – И он сорвался с места, через кусты и на ту тропу, што бежала параллельно реке, прочь от армии.

Бежал к Убежищу.

Совершенно непонятно почему, но кому какое дело? И в следующую секунду я уже бежал за ним, насколько позволяли раны. Бежал, а он скакал впереди, и я думал про себя: Хороший пес чертов хороший пес!

27

Вперед

– Сюда,  Тодд! – Мэнчи поскакал вокруг очередного утеса.

После спачьего лагеря местность с каждым шагом делалась все более пересеченной. Лес уже пару часов как вспух холмами, и мы бежали то вверх, то вниз, то опять вверх, и местами это уже был не бег, а хорошо если ходьба, да и то небыстрая. Взобравшись на вершину следующего, я окинул взглядом целый волнистый пейзаж, укрытый лесом, – некоторые холмы настолько крутые, што проще обойти, чем перейти. Река с дорогой змеями петляли между них справа от меня и довольно далеко, временами вовсе пропадая из виду.

Даже со всеми пластырями, из сил выбивавшимися, штобы меня починить, каждый шаг стрелял мне в спину и в голову, так што то и дело приходилось останавливаться, а то и опорожнять и без того совершенно пустой желудок.

Но мы все равно продвигались вперед.

Быстрее, думал я про себя, двигай быстрее, Тодд Хьюитт.

Они все равно уже получили фору в полдня, а может, даже и полтора, и я понятия не имел, куда они движутся или што Аарон намерен там делать, так што мы просто шли.

– Ты уверен? – все время допрашивал я Мэнчи.

– Туда! – неизменно гавкал он в ответ.

А вот што точно не имело никакого смысла, так это то, што идти приходилось в ту же сторону, куда мы с Виолой и так собирались: вдоль по реке, подальше от дороги, на восток, к Убежищу. Ума не приложу, с какой стати Аарону туда понадобилось. Почему прочь от армии? Но именно туда вели их следы, и туда мы по ним шли.

Мы шли всю середину дня, вверх по холмам, вниз по холмам, но так и так вперед, через лес, который из широколиственного равнинного постепенно обратился в более игольчатый, высокий и стрелообразный. Деревья здесь даже пахли по-другому – остро, едко, так што я ощущал вкус воздуха на языке. Мы с Мэнчи перепрыгивали через ручьи и речушки, питавшие большую реку; я иногда останавливался наполнить фляги, но потом мы продолжали путь.

Я пытался не думать. Совсем. Держать концентрашию на цели, на Виоле, на том, штобы ее найти. Не вспоминать, как она выглядела, когда я убил спакла. Как она боялась меня, как пятилась, словно я мог причинить ей какой-то вред. И как испугалась, когда Аарон схватил ее, а от меня не было никакой пользы.

И про Шум спакла я тоже старался не вспоминать и какой в нем был страх и какое удивление што его убивают вот так ни за што ни про што за то што он просто рыбак и как хруст прошел вверх по моей руке когда нож воткнулся в тело и какая темная красная кровь у него была когда текла на меня и это непонимание растерянность хлестали из его Шума в мой когда он умирал умирал умирал уми…

Нет, я не думал об этом.

Мы шли вперед, шли вперед.

День миновал, свечерело, лес и холмы, видимо, решили не кончаться. К тому же возникла новая проблема.

– Еда, Тодд?

– Еды никакой не осталось, – проворчал я, оскальзываясь на грязи по дороге с холма. – Для себя у меня тоже ничего нет.

– Еда?

Даже не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз ел, и спал заодно тоже, если на то пошло, потому как обморок за сон не считается.

И сколько дней мне еще быть мальчиком, я уже тоже запутался, хотя могу точно сказать, што мужество никогда еще не ощущалось таким далеким.

– Белка! – заорал внезапно Мэнчи и припустил вокруг ствола очередного игольчатого дерева, ломясь через разросшиеся внизу папоротники.

Никакой белки я даже заметить не успел, но сверху слышалось Пес – вертун а снизу «Белка!» и сверху Вертун… Вертун… Вертун… а потом все разом заткнулось.

Мэнчи выпрыгнул из папоротников с висящей из пасти белкой, куда крупнее и коричневее, чем наши, с болота. Он гордо плюхнул ее на землю передо мной – костистый кровавый комок, – и я как-то моментально перестал быть голодным.

– Еда!

– Хорошо, мальчик. – Я смотрел куда угодно, только не на добычу. – Можешь съесть ее сам.

Я потел сильно больше нормального, и пока Мэнчи приканчивал ужин, выпил несколько больших глотков воды. Мелкий гнус клубился вокруг почти невидимым облаком, так што приходилось все время отмахиваться.

Я снова закашлялся, игнорируя боль в спине и боль в голове, а когда Мэнчи наелся и был готов двигаться дальше, я встал, покачался чутка, но двинулся.

Иди, Тодд Хьюитт. Просто продолжай идти.

Спать я не рискнул. Аарон наверняка не спит, и я не буду. Вперед, вперед… Наверху проходили облака, вставали луны, проглядывали звезды – я не замечал. Скатившись к подножию очередного холма, я буквально тараном прошел через стадо… вроде бы оленей, только с какими-то совершенно другими рогами, не как в Прентисстауне, да и все равно они кинулись от нас с разбрехавшимся Мэнчи прочь, через чащу, не успел я еще толком понять, што они вокруг.

Дальше сквозь полночь за полночь (двадцать четыре дня осталось? или двадцать три?)… За весь день мы ни разу не слышали ни Шума, ни новых поселений, да и видно ничего не было, даже когда между деревьями в отдалении мелькала река или дорога. Но вот на вершине нового лесистого холма (луны висели ровнехонько над головой) я наконец различил человеческий Шум – ясный как день.

Мы припали к земле, хоть стояла ночь.

Я обвел взглядом горизонт. Луны висели высоко. На двух отдельных прогалинах на холмах впереди стояли две длинные хижины. Из одной слышался путаный Шум спящих мужчин. Джулия и верхом   на   лошади и скажи   ему   што   нет и вверх   по   реке   прошлым   утром и еще всякое бессмысленное, потому што спящий Шум – он самый странный. Из второй хижины шло молчание, мучительное молчание женщин, я его даже отсюда чувствовал. Мужчины – в одной хижине, женщины – в другой. Наверняка это такое решение, штобы все могли нормально поспать, но прикосновение женской тишины снова напомнило мне о Виоле, так што мне пришлось даже привалиться к дереву и так постоять немного.

Но где люди, там и еда.

– Ты сможешь найти след опять, если мы с него сойдем? – прошептал я, давясь кашлем.

– Найти след, – очень серьезно гавкнул Мэнчи.

– Точно?

– Тодд пахнет, – объяснил он. – Мэнчи пахнет.

– Тогда веди себя очень тихо.

Мы осторожно двинулись вниз по склону, как можно тише скользя среди деревьев и подлеска, пока не выбрались на дно лощины – оба дома спали на холме выше нас.

Я так и слышал, как мой собственный Шум течет в мир, горячий, несвежий, как пот, который непрерывно бежал у меня по бокам, и постарался сделать его серее, тише, площе – как у Тэма… Тэма, который контролировал Шум лучше кого угодно во всем Прентисстауне…

Што и требовалось доказать.

Прентисстаун? почти мгновенно донеслось из мужчкой хижины.

Мы встали как вкопанные. Мне на плечи как тюк свалился. Шум все еще был сонный, но слово побежало по всем спящим мужчинам, как эхо по долине. Прентисстаун? и Прентисстаун? и Прентисстаун? будто они пока еще не понимали, што оно значит.

Зато поймут, когда проснутся.

Идиот.

– Пошли, – я развернулся и потрусил обратно, в ту сторону, откуда мы пришли.

– Еда, Тодд? – грустно бухнул Мэнчи.

– Пошли.

И мы пошли, да, без еды, зато вперед, в ночь, и так быстро, как только могли.

Скорее, Тодд. Шевели уже своей чертовой… личностью.

Дальше, дальше, вверх по холмам, хватаясь за то, што на них росло, и подтягиваясь, вниз по холмам, придерживаясь за камни, штобы не скатиться. След словно специально вел туда, где нормальные люди не ходят, нет штобы где поплоще, у дороги там, или вдоль реки, так нет же, и я кашлял и временами падал, и вот уже солнце начало проглядывать сквозь чащу там, где ему положено было всходить, и я уже не мог, я уже просто не мог, у меня нафиг подогнулись ноги, и мне пришлось сесть.

Пришлось.

(Ну уж извините.)

У меня болела спина, болела голова, и я так потел, што уже вонял, и преизрядно, и был такой голодный, што просто плюхнулся у корней какого-то дерева, на минутку, конечно, потому што пришлось извините простите простите.

– Тодд? – Мэнчи ткнулся в меня носом.

– Я в порядке, мальчик.

– Жарко, Тодд. – Он имел в виду меня.

Я закашлялся, в легких у меня зарокотало, как в мешке с камнями, который падает с холма.

Вставай, Тодд Хьюитт. Поднимай свою чертову задницу и двигай дальше.

В голове у меня уже все плыло ничего не мог с этим поделать пытался сосредоточиться на Виоле но разум ее как-то проскочил и вот я уже маленький лежу в кровати и болею как-то очень хреново болею и со мной в комнате Бен потому што от лихорадки я вижу всякие вещи жуткие вещи страшные… стены мерцают люди которых здесь нет у Бена вон зубищи какие выросли и руки кажется лишние и всякое такое прочее и я кричу и отбиваюсь но Бен все равно рядом и поет мне песню и дает прохладной воды и таблетки лекарства тоже дает…

Лекарства.

Бен дает мне таблетки. Я рывком возвращаюсь в себя.

Я поднял голову и тотчас уронил ее в мешок к Виоле, кое-как вытащил медипак. Таблеток в нем целая куча, слишком много. На пакетиках што-то написано, но слова все бессмысленные… нельзя рисковать, вдруг съем успокоительное, которое вырубило Мэнчи. Я открыл собственный медипак, далеко не такой хороший, как у нее, но там точно есть такие беленькие таблеточки… они, по крайней мере, облегчают боль, пусть они и домашние, самодельные. Я сжевал две, а потом еще две.

Вставай, бесполезный кусок дерьма.

Я сидел, и дышал, и сражался, сражался, просто-таки дрался со сном, ждал, когда таблетки подействуют. Когда солнце вскарабкалось на гребень дальнего холма, я решил, што чувствую себя чуть-чуть лучше.

Не уверен, што это и правда было так, но какой у меня выбор?

Вставай, Тодд Хьюитт. И двигай своей етьской задницей ДАЛЬШЕ!

– Так, ладно, – сказал я, тяжело дыша и растирая колени руками. – Куда дальше, Мэнчи?

Дальше.

Чертов след продолжал в том же духе – подальше от дороги, подальше от любых строений, вперед, вперед, к Убежищу, одному Аарону известно зачем. Где-то ближе к полудню мы нашли еще один ручеек, спускавшийся к реке. Я проверил, нет ли кроков, хотя тут для них все равно слишком мало места, и набрал все наши бутылки. Мэнчи зашел по брюхо, лакал, щелкал зубами на мелкую медного цвета рыбу, шнырявшую в воде и щипавшую его за шерсть, – разумеется, безуспешно.

Я плюхнулся на колени и немножко смыл пот с лица. Вода была холодная, как пощечина, и немного меня разбудила. Интересно, мы их хотя бы догоняем или как? И сколько еще до них?

Ну зачем он вообще нас нашел!

И Виолу прежде всего, еще тогда, на болоте…

И зачем только Бен с Киллианом мне врали…

И можно Бен сейчас будет здесь…

Или можно меня домой, в Прентисстаун…

Я посмотрел на солнце.

Нет. Нет. Ни за што. Не хочу назад, в Прентисстаун. Никаких больше Прентисстаунов. Ни за што.

И вообще, если бы Аарон ее не нашел, я бы тоже мог не найти, а это тоже не здóрово.

– Пошли, Мэнчи, – сказал я и повернулся за сумкой…

И вот тогда-то заметил черепаху, гревшуюся на солнце… И замер.

Я еще никогда не видел таких черепах

Панцирь весь бугристый и острый, с темно-красной полоской по каждому боку. Она его весь раскрыла, штобы как можно лучше нагреться, а под ним – мягкая спинка. Черепахи вообще-то съедобны.

В Шуме у нее не было ничего, кроме долгого аххххххх  – довольного такого, от солнца. Мы ее, судя по всему, не особенно волновали: думала, наверное, ежели што – раз! – и захлопнет панцирь, и сразу в воду, только мы ее и видели. И даже если бы вдруг поймали, открыть панцирь черепахи, штобы добраться до мяса, попросту невозможно. Не предусмотрено.

Если у тебя, конечно, нет ножа, штобы ее убить.

– Черепаха! – обрадовался Мэнчи.

Держался он при этом благоразумно поодаль: у знакомых нам болотных черепах хорошая хватка – собаке вот так хватит! Эта, между тем, сидела себе на солнце и в ус не дула.

Я полез рукой за спину, за ножом. Уже почти долез, когда между лопатками словно опять воткнули нож.

Пришлось остановиться. Проглотить.

(Спакл, боль, растерянность…)

Я мельком поглядел в воду: вон он я, вместо волос гнездо, повязка на полголовы – и грязная, как старая овца.

Дотянулся до ножа.

(Красная кровь страх страх страх.)

Перестал тянуться.

Убрал руку. Встал.

– Пошли, Мэнчи.

На черепаху я не смотрел и Шум ее даже не слушал. Пес еще немного на нее полаял, но я уже топал вброд через ручей и дальше и дальше вперед вперед вперед.

Так. Значит, охотиться я не могу.

И к поселениям подходить – тоже.

Стало быть, если я не найду Виолу и Аарона сравнительно скоро, я просто сдохну от голода, если кашель не прикончит меня первым.

– Отлично, – сказал я себе.

Делать больше нечего. Идем. Настолько быстро, насколько позволяет…

Недостаточно быстро, Тодд. Шевели своими етьскими ногами, урод.

Утро превратилось в новый полдень, полдень – в новый день. Я съел еще таблеток, мы продолжали идти, без еды, без отдыха только вперед, вперед, вперед. Тропа пошла вниз, хоть на том спасибо. Ааронов след придвинулся ближе к дороге, но мне было так худо, што я даже головы не поднял, когда издалека начали доноситься обрывки Шума.

Шум не его, тишины рядом нет, так што кому какое дело?

День превратился в новый вечер, и вот на каком-то особенно крутом склоне я наконец и упал.

Ноги выехали из-под меня поймать равновесие я не успел и свалился и продолжал падать ехать вниз по склону налетая на кусты набирая скорость надрывая спину и я выпростал руки штобы за што-нибудь удержаться но они были слишком медленные и не успевали и меня трясло и швыряло по траве по листьям об какую-то кочку потом подбросило и брякнуло об землю прямо на плечи и это было дико больно так што я заорал в голос и продолжал лететь вниз и врезался в колючие кусты у подножия холма прямо с хрустом и в самую середину.

– Тодд! Тодд! Тодд! – надрывался где-то Мэнчи, несясь, видимо, за мной, но мне надо было всего лишь еще раз вытерпеть боль и усталость и болото в легких и голод жрущий живот и колючки во всех местах и я наверное заплакал бы если б на это еще остались силы.

– Тодд? – Мэнчи нарезал круги, пытаясь пролезть в куст, ко мне.

– Минуточку, – прохрипел я, немного приподнялся, наклонился вперед и рухнул на рожу, плашмя.

Вставай. Вставай, кусок блевотины, ВСТАВАЙ, Я СКАЗАЛ!

– Голодный, Тодд! – сказал Мэнчи (голодный – это я). – Есть. Есть, Тодд.

Я уперся руками в землю, кашляя и выплевывая слизь горстями, потом переместился на четвереньки.

– Есть, Тодд!

– Знаю, – прошептал я. – Знаю…

Голову так крутило, што пришлось положить ее обратно на землю, от греха подальше.

– Секунду, – прошептал я листьям на земле. – Одну только секундочку…

И упал обратно в черноту.

Не знаю, сколько я валялся в отключке, но пришел в себя от песьего лая.

– Люди! – вопил Мэнчи. – Люди! Тодд, Тодд, Тодд! Люди!

– Какие люди? – Я открыл глаза.

– Там! Люди. Еда, Тодд. Еда!

Я мелкими вдохами нагнал в грудь воздуху, кашляя попутно как не в себе. Тело весило где-то девяносто миллионов фунтов. И вот это тело я как-то протолкал на ту сторону зарослей, где попытался оглядеться.

Я валялся в канаве на обочине дороги.

Наверху и слева виднелись телеги, целая вереница, запряженные волами и лошадьми, исчезающая за поворотом.

– Помогите, – сказал я, но получился какой-то вздох, безо всякого звука.

Вставай.

– Помогите, – сказал я еще раз – примерно себе под нос.

Вставай.

Все кончено. Я больше не могу стоять. Не могу двигаться. Всё, приехали. Вставай. Но все уже кончено.

Последняя телега исчезла за поворотом. Хватит. Сдаюсь.

Я опустил голову, вот прямо там и опустил, на обочину, камушки и всякая мелочь вдавились мне в щеку. Меня затрясло. Я перекатился на бок, подтянул коленки к груди, закрыл глаза и окончательно всех подвел пусть меня уже заберет наконец тьма ну пожалуйста пожалуйста…

– Бен, это ты?

Я разлепил веки.

Это был Уилф.

28

Запах корней

– Ты   в порядке,  Бен? – Он уже просовывал руку мне под мышку и тащил вверх, но даже так я едва мог стоять – да што там стоять, я и голову-то поднять не мог – и под другой мышкой быстро оказалась еще одна рука.

Это, впрочем, тоже не сработало, и меня просто взвалили на плечо и понесли в телегу, предоставив таращиться на его коленки сзади.

– Енто хто, Уилф? – спросил женский голос.

– Б’н, – сообщил Уилф. – Скверно в’глядит.

Дальше меня уложили в телегу. Она была доверху нагружена коробками и тюками, накрытыми какими-то кожами, мебелью и большими корзинами – все свалено вместе и почти вываливается наружу.

– Слишком поздно, – сообщил я. – Всё кончено.

Женщина проследовала вкруг телеги и залезла посмотреть на меня. Широкая тетя в поношеном платье, волосы во все стороны и морщинки в уголках глаз. Голос быстрый, как у мышки.

– Што кончено, м’лодец?

– Ее больше нет. – Кажется, у меня застрясся подбородок и схватило горло. – Я потерял ее.

Прохладная ладонь легла на лоб, и это было так прекрасно, што я так и прильнул к ней. Она отняла руку.

– Лих’радка, – сказала Уилфу.

– Агась, – сказал Уилф.

– Надоть припарку, – сказала женщина и вроде бы ушла в канаву, но какой в этом смысл?

– Хде Хильди, Бен? – Уилф попытался поймать мой взгляд, но у меня в глазах было столько воды, што его почти не видел.

– Ее звать не Хильди, – пробормотал я.

– Я зна-ть, – ответил он. – Но так ты зва-ть ё.

– Ее больше нет. – Глаза потекли водой, голова упала.

Уилф положил мне руку на плечо и сжал.

– Тодд? – неуверенно буркнул Мэнчи где-то внизу, на дороге.

– И я не Бен, – сообщил я Уилфу, не подымая головы.

– Я зна-ть, – повторил он. – Но так ты зва-ть себя.

Я все-таки посмотрел на него. Его лицо и Шум были все так же пусты, но главный урок всех времен: знать чей-то разум – не то же самое, што знать человека.

Уилф больше ничего не сказал и ушел к передку телеги. Зато вернулась женщина – с очень скверно пахнущей тряпкой в руках. Та воняла кореньями, и грязью, и мерзкими травами, но я так умаялся, што беспрепятственно дал ей намотать мне это на лоб, прямо поверх пластыря, который так и лепился сбоку.

– Енто снимет лих’радку, – сказала она.

Нас немного дернуло вперед – это Уилф вытянул волов вожжами. Женщина широко открытыми глазами вглядывалась в мои, словно искала важных новостей…

– Так ты’ть тоже бежишь от армии?

Ее тишина рядом так напомнила мне о Виоле, што я поневоле припал к ней.

– Типа того.

– Енто ты ск’зал Уилфу про армию, ась? Ты и еще д’вочка, сказали ему, шоб пр’дупредил людей, сказать йим, шоб уходили, было дело?

Вонючая коричневая корневая вода текла у меня по лицу. Я поглядел на Уилфа, как он там правит телегой, и он услышал.

– Люди посл’шали Уилфа, – пробурчал он.

Я перевел взгляд дальше по дороге. Мы как раз вывернули из-за поворота, и справа уже не только гудела река – старый друг, старый враг, – там тянулась бесконечная вереница телег вперед вперед далеко до самого следующего поворота по меньшей мере все телеги доверху нагружены пожитками как у Уилфа и наверху еще люди прижимают к себе какие-то узлы держатся штоб не слететь.

Целый караван. Уилф в нем шел последним. Мужчины и женщины, и дети, кажется, тоже, если через эту коричневую вонь можно толком што-то различить… Их Шум и тишина подымались вверх и летели назад, как большое, щебечушее облако.

Армия слышалось оттуда армия   армия   армия.

И еще проклятый   город.

– Брокли Фоллс? – спросил я.

– И Бар Виста т’же, – она закивала головой. – И др’гие. Слухи пошли вдоль д’роги. Армия из пр’клятого города, дескать, идеть, растеть, все мужчины встають под ружо и идуть с нею.

Идет и растет, подумал я.

– Много тыщ ужо, – кивнула она.

Уилф с облучка презрительно фыркнул:

– Да между здесем и проклятым городом и одной-т тысчи не наберется.

– Я т’лько баю, шо люди бають. – Женщина поджала губы.

Я перевел взгляд на тянущуюся сзади пустую дорогу: невдалеке, пыхтя, трусил Мэнчи… а я почему-то вспомнил Айвена, главного по амбару в Фарбранче. Он еще сказал, што не для всех история одинакова и што у Прен… у моего города до сих пор есть союзники. Может, и не тысячи, но прибавляющие в количестве. Растущие и растущие прямо на марше, пока не станут настолько многочисленными, што против них уже никто не устоит…

– Мы в Уб’жище едем, – сказала женщина. – Они нас там защитят.

– Убежище, – пробормотал я.

– Бають, у них тама есть даже лекарство от Шума, – поделилась она. – Вот уж чаво я ж’лала б увидеть! – Она даже расхохоталась от этой мысли. – Аль лучша услышать.

Она весело шлепнула себя по бедру.

– У них там спаклы есть? – слабо спросил я.

Она удивленно воззрилась на меня:

– Спаклы к людям близко не подходят. С самой войны, почитай как. Они сам’ по себе, мы сам’ по себе. Так оно мирно для всех. – Это она прямо как наизусть прочитала. – Да и все одно йих ужо и не осталось пошти.

– Я пошел, – заявил я и даже сесть попытался. – Я должен ее найти.

Добился, правда, только того, што потерял равновесие и вывалился из телеги. Женщина крикнула Уилфу остановиться, и они оба взгромоздили меня обратно, а потом еще и Мэнчи подсадили. Она подвинула какие-то ящики, уложила меня на дно; Уилф снова тронул телегу. На сей раз он покрепче прихлестнул своих волов, и мы покатили быстрее… ну, по крайней мере, быстрее, чем я шел бы сам.

– Ешь, – сказала женщина, – поднося мне к носу краюху хлеба. – Ты никуда-ть не пойдешь, пока не поешь.

Я взял хлеб, укусил чуть-чуть… потом вгрызся в остальное с такой жадностью, што даже забыл поделиться с Мэнчи, но она дала еще – нам обоим – и сидела, большими глазами глядя на мои бесчинства.

– Псибо, – сказал я.

– Я Джейн. – Глаза у нее до сих пор были большие-пребольшие, словно ее так и распирало поговорить. – Ты пр’вда видел армию? Прям вот своими гл’зами?

– Видел, – кивнул я. – В Фарбранче.

Она со свистом втянула воздух сквозь зубы.

– Стал’ быть, правда. – И это было совсем не вопрошание.

– Я ж сказал, што пр’вда, – вставил с облучка Уилф.

– Я сл’хала, они режут людям головы и потом варят глаза, – поделилась она.

– Джейн! – укоризненно прикрикнул Уилф.

– Т’лько сказала, нич’во не взяла.

– Они убивают людей, – тихо сказал я. – Убийства уже достаточно.

Глаза Джейн заметались по моему лицу и Шуму заодно, но сказала она только:

– Уилф мне все про тебя рассказал.

Што при этом значила ее улыбка, я так и не понял.

Капля с примочки попала мне в рот, горло сразу схватило спазмом, я заплевался и закашлялся.

– Што это такое? – Я прижал повязку и аж весь скривился от аромата.

– Примочка, – сообщила она. – От лихорадок и дрожей.

– Она воняет!

– Злой запах изгоняет злую хворь, – выдала она с таким видом, будто это всякий должен знать.

– Злую? – возмутился я. – Лихорадка не злая. Она просто лихорадка.

– Агась. И ента примочка ее лечит.

Я уставился на нее. Она тоже не отрывала от меня взгляда, и из-за этой его широкораспахнутости мне сделалось неуютно. Так смотрел Аарон, когда типа пригвождал тебя взором, когда вколачивал проповедь кулаками, когда загонял молитвами в яму, откуда тебе уже не выбраться.

Чокнутый взгляд, понял я. Сумасшедший.

Я постарался прижать эту мысль, но Джейн все равно и вида не подала, што услышала.

– Мне надо идти, – повторил я. – Спасибо наше вам за еду и примочку, но мне надо идти.

– Пока мы в ентих лесах, сходить тебе не след, нет уж, сэр, – сказала она, все еще таращась на меня немигающим взглядом. – Скверные енто леса. Опасные.

– Што значит опасные? – Я даже отодвинулся от нее немного.

– Поселения есть, дальше дорогой, – тут она еще ширше глаза раскрыла и заулыбалась даже, словно ей не терпелось мне о том поведать. – Совсем чеканутые. От Шума умом повернулись. Слыхала про одно, где все маски носють, штоб, значить, нихто ихних лиц не видел. И еще другое есть, где нихто ничаво не делаеть, а только поють день-деньской, пока совсем с ума не слетять. И еще – где все стены из стекла сделаны, и нихто никакой одежи не носить, ибо все во Шуме равны и ни у кого тайн нетуть. А?

Она даже ко мне как-то придвинулась, я теперь слышал запах у нее изо рта – прямо хуже той тряпки будет! – и ощущал молчание за словами. Ну вот как такое может быть? Как в безмолвии помещается столько сутолоки?

– В Шуме можно хранить тайны, – сказал я. – Всякие-разные.

– Оставь мальца в покое, – распорядился спереди Уилф.

Физиономия у нее тут же обмякла.

– Прастити, – сказала она малость недовольно.

Я чутка приподнялся. Еда в животе – это однозначно на пользу, што бы там эта вонючая тряпка со мной ни вытворяла.

Мы тем временем подобрались поближе к хвосту каравана. Я уже и несколько затылков разглядел, и Шум мужчин расслышал, болтавших там и сям, и молчание женщин между ними – как булыжники в ручье.

То и дело кто-то из них – обычно мужчина – оглядывался на нас и обыскивал меня взглядом, выворачивал, смотрел, из чего я такой сделан.

– Я должен ее найти, – сказал я.

– Твою дев’чку? – оживилась Джейн.

– Ага. Спасибо вам, конечно, но мне правда надо идти.

– Дак твой жар! И енти другие поселения!

– Я все равно попытаюсь. – Я размотал грязную тряпку. – Пошли, Мэнчи.

– Нельзя тебе! – всполошилась Джейн, вытаращившись еще сильнее, хотя куда уж. – Армия…

– С армией я сам разберусь. – Я сел и приготовился сигать с телеги, но сил в руках не было, и мне пришлось сперва пару раз с хрипом вдохнуть и выдохнуть.

– Дак они же тебя схватют! – почти взвизгнула она. – Ты ж с Прентисстауна…

Я пронзил бы ее взглядом, если бы мог.

Она ладонью зажала себе рот.

– Жена! – гаркнул Уилф, разом оглянувшись на нас.

– Я не хотела! – сокрушенно прошептала она мне…

…но было уже, конечно, поздно.

Слово уже заскакало взад и вперед по каравану – так знакомо, не само даже слово, а што каждое из них – как булавка, и ею ко мне пришпилено все, што люди обо мне думают и знают, или думают, што знают, и уже к нашей телеге поворачивались лица, и нас буравили взгляды, и волов с лошадьми стопорили поводья, и люди смотрели, искали, изучали, смотрели.

Взгляды и Шум со всей дороги – сюда, к нам, на нас.

– Енто хто ето там у тебя, Уилф? – вопросил мужской голос с предпоследней от нас телеги.

– Мальчонка, лихорадошный, – заорал в ответ Уилф. – С жару-то помутимшись. В толк не возьму, чево баеть.

– Ты в том совсем уверен?

– Да-ть, сэр, отож. Мальчонка, говорю, болезный.

– Ну-ка-ть тащи его, – встряла какая-то женщина. – Надо-ть на него поглядеть.

– Вдруг шпиен какой? – тут же присоединилась другая, злобно, испуганно. – Ну как ведеть армию прямо на нас?

– Нам туть шпиены не нужны! – сообщил мужчина, уже другой.

– Енто Бен, – успокоил Уилф. – С Фарбранча. Кошмар у малово – проклятый город, как они убивають всех ево родных. Я за нево ручаюсь.

Никто целую минуту ничего не кричал, но весь мужской Шум так и зудел в воздухе, будто рой. Все лица были обращены к нам. Я постарался изобразить лихорадочного и выдвинул ему навстречу картину захвата Фарбранча. Это было совсем несложно, и от нее у меня заболело сердце.

И никто на это ничего не сказал, но тишина была громче вопля в добрую сотню глоток.

И на этом все кончилось.

Медленно, но верно волы и лошади снова тронулись в путь, уволакивая телеги вдаль по дороге: люди продолжали глазеть, но хотя бы делались дальше и дальше от нас. Уилф тоже настегнул своих волов, но пошел медленнее остальных, пролагая дистанцию между нами и хвостом каравана.

– Прстити, – выдохнула Джейн. – Уилф ведь мне говорил рот держать на замке. Говорить говорил, да только…

– Все в порядке, – сказал я – лишь бы она уже только заткнулась.

– Прстити, ох, прстити…

Телега дернулась и остановилась. Уилф подождал, пока караван изрядно отдалится, и только тогда спрыгнул и пошел к нам.

– Нихто Уилфа не слушаеть, – молвил он, как бы даже не без улыбки. – Но когда слушають – верять.

– Я пойду, – сказал я.

– Агась, – сказал он. – Только неб’зопасно енто.

– Прстити, – добавила Джейн.

Я соскочил с телеги, Мэнчи за мной. Уилф взял Виолину сумку, раскрыл и выразительно посмотрел на жену. Та взяла горстью фруктов и хлеба, положила туда и еще горсть сушеного мяса добавила.

– Спасибо, – сказал я.

– Н’деюсь, ты её найдешь, – Уилф закрыл ее и отдал мне.

– Я тоже.

Он кивнул на прощанье, потопал вперед, взгромоздился на облучок и нахлестнул волов.

– Осторожнее там, – сообщила Джейн самым громким на свете шепотом. – Берегись, ентих, ч’канутых.

Я постоял немного, провожая их взглядом, – все еще кашляя, все еще в жару, но все равно куда лучше прежнего от еды и без этих ее корней и хорошо бы Мэнчи обратно нашел след и вообще интересно какой прием меня ожидает в Убежище ежели я туда когда-нить таки доберусь.

29

Аарон во всем своем многообразии

Мэнчи   понадобилось   некоторое   время – ужасное некоторое время! – штобы опять найти в лесу след, но потом он гавкнул: «Туда!» – и мы снова побежали.

Он отличный чертов пес, я уже это говорил?

Ночь уже совсем настала, я жутко потел и кашлял так, што хоть соревнования выигрывай по кашлю, и ноги у меня были сплошь из пузырей, а в голове жужжал лихорадочный Шум, но в пузе была еда, а в суме – еще еда, аж на пару дней, и все, што имело значение, было у нас спереди… впереди… впереди.

– Ты ее чуешь, Мэнчи? – Мы как раз перебирались по бревну через какой-то ручей. – Она еще жива?

– Чую Виолу, – сообщил он, спрыгивая с того конца. – Виола боится.

Мне это бухнуло кулаком в сердце; я ускорил шаги. Еще одна полночь (двадцать два дня осталось? двадцать один?), и фонарик сдох. У меня был еще один, Виолин, но уже последний. Еще холмы, и покруче прежних, а мы все так же бежим через ночь, труднее лезть вверх, опасней лезть вниз, но мы идем, и идем, и идем, Мэнчи вынюхивает дорогу, жрем Беново сушеное мясо, ковыляем уже, я откашливаю себе все што можно, паузы на отдых как можно короче, обычно согнувшись впополам у дерева, и вон уже солнце полезло из-за холма на небо, не иначе как мы уже и до рассвета догуляли.

Когда на нас упал свет, мир кругом пошел какой-то блестящей рябью.

Я замер и вцепился в покрывающие очередной склон папоротники, штобы не свалиться. Секунду все плыло, так што я даже глаза закрыл, но это все равно не помогло, потому што под веками разгулялся целый водоворот красок и искр, а тело вдруг все стало как желе и вдобавок развевалось под ветром, што дул с вершины, и когда все прошло, нифига оно на самом деле не прошло, и мир остался подозрительно ярким, будто я проснулся внутри сна.

– Тодд? – обеспокоенно осведомился Мэнчи, явно наблюдая у меня в Шуме бог знает што.

– Лихорадка. – Я снова закашлялся. – Не надо было ту мерзкую тряпку выкидывать.

Но чего уж теперь сокрушаться.

Я заглотил последнюю таблетку из медипака, и мы двинулись дальше.

Влезли на вершину. Все остальные холмы и река с дорогой внизу целую минуту подпрыгивали у меня перед глазами, как яблоки на одеяле, а я пытался проморгать эту невыносимую картину и ждал, пока ландшафт успокоится и можно будет идти дальше. Мэнчи о чем-то скулил у ног. Я попробовал было его почесать, чуть не полетел кувырком и взамен сосредоточился на другой задаче: добраться до подножия, ни разу не упав.

Я снова думал про нож у меня в спине, про кровь на нем, когда он вошел в мое тело. Моя кровь смешалась со спачьей, и теперь хрен его знает, што бежит у меня по жилам с тех пор, как Аарон меня пырнул.

– Интересно, он знал? – спросил я у Мэнчи и заодно у себя (а так, в целом, ни у кого), спустившись с холма и прислоняясь к дереву, штобы мир перестал уже крутиться перед глазами. – Может, он меня медленно убил.

– Естественно, убил, – сказал Аарон, отлепившись от ствола с другой стороны.

Я завопил и упал в противоположную от него сторону, вскинул руки, пытаясь отбить куда-нить это видение, шлепнулся задницей наземь и пополз скорее прочь, а потом поднял глаза…

И его не было.

Мэнчи свесил голову набок и с интересом на меня посмотрел:

– Тодд?

– Аарон, – выдохнул я.

Сердце колотилось, как в барабан, дышать получалось не особо, да и то, што получалось, тонуло в каком-то уже совсем мясном кашле.

Мэнчи понюхал воздух, понюхал землю вокруг, сказал, переминаясь с ноги на ногу:

– След вон туда.

Я оглянулся – мир был волнистый и в пятнышко.

Никого. Никакого Шума, кроме моего, ни Виолиной тишины. Я снова закрыл глаза.

Я Тодд Хьюитт, думал я поперек этого вечного кружения, я Тодд Хьюитт.

Не разжимая век, я нашарил флягу с водой, хорошенько глотнул, оторвал краюху Уилфова хлеба и сжевал. Глаза открыл только после этого.

Ничего.

Только лес и новый холм – лезь не хочу! И мерцающее, дрожащее солнце.

Утро миновало. У подножия следующего холма – следующий ручей.

Я наполнил фляги и напился из горсти – несколько глотков холодной воды.

Чувствовал я себя погано, кожу всю кололо, по ней бегал озноб, потом ее заливал жар, потом голова вдруг весила миллион фунтов. Я почти лег в ручей и наплескал себе в лицо холода.

Потом сел – в воде отразился Аарон.

– Убийца.

По его рваной роже расплылась ухмылка.

Я отпрыгнул, нашарил нож (плечи снова прострелила боль), но, когда поднял глаза, его на берегу не было, а Мэнчи был по уши занят рыбалкой и даже головы не поднял.

– Я приду за тобой, – заявил я воздуху, который на глазах начало перемешивать ветром.

Мэнчи вытащил морду из воды.

– Тодд?

– Я найду тебя, даже если это будет последнее, што я сделаю.

– Убийца, – шепнул на этот раз уже ветер.

Я полежал немного, тяжело пыхтя, кашляя, но глаз не закрывая, потом поковылял к ручью и наплескал на себя столько холодной воды, што грудь заныла.

Собрался, и мы пошли.

Холодная вода некоторое время делала свое дело. Солнце, не мерцая особо и не дрожа, лезло в зенит; мы одолели еще несколько холмов. Когда картинка снова пошла волнами, я сделал привал, и мы поели.

– Убийца, – услышал я из ближайших кустов и потом снова – из другой части леса.

– Убийца.

И опять, откуда-то еще:

– Убийца.

Я даже смотреть не стал, просто сидел и ел свою еду.

Просто спачья кровь, сказал я себе. Лихорадка, болезнь, все такое. Ничего больше.

– Да ну? – не поверил Аарон с той стороны прогалины. –   Ничего больше? Ежели я – только это, што ж ты так за мной гонишься?

На нем была воскресная риза, а лицо – целое, исцеленное, словно он опять в Прентисстауне, и руки сложены перед грудью – не иначе как готов вести паству к молитве. Весь сияет на солнце и светло так мне улыбается.

Евойный улыбчивый кулак я помнил очень хорошо.

– Шум связывает нас воедино, юный Тодд. – Голос его тек и отблескивал, как змея. –   Ежели один падет, все падут.

– Тебя тут нет. – Я скрипнул зубами.

– Тут, Тодд, – брякнул Мэнчи.

– Правда? – Аарон растворился в переливчатом блеске.

Разум мой знал, што Аарон нереален, но сердцу на это было решительно наплевать, и оно отчаянно колотилось изнутри о грудную клетку. Дышать стало трудно. Пришлось долго ждать, пока я сумел встать и тем более пойти.

Еда помогала, благослови господи Уилфа и его чокнутую женушку, но иногда все равно приходилось даже не идти, а ковылять. Я уже видел Аарона почти все время – краем глаза: он скрывался среди деревьев, прислонялся к скалам, стоял на лежачих стволах. Я просто отворачивался и топал дальше. Пейзаж танцевал так, што у меня желудок скрутило, но там и правда был мост – он перекидывал дорогу на другой берег. Наконец-то меня больше ничего не отделяло от реки.

Я пораздумывал про ту, другую дорогу, в Фарбранче, по которой мы не пошли. Интересно, она-то сейчас где во всей этой чащобе? Посмотрел налево: там, докуда хватало глаз, были леса, леса, леса и еще холмы, которые все ерзали и шевелились, как им совершенно не полагалось. Даже зажмуриться пришлось.

Мы побрели вниз – слишком медленно, слишком медленно; запах привел нас к дороге, к мосту, высокому, шаткому, с перилами. Там, где дорога прыгала на него, собиралась вода, стояла лужами, пучилась грязью.

– Он ушел через реку, Мэнчи? – Я уперся руками в колени, штобы отдышаться и накашляться.

Мэнчи маниакально уткнулся в землю, перебежал дорогу, потом обратно, наведался к мосту, вернулся ко мне.

– Уилф, – сказал он. – Телеги.

– Я и так следы вижу. – Я потер лицо ладонями. – Што с Виолой?

– Виола! – тявкнул он. – Туда!

И поскакал прочь от дороги, на берег, вдоль реки.

– Хороший пес, – просипел я между двумя скрежещущими вдохами. – Хороший пес.

Я плелся за ним через кусты и ветви; справа грохотала река – ближе, чем за много дней. Вот таким манером я и вышел прямиком в поселение. Встал, естественно, как вкопанный и закашлялся от неожиданности. Поселение кто-то сравнял с землей.

Все дома, восемь или десять штук, превратились в золу и головешки. Нигде ни дуновения Шума.

Я было даже подумал, што здесь прошла армия, но в выжженных зданиях уже росла какая-то зелень, нигде не курился дым, и ветер продувал деревню насквозь, как бывает только там, где живут одни мертвые. На реке виднелось несколько разрушенных пристаней – сразу за мостом, об одну вяло колотилась одинокая лодка, и еще несколько полузатопленных маячило неподалеку от бывшей мельницы, а ныне лишь кучи обгорелых досок.

Холодно, мертво. Еще одно место в Новом свете, которому не повезло с натуральным хозяйством.

Я повернулся уходить, и конечно, прямо посреди всего этого обнаружился Аарон.

Рожа его вернулась к последствиям встречи с кроками – то есть была рваной, наполовину ободранной, язык вывален из прорехи в щеке.

И эта рожа мне еще и улыбалась.

– Присоединяйся к нам, юный Тодд, – сказала она. –   Церковь всегда открыта.

– Я убью тебя, – предупредил я, но ветер унес слова.

Впрочем, он меня явно услышал, как я слышал все, што он говорил, до последнего звука.

– Это вряд ли, – усомнился он, шагая вперед и упирая кулаки в боки. –   Потому што ты же не настоящий убийца, Тодд Хьюитт.

– Попробуем? – Голос мой звучал как-то странно и металлически.

Он опять одарил меня улыбкой, зубы выглянули через щеку. Што-то потекло, замерцало, и вот уже он стоял прямо передо мной. Взялся порезанными руками за ворот и разнял, показывая голую грудь.

– Вот он, твой шанс, Тодд Хьюитт. Отведай от Древа познания. – Голос звучал у меня в самых недрах головы. –   Убей меня.

Ветер прохватил меня ознобом, но одновременно мне было горячо и потно, и от каждого вдоха в легкие попадала разве што треть, а голова уже начинала ныть тем особым способом, от которого еда не помогает, и если быстро перевести куда-то взгляд, нужно ждать, пока запоздавшая картинка догонит и встанет на место.

Я стиснул зубы.

Наверное, это я так умираю.

Но он точно умрет первым.

Я полез рукой назад, невзирая на боль между лопатками, и выхватил нож из ножен. Выставил перед собой. Нож сиял свежей кровью и сверкал солнцем, хоть я и стоял в тени.

Аарон растащил улыбку еще шире – шире, чем на самом деле помещалось в лицо, – и подался ему навстречу.

– Тодд? – озабоченно тявкнул Мэнчи. – Нож, Тодд?

– Давай, Тодд, – сказал Аарон, и, клянусь, я почуял знакомую вонь. –   Сделай шаг от невинности ко греху. Если посмеешь, конечно.

– Я уже делал это, – возразил я. – Уже убивал.

– Убить спакла не то же самое, что убить человека, – не согласился он, ухмыляясь моей глупости. –   Спаклы – демоны, пущенные в мир искушать нас. Убить такого – как убить черепаху. – Он удивленно расширил глаза: –  Хотя ты уже ни того ни другого сделать не можешь, так ведь?

Я покрепче сжал нож и чего-то такое прорычал, глядя, как мир качается перед глазами.

Нож, однако, не опустил.

Раздалось какое-то бульканье, и слизистая кровь запузырилась из прорехи в Аароновой роже. До меня не сразу дошло, што это смех.

– Она так долго, долго умирала, – прошептал Аарон.

И я вскрикнул от боли…

И поднял нож еще выше…

И прицелился ему в сердце…

А он все улыбался…

И я вонзил нож…

Прямо Виоле в грудь.

– Нет! – закричал я, когда было уже слишком поздно.

Она подняла глаза от ножа на меня. Лицо было полно боли и смятенного Шума, и он хлынул из нее, совсем как из того спакла, которого…

(Которого я убил.)

И она посмотрела на меня истекающими водой глазами, и открыла рот, и оттуда донеслось: «Убийца!»

Я протянул к ней руку, но она исчезла в переливчатом блеске…

…а нож, чистый, без единой капли крови, все еще был у меня в руке.

Я упал на колени, потом вперед и так лежал, растянувшись на земле в выжженном поселении, дыша, кашляя, плача и воя, а мир кругом плавился и таял так откровенно, што вряд ли собирался обратно стать твердым.

Я не могу убить его.

Хочу. Ужасно, отчаянно хочу, но не могу. Потому што это не я, и я ее теряю. Не могу. Не могу не могу не могу не могу.

Я сдался мерцанию и на какое-то время исчез.

В чувство меня привел старый добрый Мэнчи, лучший из друзей; он принялся вылизывать мне лицо, поскуливая и што-то обеспокоенно бормоча через Шум.

– Аарон, – взвизгивал он, тихо и настойчиво. – Аарон.

– Отвали, Мэнчи.

– Аарон, – заплакал он и даже перестал лизаться.

– Его тут даже нет, – пробормотал я, пытаясь сесть. – Это просто…

…просто то, чего Мэнчи не видит.

– Где он? – Я слишком быстро сел (все завертелось и стало ярко-розовым и оранжевым) и отшатнулся от того, што увидел.

Сотня Ааронов стояла вокруг в сотне разных мест. Там были и Виолы, напуганные, с молящим взглядом, и вдобавок спаклы с моими ножами, торчащими из груди, и все они говорили одновременно, и голоса ревели и подымались гудящим валом.

Трус, говорили они. Все они. Трус и снова трус.

Но я не был бы мальчишкой из Прентисстауна, если бы не умел игнорировать Шум.

– Куда, Мэнчи? – спросил я, подымаясь на ноги и стараясь не обращать внимания, как все подпрыгивает, качается и катится под уклон.

– Туда, – гавкнул он. – Вниз по реке.

Я зашагал за ним через сожженное поселение.

Он повел меня мимо бывшей церкви, на которую я даже не взглянул, и взбежал на небольшой обрыв, где ветер выл уже прямо в голос, и деревья гнулись, и я подумал, это не просто я их так вижу, это на самом деле, и Мэнчи пришлось лаять громче, штобы я услышал.

– Аарон! – прокричал он. – С наветренной стороны.

Меж деревьев было видно реку. Там стояли тысяча Виол, и все меня боялись.

И тысяча спаклов с ножами в груди.

И тысяча Ааронов оглядывалась на меня и называла трусом с самой омерзительной улыбкой, какую вы только в жизни видели.

А за всем этим, на берегу, был лагерь, и в нем – Аарон, который на меня даже не смотрел.

Он стоял на коленях и молился.

А перед ним на земле лежала Виола.

– Аарон, – пролаял Мэнчи.

– Аарон, – сказал я.

Трус.

30

Мальчик по имени Тодд

– И   што   мы   теперь   будем   делать? – спросил мальчик, подкравшись сзади и выглядывая из-за плеча.

Я побрел прочь от края обрыва, проталкиваясь сквозь толпы, называвшие меня трусом, вылез на берег и рухнул в реку плашмя. Вытащил голову из воды, подставил спину волнам. От холода меня дико затрясло, но зато и мир перестал крутиться. Долго это не продлится, рано или поздно лихорадка и ядовитая спачья кровь возьмут свое, но сейчас мне позарез нужно было видеть ясно.

– Как мы к ним подберемся? – Мальчик перебрался на другую сторону. –   Он услышит наш Шум.

От дрожи я закашлялся – я, блин, от всего кашляю – и наплевал полные горсти зеленой дряни из легких, но потом все равно задержал дыхание и сунул голову под воду.

Водяной холод схватил меня, как клещами, но я все равно остался там, слушая, как бурлит бегущая мимо вода и гавчет взволнованный Мэнчи, прыгая где-то в районе моих ног. Пластырь отлепился с головы и уплыл вниз по течению. Я вспомнил, как ловко Мэнчи избавился от своего в другом месте этой самой реки, и забылся, и заржал под водой.

Пришлось вынырнуть, задыхаясь, хватая ртом воздух и кашляя дальше.

Я открыл глаза. Мир сиял, как не должен был. Повсюду высыпали звезды, хотя солнце висело высоко, но, по крайней мере, земля прекратила плыть под ногами, а все лишние Аароны, Виолы и спаклы отправились восвояси.

– Мы вообще сможем сделать это одни? – не унимался мальчик.

– Какая разница, выбора-то нет, – отмахнулся я.

И наконец обернулся на него посмотреть.

Коричневая рубашка вроде моей, никаких ссадин на голове, книга – в одной руке, нож – в другой.

Я дрожал с ног до головы, зато стоял; еще дышал, кашлял, трясся и смотрел на него.

– Пошли, Мэнчи, – скомандовал я и потащился обратно через пепелище на вершину утеса.

Просто шагать и то было тяжело, словно земля могла в любую минуту уйти из-под ног, потому што я весил, наверное, больше горы, хоть и меньше пера, но я шел, шел и шел. Держал утес в поле зрения, к нему шел, не куда-нить, и вот дошел, и уже даже полез вверх, первые шаги сделал, потом следующие, потом схватился за какие-то ветки, не давая себе упасть, вылез на верхушку, прислонился к дереву, подпер себя им, посмотрел вниз.

– Это точно он там? – поинтересовался мальчик.

Я прищурился сквозь деревья в ту сторону, откуда приполз только што.

Да, лагерь, да, на берегу, так далеко, што отсюда это просто точки среди других точек. Кстати, у меня же до сих пор Виолина сумка через плечо висит. Я поискал бинок, поднес к глазам, но руки ходили ходуном, и разглядеть ничего не выходило. Они были достаточно далеко, штобы ветер сносил Шум, но я точно почувствовал там ее тишину.

Точно, да.

– Аарон, – сказал Мэнчи. – Виола.

Так, хорошо, стало быть, они все-таки настоящие. Несмотря на прыгающую картинку, я успел-таки различить его, стоящего на коленях за какой-то молитвой, и ее, распростертую перед ним.

Непонятно, што там происходит. Непонятно, чем он занят.

Но, по крайней мере, это точно они.

После всей этой ходьбы падений кашля умирания это правда они ради бога это наконец-то правда они.

Возможно, я еще не опоздал. И только по тому, как судорожно взлетела грудь и как схватило горло, я понял, што всю дорогу думал, я действительно опоздаю.

Но нет, не опоздал.

Я согнулся и (заткнись) заплакал, я плакал и плакал, но хватит, надо прекратить, потому што столько всего придется обдумать, придумать, теперь все зависит от меня, только от меня, надо найти какой-то способ спасти ее, спасти…

– Што мы будем делать? – снова спросил мальчик.

Он так и стоял поодаль, с книгой в одной руке и ножом в другой.

Я принялся тереть глаза. Думать, думать, сосредоточиться, не слушать…

– А што, если это жертвоприношение? – спросил он.

– Какое жертвоприношение? – я невольно посмотрел на его.

– Которое ты видел у него в Шуме. Жертва…

– Да почему он здесь-то будет его делать? Зачем тащиться в такую даль и делать его посреди какого-то идиотского леса?

– Возможно, ему придется, – сказал он тем же тоном. –   Пока она не умерла.

Я шагнул вперед и почти потерял равновесие.

– От чего умрет? – рявкнул я; голова опять заболела и закружилась.

– От страха. – Он чуть попятился. –   От разочарования.

Я отвернулся.

– Не стану я этого слушать.

– Слушать, Тодд? – бухнул Мэнчи. – Виола, Тодд. Туда.

Я снова оперся о дерево. Мне надо подумать. Крепко, еть, подумать.

– Мы не можем просто туда пойти, – выдавил я. – Он нас услышит.

– И убьет ее, если услышит, – подтвердил мальчик.

– Я не с тобой разговариваю, – огрызнулся я и выкашлял еще дряни, отчего голова пошла кругом, и кашель прихватил хуже. – Я с собакой разговариваю.

– С Мэнчи, – сказал Мэнчи и лизнул меня в ладонь.

– И я не могу его убить, – закончил я.

– Ты не можешь его убить, – отозвался мальчик.

– Даже если захочу.

– Даже если он этого заслуживает.

– Значит, должен быть какой-то другой способ.

– Если она не слишком испугается при виде тебя.

Я снова уставился на него. Все еще там, стоит. Книга, нож и рюкзак.

– Уйди, а? – сказал я. – Уйди нафиг и никогда больше не возвращайся.

– Возможно, ты пришел слишком поздно. И ее уже не спасти.

– От тебя все равно никакой пользы, – прикрикнул я.

– Но я же убийца, – сказал он.

Нож окрасился кровью.

Я закрыл глаза и скрипнул зубами.

– Не лезь, – прошипел я. – Просто не лезь.

– Мэнчи? – сказал Мэнчи.

Я открыл глаза. Мальчик благоразумно пропал.

– Да не ты, – сказал я Мэнчи и почесал его за ушами.

Потом посмотрел на него внимательнее. Повторил:

– Не ты.

И задумался. Посреди облаков завитков блесков сияний боли гула трясучки и кашля я задумался.

И думал думал.

И почесал уши пса, моего глупого проклятого чертова отличного пса которого никогда не хотел но который все равно ошивался рядом и пошел за мной в болото и укусил Аарона когда тот пытался меня задушить и нашел Виолу когда она потерялась и лизал мне руку своим маленьким розовым языком и глаз у него до сих пор полузаплывший потому што он туда схлопотал от мистера Прентисса-младшего и хвост сильно короче чем был спасибо Мэтью Лайлу за то што его оттяпал когда мой пес мой пес! кинулся на человека с тесаком спасать мою шкуру и который всегда здесь вот он рядом и тащит меня из тьмы в которую я падаю и говорит мне кто я такой когда я сам забываю.

– Тодд, – пробормотал он, зарываясь мне носом в ладонь и лупя задней ногой по земле.

– У меня идея, – сказал я.

– А што, если она не сработает? – осведомился мальчик из-за дерева.

Я оставил эту реплику без внимания и снова взялся за бинок. Несмотря на тряску, нашел Ааронов лагерь и стал разглядывать местность вокруг. Они у самого берега реки, а рядом раздвоенное дерево, сухое и безлистное, как будто в него когда-то попала молния.

Сойдет.

Я взял Мэнчи обеими руками за голову и заглянул в глаза.

– Мы спасем ее, – сказал я ему. – Мы вдвоем.

– Спасем ее, Тодд. – Он изо всех сил завилял обрубком.

– Не получится, – встрял мальчик, но в поле зрения не полез.

– Тогда просто не лезь, – сказал я в воздух и, кашляя как проклятый, стал кидать в Шум псу картинки того, што ему нужно сделать. – Это просто, Мэнчи. Беги себе и беги.

– Беги и беги! – согласился он.

– Хороший мальчик. – Я снова почесал ему уши. – Хороший.

Я вздернул себя на ноги и наполовину поковылял, наполовину скатился с утеса в горелую деревню. В голове теперь стучало, словно это отравленная кровь билась в жилах, и весь остальной мир ритмично дергало в такт с ней. Если совсем сощурить глаза, с крутящимися огнями становится можно жить, да и все остальное приблизительно стоит на месте. Приблизительно.

Так, первым делом мне нужна палка. Мы с Мэнчи прочесали горелые дома, ища што-нибудь подходящего размера.

Почти все было черное и осыпалось, но мне и такое сойдет.

– Фот эфу, Фодд? – предложил Мэнчи, зубами вытаскивая одну, длиной с половину него, из кучи обугленного хлама, некогда бывшей, возможно, стопкой сложенных стульев. Да што тут у них вообще случилось?

– Отлично! – Я отобрал у него находку.

– Это не сработает, – из темного угла заявил мальчик; в руке слабо блеснул нож. –   Ты ее не спасешь.

– Спасу.

Я оторвал от палки пару щепок покрупнее. Обуглился только один конец, но это как раз то, што мне надо.

– Понесешь? – я протянул палку Мэнчи.

Он взял ее в зубы, пожевал, штобы пристроить удобнее, умостил.

– Афа!

– Молодец! – Я выпрямился и чуть не упал. – Теперь нам нужен огонь.

– Ты не сможешь развести огонь. – Мальчик уже ждал нас снаружи. –   Ее костровой коробки больше нет.

– Ничего-то ты не знаешь, – бросил я, не глядя на него. – Бен меня всему научил.

– Бен мертв, – заметил он.

– Ррраным-рррано поутру, – заголосил я громко и четко, отчего волнистые очертания мира сделались еще страньше и пошли блестками, – когда солнце встааааало…

– Тебе сил не хватит развести огонь.

– Дева кликала меня во долине низкооооой, – я нашел хорошую плоскую досточку и ножом проковырял в ней ямку. – Ты ж не обмани меняяяяя. – Я закруглил конец другой палочки. – Ты да не остааааавь…

– Как ты мог так обойтись с бедной девушкой? – скорбно заключил он.

Я проигнорировал его.

Вставив круглый конец палочки в ямку, я принялся крутить ее между ладонями, как следует вдавливая в дерево. Ритм движений отлично сочетался с толчками в голове. Перед глазами поплыли картинки: мы с Беном в лесу, соревнуемся, у кого первого пойдет дым. Он, разумеется, всегда выигрывал, а у меня по большей части вообще никакого огня не получалось. Зато иногда – получалось.

Иногда – да.

– Давай, – сказал я себе.

Я потел, кашлял, голова кружилась, но я заставлял руки работать. Мэнчи лаял на лес – просто штобы помочь.

И тогда из ямки поднялся маленький пальчик дыма.

– Ха! – заорал я, и прикрыл его от ветра ладонями, и принялся дуть, штобы пламя занялось.

Я подкладывал сухой мох и щепу, и когда проклюнулись первые язычки, это была почти радость, первая за неизвестно какое время. Я подбросил маленьких веточек, подождал, пока они разгорятся, потом добавил других, побольше, и вскоре передо мной уже плясал настоящий костерок. Настоящий!

Минуту я оставил его погореть спокойно. К счастью, мы под ветром и дым до Аарона не дойдет.

Я еще и по другим причинам на ветер рассчитывал, да.

Прокрался обратно на берег, к пристани (хватаясь на каждом шагу за стволы, штобы устоять на ногах).

– Давай, давай, – вполголоса приказал я себе и выровнялся, штобы пройти по доскам.

Они заскрипели под ногой, и один раз я почти што кувыркнулся в реку, но все-таки добрался до привязанной в самом конце лодки.

– Она потонет, – предрек мальчик, стоя по колено в воде.

Я спрыгнул в лодку и после отчаянной качки и кашля сумел-таки встать в ней во весь рост.

Шаткая, узкая, крутится.

Но плывет.

– Ты понятия не имеешь, как править лодкой.

Я вылез, проковылял по причалу и побрел обратно, в деревню. Там я искал и искал, пока не нашел деревяху, достаточно плоскую, штобы служить веслом.

Вот и все, што мне нужно.

Мы готовы.

Мальчик стоял, держа в руках мои вещи, с рюкзаком на спине, с пустым лицом. Никакого слышимого Шума.

Я смерил его взглядом.

Он ничего не сказал.

– Мэнчи? – Но он уже был рядом.

– Здесь, Тодд!

– Хороший мальчик.

Мы пошли к нашему костру. Я взял найденную псом палку и сунул обугленный конец в огонь. Через минуту конец раскалился, задымил, язычки зализали новое дерево.

– Сможешь держать вот это?

Пес взял негорящий конец в пасть – вот он, лучший на свете трепаный пес, готовый нести пожар врагу!

– Готов, друг?

– Фотоф, Фодд! – сообщил он с полным ртом, виляя хвостом с такой скоростью, што у меня картинка смазывалась.

– Он убьет Мэнчи, – предупредил мальчик.

Я встал. Мир вертелся и сиял, тело мне почти не принадлежало, легкие выкашливали сами себя по кусочку, в голове долбило, ноги тряслись, кровь кипела. Но я стоял.

Я, блин, стоял.

– Я Тодд Хьюитт, – сказал я мальчику. – И ты останешься здесь.

– Ты просто не сможешь этого сделать!

Но я уже повернулся к Мэнчи:

– Давай, мальчик.

Он поскакал вверх по холму и вниз с другой его стороны с горящей палкой в пасти. Я досчитал до ста – громко, вслух, штобы не слышать, если кто-то вдруг соберется еще што-нибудь сказать, а потом еще раз до ста и на сей раз хватит и прокрался как можно скорее к причалу и залез в лодку взял на колени весло и ножом перерезал остатки заскорузлой веревки все еще соединявшей ее с пристанью.

– Ты никогда от меня не избавишься, – сказал мальчик.

Он стоял на причале с книгой в одной руке и ножом в другой.

– А ты посмотри на меня.

Он делался меньше и меньше в тающем переливающемся свете. Лодка отчалила и тихо пошла вниз по течению.

К Аарону.

К Виоле.

К тому, што ждало меня на том берегу.

31

И наказаны грешные

В   Прентисстауне   лодки   были, но на моей памяти ими никто не пользовался. Река у нас тоже была – вот эта самая, легонько пинавшая меня сейчас то в нос, то в корму, – но в пределах города быстрая и каменистая, а когда она наконец замедлялась и разливалась, начиналась болотина с кроками. Ну а дальше – уже настоящее лесное болото. Так што нет, в лодке я никогда в жизни не сиживал, и если вам кажется, што грести вниз по течению – совершенно плевое дело, так вот нет, ни разу.

Мне крупно повезло в том, што река здесь текла спокойно, хотя и плескала чуть-чуть под ветром. Лодка вышла на стремнину, там ее подхватило и понесло вдоль берега, хоть я делай што, хоть нет, так што все мои кашляющие силенки уходили на то, штобы не давать ей выписывать кренделя по ходу движения.

Минуты через две у меня начало получаться.

– Черт бы тебя побрал, – прошептал я себе под нос. – Етьская штуковина.

Но все же, похлюпав немного веслом (и описав два полных оборота, заткнись), я понял, как держать ее более-менее носом в нужную сторону, потом поднял глаза, и на тебе! – мы были уже почти на полпути до цели.

Я сглотнул, подрожал немного, закашлялся.

В общем, план у нас был таков (возможно, не самый лучший, но это все, што мой мерцающий разум сумел из себя выжать).

Мэнчи относит горящую палку куда-нибудь с наветренной стороны от Аарона и бросает… в то, што сможет легко загореться, так штобы он решил, будто это я развел костер у себя в лагере. Дальше Мэнчи бежит уже в Ааронов лагерь, вопя во все горло и притворяясь, што это он так хочет мне сообщить, што нашел их с Виолой. Это само по себе просто, так как ему всего-то и нужно, што лаять мое имя, – он и так этим всю дорогу занимается.

Аарон гонится за Мэнчи, пытается его убить, Мэнчи бежит очень быстро (во все лопатки, Мэнчи, беги во все лопатки!). Аарон видит дым и совершенно меня не боится, углубляется в лес, штобы прикончить меня раз и навсегда.

Я тем временем плыву вниз по течению, подхожу к его лагерю со стороны реки (пока он рыщет по лесам и ищет меня), спасаю Виолу и забираю Мэнчи, который описывает круг и возвращается в лагерь вперед гонящегося за ним Аарона (Мэнчи, во все лопатки, запомнил?).

Ну, да, вот он, план.

Да, я в курсе.

В курсе я! И если он не сработает, мне придется его убить. Аарона. Если до этого дойдет, мне придется наплевать, во што я из-за этого превращусь и што подумает Виола. Это не будет иметь никакого значения.

Это просто надо будет сделать, и я сделаю.

Я вытащил нож.

Лезвие все еще было местами испачкано засохшей кровью – моей, спачьей, – зато остальными местами сияло… мерцало и поблескивало… поблескивало и мерцало. Конец торчал, как какой-то безобразный большой палец, зубья вдоль края выглядели жадными клыками, а сам клинок почему-то пульсировал, как полная крови вена.

Нож жил.

Пока я держу его, пока пользуюсь им, нож живет, живет, штобы забирать жизни, но им нужно командовать, им нужно править, штобы я говорил ему, кого убивать, потому што он хотел, хотел бить, погружаться в плоть, резать, пронзать, потрошить, но и я должен тоже всего этого хотеть, моя воля с его волей должны стать одним.

Я дозволяю это, и я несу ответственность.

Но оттого, што нож тоже этого хочет, все становится легче.

Если до этого дойдет, дам ли я слабину?

– Нет, – прошептал нож.

– Да, – прошептал ветер с реки.

Капля пота у меня со лба разбилась о лезвие, и нож снова был просто нож, инструмент, кусок металла у меня в руке.

Просто нож.

Я лег на дно лодки.

Я снова кашлял, плевался густой дрянью, смотрел вверх и вокруг, не обращая внимания на волнистость мира и давая ветру охладить мне лицо. Река начала забирать вбок. Я плыл.

Оно все ближе, думал я. Его уже не остановить.

Я устремил взгляд налево, поверх деревьев.

Зубы колотились друг о дружку.

Пока што никакого дыма.

Давай, мальчик, дальше по плану должен быть дым.

Дыма не было.

А река уж огибала излучину.

Давай, Мэнчи.

Дыма не было.

Трррам, трррам, трррам, выстукивали зубы.

Я обхватил себя руками…

И стал дым! Первые клубы поднялись над лесом, маленькие, как ватные шарики, – дальше по течению.

Хороший пес, подумал я, стиснув зубы вместе, штобы не плясали. Хороший пес.

Лодка решила, што на середине реки ей будет лучше, и мне пришлось грести со всех сил, держась ближе к берегу.

Река поворачивала.

Вот оно, раздвоенное дерево, стукнутое молнией, – показалось слева!

Знак, што я почти на месте. Аарон будет сразу за ним. Вот оно и настало.

Я тихо и яростно кашлял, потел и трясся, но весло не выпускал и правил потихоньку к берегу. Если Виола по каким-то причинам не сможет бежать, мне придется пристать и пойти за ней самому.

Шум я держал по возможности пустым, но мир сам надвигался на меня, наплывал волнами мерцания и блеска, так што без шансов. Оставалось только надеяться, што ветер будет достаточно громкий, а Мэнчи…

– Тодд! Тодд! Тодд! – донеслось издалека; мой пес лаял мое имя, штобы заманить Аарона подальше. – Тодд! Тодд! Тодд!

Ветер не давал мне слышать Шум Аарона, и я понятия не имел, работает план или нет, но я уже проплывал мимо раздвоенного дерева, так што какая разница…

– Тодд! Тодд!

Давай, давай…

Дерево скользит мимо…

Я скорчился в лодке…

– Тодд! Тодд! – Лай удаляется, слабеет…

Треск и шлепки веток…

И дальше львиный рык:

– ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Рык льва, бегущего прочь от берега.

– Давай, – прошептал я себе, – давай, давай, давай…

Стиснутые на весле кулаки дрожали…

Поворот…

Мимо дерева…

Виден лагерь…

Вон она.

Аарона нет, а она есть.

Лежит на земле посреди лагеря.

Не шевелится.

Сердце у меня пытается выскочить через горло я кашляю даже не замечая этого шепчу вполголоса «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» и свирепо гребу к берегу приближаюсь приближаюсь встаю выпрыгиваю прямо в воду и конечно падаю на задницу но успеваю схватиться за борт «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» встаю вытаскивал лодку достаточно на песок штобы ее не унесло бегу спотыкаюсь бегу к Виоле Виоле Виоле…

– Пожалуйста, – прошу я на бегу; в груди тесно и больно, и кашель. – Пожалуйста…

Я добежал. Глаза ее были закрыты, а рот чуть-чуть приоткрыт, и я приложил ладонь к ее груди, заглушая жужжание Шума, и вопли ветра, и лай, и визг (Тодд! Тодд!) из окрестного леса.

– Пожалуйста, – прошептал я.

Стук, стук, стук.

Она жива.

– Виола, – горячо зашептал я; перед глазами заплясали маленькие вспышки, но я не стал обращать на них внимания. – Виола!

Я потряс ее за плечи, взял лицо в ладони, потряс и его.

– Проснись! Проснись, проснись, проснись…

Я не смогу ее нести. Я слишком слабый, кособокий и слишком дрожу.

Но я ее, черт возьми, понесу, если придется.

– Тодд! Тодд! Тодд! – лаял Мэнчи в лесу.

– Тодд Хьюитт! – орал Аарон, гонясь за моей собакой.

– Тодд? – донеслось вдруг снизу.

– Виола? – горло у меня мигом стиснуло, а в глазах все расплылось.

Она смотрела на меня. Она на меня смотрела.

– Паршиво выглядишь. – Голос у нее был вязкий, а глаза совсем сонные. Под одним красовался синяк, и при виде этого живот у меня сжался от гнева.

– Тебе придется встать, – прошептал я.

– Он меня тащил… – Глаза ее закрылись.

– Виола? – я снова ее затряс. – Он уже возвращается, Виола. Нам надо отсюда убираться.

Лай почему-то прекратился.

– Нужно идти, – сказал я. – Сейчас же!

– Я какая-то очень тяжелая… – Все слова у нее сплывались в одно.

– Пожалуйста, Виола, – практически прорыдал я. –   Пожалуйста!

Она рывком открыла глаза, заглянула в мои.

– Ты пришел за мной.

– Пришел.

Я раскашлялся.

– Ты пришел за мной. – Лицо у нее чуть-чуть сморщилось.

Вот тут-то Мэнчи и вылетел из кустов, вопя так, словно от этого зависела его жизнь:

– ТОДД! ТОДД! ТОДД! – Он кинулся к нам и, даже не остановившись, пронесся мимо. – Аарон! Идет! Аарон!

Виола легонько вскрикнула и так резко вскочила, што чуть не опрокинула меня, но поймала, и мы удержались друг за друга. Я даже в лодку ткнуть пальцем успел.

– Туда! – Я попытался, как мог, восстановить дыхание…

И мы побежали.

Через лагерь…

К лодке, к реке…

Мэнчи несся впереди и перемахнул через борт одним прыжком…

Виола споткнулась…

Еще пять… четыре…

Три шага до цели…

И из лесу позади вырвался Аарон; Шум его был подобен грому, так што мне даже оглядываться не пришлось.

– ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Виола уже была у лодки и падала внутрь…

Два шага…

Один…

Я у лодки и толкаю изо всех сил посудину к воде.

– ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Он все ближе…

Лодка не двигается с места…

– Я ПОКАРАЮ ГРЕШНИКОВ!

Еще ближе…

Лодка не движется…

Его Шум врезается в меня, как тумак…

И лодка трогается…

Шаг, еще, и вот мои ноги уже в воде, и лодка движется…

И я падаю…

И у меня нет больше сил в нее забраться…

И я валюсь в воду, а лодка плывет прочь…

И Виола хватает меня за рубашку и так дергает вверх, што голова и плечи переваливаются через борт…

– ВРЕШЬ! НЕ ВЫЙДЕТ! – ревет Аарон…

И Виола кричит и тащит, и вот все што выше пояса уже в лодке…

Аарон в воде…

И хватает меня за ноги…

– Нет! – Виола вцепляется крепче, тащит со всех сил…

И я вишу в воздухе…

А лодка останавливается…

У Виолы все лицо искажено от натуги…

Но этот канат перетянуть может только Аарон…

А дальше я слышу: «ТОДД!» – таким гневным голосом, што думаю, это крок лезет из воды… но это Мэнчи, мой Мэнчи…

Это пес мой пес мой пес и он уже летит мимо Виолы в прыжке и его ноги коротко ударяют мне в спину и тут же расстаются с ней когда все остальное тело с рыком воем и «ТОДД!» врезается в Аарона который вопит от ярости…

…и отпускает мои ноги.

Виола отпрянула, но меня не отпустила, так што я кучей рухнул в лодку прямо на нее.

Лодку этим еще оттолкнуло от берега, вывело на воду, начало относить.

Голову жутко кружило, но я все равно развернулся – пришлось остаться на четвереньках, а не то я бы мешком упал на дно – вывесился насколько мог наружу, заорал:

– Мэнчи, назад!

Аарона опрокинуло на прибрежный песок и стреножило ноги робой. Мэнчи рвался к лицу, сплошь когти, зубы, рык и рев. Аарон попытался его с себя стряхнуть, но пес сумел запустить зубы ему в нос с обеих сторон и характерным песьим движением резко мотнул головой.

Нос он ему тем самым просто оторвал – от лица, начисто. Аарон взревел, кровь брызнула веером во все стороны.

– Мэнчи! – вопил я. – Скорее, Мэнчи!

– Мэнчи! – вторила мне Виола. – Давай, мальчик!

И он оторвался на секунду от Аарона, посмотреть на тех, кто его звал…

И Аарон воспользовался шансом.

– Нет!

Он сграбастал Мэнчи за шкирку, оторвал от земли, буквально взмахнул им в воздухе.

– Мэнчи!

Я слышал плеск и смутно сознавал, што это Виола схватила весло и пытается не дать нам уплыть дальше, в реку, и мир весь пульсировал и мерцал, а…

а мой пес был в руках у Аарона.

– БЫСТРО НАЗАД! – проревел Аарон, держа пса на вытянутой руке.

Тот был слишком тяжел, штобы таскать его за шкирку, и визжал от боли, но никак не мог извернуть шею и вцепиться Аарону в руку.

– Пусти его!

Аарон опустил голову…

Кровь хлынула из дыры на месте бывшего носа, и, хотя прореха в щеке зажила, зубы все равно было еще видно, и вот весь этот кошмар повторился, почти спокойно на этот раз, булькая сквозь кровь и ужас:

– Иди ко мне, Тодд Хьюитт.

– Тодд? – пискнул Мэнчи.

Виола яростно гребла, штобы не дать нам унестись по стремнине, но она была слаба от того, чем он там ее опоил, и нас относило все дальше… все дальше…

– Нет, – я слышал, как она бормочет. – Нет. Нет.

– Отпусти его! – завопил я из последних сил.

– Девчонка или собака, Тодд, – воззвал Аарон, совершенно спокойно, только это было еще страшнее прежних криков. – Тебе выбирать.

Я схватил нож, выставил его перед собой, но голова у меня так кружилась, што я потерял равновесие, упал и приложился зубами о скамейку.

– Тодд? – Виола все еще гребла против течения, и лодку медленно вело и вращало.

Я сел с полным ртом крови, и мир так закачался, што почти уложил меня обратно.

– Я убью тебя, – выдавил я, но вышло так тихо, што с тем же успехом можно было разговаривать с самим собой.

– Последний шанс, Тодд. – Голос Аарона звучал уже не так спокойно.

– Тодд? – взвизгнул Мэнчи. – Тодд?

И никакого…

– Я убью тебя. – Но получился только шепот.

И никто…

И выбора на самом деле нет…

И лодку уже выносило на середину…

И я посмотрел на Виолу, а она все гребла, и слезы капали у нее с подбородка…

И она посмотрела на меня…

Но выбора все-таки не было…

– Нет, – произнесла она и задохнулась. – Ох, нет, Тодд…

И я протянул руку и положил ей на локоть, штобы она перестала грести.

Ааронов Шум взметнулся валом багрового и черного.

Течение взяло нас и понесло.

– Прости! – крикнул я; каждое слово из меня будто выпиливало зубьями, а грудь стиснуло так, што воздуху в ней уже не осталось. – Прости меня, Мэнчи!

– Тодд? – гавкнул он, растерянный, перепуганный, глядя, как я бросаю его одного. –   Тодд?

– Мэнчи! – заорал я, раздирая себе легкие в клочья.

Аарон занес другую, свободную руку над моей собакой.

– МЭНЧИ!!!

– Тодд?

Вторая рука к первой, резкий поворот, ТРЕСК, крик, оборванный взвизг, и сердце у меня разорвалось пополам на веки вечные.

И больно слишком больно слишком больно слишком больно руки у меня на висках и я вжимаюсь назад рот открывается и из него несется бессловесный нескончаемый вой и в нем вся тьма какая только во мне есть.

И я падаю в эту тьму

и больше ничего не знаю

и река несет нас прочь прочь прочь…

Часть VI

32

Вниз по реке

Журчит   вода.

Птицы щебечут.

Где   безопасно? поют они. Где   безопасно?

А на фоне всего этого – музыка. Клянусь, музыка, штоб мне с места не сойти.

Слои музыки, флейта, странная такая, знакомая…

Свет из тьмы, целые простыни света, белого, желтого…

И тепло.

И што-то мягкое по коже.

И тишина рядом, толкающая, присутствующая сильно, весомо, как всегда. Я открыл глаза.

Я в кровати, под одеялом, в небольшой прямоугольной комнате с белыми стенами. Cолнце льется внутрь через, по меньшей мере, два распахнутых окна. Снаружи течет река, и птицы порхают в деревьях (и музыка… это правда музыка?), и на целую минуту я не просто не знаю, где я, – и даже, кто я, не знаю, и што со мной случилось, и почему у меня болит…

Я увидел свернувшуюся в кресле рядом с кроватью Виолу: рот открыт, дышит, ладони зажала между коленями.

Я весь до сих пор слишком хмельной и мутный, штобы пошевелить ртом и произнести ее имя, но Шум, наверное, сам все сказал и достаточно громко, потому што ресницы ее взлетели, взгляд поймал мой, и она пулей вылетела из кресла и обвила меня руками и расплющила мне нос об свою ключицу.

– Исусе, Тодд! – Она так меня прижала, што даже больно.

Я положил руку к ней на спину, вдохнул ее запах.

Цветы.

– Я уж думала, ты никогда не вернешься, – сказала она и еще меня придавила. – Я думала, ты умер.

– А я разве нет? – прокаркал я, пытаясь вспомнить хоть што-нибудь.

– Ты болел. – Виола села у меня на кровати. – Очень круто болел. Доктор Сноу был не уверен, что ты вообще проснешься, а когда доктор допускает такое…

– Што еще за доктор Сноу? – Я попробовал оглядеться. – Мы вообще где? В Убежище? И што это там за музыка?

– Это поселение, называется Карбонел Даунс, – сказала она. – Мы приплыли сюда в лодке и…

Она умолкла, потому што увидела, какими глазами я смотрю в изножье кровати… Туда, где должен быть Мэнчи, но его нет. Потому што я вспомнил.

В груди схлопнулось, горло завязалось узлом. Он залаял у меня в Шуме.

– Тодд? – говорил он, недоумевая, почему я бросаю его одного. –   Тодд? – с вот таким знаком вопроса… спрашивал мой пес, теперь уже навечно интересуясь, куда это я собрался без него.

– Его больше нет, – сказал я… наверное, себе самому.

Виола вроде бы хотела што-то сказать, но, когда я поднял на нее взгляд, глаза ее были светящиеся и мокрые, и она просто кивнула, и это было очень правильно, именно этого я и хотел.

Мэнчи всё.

И я не знал, што по этому поводу можно сказать.

– Уж не Шум ли я отсюда слышу? – осведомился громкий голос, которому предшествовал собственный Шум.

Это в ногах кровати открылась дверь.

Вошел мужчина, очень большой мужчина, высокий, широкий, в очках, от которых у него выпучивались глаза, c зачесанными поперек волосами и кривоватой улыбкой, и Шум от него накатывал такой полный облегчения и радости, што я едва сдержался, чтобы не отползти к окну позади.

– Доктор Сноу, – сказала Виола и слезла, освобождая ему место.

– Рад наконец-то с тобой познакомиться, Тодд, – заявил он, улыбаясь во всю физиономию, садясь и вытаскивая какую-то штуку из нагрудного кармана.

У штуки было два конца, их он засунул себе в уши, а еще один, третий, положил мне на грудь, даже не спросясь.

– Сделаешь мне глубокий вдох?

Никакого вдоха я ему не сделал, только молчал и смотрел во все глаза.

– Я проверяю, чисто ли у тебя в легких, – объяснил он, а я только сейчас понял, за што у меня ухо зацепилось: акцент у него самый близкий к Виолиному во всем Новом свете.

– Не совсем такой же, но близкий, да, – заметил он.

– Это он тебя вылечил, – сказала Виола.

Я на это ничего не ответил, но вдохнуть вдохнул. Глубоко.

– Отлично, – доктор Сноу переложил мойный конец штуки на другое место. – Еще-ка разок.

Я вдохнул и выдохнул.

А я, оказывается, могу вдыхать и выдыхать, прямо до самого живота.

– Ты был очень болен, – сообщил доктор Сноу. – Я даже не знал, сумеешь ли ты справиться. От тебя до вчерашнего дня даже Шума не было. Давненько я уже таких болезней не видал. – Он очень внимательно поглядел на меня.

– Ну… ага, – сказал я.

– И о стычках со спаклами я тоже очень давно не слыхал, – добавил он.

И я тут промолчал, только дышал глубоко.

– Очень хорошо, Тодд, – сказал доктор. – Сними-ка теперь рубашку.

Я поглядел сперва на него, потом на Виолу.

– Я снаружи подожду.

И она вышла.

Я полез рукой через верх назад и обнаружил, што и промеж лопаток тоже уже ничего не болит.

– Туда пришлось наложить несколько швов, – сказал доктор Сноу, обходя меня сзади и прикладывая мне штуку к спине.

Я отпрянул.

– Холодная.

– Она от тебя ни на минуту не отходила. – Мое замечание он оставил без внимания, прикладывая холодную штуку то туда, то сюда. – Даже поспать.

– Сколько я уже здесь?

– Сегодня пятый день.

– Пятый день?! – Он даже рта раскрыть не успел, штобы сказать да, как я уже откинул одеяло и полез вон из кровати. – Нам надо убираться отсюда!

На ногах я был малость нетверд, но стоять – стоял.

В дверь просунулась Виола:

– Я пыталась им это объяснить.

– Вы здесь в безопасности, – сказал доктор Сноу.

– Нам это и раньше говорили, – отрезал я, глядя на Виолу в поисках поддержки, но она только поскорее убрала с губ улыбку, после чего до меня наконец-то дошло, што я стою посреди комнаты в одних только дырявых и сильно ношенных трусах, которые отнюдь не прикрывают всего, чего следует.

– Эй! – вскрикнул я, поспешно заслоняя руками некоторые важные части анатомии.

– Здесь для вас максимально безопасно, – сказал сзади доктор Сноу, протягивая мне штаны из аккуратной стираной стопки у кровати. – Мы были одним из основных форпостов в прошлой войне. Мы умеем себя защитить.

– То были спаклы. – Я повернулся спиной к Виоле и быстро полез ногами в штанины. – А это люди. Тысячи людей.

– Или так говорят слухи, – покачал головой доктор Сноу. – Хотя это просто численно невозможно.

– Ни про какие числены я не в курсе, – возразил я. – Зато у них есть ружья.

– У нас тоже есть ружья.

– И лошади.

– У нас тоже.

– А люди у вас к ним есть? – полез на рожон я.

На это он ничего не сказал, чем я остался весьма доволен. Хотя, конечно, нечем тут быть довольному. Я застегнул штаны.

– Нам надо идти.

– Вам отдохнуть надо, – попробовал возразить доктор.

– Мы не станем сидеть тут и ждать, пока объявится армия. – Я жестом включил в «мы» Виолу, не глядя, не глядя, не глядя на то место, где сидел бы пес, ожидая, што включу и его.

На одно тихое мгновение мой Шум заполнил комнату псом, Мэнчи, от стены до стены, как он лает лает и хочет какать и лает опять.

И умирает.

Про это я тоже не знаю, што сказать

(его больше нет, его больше нет).

Я пуст. Совсем пуст, весь.

– Никто не заставит тебя ничего делать против воли, Тодд, – сказал доктор Сноу. – Но старейшины деревни захотят поговорить с тобой, прежде чем ты уйдешь.

– Об чем? – Я сжал губы.

– О чем угодно, што могло бы нам помочь.

– Да как я-то могу вам помочь? – Я схватил чистую рубашку. – Армия придет сюда и поубивает всех, кто в нее не вступит, вот и весь сказ.

– Это наш дом, Тодд, – сказал он. – И мы будем его защищать. Другого выбора у нас нет.

– Тогда меня можете вычеркивать… – начал было я.

– Папочка? – спросили из коридора.

В дверях рядом с Виолой стоял маленький мальчик. Настоящий, всамделишный мальчик.

Он таращился на меня широко открытыми глазенками, и его Шум был смешной, светлый, просторный, и в нем был я – тощий и шрам и спящий   мальчик  – и еще куча всяких теплых милых мыслей про его па и слово папочка повторялось раз за разом и значило што угодно: разные вопрошания про меня, и вот он, папочка, и сказать, што я люблю папочку, и все это в одном слове, звучавшем вечно.

– Здорово, парень, – сказал доктор Сноу. – Джейкоб, это Тодд. Уже проснулся.

Джейкоб очень серьезно на меня посмотрел, засунув палец в рот, потом чуть-чуть кивнул.

– А коза не дает молока, – сказал тихо.

– Правда? – отец встал. – Ну, значит, нам надо пойти и попробовать ее уговорить, а?

Папочка   папочка   папочка сказал Шум Джейкоба.

– Я разберусь с козой, – сообщил мне доктор Сноу, – а потом пойду к остальным старейшинам.

Я все никак не мог оторваться от Джейкоба. Который точно так же таращился на меня.

Он совсем близко, ближе, чем детишки в Фарбранче. И он такой маленький. Я што, тоже когда-то был такой маленький?

– …я приведу старейшин сюда, и мы вместе подумаем, как ты можешь нам помочь, – продолжал тем временем говорить его отец, потом умолк и молчал, пока я не посмотрел наконец на него. – И как мы можем помочь тебе.

Шум у него был честный, искренний, серьезный. Уверен, он и правда так думает. А еще я уверен, што он ошибается.

– Возможно, – с улыбкой сказал доктор Сноу. – А возможно, и нет. Ты еще даже деревни не видел. Пошли, Джейк. – Он взял сына за руку. – На кухне есть еда. Бьюсь об заклад, ты проголодался. Через час вернусь.

Я дошел с ними до двери, проводил взглядом. Джейкоб – все так же с пальцем во рту – оглядывался на меня, пока они с отцом не вышли из дома.

– Это сколько… вот это? – спросил я вслух, все еще глядя им вслед. – Я даже не понимаю, сколько ему.

– Ему четыре, – отозвалась Виола. – Он мне сам сказал, наверное, раз восемьсот. Как-то маловато, чтобы за козами ходить.

– Только не в Новом свете, – покачал головой я.

Обернулся. Виола стояла руки в боки и смотрела на меня внимательным взглядом.

– Иди поешь, – сказала она. – Нам надо поговорить.

33

Карбонел Даунс

Она   отвела   меня   на   кухню, такую же чистую и светлую, как спальня. Река так и бежала снаружи, птицы Шумели, музыка…

– Што это вообще за музыка? – Я подошел к окну и выглянул наружу.

Мне то и дело казалось, што я ее почти узнал… но, если прислушаться, это была одна сплошная путаница: звучали голоса, они менялись местами с другими голосами, все это ходило кругами само вокруг себя.

– Это из громкоговорителей в основном поселении. – Виола вынула из холодильника тарелку холодного мяса.

Я сел за стол.

– У них там што, праздник какой?

– Нет, – ответила она (как будто на самом деле сказала «погоди у меня»). – Не праздник.

Она взяла еще хлеб, и какой-то оранжевый фрукт, какого я никогда в жизни не видел, и еще красного цвета напиток со вкусом ягод и сахара.

Я вгрызся в еду.

– Ну, рассказывай.

– Доктор Сноу – хороший человек, – начала она, как будто это мне было знать важнее всего. – Он правда очень хороший и добрый и очень много сделал, чтобы спасти тебя, Тодд. Честно.

– Ага. И в чем же тогда дело?

– Эта музыка играет круглые сутки. Весь день и всю ночь. – Она смотрела, как я ем. – Тут, в доме, ее едва слышно, но в поселении ты собственных мыслей не слышишь.

Я помолчал с полным ртом хлеба.

– Прямо как в пабе.

– В каком пабе?

– В пабе в Прен… – Я вовремя заткнулся. – Так, а откуда мы, по ихнему мнению?

– Из Фарбранча.

Я вздохнул.

– Придется соответствовать. – Я откусил от фрукта. – Там, откуда я, в пабе всю дорогу крутили музыку, штобы заглушить всеобщий Шум.

Она кивнула:

– Я спросила, зачем они это делают, и он сказал: «Штобы мужские мысли оставались их частным делом».

Я пожал плечами:

– Жуткий гам получается, но в этом есть свой смысл. Один из способов справиться с Шумом.

– Мужские мысли, Тодд, – сказала она. –   Мужские. И, если помнишь, он сказал, что старейшины придут и обратятся к тебе за советом. Под ними он тоже имел в виду мужчин.

Мне в голову пришла ужасная мысль:

– У них што тут, тоже все женщины умерли?

– Нет, женщины здесь есть. – Она покрутила в руках нож для масла. – Очень чистые. Готовят. Рожают детей. Все живут в большом бараке за городом, откуда не смогут лезть в мужские дела.

Я положил полную вилку мяса.

– Я уже видел такое, когда искал тебя. Мужчины спят в одном месте, женщины в другом.

– Тодд, – сказала Виола, не отрывая от меня взгляда, – они меня просто не слушали. Ни единого моего слова. Ничего, что я говорила про армию. Называли меня «малышкой» и только что по головке не гладили. – Она скрестила руки на груди. – И единственная причина, по которой они собираются говорить хотя бы с тобой, это то, что на дороге стали появляться караваны беженцев.

– Уилф, – вырвалось у меня.

Она обежала меня глазами, читая Шум.

– А. Нет, его я здесь не видела.

– Так, погоди-ка. – Я проглотил еще немного красного напитка; такое впечатление, што у меня годами ни капли во рту не бывало. – Как мы оказались настолько впереди армии? Как так вышло, што я тут уже пять дней валяюсь, а нас еще не захватили?

– Мы провели в лодке полтора дня. – Она поковыряла ногтем што-то в столешнице.

– Полтора дня, – повторил я. – Получается, мы проплыли много миль.

– Очень много миль, – подтвердила она. – Я просто плыла по течению, даже не гребла. Слишком боялась останавливаться в тех местах, которые проплывала. Ты мне не поверишь, чего я насмотрелась… – Она отвлеклась, умолкла, качая головой.

– Голые люди и стеклянные дома? – осведомился я, вспомнив предостережения Джейн.

Она странно на меня посмотрела.

– Нет, – поджала губы. – Просто бедность. Ужасная, кошмарная бедность. Некоторые деревни выглядели так, словно нас там живьем съесть готовы, так что я просто плыла и плыла вперед, а тебе становилось все хуже и хуже, а потом как-то поутру я просто увидела доктора Сноу и Джейкоба на реке – они рыбу ловили, и у него в Шуме было, что он доктор… и как бы они в этой деревне с женщинами ни обращались, здесь хотя бы чисто.

Я еще раз оглядел чистую-пречистую кухню.

– Нам нельзя здесь оставаться.

– Нельзя. – Она опустила голову на руки. – Я так за тебя беспокоилась. – В голосе слышалось сильное чувство. – Боялась, что армия придет, что меня никто не слушает. – Она даже кулаком по столу ударила. – И мне было так плохо из-за…

Замолчала. Лицо сморщилось. Отвела взгляд.

– Мэнчи, – сказал я, вслух, впервые с тех пор как…

– Мне так жаль, Тодд. – Глаза у нее были полны воды.

– Ты ни в чем не виновата. – Я быстро встал, скрежетнув стулом по полу.

– Он бы тебя убил, – сказала она. – А потом и Мэнчи. Просто потому, что мог.

– Пожалуйста, хватит об этом.

Я вышел из кухни и потопал обратно в спальню. Она шла следом.

– Я поговорю с этими их старейшинами. – Я поднял с пола Виолину сумку и засунул туда остаток чистой одежды. – А потом мы уйдем. Как думаешь, далеко еще до Убежища?

Она чуть-чуть улыбнулась.

– Два дня.

Я аж выпрямился.

– Мы што, так далеко уплыли по реке?

– Так далеко.

Я даже присвистнул, тихо. Два дня. Всего-то два дня. До… што бы нас там ни ждало, в Убежище.

– Тодд?

– Да? – Я повесил ее сумку себе через плечо.

– Спасибо.

– За што это?

– За то, что пришел за мной.

Все вокруг замерло.

– Не за што, – сказал я, чувствуя, как лицо делается горячим, и отводя взгляд.

Она больше ничего не сказала.

– Ты в порядке? – спросил я, все так же не глядя. – С тех пор как он тебя захватил, он не…

– Я на самом деле не… – начала она, но тут скрипнула наружная дверь, и папочка   папочка   папочка нараспев поплыло к нам по коридору. Джейкоб повис сбоку на косяке, но в комнату не вошел.

– А? – я поднял брови. – Мне, надо полагать, придется идти к ним, так?

Джейкоб кивнул с очень серьезным видом.

– Ну, значит, мы идем. – Я поправил сумку и глянул на Виолу. – А потом сразу уходим.

– Без вариантов, – сказала она, и от того, как она это сказала, мне стало радостно.

Мы зашагали по коридору вслед за Джейкобом, но у внешней двери он остановился.

– Только ты, – он показал на меня.

– Только я – што?

Виола скрестила руки на груди.

– Он имеет в виду, что разговаривать со старейшинами будешь ты один.

Джейкоб снова кивнул, все с той же торжественной серьезностью. Я посмотрел на Виолу, потом на него.

– Што ж. – Я присел на корточки, штобы оказаться вровень с ним. – Иди и скажи папочке, што мы с Виолой будем через минуту. Ладненько?

– Но он сказал…

– Мне вообще-то все равно, што он сказал, – мягко закончил я. – Ступай.

Он даже ахнул тихонько и выбежал вон.

– Кажется, с меня хватит мужиков, которые мне говорят, што делать, – сказал я и сам подивился, какой усталый у меня был голос.

Вот бы сейчас залезть обратно в эту кровать и проспать еще пять дней.

– Ты до Убежища вообще сможешь дойти? – усомнилась Виола.

– А ты попробуй меня остановить.

Она улыбнулась.

Я пошел вон…

…и в третий раз запнулся, потому што Мэнчи не выскочил следом за нами на крыльцо.

Его отсутствие было такое… большое, што оно само по себе как присутствие, его не проглядишь; воздух выбило у меня из легких, так што пришлось постоять немного, подышать глубоко, поглотать.

– О черт, – пробормотал я себе под нос.

Его последнее Тодд? висело у меня в Шуме, как зияющая рана.

Это еще одна характерная штука про Шум. Все, што с тобой когда-нибудь произошло, остается там и говорит говорит говорит…

За Джейкобом еще даже пыль не улеглась – так он прострекотал по тропинке, вившейся между деревьями к поселению. Я огляделся. Дом доктора Сноу был не слишком велик, зато выходил помостом на реку. Там даже пристанька имелась и низенький мост, соединявший широкую дорожку, што вела из центра Карбонел Даунс, с большой дорогой на другом берегу. Эта самая дорога, по которой мы так долго шли, была почти скрыта от глаз чередой деревьев. Еще какие-то два дня – и Убежище.

– Господи, – сказал я. – Это прямо рай какой-то по сравнению с остальным миром.

– Хорошеньких домиков для рая мало, – проворчала Виола.

Я еще раз огляделся вокруг. У доктора Сноу был ухоженный палисадник перед домом. Через него шла тропа в деревню. Сквозь деревья виднелись еще здания и доносились звуки музыки.

Той странной музыки. Она постоянно менялась – вероятно, штобы не дать слушателю привыкнуть. Мелодию я не узнал, но отсюда она слышалась громче… хотя, надо думать, специально на той громкости, на которой ты в ней фиг чего узнаешь. Хотя вот когда я только проснулся… клянусь, я в ней што-то такое расслышал… не помню што.

– Посреди поселения она почти невыносима, – поделилась Виола. – Большинство женщин совсем не выходят из общежития… – Она нахмурилась. – И в этом-то, думаю, все и дело.

– Уилфова жена мне говорила про какое-то поселение, где все…

Я заткнулся, потому што музыка изменилась. Только вот она при этом не менялась.

Музыка из поселения осталась той же, расплывчатой, путаной и многословной, и крутящейся вокруг своей оси, как мартышка. Но не только… Не только она… Как будто к ней присоединилась другая, и становилась все громче.

– Ты слышишь? – Я обернулся.

И еще обернулся. Виола тоже…

…пытаясь понять, што же такое мы слышим.

– Может, на том берегу кто-то тоже включил громкоговоритель? – высказала догадку она. – Специально на тот случай, если женщинам придет в голову наглая идея пойти погулять.

Но я ее уже не слушал.

– Нет, – прошептал я. – Нет, не может быть.

– Што? – Виола даже в голосе изменилась.

– Тссс, – я навострил уши, постарался утишить Шум.

– Это доносится с реки, – прошептала Виола.

– Тссс! – У меня грудь почему-то начала ходить ходуном, как кузнечные мехи, а Шум зазудел так громко, што никакой пользы от него уже не было.

Там, далеко, на фоне журчанья воды и птичьего Шума…

– Песня, – сказала Виола очень-очень тихо. – Там кто-то поет.

Да, там кто-то пел.

И пели там не што-нибудь:

Раным-рано поутрууу, когда солнце встааааало…

И когда рот мой произнес это слово, Шум встал девятым валом.

– Бен.

34

Ты да не оставь

Я   ринулся   к берегу, встал и снова прислушался.

– Ты ж не обмани меня…

– Бен? – кажется, я попытался одновременно кричать и шептать.

Сзади раздался топот Виолы.

– Но это же не твой Бен? – выдохнула она. – Это правда твой Бен?

Я замахал на нее рукой и попробовал убрать реку, и птиц, и свой собственный Шум… и там, подо всем этим…

– …ты да не оставь!

– Это на том берегу! – воскликнула она и помчалась через мост, грохоча по гулким доскам.

Я несся по пятам, уже обгонял, слушал слушал смотрел слушал и…

…за кустами на том берегу был…

Бен.

Правда был Бен.

Он сидел на корточках, прячась за зеленью, опирался ладонью на ствол, смотрел, как я бегу к нему, как я лечу к нему через мост, и вот я уже рядом, и его лицо расслабляется, а Шум открывается шире объятий, и я влетаю в то и другое сразу одним прыжком с моста прямо через кусты и почти сбиваю его с ног и у меня сердце рвется наружу через ребра а Шум огромный и светлый как целое синее небо и…

…теперь все наконец-то будет хорошо.

Теперь все будет хорошо.

Это Бен.

Он сжимал меня в объятиях и твердил: «Тодд», – а Виола стояла чуть поодаль, предоставив нам здороваться, и я его обнимал, его обнимал, обнимал его, потому што это Бен, Христе Всемогущий, это Бен, Бен, Бен.

– Это я, – сказал он, тихонько смеясь, потому што я со всех сил выжимал у него из легких последний воздух. – Как же хорошо тебя снова видеть, Тодд.

– Бен. – Я отклонился от него не знал куда деть руки што ими делать просто схватил его за рубашку прямо кулаками и затряс ну это типа любовь такая штобы он только понял. – Бен.

Он кивал, улыбался.

У него были складки вокруг глаз, и я уже видел, как оно начинается и скоро будет целиком у него в Шуме, и мне придется спросить.

– Киллиан?

Он ничего не сказал, зато показал. Бен бежит к дому, дом уже горит, уже рушится в огне, мэровы люди внутри, несколько, но и Киллиан тоже, и Бену до сих пор больно, больно…

– Ох, нет.

Желудок у меня провалился куда-то вниз, хотя я, по идее, давно предполагал, што так оно и будет.

Но предполагать – одно, а знать – совсем другое.

Бен снова кивнул, медленно и печально, и только тут я заметил, што он весь грязный, и у него кровь запеклась на носу, и весь он выглядит так, будто не ел неделю, но это все равно Бен, и он все равно читает меня, как никто другой, потому што его Шум уже спрашивал меня про Мэнчи, а я ему уже показывал, и тут-то наконец у меня глаза наполняются и текут через край и он снова хватает меня в объятия и я реву уже по-настоящему потому што у меня больше нет моей собаки и Киллиана и той жизни што была раньше.

– Я бросил его, – твердил я, сквозь сопли и кашель. – Я бросил его.

– Я знаю, – сказал Бен, и я понял, што это правда, потому што те же самые слова были у него в Шуме.

Я   бросил   его  думал он.

И минуты не прошло, как он уже мягко отталкивал меня и говорил:

– Слушай меня, Тодд. У нас мало времени.

– Для чего мало времени? – хлюпнул я и заметил, што он смотрит мне через плечо на Виолу.

– Привет, – сказала она (глаза остались очень настороженные).

– Привет, – сказал он. – Ты, должно быть, она.

– Должно быть.

– Ты всю дорогу заботилась о Тодде?

– Мы всю дорогу заботились друг о друге.

– Хорошо. – Шум его сделался теплым и грустным. – Это хорошо.

– Пошли, – заторопился я, хватая его за руку и начиная тащить к мосту. – Надо добыть тебе какой-нибудь еды. Там еще доктор есть…

Но Бен не двинулся с места.

– Ты можешь покараулить? – обратился он к Виоле. – Дай знать, если что-нибудь увидишь, хоть что-нибудь. В поселении или на дороге, все равно.

Виола коротко кивнула, обменялась со мной быстрым взглядом и вернулась на тропу.

– Все пошло вразнос, – сказал мне Бен тихо и серьезно, как сердечный приступ. – Вам нужно срочно попасть в место под названием Убежище. Как можно скорее, Тодд.

– Я и так это знаю, Бен, – сказал я. – Почему ты…

– За вами идет армия.

– И это я тоже знаю. И Аарон. Но теперь, когда ты здесь…

– Я не могу пойти с тобой, – оборвал меня он.

У меня отвисла челюсть:

– Што?! Конечно, ты можешь…

Но он затряс головой:

– Ты сам знаешь, что не могу.

– Мы можем найти способ… – Но мой Шум уже вертелся водоворотом, думал, вспоминал.

– Мужчин из Прентисстауна не жалуют нигде в Новом свете.

– Мальчиков оттудова тоже не особенно привечают, – кивнул я.

– Тебе кто-нибудь сделал плохо? – Он схватил меня за руку.

– Целая куча народа. – Я спокойно посмотрел на него.

Он прикусил губу; Шум сделался еще печальнее.

– Я искал тебя. День и ночь. Шел за армией, потом обходил ее, бежал перед ней, выискивал слухи о мальчике и девочке, которые путешествуют одни. И вот он ты наконец, ты в порядке, и я знал, что это так и будет. Я знал.

Он вздохнул, и в этом было столько любви, столько печали, што я понял: он сейчас скажет правду.

– Но в Новом свете я для вас опасен. – Он обвел рукой кусты: мы в них прятались, прятались, как какие-нибудь воры. – Тебе придется пройти остаток пути одному.

– Но я не один, – машинально брякнул я.

Он улыбнулся, все так же печально.

– Нет, – сказал, – ты действительно не один.

Он огляделся, посмотрел сквозь листья туда, сюда, через реку на дом доктора Сноу.

– Ты болел? Я услышал твой Шум вчера утром: он шел вдоль реки и был весь такой лихорадочный и сонный. Я с тех пор тут тебя жду. Беспокоился, вдруг тебе реально плохо.

– Я болел. – Стыд начал заволакивать мой Шум, словно ползучий туман.

Бен внимательно посмотрел на меня:

– Что с тобой случилось, Тодд? – Он ласково погрузился в мой Шум, как всегда умел. – Что с тобой случилось?

Я открыл ему Шум, весь, с самого начала, как на Аарона напали кроки, и бегство через болото, Виолин корабль, как за нами гнался мэр верхом, мост, Хильди и Тэма, Фарбранч и все што там произошло, развилку на дороге, Уилфа и те штуки, которые пели здесь, мистера Прентисса-младшего и как Виола меня спасла.

И спакла.

И што я с ним сделал.

Я не мог поднять на него глаза.

– Тодд, – сказал Бен.

Я все так же таращился в землю.

– Тодд, – повторил он. – Посмотри на меня.

Его всегдашние синие глаза поймали мой взгляд и удержали.

– Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все.

– Я убил… это, – сказал я и проглотил слюну. – Я убил его. Это был он.

– Ты действовал по тому, что знал. Ты делал то, что посчитал лучшим.

– И это меня извиняет?

Што-то было в его Шуме. Што-то важное, оно рвалось с привязи наружу.

– Бен, што такое?

Он испустил долгий выдох.

– Пора тебе узнать, Тодд… Пора узнать правду.

С треском ветвей к нам обратно проломилась Виола.

– Конь на дороге, – запыхавшись, бросила она.

Мы прислушались. Копыта на речной дороге быстро приближаются. Бен еще немного утонул в кустах. Мы последовали за ним, но всадник несся так быстро, што нами явно не интересовался. Он прогромыхал по дороге, достиг моста, повернул и устремился прямиком в поселение. Копыта звонко загремели по доскам, затем по земле и утонули в том, што неслось из громкоговорителей.

– Это точно не хорошие новости, – сказала Виола.

– Это армия, – сказал Бен. – Сейчас они наверняка уже в нескольких часах пути отсюда.

– Што? – Я чуть не сел.

Виола тоже подскочила.

– Я же говорил, што времени у нас мало, – вздохнул Бен.

– Тогда нам надо спешить! – взвился я. – Ты идешь с нами. Мы скажем людям…

– Нет, – перебил меня он. – Нет. Вы пойдете в Убежище. Без вариантов. Это ваш единственный шанс.

Мы закидали его вопрошаниями.

– Это значит, што в Убежище безопасно? – Это Виола сказала. – Даже против армии?

– У них правда есть лекарство от Шума? – Это уже я.

– У них есть коммуникаторы? Я смогу связаться с моми кораблем?

– Ты уверен, што там безопасно? Точно-точно?

Бен даже руки поднял, штобы нас заткнуть.

– Я не знаю, – сказал он. – Я там двадцать лет не был.

Виола даже вскочила:

– Двадцать лет? Двадцать лет?! – У нее голос полез вверх. – Тогда как мы можем знать, што найдем в Убежище? Может, его вообще уже нет!

Я вытер лоб рукой и подумал, што вот из-за этой пустоты… пустоты на том месте внутри, где должен быть Мэнчи, я и понял то, чего мы с самого начала не хотели знать.

– Мы и не можем, – сказал я. – И никогда не могли.

Виола как-то слегка пискнула или охнула; плечи у нее упали.

– Нет, – сказала она. – Кажется, и правда не могли.

– Надежда есть всегда, – сказал Бен. – У вас всегда остается надежда.

Мы оба одновременно посмотрели на него – должно быть, такое специальное слово про то, как именно мы это сделали, но слова я не вспомнил. Мы смотрели на Бена так, словно он говорил на иностранном языке… или сообщил, што намерен переехать на одну из лун… или сказал, што все это был просто плохой сон и сейчас нам обоим дадут по конфете.

– Но раз так, там нет никакой надежды, Бен, – выдавил наконец я.

– А что до сих пор гнало вас вперед? – покачал головой он. – Что помогло дойти аж досюда?

– Страх, – сказала Виола.

– Отшаяние, – сказал я.

– Нет. – Он обнял нас обоих. – Нет, нет и нет. Вы зашли дальше, чем большинство людей на этой планете успевают за всю жизнь. Вы преодолели кучу препятствий, опасностей и всего прочего, что должно было вас убить. Вы спаслись от армии, от безумца, от смертельной хвори. Вы видели вещи, какие мало кто когда-нибудь увидит. Как, по-вашему, вы могли добраться так далеко, не имея надежды?

Мы с Виолой переглянулись.

– Я понимаю, што ты хочешь сказать, Бен, – начал я, – но…

– Надежда, – он крепко сжал мне руку на этом слове, – это была надежда. Я смотрю сейчас тебе в глаза, и я вижу, что для тебя есть надежда, для вас обоих – есть. – Он посмотрел на Виолу и снова вернулся ко мне: – Надежда ждет вас в конце пути.

– Вы не можете этого знать, – возразила Виола, а мой Шум сразу же с ней согласился, хоть я и был против.

– Не могу, – кивнул Бен, – но я это верю. За вас – верю. Для вас. И именно поэтому она и надежда.

– Бен…

– Даже если вы сами в это не верите, – перебил он, – верьте, что верю я.

– Я бы больше поверил, если бы ты пошел с нами, – ввернул я.

– Он шожа, не идет? – воскликнула Виола и на всякий случай поправилась: – Что же, не идет?

Бен только посмотрел на нее, открыл рот, потом снова закрыл.

– Што за правда, Бен? – спросил я. – Што за правду нам пора узнать?

Бен долго и медленно вздохнул.

– Ладно, – сказал он.

Но тут с другого берега реки прилетело громкое и ясное:

– Тодд?

Только тогда мы заметили, што музыка из Карбонел Даунс мешается с Шумом мужчин, которые шли к нам по мосту. Мужчин было много.

Вот тебе и еще одна выгода от музыки, подумал я. Не слышно, когда подойдет враг.

– Виола? – позвал доктор Сноу. – Што вы двое тут делаете?

Я выпрямился. Доктор Сноу шагал через мост за ручку с маленьким Джейкобом и во главе группы мужчин, которые все как на подбор выглядели его копиями – только не такими дружелюбными. Они меряли нас взглядами и явно видели Бена и што мы с Виолой с ним разговариваем.

И как только увиденное начало обретать смысл у них в головах, Шум над ними сделался другого цвета – разных цветов.

А еще у некоторых в руках были ружья.

– Бен? – тихо спросил я.

– Вы должны бежать, – ответил он. – Бежать прямо сейчас.

– Я тебя не брошу. Только не еще раз!

– Тодд…

– Слишком поздно, – перебила Виола.

Потому што они уже перешли мост и шагали к кустам, в которых мы уже явно ни от кого не прятались.

Доктор Сноу дошел первым.

Он осмотрел Бена с ног до головы.

– И кто же это у нас тут такой? – полюбопытствовал он.

Никакой особой радости я у него в Шуме не увидел.

35

Закон

– Это   Бен, – сказал я, подымая Шум и стараясь заглушить все спрашивания, несшиеся со стороны новоприбывших.

– И кто у нас такой Бен, когда он дома? – доктор Сноу очень внимательно глядел на нас.

– Бен – мой па, – сказал я, потому што это же правда, во всех важных смыслах слова. – Мой отец он.

– Тодд, – в Шуме Бена были всевозможные чувства, но больше всего предостережения.

– Твой отец? – Бородач за спиной у доктора обхватил пальцами ствол, но ружья не поднял.

Пока не поднял.

– Тебе бы стоило осторожнее называть других людей родителями, Тодд, – медленно проговорил доктор Сноу и притянул к себе поближе Джейкоба.

– Ты говорил, что мальчишка из Фарбранча, – сказал третий мужчина, с малиновым родимым пятном под глазом.

– Так нам сказала девочка. – Доктор Сноу перевел взгляд на Виолу: – Не правда ли, Ви?

Виола выдержала этот взгляд, но ничего не сказала.

– Ни единому слову женщины верить нельзя, – сказал бородатый. – Это человек из Прентисстауна, уж можете мне поверить.

– Привел армию прямо на нас, – вставил пятнистый.

– Мальчик ни в чем не виноват, – сказал Бен; я обернулся, он поднял руки вверх. – Это я вам нужен.

– Возражение. – Голос бороды был зол и с каждой секундой становился все злее. – Ты – тот, кто нам НЕ нужен.

– Погоди минутку, Фергал, – вмешался доктор. – Что-то здесь не так.

– Ты знаешь закон, – встрял пятнистый.

Закон.

В Фарбранче, помнится, тоже толковали про закон.

– Но я также знаю, што это НЕ обычные обстоятельства, – возразил доктор Сноу и повернулся назад, к нам. – Мы, по меньшей мере, должны дать им шанс объясниться.

Бен набрал воздуха.

– Ну, я…

– Не ты, – оборвал его бородач.

– Давай с самого начала, Тодд, – сказал доктор Сноу. – И сейчас очень важно, чтобы ты рассказал нам правду.

Я посмотрел на Виолу, на Бена, обратно на Виолу.

И какую же сторону правды мне им рассказывать?

Кто-то взвел курок. Бородач поднял ствол. И еще один-два человека позади него.

– Чем дольше ты молчишь, – предупредил бородач, – тем больше вы похожи на шпионов.

– Мы не шпионы, – поспешно сказал я.

– Армию, про которую говорила твоя девчонка, видели на речной дороге, – сказал доктор Сноу. – Наш разведчик доложил, что сейчас до них меньше часа пути.

– О нет, – прошептала Виола.

– Она вовсе не моя девчонка, – пробормотал я.

– Что? – переспросил доктор Сноу.

– Что? – переспросила Виола.

– Она – не моя девчонка, – уже громче сказал я. – Она никому не принадлежит.

Она уже когда-нибудь на меня посмотрит?

– Плевать, – сказал пятнистый. – На нас идет прентисстаунская армия, в кустах прячется прентисстаунский мужик, а прентисстаунский мальчишка последнюю неделю жил среди нас. Выглядит очень подозрительно, ежели вы меня спросите.

– Мальчик болел, – вмешался доктор Сноу. – У него была жестокая простуда.

– Это ты так говоришь, – отрезал пятнистый.

Доктор Сноу повернулся к нему очень медленно:

– Ты только што назвал меня лжецом, Дункан? Не забывай, что ты говоришь с главой совета старейшин.

– А ты только что сказал мне, что не видишь здесь никакого заговора, Джексон? – огрызнулся пятнистый, не отступая и, наоборот, поднимая ружье. – Мы все тут – легкая добыча. Кто знает, что они уже сообщили своей армии? – Он ткнул стволом в Бена. – Но мы положим этому конец – прямо сейчас.

– Мы никакие не шпионы, – повторил я. – Мы бежим от армии во все лопатки, как следовало бы и вам.

Мужчины с ружьями переглянулись.

У них в Шуме вспыхивали вот эти самые мысли – бежать, а не защищать город. Еще там пузырился гнев – на то, што вообще приходится делать выбор… што не знаешь, как лучше защитить свою семью. И этот гнев собирался в точку, находил себе цель – только не на армии, нет, и не на себе, за то, што не подготовились как следует, хотя Виола их уже много дней предупреждала… и даже не на мире, который в черт-те каком состоянии.

Весь их гнев собирался в точку на Бене.

На всем Прентисстауне, воплощенном в одном человеке.

Доктор Сноу присел на колени, штобы стать вровень с Джейкобом.

– Эгей, паренек, – сказал он сыну, – давай ты у нас сейчас побежишь домой, лады?

Папочкапапочкапапочка сказал детский Шум.

– Почему, папочка? – спросил он, таращась при этом на меня.

– Уверен, коза уже по тебе соскучилась, – сказал доктор Сноу. – Ей там совсем одиноко. А кому нужна одинокая коза, а?

Джейкоб поглядел на отца, на нас с Беном, потом обвел взглядом всех окружающих мужчин.

– Почему все такие расстроенные? – поинтересовался он.

– Нам просто нужно кое в чем разобраться, – объяснил его па. – Скоро все уже будет в порядке. Ты беги домой и присмотри, чтобы с козой тоже все было в порядке, ладно?

Джейкоб секунду обдумывал это предложение.

– Ладно, папочка, – сказал он наконец.

Доктор Сноу поцеловал его в макушку и взъерошил волосы; Джейкоб поскакал через мост обратно, в город. Когда доктор повернулся опять к нам, его движение повторил целый арсенал ружей.

– Видишь, насколько все плохо, Тодд, – не-спросил он, и в голосе у него была настоящая, неподдельная печаль.

– Он ничего не знает… – вмешался было Бен.

– Заткни дыру, убийца! – бородач махнул на него ружьем.

Убийца?

– Говори правду, – доктор посмотрел на меня. – Вы из Прентисстауна?

– Он спас меня от Прентисстауна, – подала голос Виола. – Если бы не он…

– Девкам слова не давали, – рявкнул бородач.

– Сейчас женщинам не время говорить, Ви, – кивнул доктор Сноу.

– Но… – Виола начала угрожающе краснеть.

– Пожалуйста, – он перевел взгляд на Бена. – Что ты сообщил вашей армии? Сколько у нас людей? Какие укрепления…

– Все это время я бежал от армии, – перебил его Бен, все так же держа руки в воздухе. – Посмотрите на меня. Я что, похож на откормленного солдата? Я ничего и никому не сообщал. Я в бегах, ищу моего… – Он запнулся, и я понял причину. – Моего сына, – закончил он.

– И ты делаешь это, зная закон? – не поверил доктор Сноу.

– Я знаю закон, – подтвердил Бен. – Как, интересно, я могу его не знать?

– Какой к черту ЗАКОН? – заорал я, выходя из себя. – Вы о чем вообще все говорите?

– Тодд ни в чем не виноват, – сказал Бен. – Можете обыскать весь его Шум вдоль и поперек: вы не найдете никаких улик в пользу того, что я лгу.

– Им нельзя доверять, – проворчал бородатый, все еще наблюдая за нами через мушку ружья. – Сам знаешь, что нельзя.

– Мы ничего не знаем, – возразил доктор Сноу. – Уже десять лет как… если не больше.

– Мы знаем, что они стали армией, – сказал пятнистый.

– Да, но в этом мальчике лично я никакого преступления не вижу, – отрезал доктор Сноу. – А вы?

С десяток разных Шумов разом ткнулись в меня, словно палки.

– А девочка, – он повернулся к Виоле, – виновата только в том, что солгала, желая спасти другу жизнь.

Виола смотрела в сторону, все еще красная от ярости.

– И кроме того, у нас есть проблемы поважнее, – продолжал доктор Сноу. – Наступающая армия может знать о наших приготовлениях ко встрече с нею, а может и не знать.

– Да не ШПИОНЫ мы! – снова закричал я.

Но доктор Сноу на меня даже не взглянул.

– Отведите мальчика с девочкой обратно, в город, – распорядился он. – Девочка пусть побудет с женщинами, а мальчик будет сражаться в наших рядах.

– Да погодите же вы минуту! – возопил я.

Доктор Сноу вернулся к Бену:

– И хотя лично я верю, что ты – просто мужчина, который искал своего сына, закон есть закон.

– Это твое окончательное решение? – осведомился бородач.

– Если старейшины согласны, – ответил доктор Сноу.

Все единогласно, хотя и нехотя, закивали головами – коротко и серьезно.

Доктор Сноу наконец обратил внимание на меня:

– Мне очень жаль, Тодд.

– Стойте! – закричал я, но пятнистый уже шагнул ко мне и сграбастал за плечо. – А ну, пусти меня!

Еще один схватил Виолу, и ей это понравилось не больше моего.

– Бен! – Я оглянулся на него. –   Бен!

– Иди, Тодд!

– Бен, нет!

– Помни, что я люблю тебя.

– Што они с тобой сделают? – Я изо всех сил рвался из захвата пятнистого. – Што вы с ним сделаете? – Это уже доктору Сноу.

Он промолчал, но все, што нужно, я увидел у него в Шуме. Што в этих обстоятельствах требовал закон.

– В АД ВАС ВСЕХ!

Моя свободная рука уже летела за спину, к ножу, и, уже с ним, по кругу, в сторону пятнистого, расчерчивая ему красной полосой тыльную сторону ладони. Он вскрикнул и отпустил меня.

– Беги! – бросил я Бену. – Беги! Быстро!

Виола сбоку впилась зубами в руку того, кто ее схватил. Еще один крик, она чуть не падает назад.

– Ты тоже! – это я уже ей. – Выбирайся отсюда!

– Я бы на вашем месте не стал, – заметил бородач.

Защелкали взводимые курки. Не меньше десятка.

Пятнистый, ругаясь на чем свет стоит, уже занес руку для удара, но я выставил вперед нож.

– Попробуй! – процедил я сквозь стиснутые зубы. –   Ну, давай!

– ХВАТИТ! – взревел доктор Сноу.

И во внезапно воцарившейся тишине мы услышали конские копыта.

Там та-дам та-дам та-дам.

Лошади. Пять. Десять. Может быть, даже пятнадцать.

Мчат по дороге, словно у них сам дьявол на хвосте.

– Разведчики? – спросил я у Бена, хотя чего там – сам знал, што нет.

– Авангард, – покачал головой он.

– Они будут вооружены, – выдал я доктору Сноу и остальным, стараясь соображать очень быстро. – И ружей у них не меньше вашего.

Доктор Сноу тоже думал. Шум у него шел вихрями: как скоро конники доскачут до моста… сколько проблем им доставим я, Бен и Виола, если… сколько на нас уйдет драгоценного времени.

Он принял решение:

– Отпустить их.

– Что? – взвился бородач (Шум у него так и чесался хоть што-нибудь пристрелить). – Он предатель и убийца.

– А нам еще город защищать, – твердо сказал доктор Сноу. – У меня сын, и меня больше волнует его безопасность. Как и у тебя, Фергал.

Бородач сдвинул брови, но промолчал.

Там та-дам та-дам та-дам неслось с дороги.

Доктор Сноу повернулся к нам.

– Бегите, – сказал он. – Я только надеюсь, что вы не подписали нам приговор.

– Мы – нет, – ответил я. – И вы знаете, што это правда.

– Хотел бы я вам верить. – Он сжал губы в линию. – Скорее! Все по постам! – крикнул он своим.

Все врассыпную кинулись обратно, в Карбонел Даунс. Борода и родинка всю дорогу оглядывались на нас, так и выискивая повод вскинуть ружья и пристрелить гадов на месте, но повода мы им не дали. Только проводили глазами до самой деревни.

Кажется, меня слегка трясло.

– Срань господня. – Виола согнулась пополам.

– Нам нужно срочно отсюда убираться, – сказал я. – Армию куда больше интересуем мы, чем они.

Через плечо у меня до сих пор висела Виолина сумка – правда, теперь в ней были только пара предметов одежды, водяные фляги, бинок и книга моей ма, все еще в пластиковом пакете.

Все, што у нас осталось в этом мире.

Што ж, значит, можно уходить.

– Такое будет происходить на каждом шагу, – горько сказал Бен. – Мне нельзя идти с вами.

– Нет, ты пойдешь, – рявкнул я. – Позже сможешь свалить, но сейчас мы уходим вместе. Мы не бросим тебя на поживу какой-то там армии. – Я посмотрел на Виолу: – Да?

Она выпрямилась с крайне решительным видом:

– Да.

– Значит, решено, – подвел итог я.

Бен посмотрел на одного, на другую, наморщил лоб.

– Только пока не станет ясно, што вы в безопасности, – сказал он.

– Слишком много разговоров, – возразил я. – А вот беготни маловато.

36

Ответы на вопрошания

По   понятным   причинам   мы   держались   подальше от речной дороги. Вместо этого мы продирались через чащу, держа по-прежнему курс на Убежище. Усердно хрустели ветками и валежником, стараясь как можно скорее, насколько позволяли ноги, оказаться подальше от Карбонел Даунс.

И десяти минут не прошло, как сзади донеслись первые выстрелы.

Оглядываться мы не стали. Не оглядываться!

Мы припустили пуще прежнего, и вскоре пальба стихла в отдалении.

Мы не стали сбавлять темпа.

Я и Виола были побыстрее Бена; временами нам приходилось останавливаться и поджидать его.

Мы миновали одно, затем еще одно маленькое пустое поселение – здесь к слухам о наступающей армии явно отнеслись с большим доверием, чем в Карбонел Даунс. Мы оставались в лесистой полосе между рекой и дорогой и не видели отсюда ни единого каравана. Наверняка все с нечеловеческой скоростью кинулись в Убежище и сильно нас обогнали.

Мы последовали их примеру.

Спустилась ночь, но о привале никто не думал.

– Ты как, в порядке? – спросил я Бена, когда мы все-таки остановились у реки, штобы наполнить фляги.

– Идем дальше, – выдохнул он, хватая ртом воздух. – Идем дальше.

Виола выразительно посмотрела на меня.

– Прости, у нас даже еды никакой нет, – сказал было я, но он только затряс головой и повторил:

– Идем дальше.

Ну, мы и пошли.

Полночь пришла и ушла. Мы шли.

(Сколько там дней осталось? Да кому уже какая разница!)

Пока Бен в конце концов не сказал:

– Стойте. – Он встал, упершись руками в коленки, и захрипел так, што было уже и впрямь нездорово.

Я попытался што-нибудь разглядеть вокруг в лунном свете. Виола тоже.

– Вон туда, – сказала она первой.

– Бен, пойдем туда. – Я показал на небольшой холм, который она заметила. – Осмотримся оттуда хотя бы.

Бен ничего не сказал, только кивнул, тяжко пыхтя, и поплелся за нами. Склон весь зарос деревьями, но вверх вела хорошая, хоженая тропка, а на вершине виднелась довольно обширная поляна.

Добравшись до нее, мы поняли, в чем дело.

– Клабдище, – сказал я.

– Чего? – не поняла Виола, разглядывая отмечающие могилы квадратные камни.

Штук сто их было, а то и двести – все ровными рядами, в ухоженной траве.

Жизнь поселенца трудна – и она коротка. Многие жители Нового света уже проиграли эту битву.

– Это такое место, где хоронят мертвых людей, – сказал я.

Она сделала очень большие глаза:

– Где – что?!

– В космосе люди, што ли, не умирают?

– Ну, да… – протянула она. – Умирают, но мы их сжигаем. Мы не кладем их в ямы.

Она обхватила себя руками и недоверчиво озирала могилы, нахмурив лоб и скривив рот.

– Это же негигиенично!

Бен до сих пор ничего не сказал. Он плюхнулся наземь у надгробия и привалился к нему, тяжело переводя дух. Я глотнул из бутылки с водой, протянул ему, огляделся сам. Отсюда было видно кусок дороги и изрядную часть реки, бежавшей по своим делам слева внизу. Небо потемнело, уже высыпали звезды, луны пустились в свой еженощный путь.

– Бен? – сказал я, не отрывая глаз от неба.

– Да? – Он допивал воду.

– Ты в порядке?

– Ага. – Он дышал уже ровнее. – Я в основном под фермерский труд заточен. Не под бег на скорость по пересеченной местности.

Я еще полюбовался на луны. Меньшая гналась за большей – два ярких огня вверху, достаточно светлые, штобы отбрасывать тени… безразличные к человеческим невзгодам.

Я заглянул в себя. Я заглянул в свой Шум – реально глубоко.

И понял, што готов.

Это мой последний шанс.

– Думаю, пора, – сказал я и твердо посмотрел на него. – Если когда-нибудь вообще будет подходящее время, то сейчас – в самый раз.

Он облизнул губы, проглотил воду. Завинтил бутылку. Сказал:

– Я знаю.

– Время для чего? – спросила Виола.

– С чего мне начать? – спросил Бен.

Я пожал плечами:

– С чего угодно. Если это будет правда.

Я видел, как Бенов Шум собирает, собирает всю историю, выбирает наконец из целой реки один стрежень – тот, где говорится, што было на самом деле, спрятанный так надолго, так глубоко, што я понятия не имел, што он вообще существует, – всю свою взрослую жизнь… даже не догадывался.

Виолина тишина сделалась еще тише обычного – неподвижной, как сама ночь… ждущей, што он сейчас скажет.

Бен сделал глубокий вдох.

– Вирус Шума не был оружием спаклов, – сказал он. – Это во-первых. Он уже был здесь, когда мы приземлились. Явление естественного происхождения. Свойство воздуха. Всегда был и всегда будет. Мы просто вышли из кораблей – и уже через день все вокруг слышали мысли друг друга. Можешь себе представить наше удивление.

Он помолчал, припоминая.

– Вот только не все, – сказала Виола.

– Только мужчины, – сказал я.

Бен кивнул.

– Почему так – никто не знает. До сих пор. Наши ученые были в основном по части сельского хозяйства, а врачи причины так и не нашли. На какое-то время воцарился хаос. Просто… хаос, какого ты и представить себе не можешь.

Он медлит, припоминая.

– Хаос, смятение и Шум, Шум, Шум. – Он поскреб подбородок. – Множество народу рассеялось по дальним общинам, стараясь убраться из Убежища как можно скорее – как только позволила прокладка дорог. Но вскоре все поняли, что сделать с этим уже ничего нельзя. Некоторое время мы пытались просто жить, как могли, искать разные способы обращаться с этой новой способностью. Разные поселения пошли разными путями. Как сделали и мы, когда поняли, что вся наша скотина теперь разговаривает – и домашние животные, и дикие тоже.

Бен обвел взглядом небо, и клабдище, и реку, и дорогу внизу.

– В этом мире все разговаривает со всем, – сказал он. – Все. Вот таков он, Новый свет. Информация все время, отовсюду, без конца, хочешь ты того или нет. Спаклы знали это и давно научились с этим жить, но люди оказались неприспособлены. Совершенно. Слишком много информации сводит человека с ума. Слишком много информашии превращается в Шум. Просто в Шум. И он никогда не смолкает.

Он замолчал, а Шум – нет. Шум был здесь, как всегда, – его и мой, и от Виолиной тишины рядом он только делался громче.

– Шли годы, – снова заговорил Бен. – По всему Новому свету люди переживали трудные времена – и времена эти становились все труднее. Неурожай, болезни, никакого тебе процветания и никакого рая на земле. О нет, рая нам не выдали. И тогда по земле поползла проповедь. Скверная, ядовитая проповедь, которая начала обвинять.

– Обвинять инопланетян, – тихо произнесла Виола.

– Спаклов, – сказал я, и меня снова захлестнул стыд.

– Да, они винили спаклов, – согласился Бен. – И проповедь эта превратилась в движение, а движение – в войну. – Он горько покачал головой: – У них не было ни единого шанса. У нас были ружья, у них – нет. Так спаклам пришел конец.

– Но не всем, – сказал я.

– Не всем. И с тех пор оставшиеся даже близко к людям не подходили. Этот урок они выучили хорошо.

Ветер обмахнул вершину холма. Когда он стих, в мире словно осталось всего три человека. Ну, и призраки с клабдища.

– Но войной история не закончилась, – тихо сказала Виола.

– Нет, – покачал головой Бен. – История еще не закончена. Даже наполовину.

Я так и знал. И даже знал, к чему все идет.

Я передумал. Не хочу знать конец. И нет, хочу.

Я посмотрел Бену в глаза, в его Шум.

– Война на спаклах не закончилась, – сказал я. – Только не в Прентисстауне.

Бен облизнул губы, Шум его неуверенно пошатнулся. Голод и горе были в нем, горе из-за нашей новой грядущей разлуки…

– Война – это чудовище, – сказал он почти сам себе. – Война – это дьявол. Она начинается и жрет, и растет, растет, растет… И нормальные, казалось бы, люди тоже превращаются в чудовищ.

Он посмотрел на меня.

– Они не смогли вынести тишины, – сказала Виола очень ровным голосом. – Не вынесли, што женщины теперь все о них знают, а они не знают о женщинах ничего.

– Да, некоторые мужчины думали именно так, – кивнул Бен. – Не все. Не я и не Киллиан. В Прентисстауне были и хорошие люди.

– Но так думало достаточно много, – вставил я.

– Да.

Последовала еще одна пауза и… и правда начала подниматься на поверхность. Наконец-то начала. И от нее больше не было спасения.

– Ты хочешь сказать… – Виола замотала головой. – Ты действительно имеешь в виду…

Да. Вот она.

Вот то, што лежало в самом сердце вещей. Всегда.

То, што прорастало у меня в голове с тех пор, как я ушел с болота, што всю дорогу мелькало в Шуме мужчин и особенно ясно – Мэтью Лайла, но и вообще в том, как люди, все, без разбору, реагировали на само слово «Прентисстаун».

Вот она.

Правда.

И я больше ее не хотел.

Но все равно сказал, сам:

– И после того как они убили спаклов, мужчины Прентисстауна убили женщин Прентисстауна.

Виола все равно ахнула, несмотря на то што сама наверняка уже обо всем догадалась.

– Не все мужчины в этом участвовали, – сказал Бен. – Но многие. Они дали мэру Прентиссу задурить себе голову. Они поверили проповедям Аарона, который твердил: то, што скрыто, должно непременно быть злом. Они убили всех женщин и тех мужчин, которые пытались их защитить.

– Мою ма.

Бен просто кивнул.

Мне стало дурно.

Моя ма умирает… убитая мужчинами, которых я, возможно, встречал каждый день.

Мне пришлось сесть на надгробие.

Надо срочно подумать о чем-то другом. Загрузить в Шум што-то еще, штобы это все вынести.

– Кто была Джессика? – Я вспомнил Шум Мэтью Лайла там, в Фарбранче, ярость и жестокость в нем… Шум, который теперь хотя бы обрел некий смысл, хотя смысла в нем на самом деле не было никакого.

– Некоторые предвидели грядущее развитие событий, – сказал Бен. – Джессика Элизабет была нашим мэром. Она понимала, куда дует ветер.

Джессика Элизабет… Новая Елизавета.

– Она организовала для девочек и тех мальчиков, что помладше, побег через болота. Для некоторых из них. Но прежде чем успела уйти сама, с женщинами и с мужчинами, еще не утратившими разума, люди Прентисса на них напали.

– И на этом все было кончено. – Я словно онемел весь, с головы до ног. – Новая Елизавета превратилась в Прентисстаун.

– Твоя ма до конца не верила, что такое может произойти. – Бен грустно улыбнулся какому-то своему воспоминанию. – Она была полна любви, эта женщина, и всегда верила в то, что люди добры. – Улыбка сбежала с его лица. – А времени бежать уже не осталось, а ты был слишком мал, чтобы тебя отослать, и потому она отдала тебя нам и наказала беречь любой ценой.

– О какой безопасности может идти речь, если меня оставили в Прентисстауне? – Я наконец поднял глаза.

Бен смотрел прямо на меня. Вокруг облаком стояла печаль, и Шум только што не проседал под ее непомерной тяжестью – чудо, што Бен вообще сидел прямо.

– Почему вы не ушли? – спросил я.

– Мы тоже не верили, што они осмелятся напасть. – Он потер ладонями лицо. – Я, во всяком случае, не верил. Мы вместе наладили ферму, я думал, пройдет еще куча времени, прежде чем оно шарахнет… прежде чем случится что-то совсем плохое. До последнего думал, это все слухи и паранойя… в том числе и со стороны твоей ма. – Он потупился. – Я ошибся. Я был глуп. И намеренно слеп.

Я вспомнил, што он говорил мне по поводу гибели спакла.

Все мы совершаем ошибки, Тодд. Абсолютно все.

– А потом было уже поздно. Дело было сделано, и весть о том, что Прентисстаун сделал, распространилась со скоростью лесного пожара. Ее разнесли те немногие, кто сумел уцелеть. Все мужчины Прентисстауна были объявлены преступниками. Уйти мы уже не могли.

– Но почему вас никто не спас? – Виола так и стояла, обхватив себя руками. – Почему за вами не пришел весь остальной Новый свет?

– И что бы он сделал? – устало спросил Бен. – Развязал новую войну, на сей раз с хорошо вооруженными людьми? Посадил нас всех в гигантскую тюрьму? Был принят закон, что если хоть один взрослый мужчина из Прентисстауна пересекает болото, его ловят и казнят. А дальше нас предоставили самим себе.

– Но можно же было… – Виола всплеснула руками. – Хоть что-нибудь! Ну, я не знаю!

– Если беда случается не прямо у тебя на пороге, любой нормальный человек думает: зачем куда-то идти и самому нарываться на неприятности? Между нами и Новым светом лежали болота. Новый мэр объявил, што Прентисстаун теперь будет городом в изоляции. Обреченным на медленное вымирание, да. Мы пообещали никогда не покидать его границ, а если покинем, он сам должен был нас выследить и убить.

– И никто даже не пытался? – не поверила Виола. – Никто не пробовал уйти?

– Ну, почему же, пытались. – Это прозвучало очень многозначительно. – Из Прентисстауна регулярно пропадали люди.

– Но раз вы с Киллианом были невиновны… – начал я.

– Мы не были невиновны, – с силой проговорил Бен, и его Шум весь вдруг стал горек. – Мы не были.

Он тяжело вздохнул.

– Это ты еще о чем? – Я вскинул голову и поморщился: тошнота так никуда и не ушла. – Как это: вы не были невиновны?

– Вы всё это допустили, – сказала Виола. – Вы не погибли вместе с остальными мужчинами, которые защищали женщин.

– Мы не боролись, – покачал головой Бен. – И не пошли на смерть. Да, мы не были невиновны.

– Но почему вы не боролись?! – воскликнул я.

– Киллиан хотел пойти драться, – быстро сказал Бен. – И ты должен это знать. Он готов был сделать что угодно, лишь бы их остановить. Он бы жизнь свою отдал… – Он снова отвел взгляд. – Но я ему не дал.

– Но почему?

– Я поняла, – прошептала Виола.

Я удивленно воззрился на нее, потому што я-то ничего не понял.

– Што?

Виола неотрывно смотрела на Бена.

– У них был выбор: либо умереть в битве за то, что правильно, и оставить тебя, младенца, одного на произвол судьбы; либо стать соучастниками в том, что неправильно, и сохранить тебе жизнь.

Понятия не имею, кто такие соучастники, но догадаться было не сложно. Они сделали это ради меня. Вот весь этот ужас. Ради меня. Бен и Киллиан. Киллиан и Бен. Они сделали это, штобы я жил. Я решительно не понимал, што чувствую по этому поводу. Поступать правильно должно быть легко. Это не должно превращаться в очередную проблему и путаницу, как все остальное на свете.

– И поэтому мы остались ждать, – сказал Бен. – В тюрьме размером с город. Полной самого мерзкого Шума, какой только бывает на свете. Где мужчины вскоре начали отрицать собственное прошлое, а мэр принялся строить далеко идущие планы. Мы ждали того дня, когда ты достаточно подрастешь, чтобы уйти, оставшись настолько невинным, насколько у нас получится. – Он устало провел рукой по волосам. – Только проблема в том, что и мэр тоже ждал.

– Меня? – Зачем я спрашиваю, если знаю, што это правда?

– Ждал, пока последний мальчик в городе станет мужчиной. Когда мальчики становятся мужчинами, им говорят правду. Вернее, новую версию правды. И тогда они сами становятся соучастниками.

Я помнил его Шум, еще дома, на ферме, – Шум про мой день рожденья и про то, как мальчиков делают мужчинами.

Про то, што такое на самом деле соучастие и как его можно передать другому.

Оно ждало своего часа, штобы завладеть и мной.

Шум про мужчин, которые…

Так, это я поскорее выбросил из головы.

– Это же совершенно бессмысленно, – сказал я.

– В Прентисстауне ты остался последним, – сказал Бен. – Если мэр сможет сделать всех мальчиков до единого мужчинами в своем понимании слова, значит, он бог. Он нас создал, и все мы в его власти.

– Ежели один падет, – сказал я.

– Все падут, – закончил фразу Бен. – Вот за этим ты ему и нужен. Ты – символ. Ты – последний невинный ребенок в Прентисстауне. Если ты падешь, его армия будет готова. Его творение – от и до.

– А если нет? – вполне возможно, я уже пал.

– Если нет, – просто сказал Бен, – он тебя убьет.

– Стало быть, мэр Прентисс – такой же сумасшедший, как Аарон? – спросила Виола.

– Не такой же, – покачал головой Бен. – Аарон – псих, да. Но мэр достаточно умен, чтобы использовать безумие в своих целях.

– В каких целях?

– Этот мир, – спокойно сказал Бен. – Он хочет получить его весь.

Я раскрыл рот, штобы спросить еще массу всего, чего на самом деле не хотел знать, но тут – как будто ничего другого нам услышать просто не дано – издалека донеслось это.

Там та-дам та-дам та-дам.

С дороги, без устали, снова, будто шутка, которая даже не пытается казаться смешной.

– Да вы шутите! – рявкнула Виола.

Бен уже был на ногах и слушал.

– Лошадь вроде одна.

Мы все уставились на дорогу, тихо сиявшую в лунном свете.

– Бинокль! – сказала у плеча Виола.

Я, ни слова не говоря, выудил его из сумки, перещелкнул на ночное видение и принялся искать источник звука, такого звонкого и четкого в неподвижном ночном воздухе.

Тадда-там тадда-там.

Я смотрел дальше по дороге, дальше, еще да…

Вот оно. Он. Ну конечно, кто еще это мог быть?

Мистер Прентисс-младший, собственной персоной, жив, здоров, свободен и верхом.

– Дьявол! – Это Виола прочла мой Шум.

Я протянул ей бинок.

– Дэйви Прентисс? – Бен тоже последовал ее примеру.

– Единственный и неповторимый. – Я быстро складывал фляги в сумку. – Нам нужно идти.

Виола передала бинок Бену, штобы он насладился этим зрелищем сам. Он быстро глянул, отодвинул от глаз штуковину, осмотрел.

– Изрядная вещь!

– Нам пора, – поторопила Виола. – Как всегда.

Бен повернулся к нам с биноком в руке, поглядел на одного, на другую. Я видел, што поднимается у него в Шуме, и…

– Бен… – начал я.

– Нет, – сказал он. – Здесь мы с вами расстанемся.

– Но Бен…

– Я в состоянии справиться с Дэйви Прентиссом.

– У него ружье, – напомнил я. – А у тебя нет.

Бен подошел ко мне вплотную:

– Тодд…

– Нет! – перебил я сильно громче, чем раньше. – Я не стану тебя слушать.

Он заглянул мне в глаза, а я заметил, што ему ради этого уже не приходится наклоняться.

– Тодд, – повторил он. – Это мое искупление за весь тот вред, который я причинил, сохранив тебе жизнь.

– Ты не можешь бросить меня, Бен. – У меня даже голос стал мокрым (заткнись). – Только не снова!

– Я все равно не могу пойти с вами в Убежище. – Он затряс головой. – Теперь ты сам знаешь, что не могу. Я – враг.

– Мы всем объясним, что случилось на самом деле…

Но он только качал головой.

– Конь приближается, – сообщила Виола.

Там та-дам та-дам та-дам.

– Единственное, что делает меня мужчиной, – сказал Бен, и голос его был тверд, как камень, – это возможность обеспечить, чтобы мужчиной благополучно стал ты.

– Но я еще не мужчина, Бен, – выдавил я сквозь сведенное спазмом горло (заткнись, я сказал). – Я даже не знаю, сколько дней мне еще осталось…

И тогда он улыбнулся мне, и именно эта улыбка сказала, што все уже кончено.

– Шестнадцать. Шестнадцать дней до твоего дня рожденья.

Он взял меня за подбородок и поднял лицо к свету.

– Но ты на самом деле уже давно мужчина. И пусть никто не смеет тебя разуверять.

– Бен…

– Идите.

Он отдал бинок Виоле у меня за спиной, а потом крепко сдавил меня в объятиях.

– Ни один отец не смог бы гордиться тобой больше, – шепнул он в самое ухо.

– Нет. – Все слова у меня смазывались. – Нет. Это нечестно.

– Нечестно. – Он оторвался от меня. – Но в конце дороги ждет надежда. Помни об этом.

– Не уходи, – взмолился я.

– Я должен. Опасность приближается.

– Уже совсем близко, – сказала, глядя в бинок, Виола.

Тада-там тада-ТАМ.

– Я остановлю его. Выиграю вам время. – Бен посмотрел на Виолу: – Позаботься о Тодде. Обещаешь?

– Обещаю, – твердо сказала она.

– Бен, прошу тебя, – из последних сил прошептал я. – Пожалуйста!

Он в последний раз схватил меня за плечи:

– Помни. Надежда.

И, ни слова не говоря, он помчался вниз по склону холма, к дороге. Уже там он оглянулся: мы все еще смотрели ему вслед.

– Чего вы там ждете? – крикнул он. – Бегите?

37

В чем смысл?

Даже   говорить   не   буду, што я чувствовал, пока мы сбегали с другой стороны холма, все дальше и дальше от Бена – и на сей раз навек, потому што какая после этого может быть жизнь?

Жизнь сейчас равнялась бегу. Вот как остановимся, так и узнаем, што она наконец кончилась.

– Давай, Тодд, – позвала Виола, оглядываясь через плечо. – Пожалуйста, поторопись!

Я молчал.

Бежал.

Мы спустились с холма и вернулись к реке. Опять эта река. С одного боку – она, с другого – дорога. Опять. Вечно одно и то же.

Река теперь звучала громче и неслась с большей силой, но кому какая разница? Какой в этом смысл? Жизнь – несправедливая штука. Нечестная. Ненавижу.

Она бессмысленная, глупая, в ней только страдание, и боль, и люди, которые хотят сделать тебе больно. Нельзя никого любить и ничего тоже, потому што это у тебя непременно отберут или уничтожат, и ты останешься в одиночестве, и все время нужно драться, все время бежать, просто штобы сохранить жизнь.

Нет в ней ничего хорошего. Ничего хорошего нет, вообще, нигде.

Какой етьский смысл?

– А смысл, – сказала Виола, останавливаясь внезапно посреди какого-то особенно густого подлеска и отвешивая мне реально крепкого тумака в плечо с разворота, – в том, что он достаточно сильно тебя любил, чтобы, возможно, отдать за тебя жизнь, и если ты сейчас просто СДАШЬСЯ, – это она уже проорала во весь голос, – значит, ты хочешь сказать, что его жертва была напрасной!

– Ой. – Я потер плечо. – Но зачем ему нужно было жертвовать собой? Почему я должен был опять его потерять?

Она шагнула так близко, што почти вперлась мне носом в нос.

– Думаешь, ты один здесь кого-то потерял? – очень опасным голосом прошипела она. – Не забыл, что мои родители тоже погибли?

Забыл.

Вообще-то я правда забыл.

И потому промолчал.

– Теперь у меня есть только ты, – все еще свирепо проговорила она. – А у тебя есть только я. И я тоже с ума схожу, что Бен ушел, и что мои родители умерли, и что мы вообще решили отправиться на эту планету, но вот так уж оно есть, и это полный отстой, что остались только мы, но с этим ничего нельзя поделать.

Я продолжал молчать.

Но она стояла передо мной, и я взглянул на нее, по-настоящему посмотрел, наверное, впервые с тех пор, как увидел там, за бревном, на болоте, еще когда подумал, што она – спакл. Целую жизнь назад.

В Карбонел Даунс она, конечно, отмылась (это ж только вчера было! только вчера), но вон уже опять грязь на щеках, и она куда тощее, чем была, а под глазами – темные круги, и волосы все перепутаны, в беспорядке, а руки – черные, как от сажи, а на рубашке спереди – зеленое пятно от травы, там, где она упала, и еще вон губа лопнула, где по ней залепило веткой, это когда мы еще с Беном бежали (а пластырей, конечно, не осталось), и всем этим она смотрела на меня.

И говорила, што, кроме нее, у меня больше ничего нет.

А у нее – кроме меня.

И я немножко понимал, каково это.

Шум у меня пошел другими цветами.

Голос у нее смягчился, но совсем чуть-чуть.

– Бена больше нет, и Мэнчи – нет, и моих родителей – тоже нет. И я это ненавижу. Я ненавижу это, понял? Но мы уже почти в самом конце дороги. Почти на месте. И если ты не сдашься, не сдамся я.

– Ты веришь, што в конце дороги есть надежда? – спросил я.

– Нет, – просто сказала она, глядя в сторону. – Нет, не верю, но я все равно иду.

И вот тут она встретилась со мной глазами:

– А ты идешь со мной?

Отвечать было необязательно.

Мы побежали дальше.

Но.

– Нам нужно выйти на дорогу, – сказал я, поймав очередную ветку и не дав ей врезать мне по морде.

– Но там же армия, – удивилась она. – И лошади.

– Им все равно известно, куда мы движемся. Нам – куда они. Все, судя по всему, идут в Убежище одним маршрутом.

– И так мы услышим их приближение, – кивнула она. – К тому же по дороге быстрее.

– Да, по дороге быстрее.

– Тогда давай уже выйдем на эту етьскую дорогу и поскорее доберемся до Убежища, – подытожила она.

– Ты сказала «етьскую», – улыбнулся я. – Ты только што сказала слово «етьскую».

В общем, мы действительно вышли на етьскую дорогу и припустили по ней настолько быстро, насколько позволяла усталость. Это была все та же пыльная, извилистая, местами грязная речная дорога, што и все эти мили назад. И все тот же лиственный, древесный, заросший Новый свет вокруг.

Если приземлиться тут и ничегошеньки ни о чем не знать, впору и правда подумать, што тут настоящий рай.

Между тем перед нами расстилалась обширная долина, плоская по дну, где река, но с дальними холмами на каждой стороне. Холмы озаряли луны. Никаких поселений в поле зрения – ну, или, по крайней мере, никаких поселений, где еще не потушили огня.

И никакого Убежища впереди. Впрочем, мы сейчас находились в самой плоской части долины и никуда особо не видели, ни вперед, ни назад – так усердно извивалась дорога. По обоим берегам реки все так же высились густые леса… словно Новый свет как-то внезапно кончился и все ушли. Осталась только дорога.

Вот по ней мы и шли.

И шли.

И шли.

Остановились попить воды, только когда первые полосы зари протянулись по небу ровно напротив, на другом конце долины. Попили. Кругом был только мой Шум и рокот реки. Никаких копыт. Никакого чужого Шума.

– Все это значит, что у него получилось, – сказала Виола, стараясь не встречаться со мной глазами. – Что бы он там ни сделал, всадника ему удалось остановить.

В ответ я помычал и кивнул. Всё.

– И никаких выстрелов не было.

Я снова помычал и кивнул.

– Прости, что я тогда кричала на тебя. Я только хотела, чтобы ты продолжал идти. Чтобы ты не остановился, не бросил…

– Я знаю.

Мы прислонились к паре деревьев на берегу. Сзади протянулась дорога, за рекой – деревья; дальний край долины шел круто вверх, а над ним – только небо. Чем дальше, тем светлее, синее, больше и просторнее… пока с него не пропадали даже звезды.

– Когда мы покидали корабль-разведчик, – сказала Виола, глядя туда же, куда и я, – я ужасно расстраивалась, что приходится расстаться с друзьями. Там было всего несколько ребят из других дежурных семей, но тем не менее. Я думала, что на целых семь месяцев окажусь единственной в таком возрасте на этой планете.

Я отпил воды.

– У меня в Прентисстауне не было друзей.

– То есть как это – не было друзей? – она недоверчиво воззрилась на меня. – У тебя должны были быть друзья.

– Некоторое время были – мальчики на пару месяцев старше меня. Но когда мальчики становились мужчинами, они переставали общаться с мальчиками. – Я пожал плечами: – Я был последний. Так што под конец остались только мы с Мэнчи.

Она подняла глаза к блекнущим звзедам.

– Какое идиотское правило.

Чистая правда.

Дальше мы просто молчали, я и Виола, на берегу реки. Мы отдыхали, а новая заря уже карабкалась на небо. Только мы вдвоем.

Зашевелились только через минуту, приготовились идти.

– Есть шанс добраться до Убежища к завтрему, – сказал я. – Если будем идти в том же темпе.

– Завтра, – кивнула Виола. – Надеюсь, там будет что поесть.

Была ее очередь нести сумку. Солнце выглянуло в конце долины, где река втекала прямо-таки в него. Свет залил холмы на том берегу, где што-то немедленно зацепило мой взгляд.

На искру в Шуме Виола мгновенно развернулась:

– Что?

Я приставил ладонь козырьком к глазам. На верхней кромке гряды подымалась пыль… и она двигалась.

– Што это там такое? – пробормотал я.

Виола уже выдернула из сумки бинок.

– Плохо видно, – сокрушенно поделилась она. – Деревья загораживают.

– Кто-то едет по дороге?

– Может, по другой. По которой мы не пошли на развилке.

Пару минут мы наблюдали за происходящим. Хвост продолжал пылить, потихоньку продвигаясь в сторону Убежища со скоростью плывущего по небосклону облака. Так странно, когда видишь такое, а звука нет…

– Хотел бы я знать, где сейчас армия, – проворчал я. – Насколько мы их обогнали.

– Возможно, в Карбонел Даунс им дали хороший бой.

Виола посмотрела вверх по течению, но там было все слишком плоско и извилисто, штобы хоть што-нибудь разглядеть. Сплошные деревья. Деревья, небо и безмолвный пыльный хвост, ползущий по холмам.

– Давай пойдем, – оборвал паузу я. – Мне от этого жутко становится.

– Давай, – согласилась Виола.

Вновь дорога.

Вновь жизнь, состоящая целиком из бега.

Еды у нас с собой никакой не было, поэтому завтракали мы желтыми плодами с придорожного дерева (Виола вовремя заметила его и клялась, што ела такие в Карбонел Даунс). На обед у нас тоже были они, но это все равно лучше, чем ничего.

За спиной у меня висел нож.

Интересно, а охотиться я смогу, если будет время?

Но времени, конечно, не было.

Миновал полдень, настал день. Мир был все такой же пустой и жуткий. Мальчик и девочка бегут по дну долины. Никаких тебе поселений, ни караванов, ни телег, ни даже звуков, способных перекрыть речной ропот, который с каждым часом становился громче и под конец сделался таким, што я собственный Шум не слышал, а штобы переброситься парой слов, приходилось практически кричать.

Впрочем, для разговоров мы были слишком голодны. И слишком устали. И слишком бежали.

Поэтому мы не разговаривали.

А я наблюдал за Виолой.

Пыльный хвост на гряде некоторое время следовал за нами, потом обогнал и к вечеру совсем пропал в отдалении. Виола следила за ним на ходу. Она бежала рядом со мной, морщилась от боли в ногах, растирала их на привале, пила из фляги. Я смотрел на нее.

Теперь, увидев ее наконец, я никак не мог перестать ее видеть.

– Что? – она перехватила мой взгляд.

– Ничего. – Я отвел глаза.

Все равно ведь не знал што.

Река с дорогой выпрямились, склоны долины сделались круче и придвинулись ближе. Назад был небольшой, но все-таки обзор. Никакой армии пока што, никаких всадников. Тишина была чуть ли не страшнее, чем вездесущий Шум.

Спустились сумерки. Позади, за долиной, садилось солнце – над армией, где бы она сейчас ни была… над тем, што осталось от Нового света… што сталось с людьми, вышедшими с ней на бой, и с людьми, в нее вступившими.

Над тем, што сталось с женщинами.

Виола бежала впереди.

Я смотрел, как она бежит.

Только затемно мы наткнулись на еще одно поселение, тоже с пристанью на реке и покинутое. Вдоль обрывка дороги высыпало всего-то пяток домишек, и первым – дом с небольшой лавкой спереди, из таких, где торгуют всякой всячиной.

– Стой! – Она и сама остановилась.

– Думаешь, ужин? – Я едва переводил дыхание.

Она кивнула.

Дверь в лавку слетела только с шестого удара. Нет, в ней точно никого не было, хотя я все равно оглядывался, вдруг нас кто-то сейчас накажет. Унутри оказались в основном жестяные банки, но мы нашли буханку черствого хлеба, какие-то битые фрукты и несколько полосок сушеного мяса.

– Всему этому не больше двух дней, – поделилась Виола с полным ртом. – Здешние наверняка двинули в Убежище вчера или позавчера.

– Слухи про армию – штука сильная, – согласился я, недостаточно прожевав мясо перед тем, как заглотить, и выкашливая немного обратно.

Мы набили животы как можно лучше, а остальное я запихал в Виолину сумку, которую теперь как раз нес сам. Пока запихивал, снова увидел книгу. Лежит там, в пластике… с дырой от ножа насквозь.

Я потрогаал обложку через пакет. Мягкая и едва слышно пахнет кожей.

Книга. Моей ма. Так и шла всю дорогу с нами. Тоже пострадала от ран. Совсем как мы.

Я посмотрел на Виолу. Она встретила мой взгляд.

– Да что такое?

– Ничего. – Я сунул книгу к еде. – Пошли?

Снова дорога. Снова река. Снова к Убежищу.

– Это, возможно, наша последняя ночь на пути, – сказала Виола. – Если доктор Сноу был прав, завтра мы окажемся на месте.

– Ага, – сказал я. – И мир станет другим.

– Опять.

– Да, опять.

Еще несколько шагов.

– У тебя появилась надежда? – У нее в голосе было живое любопытство.

Я пошуровал в Шуме.

– Нет, – сказал. – А у тебя?

Она подняла брови, но покачала головой:

– Нет. Нет.

– Но мы все равно идем.

– Ух, да. Хоть пекло, хоть потоп.

– Может, и то и то.

Солнце совсем село, луны совсем встали – серпики уже поменьше, чем вчера. Небо чистое, звезды на месте, мир тих… только река неуклонно делается громче.

Полночь.

Пятнадцать дней.

Пятнадцать дней до…

До чего?

Мы бежали сквозь ночь, небо медленно проворачивалось назад. Разговоры приутихли – ужин провалился куда надо, и усталость снова брала свое.

Где-то перед зарей на дороге попались две перевернутые телеги – всюду зерно и несколько пустых корзин валяется.

– Они даже подбирать не стали, чтобы не тратить время, – сказала Виола. – Половину на земле оставили.

– Чем не место для завтрака.

Я взял корзину, перетащил туда, где дорога практически нависала над рекой, и сел.

Виола взяла вторую и уселсь рядом. В небе взблескивали полосы света – солнце раздумывало, не пора ли уже на работу. Дорога казала прямо на восход, и река вместе с ней – так и бежали в зарю. Я вынул припасы, которые прихватил из лавки, што-то дал Виоле, што-то принялся есть сам. Потом мы попили из фляг.

Книга. Оставшаяся одежда. Еще – бинок.

Все-таки книга.

Я слышал ее молчание рядом, чувствовал, как оно тянет меня, как отзывается пустота в груди, в животе, в голове. Помнил, как было больно, когда она оказывалась слишком близко, как это было похоже на горе, на утрату, словно я падаю, падаю в ништо… будто оно клещами берет за сердце, и хочется плакать, по-настоящему плакать хочется…

…но сейчас не так.

Не настолько.

Я посмотрел на нее.

Она все равно знает, што у меня в Шуме творится. Я тут один такой, а она день ото дня все лучше его читает, как бы там река ни надрывалась под боком.

Но она просто сидела рядом, ела, ждала, што я сам скажу.

Ждала, пока попрошу.

Потому што именно об этом я и думал.

Когда взойдет солнце, настанет день, в который мы доберемся до Убежища… окажемся там, где много людей – больше, чем я за всю свою жизнь видел вместе; где Шума будет выше крыши, где ты ни в какую не останешься один, если только они там лекарство не нашли… а в этом случае я буду один с Шумом, што даже еще хуже.

Убежище… Мы станем частью города.

Уже не будет Тодда и Виолы рядышком на берегу реки, на рассвете, за завтраком, – единственных двух людей на целом лике планеты.

Кругом будут все, сразу. Последний шанс, наверное.

Штобы заговорить, мне пришлось перестать на нее смотреть.

– Помнишь, как ты эту штуку делала, с голосами?

– Ага, – спокойно ответила она.

Я вынул книгу из пакета.

– А ты смогла бы сделать прентисстаунский голос?

38

Дева кликала меня

– «Мой   самый   дорогой   на   свете   Тодд, – читала Виола, старательно копируя то, как говорил Бен (с ума сойти, как здорово копировала, надо сказать), –   мой милый сын…»

Голос моей ма. Это она говорит.

Я обхватил себя руками и уставился на рассыпанную по земле пшеницу.

«Я начинаю этот дневник в день твоего рождения. В тот день, когда я впервые держу тебя на руках, а не в животе. Снаружи ты пинаешься точно так же, как внутри! И ты – самое прекрасное, что только есть и было на всем белом свете. Ты – самое прекрасное создание в Новом свете, а уж в Новой Елизавете тебе точно нет равных, это как пить дать».

Мое лицо начало угрожающе краснеть, но солнце все равно стояло еще не слишком высоко, и этого никто не увидел.

«Жаль, что твоего отца сейчас здесь нет, но Новый свет и Господь Бог, что видит нас, пожелали забрать его пять месяцев назад после болезни, так что нам с тобой придется подождать, пока мы снова встретимся с ним в жизни грядущей.

Ты очень похож на него. Ну, то есть младенцы вообще-то не сильно на кого-то похожи, кроме младенцев, но можешь мне поверить:  ты очень на него похож. Ты вырастешь высоким, Тодд, потому что твой па был высокий. И ты будешь сильный, потому что он был силен. И еще ты будешь красивый, ох, какой же красивый ты будешь! Леди Нового света даже не догадываются, что их ждет!»

Виола перевернула страницу. Я упорно на нее не глядел. Чувствовал, што и она на меня тоже не смотрит, и нет, я не хотел увидеть у нее на лице улыбку. Сейчас – нет.

Потому што у нас тут творились странные вещи.

Ее слова были не ее слова. Они выходили у нее изо рта и звучали как ложь, но при этом созидали новую правду, творили новый мир, в котором моя ма говорила прямо со мной. Виола говорила не своим голосом, и мир, по крайней мере прямо сейчас, на какое-то время был мой. Он был весь мой, сделанный специально для меня.

«Сейчас я расскажу тебе про место, куда ты пришел, сынок. Оно называется Новый свет. Это целая планета, состоящая целиком из надежды…»

Виола умолкла, всего на секунду, потом продолжала.

«Мы приземлились здесь почти ровно десять лет назад. Мы искали новой жизни, чистой, простой, честной, доброй, ни в чем не похожей на Старый свет, чтобы люди могли жить здесь в безопасности и мире с Богом и его заповедями, в любви к ближнему своему.

Но и борьба тоже была. Я не начну это послание к тебе со лжи, сын мой. Нам пришлося нелегко…

Ох, ты только послушай, пишу сыну, и на тебе –   «пришлося». Такова она, поселенческая жизнь, – на всякие изящества времени нет; так легко скатиться на уровень тех, кто радостно отбросил все манеры. Хотя в  «пришлося» ведь нет особого вреда, ведь правда? Ну, вот и ладно. На том и порешили. Мой первый выбор как матери. Можешь говорить  «пришлося», если захочешь, Тодд. Клянусь, что не стану тебя поправлять».

Виола поджала губы на секунду, но я никак это не прокомментировал, и она продолжала читать.

«В общем, в Новом свете и в Новой Елизавете были и свои трудности. И болезни тоже были. На этой планете есть нечто под названием Шум, и наши мужчины сражаются с ним с самой высадки, однако странно то, что ты и другие мальчики в поселении уже не будете знать разницы. Трудновато мне будет объяснить, какова была жизнь до того и почему она так трудна сейчас, но мы справляемся как можем.

Человек по имени Дэвид Прентисс, у которого есть сынок всего чуточку старше тебя, Тодд, – он один из лучших наших организаторов (если меня не подводит память, на корабле он был одним из комендантов)…»

Здесь Виола снова запнулась. Я подождал, пока она што-нибудь скажет, но она не стала.

«Он убедил Джессику Элизабет, нашего мэра, основать это поселение на другой стороне огромного болота, чтобы Шум остального Нового света нас не достиг, если мы только сами этого не захотим. В Новой Елизавете все равно ужасно Шумно, но это хотя бы все знакомые люди, сынок, люди, которым мы доверяем. Ну, по большей части.

Моя роль тут такова:  я возделываю несколько полей пшеницы к северу от поселения. Поскольку твой па умер, наши друзья, Бен и Киллиан, помогают мне с работой – у них ферма по соседству. Жду не дождусь, когда ты наконец сможешь с ними познакомиться. Так, погоди, вы ведь уже знакомы! Они уже подержали тебя на руках и сказали:   «Привет! А кто это тут у нас?» Всего один день в этом мире, а уже целых два новых друга, каково? Хорошее начало, сын.

Уверена, у тебя и дальше все будет хорошо – ты родился на две недели раньше срока. Явно решил, что с тебя довольно и пора посмотреть, что там мир приготовил для встречи с таким хорошим мальчиком. Я тебя за это не виню:  небо тут такое большое и синее, и деревья зеленые, а еще это мир, где животные разговаривают. Правда разговаривают, Тодд, честно, и им можно отвечать. И вообще тут столько чудес, столько всего тебя ждет, Тодд, что мне просто невыносимо ждать, пока оно начнет происходить. Почему не сейчас? И тебе ведь тоже придется подождать, пока ты увидишь все эти возможности и все, чем ты сможешь заняться».

Виола перевела дух.

– Тут промежуток на странице, – сказала она. – А потом написано «Позже», как будто ей пришлось прерваться. – Она поглядела на меня. – Ты в порядке?

– Да, да, – я как-то очень быстро закивал (сидел, все еще обхвативши себя руками). – Ты продолжай.

Стало светлее, солнце уже уверенно взбиралось на небо. Я немножечко отвернулся от нее, на всякий случай.

«Позже.

Прости, сынок, пришлось отойти на минутку:  приходил наш святой человек, Аарон».

Пауза. Она облизнула губы.

«Нам так повезло с ним, хотя в последнее время он говорит всякие вещи про местных жителей, с которыми я согласиться не могу. Аборигенов зовут спаклами. Это вообще был БОЛЬШОЙ сюрприз для нас. Они такие застенчивые, что первые планировщики еще в Старом свете и даже разведчики вообще не знали, что они тут есть!

Это такие милые создания. Совсем другие и, возможно, примитивные, и мы не смогли обнаружить у них никакой устной или письменной речи. Но я все равно не согласна с теми, кто думает, будто спаклы – это такие животные, а вовсе не разумные существа. А Аарон в последнее время все проповедует, что Господь проложил границу между нами и ними и…

Так. Все-таки это не тема для обсуждания в твой первый день жизни. Аарон свято верит в то, во что верит. Он вообще тут у нас столп веры и был им все эти долгие годы, и на тот случай, если кто-то найдет этот дневник и прочитает, я хочу сказать:  нам очень повезло, что он пришел благословить тебя в этот твой первый день жизни. Понятно?

И еще я скажу в твой первый день, что прежде, чем ты подрастешь, хорошо бы заранее знать, как привлекательна бывает власть, и это – то, что реально отличает мужчин от мальчиков, хотя и не в том смысле, в каком думают большинство мужчин.

И это все, что я здесь скажу. Досужие взгляды и все такое.

Сынок мой, в мире столько чудесного. Не слушай тех, кто будет говорить тебе обратное. Да, жизнь тут, в Новом свете, нелегка, и я даже признаюсь тебе – потому что хочу начать все сначала, с чистого листа и по-честному, – что почти предалась отчаянию. В поселении все куда сложнее, чем я могу тебе сейчас объяснить, и есть вещи, про которые ты все равно скоро сам узнаешь, нравится мне это или нет, и с едой тоже были перебои, и болезнь еще эта… В общем, было совсем тяжело еще до того, как я потеряла твоего па и почти что сдалась.

Но я не сдалась. Из-за тебя, мой милый, прекрасный мальчик, мой чудесный сынок, который, возможно, сумеет изменить этот мир к лучшему, и которого я обещаю растить только в любви и надежде, и который, клянусь, увидит, как в мире все наладится. Клянусь тебе в этом.

Потому что когда я взяла тебя впервые на руки сегодня утром и покормила от тела моего, я почувствовала такую любовь к тебе, что она была почти как боль, почти как будто ни минуты больше не выдержишь.

Но только почти.

И я спела тебе песню, которую мне пела моя мать, а ей – ее мать, и вот она, эта песня…»

И тут, представьте, Виола запела. Вот прямо взяла и запела.

У меня аж мурашки везде высыпали, а на грудь как наковальня упала. Она, ясное дело, слышала мелодию у меня в Шуме, и как Бен пел тоже, потому што вот она песня, льется у нее изо рта как колокольный звон:

Раным-рано поутру, когда солнце встало,

Дева кликала меня во долине низкой,

Ты ж не обмани меня, ты ж да не оставь,

Как ты мог с бедняжкою обратиться так?

Я просто не мог на нее смотреть.

Спрятал голову в руках.

«Это грустная песня, Тодд, но это еще и обещание. Я тебя никогда не обману и никогда не оставлю, и я обещаю тебе это, чтобы ты когда-нибудь мог обещать это другим и знать, что это правда.

Ха, Тодд! Вот ты и заплакал. Заплакал у себя в колыбельке, проснувшись в первый раз в свой первый день. Проснулся и зовешь мир скорей прийти к тебе.

Так что на сегодня я этот дневник откладываю.

Мой сынок зовет меня, пойду к нему».

Виола замолчала. Остались только река и мой Шум.

– Там еще есть, – сказала она, так и не дождавшись, што я подыму голову; пролистнула страницы вперед. – Еще много. Хочешь, чтобы я читала дальше? Или чтобы я прочитала конец?

Конец.

Прочитать последнее, што моя ма написала в тот день, когда…

– Нет, – быстро сказал я.

Мой сынок зовет меня, пойду к нему. Теперь навек в моем Шуме.

– Нет, – повторил я. – Давай пока остановимся на этом.

Я глянул искоса на Виолу: лицо у нее было такое же печальное, как и мой Шум. Глаза мокрые, подбородок дрожит, не сильно, но дрожит, в этом утреннем свете уже видно. Она увидала, што я смотрю, ощутила внимание Шума и поскорей отвернулась к реке.

И тут, в этом утре, в этом свете, я вдруг понял одну вещь.

Одну важную вещь.

Настолько важную, што, когда она вся целиком пришла в голову, мне даже встать пришлось.

Я знал, што она думает.

Я знал, што она думает.

Даже просто глядя ей в спину, я знал, што она думает и чувствует и што происходит у ней унутри.

То, как она повернула корпус, как держит голову, и руки, и книгу эту у себя на коленях, как у нее спина малость задеревенела, когда она услышала все вот это у меня в Шуме.

Я могу это читать.

Я ее могу читать.

Она думала о том, как ее собственные родители прилетели сюда с надеждой, прямо как моя ма. И думала, што надежда в конце нашей дороги – возможно, ложь, как и та, што была в конце дороги у моей ма. И она брала слова своей ма и вкладывала в уста своих ма и па – и слушала, как они говорят, што они ее любят и скучают, и желают, штобы у нее был целый счастливый мир. И она взяла песню моей ма и вплела ее во все остальное. Вплетала, пока та не стала ее собственной печалью.

И ей от этого больно, но это хорошая боль, но все равно боль, но хорошая, но боль.

Ей больно.

Я знал все это.

Я знал, што это правда.

Потому што мог ее читать.

Читать ее Шум, хоть у нее и не было никакого Шума. Я знал, кто она. Я знал Виолу Ид.

Пришлось обхватить голову руками, штобы все это из нее не вывалилось.

– Виола, – прошептал я дрожащим голосом.

– Знаю, – тихо ответила она, еще крепче обхватывая себя руками и глядя в сторону.

Я смотрел, как она сидит там, глядя на реку. Мы ждали, когда заря охватит все небо. Оба знали.

Каждый знал другого.

39

Водопад

Солнце   лезло на небо, река грохотала. Отсюда нам было видно, как она мчится к концу долины, вся в белой пене и бурунах.

Повисшие между нами чары нарушила Виола:

– Ты же знаешь, что там, правда?

Она достала бинок и уставилась вниз по течению. В той же стороне вставало солнце: ей пришлось прикрыть линзы от света.

– Што там? – не понял я.

Она нажала кнопку, другую и снова посмотрела.

– Что ты там видишь?

Она протянула бинок мне.

Река, пена, буруны и дальше…

Дальше конец.

В нескольких милях вниз по течению река заканчивалась прямо в небе.

– Еще один водопад, – сказал я.

– Судя по всему, гораздо больше, чем тот, что мы видели с Уилфом, – кивнула она.

– Дорога должна его как-то обойти. Нам нечего волноваться.

– Да я не про это.

– А про што тогда?

– Про то, – сказала она чуть досадливо от моей тупости, – что у подножия настолько больших водопадов обязаны быть города. Про то, что, если тебе нужно выбрать место для самого первого поселения на планете, долина у водопада, где много сельскохозяйственной земли и воды вдоволь, из космоса будет выглядеть идеальной локацией.

Мой Шум слегка полыхнул, но только слегка. Потому как такое даже думать не сразу осмелишься.

– Убежище?

– На что хочешь спорим, что мы его наконец-то нашли, – сказала она. – Вот дойдем до водопада – и наверняка увидим его оттуда внизу, прямо под нами.

– Ежели бежать, будем тама через час, – сказал я. – Даже меньше.

И она поглядела мне в глаза – в первый раз с тех пор, как читала мне книгу ма.

– Ежели бежать? – она улыбнулась.

Настоящей большой улыбкой.

И што это значит, я теперь тоже знал.

Мы сгребли свои небольшие пожитки и двинули. Куда быстрее прежнего.

Ноги у меня были усталые и содранные. У нее наверняка тоже. Пузыри, все болит, и сердце ноет от всего, што я потерял и по чём тосковал. У нее тоже.

Но мы все равно побежали.

Господи, как мы побежали.

Потому што может быть (заткнись)…

Ну, может же быть (заткнись, я сказал)…

Может быть, в конце дороги правда есть надежда.

Река между тем сделалась прямее и шире, а склоны долины сдвинулись ближе, потом еще ближе. Тот, што с нашей стороны, так придвинулся к дороге, што она сама немного покосилась. Водяная пыль от бурунов висела в воздухе. Одежда наша вскоре намокла, и лица тоже, и руки. Рев воды превратился в гром, заполнил все вокруг, как што-то плотное, тяжелое – но это было совсем неплохо. Он тебя как будто омывал. Смывал Шум прочь.

Пожалуйста, думал я, пожалуйста, пусть Убежище будет внизу водопада.

Ну, пожалуйста.

Потому што Виола оглядывалась на бегу на меня и лицо у нее сияло и она гнала меня вперед эдак вздергивая головой и улыбалась и я думал о том как надежда может тащить тебя вперед заставлять идти но это и опасно тоже это больно и рискованно вот так играть с миром на слабо потому што когда это мир поддавался на слабо?

Пожалуйста, пусть Убежище будет там.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Дорога наконец-то пошла вверх, взлетая над рекой, уже с откровенной яростью бившейся об каменистые пороги. Между нами и ней уже кончились все деревья, просто склон справа забирал вверх, круче и круче, и долина смыкалась, и вот уже нет ничего, кроме реки и обрыва впереди.

– Почти дошли, – воскликнула впереди Виола на бегу; волосы прыгали по шее, солнце прохватывало ее насквозь.

И…

И на самом краю обрыва дорогу вынесло на кромку и резко повернуло вправо и вниз. Вот там-то мы и остановились.

Водопад был огромен. В полмили шириной? Да запросто. Вода в бешенстве белой пены рушилась с утеса на сотни футов отвесно вниз, орошая завесой брызг все и вся, насквозь промочив нас в одно мгновенье, разбросав повсюду радуги, зажженные светом молодого солнца.

– Тодд. – Виола сказала это настолько тихо, што я едва ее расслышал.

Но мне и не нужно было.

И я так знал, о чем она.

А за водопадом открывалась долина, широкая, как само небо, принимая в себя реку, которая снова начиналась внизу. Водопад еще некоторое время несся вперед, белый от гнева, но вскоре разливался, успокаивался и снова становился рекой.

Которая втекала в Убежище.

Убежище.

Наверняка же оно.

Город раскинулся внизу, словно накрытый к пиршеству стол.

– Вот и оно, – сказала Виола.

И я почувствовал, как ее пальцы вплелись в мои.

Водопад слева, брызги и радуги в небе, солнце восходит впереди, внизу – долина. И Убежище. Сидит, ждет.

Мили три до него. Может, четыре, по долине. Но да, оно там.

Шлепать-трепать, оно там.

Я посмотрел кругом. Дорога резко выворачивалась прямо у нас из-под ног, шла вниз, врезалась в склон долины справа и бежала зигзагом круто вниз, все петлями, петлями, прямо как молния, пока не встречалась снова с рекой уже на дне.

И вместе с ней – дальше, в Убежище.

– Я хочу его увидеть. – Виола выпустила мою руку и схватилась за бинок.

Она смотрела, вытирала водяную пыль с линз и смотрела снова.

– Оно прекрасно, – только это она и сказала, и вытерла линзы, и снова стала смотреть.

Где-то через минуту, ни слова не говоря, отдала бинок мне, и так я впервые увидел Убежище.

Водяная взвесь в воздухе была так густа, што вытирай не вытирай, а деталей типа людей там и всего такого все равно не разглядишь, но зато там были здания – разные, всевозможные, в основном вокруг чего-то вроде большой церкви в самом центре, но и другие тоже, большие такие, и настоящие дороги, шедшие из середины под деревьями еще ко всяким зданиям.

Да там их чуть ли не пятьдесят, зданий этих!

Может, даже сто.

Ничего подобного я за всю свою жизнь не видел.

– Должна сказать, – заметила тут Виола, – оно несколько меньше, чем я думала.

Прокричала на самом деле сквозь рев и грохот вот этого всего.

Но я ее все равно не услышал.

Биноком я проследил дорогу назад, от города к нам, и увидел… наверняка заставу с укрепленной оградой, расходящейся от нее в обе стороны.

– Они готовятся, – сказал я. – Готовятся драться.

– Думаешь, она достаточно большая? – Виола встревоженно поглядела на меня. – Думаешь, мы будем в безопасности?

– Смотря по тому, насколько правдивы слухи про армию.

Я инстинктивно оглянулся назад, словно армия уже была там, стояла и ждала, когда мы соблаговолим наконец двинуться вперед. Посмотрел на вершину ближайшего к нам холма. Неплохой обзор оттуда.

– Нужно убедиться.

Мы немного пробежали по дороге в обратном направлении, поискали, где бы удобнее влезть, нашли и полезли. Ноги у меня так и порхали по камням, а в Шуме было чище, чем за много последних дней. Я грустил по Бену, грустил по Киллиану, по Мэнчи, грустил из-за всего, што случилось со мной и Виолой.

Но Бен был прав.

Даже под самым большим водопадом есть надежда.

И возможно, это даже не так больно, в конце-то концов.

Начались деревья. Холм над рекой был изрядно крут, и нам пришлось раздвигать лозы и цепляться за камни, штобы влезть достаточно высоко и увидеть оттуда дорогу, насколько хватит обзора.

Бинок все еще был у меня. Я посмотрел вдоль реки, вдоль дороги, над деревьями. Вытер линзы от мороси – да, даже здесь.

– Видишь кого-нибудь? – поинтересовалась Виола.

Река вдалеке сходилась в точку. Дальше, дальше, дальше…

– Нет, – сказал я. – Не вижу.

Я посмотрел еще и еще. И тогда…

На самом дальнем повороте дороги в самой дальней от нас части долины, в самой глубокой тени, отбрасываемой утренним солнцем, были они.

Темная масса маршировала вперед – настолько далеко, што смотрелась отсюда темной водой, втекавшей в сухое речное русло. Никаких деталей на таком расстоянии, ни людей не видно, ни лошадей толком… только ясно, што это они.

Какая-то масса, течет себе и течет по дороге.

– Насколько она большая? – спокойно спросила Виола. – Насколько выросла?

– Не знаю, – ответил я. – Три сотни? Четыре? Не знаю. Мы слишком далеко, штобы…

Я заткнулся.

– Слишком далеко, штобы точно сказать, – я попытался выдавить улыбку. – Много-много миль.

– Мы их побьем. – Виола тоже устроила на лице улыбку. – Мы бежали, они за нами гнались, а теперь мы их побьем.

– Мы пойдем в Убежище и предупредим ихнего главного, – затараторил я, и Шум взвился от волнения. – У них есть линии обороны, и подход реально узкий, и до того, как армия подойдет, у нас есть еще целый день, а может быть, даже и вечер, и я уверен, тысячи человек там не наберется.

Клянусь, не наберется.

(Но.)

Виола улыбалась самой усталой, самой счастливой улыбкой, какую я только в жизни видел. Она снова взяла меня за руку.

– Мы их побьем.

Но страх уже поднял голову, и мой Шум слегка посерел.

– Ну, мы пока еще не там и не можем знать, в состоянии ли Убежище…

– Не-не-не, – она твердо покачала головой. – Мы их побьем. Слушай меня и радуйся, Тодд Хьюитт. Мы все это время пытались перегнать армию, и знаешь что? Мы с тобой ее таки перегнали!

Она глядела на меня, улыбалась, ждала, што я отвечу.

Шум бурлил счастьем, теплом, усталостью и облегчением, и еще немного беспокойством, но я все равно думал, што она, возможно, права, может, мы победили, и, может, мне стоило бы ее обнять, если бы это не было немного дико, и вообще где-то в глубине я был с ней на самом деле согласен.

– Мы их побьем, – сказал я.

И тогда она уже сама обхватила меня руками и крепко-крепко сжала, словно мы могли упасть, и мы стояли там, на мокром холме, и дышали.

Цветами от нее пахло уже немного меньше, но это ничего.

Водопад рушился вниз из-под нас, и Убежище блестело сквозь зажженную солнцем водяную дымку, а само солнце улыбалось реке над водопадом и превращало ее в ослепительную металлическую змею.

И я отпустил Шум и дал ему вспузыриться искрами счастья, а взгляд побежал по реке, вверх, вверх…

Нет.

У меня каждый мускул в теле прошило, как молнией.

– Что?! – Виола отпрянула, повернулась туда, куда смотрел я, вгляделась. – Что?!!

А потом она увидела.

– Нет, – сказала тихо. – Этого просто не может быть.

По реке шла лодка.

Достаточно близко к нам, штобы разглядеть без бинока.

Разглядеть ружье и робу. Шрамы и праведный гнев. На нас, свирепо загребая воду, словно сам Судный день, нисходил…

…Аарон.

40

Жертвоприношение

– Он   нас   видел? – Голос у Виолы был очень натянутый.

Я еще раз наставил на него бинок. Аарон восстал прямо передо мной, огромный и жуткий. Отодвинул картинку: он на нас не смотрел, просто греб, как машина, выводя постепенно лодку к берегу и к дороге.

Физиономия у него была рваная и совершенно кошмарная, комковатая, кровавая, с дырой в щеке, с новой дырой там, где когда-то был нос, и, несмотря на все это, – свирепая, хищная, алчная, без тени милосердия. Такой не остановится. Никогда, ни перед чем – не остановится.

Война делает из мужчин чудовищ, прозвучал где-то голос Бена.

На нас надвигалось как раз вот такое чудовище.

– Не думаю, што он нас видел, – сказал я. – Пока еще нет.

– Мы можем его обогнать?

– У него ружье, – возразил я. – А дорогу отсюда видно аж до Убежища.

– Тогда не по дороге. Через заросли.

– Между нами и дорогой деревьев слишком мало. Придется очень быстро.

– Я могу очень быстро.

И мы ринулись вниз по склону, оскальзываясь на листве и мокрых лозах, хватаясь за камни, взглядывая сквозь редкую листву на гребущего Аарона. Такую редкую, што и он может нас прекрасно увидеть, если посмотрит в нужном направлении.

– Скорее! – прохрипела Виола.

Вниз…

И вниз…

Скатились на дорогу…

Вляпались с чавканьем в грязь на обочине…

С дороги мы опять потеряли его из виду, там, на реке…

Но всего на секунду…

Потому как вон он…

Течение быстро несло его к нам…

Мы были на полном виду…

И он глядел прямо на нас…

Рев водопада достаточно громок, штобы съесть вас живьем, но я все равно услышал.

Даже будь я на другой стороне планеты – тоже бы услышал.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

И рука потянулась за ружьем.

– Бежим! – заорал я.

Виола со всех ног вдарила к обрыву, я – за ней. Туда, где дорога ныряла вниз и зигзагами падала в бездну.

Пятнадцать шагов… может, двадцать – и мы исчезнем за краем обрыва…

Мы мчались так, будто две последние недели прохлаждались в тенечке, копя силы…

Оглянуться через плечо…

Аарон с ружьем в одной руке…

пытается удержать лодку в равновесии…

она подпрыгивает на порогах, швыряет его взад и вперед…

– Он не сможет, – прокричал я в спину Виоле. – Не сможет грести и стрелять одновременно…

ТРЕСК!

Плюху грязи выбивает из дороги прямо под ногами у Виолы…

Я кричу, она тоже кричит, оба мы инстинктивно пригибаемся…

и бежим быстрее… быстрее…

Тум, тум, тум, тум ногами в землю… Бежать, бежать, бежать, бежать…

Мой Шум пыхтит, как мотор…

Не оглядываться… Пять шагов…

Бежать, бежать…

Три…

ТРЕСК!

И Виола падает.

– НЕТ!!! – кричу я…

А она спотыкается об край дороги, летит на другую сторону и переваливается через…

– НЕТ! – снова кричу я и прыгаю за ней…

Мчу носом вперед по крутому склону, едва перебирая под собой ногами, туда, где она катится в…

Нет…

Только не это… Только не сейчас… Не когда мы уже почти… пожалуйста, нет…

Ее тащит к каким-то низеньким кустам на обочине… она с хрустом врезается в них и остается там, в пыли, лицом вниз…

Я едва успеваю остановиться рядом, я почти не управляю своим движением, падаю в этот кустарник на колени, хватаю ее, переворачиваю на спину, ищу кровь, рану, твержу: «Нет, нет, нет…

нет, нет…»

Я почти слеп от ярости и отчаяния и ложного обещания надежды и нетнетнет…

И она открывает глаза.

Открывает глаза, хватает меня, говорит слабо: «Я не ранена! Я цела!»

– Нет? – Я зачем-то ее трясу. – Точно нет?

– Я просто упала. Честное слово, я увидела, как пуля пролетела у меня прямо перед глазами, и упала. Да цела я!

Я дышу тяжело, дышу, дышу…

– Слава богу, – говорю. – Слава богу.

А мир вокруг крутится, и мой Шум вместе с ним.

Она уже подымается на ноги, а следом и я – стоим в кустах и смотрим на дорогу внизу.

Слева с утеса рушился водопад; дорога была сразу и сзади, и спереди, потому што как раз здесь начинала складываться в гармошку и резкими зигзагами спускаться к подножию водопада.

Чистый прострел от и до.

Никаких деревьев, только этот вот самый низкий кустарник.

– Он нас запросто снимет, – сказала Виола, взглядывая вверх, на перевал, где Аарон уже наверняка добрался до берега, шагает через ревущую воду, прямо по ней шествует, пророк наш, штоб его.

– ТОДД ХЬЮИТТ! – снова донеслось оттуда, слабовато из-за грома водопада, но так, будто вся вселенная орала на нас в один голос.

– Тут негде прятаться. – Виола обшаривала взглядом окрестности. – До самого дна – негде.

Я тоже зарыскал глазами по местности. Склоны слишком крутые, дорога слишком открытая, кустов на обочинах зигзага слишком мало.

Да, прятаться решительно негде.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Виола показала наверх:

– Можно попробовать добраться до тех деревьев на вершине холма… Но там слишком высоко…

Я прямо слышал, как надежда умирает у нее в голосе.

Я завертелся по сторонам, глядя, высматривая…

И вдруг увидел.

Маленькая тропинка, тощая, едва видная, отделялась от первого же зигзага и бежала прямо к водопаду. Буквально через несколько футов она исчезала, но я все равно провел взглядом до той точки, куда она, по идее, должна была вести.

Линия эта упиралась в бок скалы.

Под острым углом, в место, почти скрытое под водопадом. В каменную полку или карниз, которого отсюда почти не видать.

В полку под стеной падающей воды.

Я выбрался из кустов обратно на дорогу: тропинка хитро пропала из виду.

Как и сам уступ.

– Что там такое? – спросила Виола.

Я полез обратно, в кусты.

– Вон там, – показал пальцем. – Видишь?

Она прищурилась. Водопад отбрасывал на уступ немного тени, притемняя конец тропы.

– Отсюда ее видно, – объяснил я, – а с дороги – нет. Мы сможем спрятаться.

– Он услышит тебя, – покачала она головой. – И придет за нами.

– Только не за грохотом водопада. И я закрою Шум.

Наморщив лоб, она посмотрела вниз, на дорогу к Убежищу, потом вверх, туда, где в любую секунду должен был появиться Аарон.

– Мы же так близко… – пробормотала она.

Я схватил ее за руку и потащил:

– Идем! Посидим там. Только пока он не пройдет. Только до темноты. Если нам повезет, он подумает, што мы полезли туда, к деревьям.

– Зато если найдет нас, мы пропали.

– А если побежим к городу, он нас пристрелит. – Я заглянул ей в глаза: – Это шанс. У нас будет шанс.

– Тодд…

– Идем со мной. – Я смотрел прямо в нее и со всей твердостью, на которую только был способен, вливал надежду ей в сердце – столько, сколько вообще было в моем собственном. Ты же не оставь… – Обещаю, я приведу тебя сегодня к вечеру в Убежище.

Я сжал ей локоть.

Ты ж не обмани меня…

– Я тебе обещаю!

Она так же посмотрела в ответ, прямо в меня, слушая меня всего, всё вокруг, а потом быстро и резко кивнула, и мы оба кинулись к началу тропки, перепрыгнули через кустарник туда, где она должна продолжаться…

– Тодд Хьюитт!

Он был уже почти над нами.

Мы выбрались на откос прямо у кромки водопада… сзади была стена горы… впереди – стена воды…

Я шагнул к краю… и вынужден был поскорей отклониться назад, прямо на Виолу, потому што камень из-под ног уходил отвесно вниз…

Она вцепилась мне в рубашку и удержала…

А водопад рушился, рушился прямо перед нами и разбивался о твердые, острые скалы внизу…

А полка, ведущая под водопад, – да, она была там… а до нее – целый прыжок через пустоту.

– Этого куска я оттуда не видел.

Виола схватила меня за пояс, а не то мы бы с ней покатились куда глаза не глядят.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Так близко… Боже, так близко…

– Сейчас или никогда, Тодд, – сказала она мне в ухо.

И отпустила.

И я прыгнул.

И оказался в воздухе.

И закраина водопада промелькнула у меня над головой… а я приземлился… обернулся… поймал Виолу, которая уже летела следом, и мы с ней упали спиной вперед на уступ за водой. Вместе.

И остались там, пыхтя и слушая.

Какую-то секунду мы слышали только грохот воды над нами…

А потом, слабо, супротив всему:

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Словно за мили и мили от нас.

Виола лежала прямо поверх меня; я тяжело дышал ей в лицо, а она – мне. Так же тяжело.

Мы смотрели в глаза друг другу.

Для Шума тут было слишком громко.

Прошла секунда. Она уперлась руками в пол и встала, потом посмотрела вверх и ахнула.

– С ума сойти, – услышал я.

Перекатился, сам поглядел наверх.

И правда с ума сойти.

Уступ был не просто какой-то там уступ. Он уходил глубоко за водопадом куда-то вдаль. Мы стояли в самом начале тоннеля, одна стена которого была, как обычно, из камня, зато другая – из чистой белопенной воды, несшейся мимо так стремительно, што казалась практически твердой.

– Пошли, – сказал я и зашагал по карнизу дальше, то и дело оступаясь на мокром камне.

Коридор был такой скользкий, што мы старались держаться как можно ближе к другой, скальной его стороне, подальше от этого живого белого грома.

Звук тут был потрясающий. Всепоглощающий, вездесущий, плотный, хоть руками его трогай, хоть зубами грызи.

Такой громкий, што весь Шум пропадал напрочь.

Такой громкий, што тише я себя в жизни не чувствовал.

Мы крались по полке за водопадом, перебираясь через уступы и лужи, в которых росло што-то зеленое. С каменного потолка свешивались корни один бог знает каких растений.

– Тебе не кажется, что вот это похоже на ступени? – прокричала Виола, но голос из-за грохота воды получился совсем тихий.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Словно за полмира от нас.

– Он нас нашел?

– Не знаю, – ответил я. – Не думаю.

Лик утеса был неровен, уступ впереди полого круглился. Мы уже оба промокли насквозь, а вода была холодна, да и цепляться за корни, штобы не упасть, оказалось не слишком легко.

Вскоре карниз резко ушел вниз, расширился, высеченные в камне ступени стали явственней. Это уже была почти настоящая лестница.

Кто-то побывал здесь до нас.

Мы спускались. Вода бесновалась в какой-то паре дюймов. Вот и дно.

– Ох ты! – сказала у меня за спиной Виола.

Я понял, што она тоже смотрит вверх.

Лестница внезапно кончилась, коридор распахнулся в обе стороны сразу, превратившись в пещеру со стенами из воды. Камень уходил далеко вверх над головой, водопад рушился живой дугообразной стеной, словно исполинский дышащий парус, замыкая и стену позади, и пол у нас под ногами. Но «ох ты» было не про это.

– Церковь, – сказал я.

Это и вправду была церковь. Кто-то принес сюда или вырезал прямо здесь из камня четыре ряда простых скамей с проходом посередине, все лицом к камню повыше – кафедре с плоским верхом, на которой проповедник мог стоять и вещать на фоне ослепительно-белой водной стены, низвергающейся с неба на землю. Утреннее солнце превратило ее в сотканное из звед покрывало, разбрасывающее по пещере горсти искр – по всем мокрым поверхностям. На противоположной стене красовались вырезанные в камне большой круг и сбоку еще два, поменьше: Новый свет и его луны, наш новый дом, заповеданный поселенцам Господом, каким-то образом выведенный водоотталкивающей белой краской, почти светящейся на поверхности скалы. Картина взирала на церковь чуть сверху и даже озаряла ее.

Храм за водопадом.

– Она прекрасна, – сказала Виола.

– Она заброшена, – сказал я.

После первого потрясения – не каждый день на ровном месте находишь церковь! – я увидел, што несколько скамей свернуты со своих мест да так и оставлены, а по стенам везде што-то написано… где-то вырезано инструментами, а где-то намалевано той же водоотталкивающей краской, што и картина с Новым светом. В основном всякий бред: П.М + М.А., Уиллц и Шиллц навеки, Оставь надежду всяк сюда чего-то там.

– Дети, – сказала Виола. – Прятались тут, устроили свое тайное место.

– Да? Дети такое делают?

– У нас на корабле была неиспользуемая вентиляционная шахта, в которую мы тайком лазали, – сказала Виола, глядя по сторонам. – Изрисовано было куда хуже, чем здесь.

Мы, раскрыв рот, бродили по пещере. Конек крыши, где вода спрыгивала с утеса, был добрых футах в тридцати над нами, а карниз – футов пятнадцати в ширину.

– Это наверняка естественная пещера, – сказал я. – Они нашли ее и решили, што это типа чудо такое.

Виола скрестила руки на груди:

– А потом, видимо, поняли, что в качестве церкви она недостаточно удобна.

– Слишком сыро. Слишком холодно.

– Уверена, это было, когда они впервые сели на планету. – Она смотрела на белый Новый свет на стене. – Самый первый год. Все такое новое, полное надежды. – Она сделала полный оборот, вбирая всю картину целиком. – Пока реальность не показала свое настоящее лицо.

Я тоже медленно повернулся вокруг своей оси. Я прямо видел, што они себе думали. Это солнце за водой делало все слепяще-белым и таким громким и одновременно тихим, што даже безо всякой кафедры и скамей все равно чувствуешь, што ты вошел в храм. Святое место, даже если ни один человек его никогда не увидит.

А за скамьями… просто ничего не было. Просто обрыв в полтораста футов высотой и скалы внизу.

Стало быть, это здесь мы будем ждать…

И здесь нам придется надеяться.

В церкви за водой.

– Тодд Хьюитт! – едва слышно долетело до нас по тоннелю.

Виола заметно содрогнулась.

– И что мы теперь будем делать?

– Подождем до ночи. Потом выберемся, и бежать. Надеясь, што он нас не увидит.

Я сел на каменную скамью, Виола – рядом. Сняла сумку через голову и опустила на пол.

– А вдруг он найдет тропинку?

– Будем надеяться, не найдет.

Сплошная надежда, куда ни глянь.

– Но что, если найдет?

Я полез за спину и вытащил нож.

Нож.

Мы оба уставились на него. Свет белой воды играл на лезвии, капли влаги мигом осыпали клинок, сливаясь, дрожа, превращая его в светоч не хуже фонарика.

Нож…

Мы просто сидели молча и смотрели, как он сияет посреди тайной церкви.

– Тодд Хьюитт!

Виола метнулась взглядом ко входу; руки невольно прыгнули к скулам, словно пытаясь спрятать лицо, защитить, укрыть; зубы скрипнули.

– Да чего он от нас хочет?! – взорвалась вдруг она. – Если армия идет за тобой, что ему от меня-то нужно? Почему он в меня стрелял? Не понимаю!

– Сумасшедшим объяснения не требуются, – сказал я.

А в Шуме вспыхнула картинка: жертвоприношение. Еще давно, на болоте, он хотел принести ее в жертву. Знак, говорил. Дар божий.

Уж не знаю, услыхала ли это Виола или сама вспомнила, только она покачала головой и сказала:

– Вряд ли это я – жертва.

– Чего?

Она повернулась ко мне, лицо растерянное.

– Не думаю, что жертва – я. Он держал меня во сне почти все время, пока я была с ним, а когда просыпалась, я все равно видела у него в Шуме… странные вещи. Бессмысленные.

– Он псих, – возразил я. – Самый чокнутый из всех, кого я в жизни встречал.

Она замолчала и только сидела и смотрела в стену водопада.

Потом протянула, не глядя, руку и взяла мою.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Ее ладонь и мое сердце дернулись одновременно.

– Ближе, – прошептала она. – Он все ближе.

– Он нас не найдет.

– Найдет.

– Значит, мы с этим разберемся.

Оба, не сговариваясь, посмотрели на нож.

– Мы же почти дошли, – высоко и ломко произнесла она. – Почти дошли.

– Мы еще дойдем.

– ТОДД ХЬЮИТТ!

На сей раз заметно громче.

Он нашел тоннель.

Я сомкнул пальцы на рукояти, посмотрел на Виолу. Ее взгляд впился в жерло тоннеля, и столько в нем было страха, што у меня заболело в груди.

Я сжал нож покрепче.

Если он только притронется к ней…

И мой Шум откатил волной к самому началу путешествия, к Виоле, еще до того как она што-то сказала… к Виоле, назвавшей мне свое имя… к Виоле, говорящей с Хильди и Тэмом… копирующей речь Уилфа… схваченной и украденной Аароном… встречающей меня из пучин сна в доме у доктора Сноу… дающей обещание Бену… говорящей голосом моей ма… меняющей весь мой мир, пусть и немного.

Ко всему, через што мы с ней вместе прошли…

Как она плакала, когда мы бросили Мэнчи…

Как сказала, што я – все, што у нее осталось…

Как я понял, што могу ее читать, несмотря ни на какую тишину.

Как подумал, што Аарон подстрелил ее там, на дороге.

Как себя чувствовал в эти несколько страшных секунд.

Каково это было – потерять ее.

Больно, нечестно, несправедливо.

Гнев.

И пусть бы это лучше был я.

Мой взгляд упал на нож в руке. О да, она была права.

Я понял, как оно все было на самом деле… сколь бы безумной ни казалась сама эта мысль. Она – не жертва. Нет, не она.

Ежели один падет, все мы падем.

– Я знаю, чего он хочет, – сказал я и поднялся.

– Чего?!

– ТОДД ХЬЮИТТ!

Уже точно в тоннеле.

Бежать некуда.

Он идет.

Виола вскочила. Я встал между ней и входом.

– Спрячься за одной из скамей, – сказал я. – Быстрее.

– Тодд…

Я сделал шаг, другой – рука так и осталась у нее на локте и упала, только когда стало уже слишком далеко.

– Куда ты? – Голос натянулся струной.

Я вонзил взгляд в водяной тоннель, откуда мы пришли. В любую секунду…

– ТОДД ХЬЮИТТ!

– Он же тебя увидит! – воскликнула она.

Я выставил вперед нож… Нож, уже принесший столько неприятностей. Нож, наделенный такой властью.

– Тодд! Что ты делаешь?

Я обернулся к ней:

– Он тебя не тронет. Только не теперь, когда я знаю, чего он хочет.

– Но чего же он хочет?

Она стояла там, среди каменных скамей. Белая планета с лунами лили на нее свой тихий свет, белая стена воды – свой. Я видел ее лицо и то, о чем говорило ее тело, пока она стояла и смотрела на меня, – и я все еще знал, кто она такая, Виола Ид, чья тишина не означает пустоты… и никогда не означала.

Я посмотрел ей в глаза:

– Я встречу его как мужчина.

И хотя тут было слишком громко, штобы расслышать Шум, и читать мои мысли она никак не могла, она ответила мне взглядом…

И я увидел, што она поняла.

Выпрямилась, словно стала чуточку выше.

– Я не стану прятаться. Если ты нет – то и я нет.

Все, больше мне ничего было не надо.

Я кивнул:

– Готова?

Взгляд. Кивок, один, быстрый.

Я повернулся к тоннелю.

Закрыл глаза.

Набрал воздуху в грудь.

И всем воздухом, какой был в моих легких, всем Шумом в голове до последней ноты, я откинул спину назад и взревел во всю мощь…

– ААРОН!!!!!

А потом открыл глаза и стал ждать, когда он появится.

41

Ежели один из нас падет…

Сначала   показались   ноги. Они слегка поскальзывались на мокрых ступенях, но не торопились. Никуда не спешили, теперь, когда он знал, где мы. Знал, што мы здесь.

Нож в правой руке. Левая свободна, но наготове. Я стоял в проходе между скамейками, практически в самом центре церкви – постарался туда встать. Виола – за мной, в одном из рядов.

Я готов.

Я понимаю, што да, и правда готов.

Все, што было до сих пор, вело меня сюда, в это самое место: нож в руке и есть што спасать.

Кого спасать.

Если выбор будет между ней и ним, это будет совсем не выбор. А етьская армия может пойти и выеть себя в полном составе. Так што я готов. Больше, чем когда-либо.

Потому што знаю, чего он хочет.

– Давай, – сказал я вполголоса.

Нам явились Аароновы ноги, потом руки: одна с ружьем, вторая опирается о стену. И наконец его лицо. Жуткое, невозможное лицо.

Наполовину вырванное с мясом, сквозь дыру в щеке торчат зубы, на месте носа – еще дыра, зияет. Вообще ничего человеческого не осталось.

И все вот это еще и улыбалось.

Вот тут-то весь страх на меня и навалился.

– Тодд Хьюитт, – почти поздоровался он.

Я поднял голос над ревом воды, постаравшись, штобы он не дрожал.

– Можешь бросить ружье, Аарон.

– Уже можно, правда? – Его глаза расширились, охватив еще и Виолу позади меня.

Я не оглянулся, но знал, што она храбро смотрит в этот кошмар, со всей стойкостью, какая в ней только есть.

И от этого я словно стал сильнее.

– Я знаю, што тебе надо, – бросил я. – Догадался.

– Неужели, юный Тодд? – И тут Аарон невольно заглянул в мой Шум, в то, што от него еще оставалось за громом воды.

– Она – не жертва, – сказал я.

Он промолчал, но шагнул под своды церкви, пожирая глазами крест, скамейки, кафедру.

– И я тоже не жертва, – продолжал я.

Улыбка зла расцвела шире. Новая прореха раскрылась с краю старой, потекла кровь.

– Быстрый ум – приспешник диавола.

Это он так со мной согласился, надо понимать.

Я уперся попрочнее ногами в пол.

Он двинулся вкругаля к той части церкви, где стояла кафедра… которая ближе к обрыву.

– Это ты, – сказал я. – Жертва – ты.

И открыл свой Шум, насколько мог громче, штобы оба – и он, и Виола – увидели, што я говорю правду.

Потому што Бен показал мне тогда в своем Шуме… когда я уходил с фермы… как в Прентисстауне мальчик становится мужчиной… и почему мальчики, которые стали мужчинами, не общаются с теми, которые еще нет… почему мальчики, обретшие мужество, теперь сообщники в преступлениях Прентисстауна…

Причина в том…

Она в том…

И я заставил себя это произнести:

– Для этого нужно убить другого человека. Самому.

Все те мужчины, которые исчезли из города. Пытались исчезнуть. Никуда они на самом деле не исчезали.

Мистер Ройал, наш старый учитель, который крепко принял виски и застрелился в школе, на самом деле не стрелялся. Его убил Себ Манди в свой тринадцатый день рожденья. Заставил встать к стенке и нажал курок, а весь остальной Прентисстаун смотрел. Мистер Голт, чье стадо овец мы приютили, когда он сбежал две зимы назад, только попробовал сбежать. Его поймал на болотах мэр Прентисс и во исполнение договора со всем остальным Новым светом казнил. Правда, он подождал тринадцатого дня рождения своего сынка, мистера Прентисса-младшего, и отдал мистера Голта ему на потеху – в подарок, пытать. Одного и беспомощного.

И все остальные тоже. Мальчики, которых я знал, убивали мужчин, которых я знал, штобы самим стать мужчинами. Если ко дню рождения у мэровых людей был наготове пойманный беглец, што ж отлично. Если не было, они просто брали из города любого, кто им не нравился, и говорили, што он исчез.

Жизнь человека отдавали мальчику, штобы он положил ей конец, сам, без посторонней помощи.

Один мужчина умер – другой мужчина появился на свет.

Все сообщники. Все виновны.

Кроме меня.

– О господи, – прошептала Виола.

– Но мне же предстояло стать другим, да? – поинтересовался я.

– Ты был последним, Тодд Хьюитт, – ответил Аарон. – Последний солдат совершенного войска Господня.

– Вряд ли богу есть какое-то дело до вашей армии, – сказал я. – Положи ружье, Аарон. Я знаю, што должен сделать.

– Но кто ты, Тодд Хьюитт? – Аарон склонил голову набок и еще шире раззявил свою невозможную улыбку. – Вестник ты? Или лгун?

– Прочти меня, – сказал я. – Если не веришь, што я могу это сделать, – прочти.

Он уже был у кафедры, смотрел на меня оттуда, протягивал Шум сквозь грохот водопада, толкал его ко мне, хватал што мог… жертва и совершенный   промысел   Господень и мученичество   святого…

Я слышал.

– Возможно, юный Тодд… – молвил он. – Возможно.

И положил ружье на кафедру.

Я сглотнул и покрепче взялся за нож.

Но он обратил взгляд на Виолу и коротко хохотнул.

– Ан нет, – сказал. – Маленькие девочки попытаются воспользоваться ситуацией, правда?

И небрежно выбросил ружье в стену воды.

Так быстро, што мы даже не увидели, как оно пропадает за краем обрыва.

Но ружья не стало.

Только я и Аарон. И нож.

Он раскрыл руки, раскинул их в стороны… ох ты ж господи, встал в позу проповедника, как у себя на кафедре, дома, в Прентисстауне. Прислонился к кафедре спиной, обратил ладони вверх и очи горе – к белому сияющему своду воды над нами.

Губы безмолвно зашевелились.

Он молился.

– Ты чокнутый, – едва выговорил я.

– Я благословенный, – ответил он.

– Ты хочешь, штобы я тебя убил!

– Неверно, Тодд Хьюитт. – Он шагнул по проходу ко мне. – Ненависть – вот где ключ. Ненависть толкает нас вперед. Ненависть есть пламень, очищающий воина. Солдат должен ненавидеть.

Еще шаг.

– Я не хочу, чтобы ты меня просто убил. Я хочу, чтобы ты умертвил меня из ненависти.

Я отступил.

Мелькнула улыбка.

– Возможно, мальчик обещает больше, чем сумеет сделать.

– Почему? – Еще шаг назад; Виола тоже отступила, назад и в обход, под рельеф с Новым светом. – Зачем ты это делаешь? Какой в этом смысл?

– Господь сам указал мне путь.

– Я уже почти тринадцать лет в этом мире, – сказал я, – и слышал только людей.

– Через людей действует Всевышний, – возразил он.

– И зло тоже, – отозвалась сзади Виола.

– Ах, – промурлыкал Аарон. – Оно еще и разговаривает. Слова соблазна, дабы усыпить…

– Заткнись! – крикнул я. – Не смей с ней говорить.

Я уже миновал последний, самый задний ряд скамей. Вправо, Аарон – за мной, медленный круг. У него руки все так же крестом, мой нож – все так же вперед; Виола сзади, водная морось окутывает все. Пещера неспешно поворачивалась вокруг нас, уступ был скользкий, пронзенная солнцем стена воды сияла белым светом.

Рев, постоянный рев.

– Ты был последним испытанием, – сказал Аарон. – Последний мальчик, который довершит нас до целого. С тобой в армии больше не останется слабых звеньев. Мы воистину станем благословенны. Ежели один из нас падет, Тодд, мы все падем. Все должны пасть. – Он сжал кулаки и снова возвел очи к потолку. – Дабы все возродились! Дабы мы могли взять этот проклятый мир и переделать его…

– Я бы не стал, – перебил я, и он поморщился от досады. – Я не стал бы никого убивать.

– О да, Тодд Хьюитт! И именно поэтому ты такой особенный. Мальчик, который не желал убивать.

Я украдкой глянул вбок, на Виолу. Мы до сих пор двигались по кругу. И мы с Виолой приближались к той его стороне, в которой был вход.

– Но Господу угодна жертва, – продолжал вещать Аарон. – Бог требует мученика. И кто лучше годится для такого особенного мальчика, чем божий глашатай?

– Ничего тебе бог не говорит, – сказал я. – Хотя в то, што он хочет твоей смерти, я, пожалуй, верю.

Глаза у него стали такие дикие и пустые, што меня холод пробрал.

– Я буду святым. – Огонь тлел у него в голосе. – Это мое предназначение.

Он уже дошел до конца прохода и продолжал двигаться вдоль последнего ряда скамей.

Мы с Виолой все еще пятились. Вот почти и тоннель…

– Но как же вдохновить мальчика? – Глаза Аарона были как черные дыры. – Как подвести его к грани мужества?

И его Шум обрушился на меня, гулкий, как гром.

Глаза у меня чуть не выскочили из орбит. Желудок упал в ноги.

На плечи рухнула такая тяжесть, што все силы будто разом покинули тело. Я увидел. Это была фантазия, ложь, вранье, но фантазии у мужчин такие же живые, как их правда, и я увидел ее всю, до последней детали. Он собирался убить Бена. У меня на глазах.

И тем самым принудить меня убить его. Так они собирались добиться своего. Доделать армию. Сделать меня убийцей. Убив для этого Бена.

Заставив меня смотреть.

Пробудить во мне достаточно ненависти, штобы я кинулся убивать Аарона.

В моем Шуме поднялся рокот, достаточно громкий, штобы…

Ах ты етьский кусок го…

– Но тут Господь в милосердии своем подал мне знак. – Аарон смотрел на Виолу; глаза в пол-лица, кровь течет из дыры, откуда раньше торчал острым клювом нос. – Девочку. Дар небес.

– Не смей на нее смотреть! – заорал я. – Не смей на нее глаза подымать!

Аарон поворотился ко мне – улыбка никуда не делась.

– Да, Тодд, да. Это твой путь, и ты пройдешь его до конца. Мягкосердечный мальчик, который не мог убивать. За что же он убьет? Кого будет защищать?

Еще шаг назад. Тоннель еще ближе.

– Когда ее проклятое, злое безмолвие осквернило наши болота, я подумал, что Господь послал мне жертву, что это я должен ее принести. Последний очаг сокрытого зла, который я уничтожу и очищу всех нас. – Он опять свесил голову набок. – Но затем ее истинное назначение открылось мне. – Взгляд на Виолу, снова на меня. – Тодд Хьюитт, защитник беспомощных.

– Она далеко не беспомощна, – предупредил я.

– И тут ты сбежал. – Аарон как будто даже удивился. – Ты сбежал вместо того, чтобы исполнить свою судьбу. – Глаза его взмыли к своду. – Сделав победу над тобой еще сладостней.

– Ты еще не победил, – вставил я.

– Неужели? – Улыбка. – Приди ко мне, юный Тодд. Приди с ненавистью в сердце.

– Приду, – сказал я. – Я сделаю это.

Еще шаг назад.

– Ты был уже на краю, юный Тодд. Тогда, на болоте: нож воздет, я убиваю девочку… но нет. Ты заколебался. Ты ранил, но не убил. А потом я украл ее у тебя, и ты гнался за мной, как я того и хотел, страдая от нанесенной мной раны… но опять недостаточно. Ты выбрал пожертвовать любимым псом, но не видеть, как она страдает. Ты дал мне сломать пополам его живое тело, но не подчинился своей судьбе.

– Закрой пасть! – крикнул я.

Он простер ко мне руки:

– Вот он я, Тодд. Исполни, что дóлжно. Стань мужчиной. – Он опустил голову и уперся взглядом в меня. –   Пади!

Я сжал губы.

Выпрямился.

– Я уже мужчина, – сказал.

И Шум подтвердил мои слова.

Он вытаращился на меня… словно насквозь.

И – вздохнул.

Я его разочаровал.

– Пока не мужчина, – обронил Аарон, изменившись в лице. – Может, и никогда не будешь.

Я остался, где был, не отступил.

– Жаль.

И он бросился на меня.

– Тодд! – взвизгнула Виола.

– Беги! – заорал я.

Но нет, я не отступил. Я прыгнул вперед.

И начался бой.

Я метил в него, ножом вперед, он – в меня, но в последнюю секунду я свернул, дал ему влететь всей тушей в стену…

Он развернулся, оскалился, размахнулся ручищей, штобы врезать мне, но я нырнул, рубанул ножом, прорезал ему предплечье, но его это даже не замедлило…

Тут же навстречу мне полетел второй кулак и поймал под челюсть… опрокинул навзничь.

– Тодд! – снова закричала где-то Виола.

Я спиной пришел на последнюю каменную скамью и весьма крепко, но не отключился.

А он уже разворачивался к Виоле…

Которая стояла на нижней ступеньке летницы.

– Беги! – закричал я ей, но у нее в руках был большой плоский камень, и с гримасой натуги и гневным рыком она швырнула его в Аарона.

Он попытался пригнуться и отклонить его рукой, но поймал вместо этого ровно посередь лба и, шатаясь, ловя равновесие, отступил… отступил к передней части церкви – к краю…

– Скорей! – крикнула мне Виола.

Я поднялся…

Но и Аарон удержался на ногах…

Морда вся в крови…

Рот раззявлен в вопле…

Пригнувшись, он пауком прянул вперед, ухватил Виолу за правую руку…

Она отвесила ему яростного тумака левой, испачкала ее в крови…

Он, конечно, не отпустил…

Я уже несся к ним, крича…

Нож наготове…

Но свернул… опять свернул, да, убрал нож в последнюю минуту, просто врезался в него с разбегу.

Мы приземлились на лестницу. Виола дальше всех, я – на Аарона. Он заколошматил меня кулаками по голове, потом подался вперед этой своей жуткой харей и впился мне зубами в открытую шею…

Я заорал, отпрянул, ударил…

Выдрался, пополз на заднице назад, в церковь, держась за горло… Он опять кинулся на меня… Громадный кулачина встретил мой глаз… Голову отбросило назад.

Я закарабкался через ряды скамей к кафедре… Еще удар!

Поднял было руку с ножом, штобы заблокировать его, – лезвием в сторону, да, – но он меня снова достал.

Назад по проходу…

Мокрый камень скользил…

В третий раз его кулак повстречал мое лицо…

Два зуба расстались с челюстью…

И я почти упал…

А потом совсем упал…

Спиной и затылком об кафедру…

И выронил нож.

Тот с лязгом запрыгал к обрыву. Бесполезный, как всегда.

– Твой Шум тебя выдал! – взревел Аарон. –   Шум тебя выдал! – Он встал, возвышаясь надо мной. –   С того мгновения, как нога моя ступила в это святое место, я знал, как это будет.

Он стоял в ногах, глазея на меня сверху, кулаки в моей крови, рожа – в его.

– Ты никогда не станешь мужчиной, Тодд Хьютт. Никогда!

Краем глаза я видел Виолу: она лихорадочно озиралась в поиске еще камней…

– Я уже мужчина, – сказал я, но я пал, я потерял нож, у меня сорвался голос, я зажимал рукой кровоточащую шею.

– Ты ограбил меня, украл мою жертву! – Глаза у него превратились уже совсем в какие-то горящие карбункулы, а Шум полыхал таким раскаленным красным, што даже вода до него не долетала, обращаясь в пар. – Я убью тебя. И ты умрешь, зная, что ее я убивал медленнее.

Я стиснул зубы.

И начал подыматься на эти чертовы ноги.

– Идешь – так иди, – прорычал я.

Аарон издал рев и шагнул… Ручищи протянуты ко мне… Мое лицо медленно возносилось им навстречу…

И тут Виола ТРЕСНУЛА его сбоку по черепу камнем, который едва могла поднять…

Он зашатался… Накренился, удержался… снова зашатался… Но не упал. Эта сволочь даже не упала!

Ну да, качался, но не падал. Между мной и Виолой. Распрямлялся, будто многоножка раскручивалась, спиной к Виоле, но все равно возвышался над ней, как гора, из головы уже целая река крови бежала, но он стоял, высоченный, как кошмар…

Чудовище.

– Ты не человек, – выдавил я.

– Я уже говорил тебе, юный Тодд… – Голос был тих и жуток, зато Шум горел такой чистой яростью, што чуть не отбросил меня назад. – Я святой.

Он выбросил руку в сторону Виолы, даже не глядя на нее, приехал ей кулаком в глаз, швырнул на пол, и она кричала и падала падала падала, переваливалась через скамью, голова ее с треском встречала камень…

И больше не подымалась.

– Виола!

Я прыгаю мимо него…

Он пропускает меня…

Я рядом с ней…

Ноги задраны на каменный блок скамьи…

Голова лежит на каменном полу…

Струйка крови течет с нее, непонятно откуда…

– Виола! – Я поднимаю ее…

Голова безвольно болтается… падает назад…

– ВИОЛА!

Сзади несется какой-то глухой рокот…

Смех.

Он смеется.

– Ты должен был предать ее. Так было заповедано.

– ЗАТКНИСЬ!

– А знаешь почему?

– Я ТЕБЯ УБЬЮ!

Он понижает голос до шепота, но от этого шепота у меня дрожь идет по всему телу, словно он отдается в костях…

– Ты уже пал.

И мой Шум вспыхивает алым. Убийственно алым.

– Да, Тодд, – шипит Аарон. – Да, выход есть.

Я мягко кладу Виолу на пол, распрямляюсь и смотрю на него. Моя ненависть настолько велика, што заполняет собой всю пещеру от края до края.

– Давай, мальчик, иди. Очисти себя.

Нож валяется в луже воды… У самого края, за кафедрой, позади Аарона… Там, где я его уронил… Я слышу, как он зовет меня.

Возьми меня, говорит он.

Возьми меня и пусти в дело.

Аарон раскрывает объятия:

– Убей меня. Стань мужчиной.

Мне не нужна свобода, говорит нож.

Никогда не отпускай меня.

Ты же не оставь…

– Прости, – шепчу я, хотя и не знаю, за што и кого прошу об этом… – Прости…

И я прыгаю.

Аарон не трогается с места, руки раскрыты, объятия зовут смерть…

Я влетаю в него плечом…

Он не сопротивляется…

Мой Шум испускает багровый вопль, в котором больше нет ничего людского…

Мы падаем мимо кафедры на край пола…

Я сверху…

Он все еще не сопротивляется…

Я бью его в лицо…

Бью…

Бью…

И бью…

Разбивая то, што осталось, в кашу…

в кровавое месиво…

Ненависть хлещет изнутри потоком прямо мне в кулаки…

Я бью…

Удар, еще удар…

Трещат кости, лопаются хрящи…

Один глаз раздавлен костяшками…

Я уже не чувствую рук и все равно бью…

Его кровь окатывает меня целиком…

Такая же красная, как мой Шум, в точности такая…

Я откидываюсь назад, все еще сидя на нем верхом, весь покрытый кровью…

А он смеется… он все еще смеется…

И булькает Да сквозь раскрошенные зубы, Да…

И красный Шум внутри подымается еще выше…

Я уже не могу сдерживать этот вал…

И ненависть…

Я оглядываюсь…

На нож…

Всего в нескольких футах от нас…

На самом краю…

У кафедры…

Он зовет меня…

Зовет…

И на сей раз я знаю…

Я знаю точно…

Я пущу его в дело.

Я кидаюсь за ним…

Рука вытянута вперед…

Краснотой Шума все заволокло так, што я почти ничего не вижу…

Да, говорит нож…

Да.

Возьми меня…

Возьми силу в руки…

Но какая-то другая рука меня опережает.

Виола.

И я падаю вперед, а волна несет меня вверх…

Волна Шума…

Оттого, што я ее вижу…

Вижу живой…

Волна выше той красноты…

И я говорю Виола…

Просто Виола.

А она подбирает нож.

Инерция падения увлекает меня к краю пропасти я на лету изворачиваюсь пытаясь за што-нибудь удержаться и вижу как она поднимает нож и шагает вперед но я уже падаю на карниз и цепляюсь пальцами за мокрый камень но они безбожно скользят Аарон тем временем садится у него теперь только один глаз который вытаращен на Виолу а она поднимает нож и выставляет перед собой и я не могу ее остановить а Аарон пытается подняться но Виола шагает к нему и тут только я ударяюсь плечом о камень и каким-то чудом не переваливаюсь через край в воду и смотрю на них и то што осталось от Ааронова Шума излучает чистую ярость и страх и кричит Нет…

Вернее, оно кричит Не ты!..

А Виола уже заносит руку…

И нож в ней…

И опускает ее…

Опускает ее…

Вниз…

И погружает нож прямо в шею Аарона сбоку…

С такой силой, што конец выходит с другой стороны…

Слышно хруст, очень особенный хруст, который я запомню навсегда…

Аарона бросает на бок этой силой…

И Виола выпускает нож…

Отступает на шаг.

У нее очень белое лицо.

Я даже слышу, как она дышит, через весь водопадный рев.

Я опираюсь на руки, приподнимаюсь…

И мы оба смотрим…

Как Аарон тоже подымается…

Цепляясь одной рукой за рукоять ножа, словно в попытке его выдернуть… но нож все равно остается в шее. Единственный оставшийся глаз почти вылез из черепа, язык выкатился изо рта…

Аарон умудряется встать на колени…

И даже на ноги…

Виола испускает задушенный вскрик и пятится…

Оказываясь рядом со мной.

Мы слышим, как Аарон пытается сглотнуть. Пытается вдохнуть.

Делает шаг вперед, но налетает на кафедру.

Смотрит в нашу сторону.

Язык пухнет и извивается в яме рта.

Он пытается што-то сказать.

Он пытается мне што-то сказать.

Он пытается выговорить хоть слово.

Но не может.

Больше не может.

Шум вспыхивает дикой мешаниной красок, картин и всякого такого, што я и назвать-то никогда не смогу. Аарон встречается со мной взглядом. И тут его Шум останавливается. Совсем останавливается. Наконец-то останавливается.

Сила тяжести принимает его тушу, и он валится вбок. Прочь от кафедры. За край.

И исчезает в стене воды. Утаскивая с собой нож.

42

Последняя дорога к убежищу

Виола   села   со   мной   рядом, так резко, будто упала туда.

Она тяжело дышала и таращилась неподвижным взглядом туда, где только што был Аарон. Солнце кидало сквозь водопад трепещущие отблески ей на лицо. Больше на нем не двигалось ничего.

– Виола? – Я рывком сел на корточки подле нее.

– Его больше нет, – сказала она.

– Да, – сказал я. – Он умер.

Она только выдохнула.

Мой Шум гремел, как терпящий бедствие корабль, вспыхивая то красным, то белым и стольким количеством разных вещей, словно у меня взрывалась голова.

Я бы сам это сделал.

Я сделал бы это ради нее.

Но вместо этого…

– Я бы сделал это, – сказал я. – Я был готов.

Она уставилась на меня расширенными глазами:

– Тодд?

– Я бы убил его сам. – Голос у меня предательски полез вверх. – Я был готов это сделать!

И тогда у нее задрожал подбородок – не как если бы она собиралась заплакать, а прямо затрясся, – а вслед за ним и плечи, и глаза сделались еще шире, и ее затрясло еще сильнее потому как ничто не покидает Шум и оно все еще там но зато в него входит што-то новое и это ее и я хватаю ее и прижимаю к себе и мы какое-то время просто раскачиваемся взад и вперед штобы она могла стряхнуть все што хочет.

Она долго молчала, только тихо постанывала горлом, а я вспоминал как сразу после того как я убил спакла этот хруст взбирался у меня по руке от ножа вверх как я видел его кровь и как он умирал и опять умирал и опять.

Как я вижу это до сих пор.

(Но я бы все равно – да.)

(Я был готов.)

(Но ножа больше все равно нет.)

– Убивать кого-то – это совсем не похоже на чужие рассказы, – сказал я ей в макушку. – Ничего общего.

(Но я бы все равно – да.)

Она все еще дрожала, и мы все еще сидели в каком-нибудь футе от стены бешеной, ревущей воды, и солнце взбиралось на небо, и теперь в церкви было меньше света, и мы были мокрые и все в крови и мокрые и в крови.

И вдобавок замерзшие и дрожащие.

– Пойдем, – сказал я, с трудом подымаясь. – Нам прежде всего нужно высохнуть.

Поднял ее на ноги, сходил за сумкой, валявшейся на полу между двух скамей, вернулся, протянул ей руку.

– Солнце уже высоко. Снаружи будет тепло.

Она, наверное, минуту смотрела на руку, прежде чем ее взять. Но взяла.

Мы обошли кафедру с другой стороны – не могли даже смотреть туда, где недавно был Аарон. Кровь его уже смыло водной моросью.

(Я бы это сделал.)

(Только вот нож…)

Моя рука сама затряслась в ее… уже непонятно, чья на самом деле.

Мы добрели до ступеней и уже были на полпути по коридору, когда она впервые заговорила:

– Меня тошнит.

– Я знаю.

Она наклонилась поближе к воде, и ее вырвало. Очень круто вырвало.

Наверное, так всегда бывает, когда кого-то убиваешь в реальной жизни.

Волосы у нее промокли и спутанной массой падали на глаза. Она сплюнула.

Но глаз так и не подняла.

– Я не могла дать тебе сделать это, – сказала. – Так он бы победил.

– Я бы сделал, – снова повторил я.

– Знаю, – сказала она волосам, водопаду. – Именно поэтому это сделала я.

Я выпустил воздух.

– Тебе надо было оставить это мне.

– Нет. – Она так же, не распрямляясь, посмотрела наконец на меня: – Я не могла тебе этого позволить.

Она вытерла рот, закашлялась.

– Но дело не только в этом.

– А в чем еще?

Она посмотрела мне в глаза. Ее собственные до сих пор были расширенные и все красные от рвоты.

И они были гораздо старше. Старше, чем раньше.

– Я хотела этого, Тодд. – Лоб ее пошел морщинами. – Я хотела это сделать. Хотела его убить.

Она закрыла лицо руками.

– О господи. О господи, о господи, о господи.

– Прекрати. – Я крепко взял ее за руки и отвел их от лица. – Прекрати. Он был злой. Он был чокнутый, злой…

– Я знаю! – закричала она. – Но я до сих пор его вижу! Я вижу, как нож входит в…

– Да, хорошо, хорошо, ты этого хотела, – поспешно прервал ее я, пока не стало хуже. – И што? Я тоже хотел. Он заставил тебя этого захотеть. Он все так устроил, што либо он, либо мы. Именно поэтому он был – зло. Дело не в том, што сделал я или сделала ты; дело в том, што сделал он, поняла?

Она подняла на меня глаза.

– Он сделал ровно то, что обещал, – уже чуть тише произнесла она. – Он заставил меня пасть.

Снова застонала, зажала рот руками, вытаращила глаза.

– Нет, – очень твердо сказал я. – Нет, послушай меня. Послушай, што я тебе скажу, хорошо?

Я посмотрел на воду, на тоннель. Нет я не знал што сказать не знал што я думаю но она была рядом и я ее видел и я не знал што она думает но я знал што она думает и я ее видел и она балансировала на самом краю и смотрела на меня и просила меня просила ее спасти.

Спасти ее, как она спасла меня.

– Вот што я думаю, – сказал я, и голос почему-то окреп, и мысли пошли в голову, мысли потекли в Шум, как струйки чистой правды.

– Я думаю, што, возможно, падают все. Все мы, наверное, падаем. И вопрошание не в этом, понимаешь?

Я даже за руку ее слегка потянул – убедиться, што она слушает.

– Я думаю, вопрошание в том, поднимаемся ли мы после этого снова.

Вода падала мимо мы дрожали от холода и всего остального она смотрела на меня во все глаза я ждал и надеялся.

И она сделала шаг от края. Она вернулась ко мне.

– Тодд, – сказала она, и это было совсем не вопрошание.

Просто мое имя. Просто кто я есть.

– Пойдем, – сказал я. – Убежище ждет.

Я взял ее за руку, мы одолели остаток лестницы и всю ровную часть уступа, дугой гнувшуюся от центра, осторожно ступая по скользким камням. Прыжок через провал на сей раз дался труднее – мы были слишком мокрые, слишком слабые, – но я сумел разбежаться и поймал Виолу, когда она свалилась на меня. На той стороне.

Вокруг было солнце.

Мы просто дышали им, долго, сняв с себя самое мокрое, а потом собрались и вскарабкались к кустам, продрались через них кое-как и оказались на дороге.

Оттуда мы посмотрели вниз, на склон, на зигзаги.

Все было на месте. И Убежище на месте.

– Последний бросок, – сказал я.

Виола потерла руки, штобы еще немного подсушиться. Прищурилась на меня, осмотрела внимательно.

– Тебе много раз прилетело в лицо, ты в курсе?

Я поднял руки, попробовал. Глаз уже начал заплывать, а в зубах сбоку была дыра, где я потерял несколько штук.

– Шпашибо, – сказал я. – Оно не болело, пока ты не сказала.

– Ну, прости.

Она улыбнулась чуть-чуть, пощупала собственный затылок, поморщилась.

– Как сама? – поинтересовался я.

– Болит, – ответила она. – Но жить буду.

– А ты у нас непотопляемая, – заметил я.

Она еще разок улыбнулась.

А потом воздух прочиркнуло странным таким звуком – взззУХ! – и Виола охнула. Просто сказала такое коротенькое «ох».

Мы секунду глядели друг на друга на этом солнце – удивленно, но не совсем понятно, с чего это.

Она посмотрела вниз, я – за ней.

На рубашке была кровь.

Ее кровь.

Новая.

Текущая из дырочки справа у пупка.

Виола потрогала ее, подняла пальцы…

Сказала:

– Тодд?

И упала лицом вперед.

Я поймал ее, сам зашатавшись под весом.

И посмотрел ей за спину.

На вершине обрыва, там, где дорога ныряла в пропасть.

Мистер Прентисс-младший.

Верхом.

Рука вытянута вперед.

В ней пистолет.

– Тодд? – сказала Виола мне в грудь. – Меня, кажется, подстрелили, Тодд.

Слова кончились.

В голове, в Шуме – везде.

Мистер Прентисс-младший пришпорил коня и двинулся по дороге вниз.

Пистолет все так же смотрел на нас.

А ножа у меня больше не было.

Мир развернулся вокруг, ясный и медленный, как самая худшая боль. Виола тяжело и страшно задышала на мне. Мистер Прентисс-младший спускался по дороге, а мой Шум подымался ему навстречу, пропитанный знанием, што мы всё, с нами все кончено, што на этот раз спастись не удастся, што, если мир хочет тебя себе, он будет наступать и наступать, пока тебя не получит.

И кто я такой, штобы противиться? Кто я такой, штобы што-то менять, если миру я так позарез нужен? Кто я такой, штобы останавливать конец света, если он вознамерился случиться?

– Думаю, он хочет тебя отыметь, – ухмыльнулся с седла мистер Прентисс-младший.

Я сжал зубы.

Шум стал весь алый и пурпурный.

Я – Тодд етьский Хьюитт.

Вот кто я, еть, такой.

Я уперся в него взглядом и послал весь Шум вперед; выплюнул хрипло:

– Буду признателен, если ты станешь звать меня «мистер Хьюитт».

Мистер Прентисс-младший дернулся, реально дернулся, и невольно натянул поводья, заставив лошадь на секунду присесть на задние ноги.

– Ну, давай! – Уверенности в голосе слегка поубавилось.

И он понял, што мы оба это услышали.

– Руки вверх, – приказал он. – Я отведу тебя к отцу.

Я сделал удивительную вещь.

Самую удивительную вещь в своей жизни.

Я его проигнорировал.

Вместо этого я осторожно опустил Виолу на дорогу.

– Жжется, Тодд, – очень тихо сказала она.

Я положил ее и бросил сумку, и стащил рубашку, смял ее и прижал к пулевому отверстию.

– Прижимай вот это очень крепко, слышишь? – Гнев во мне подымался, как лава. – Это много времени не займет.

И я поднял глаза на Дэйви Прентисса.

– Вставай! – велел он; лошадь подрагивала и нервничала от исходящего от меня жара. – Два раза повторять не буду, Тодд!

Я встал.

Я сделал шаг.

– Я тебе сказал: руки вверх!

Лошадь повизгивала, пятилась, переступала с ноги на ногу.

Я пошел на него. Быстрее.

Еще быстрее.

Пока не побежал.

– Я тебя пристрелю! – завопил Дэйви, водя стволом и пытаясь взять обратно под контроль лошадь, чей Шум вопил страх!  вперед!  назад! на всю округу.

– Не выйдет! – рявкнул я, кидаясь лошади прямо под голову и шарахая ее со всей силы Шумом.

ЗМЕЯ!

Скотина вскинулась на дыбы.

– Черт тебя возьми, Тодд! – заорал Дэйви, вертясь, качаясь и пытаясь управлять конем одной рукой – той, што без пистолета.

Я прыгнул вперед, шлепнул конягу в грудь, отскочил. Та завизжала, снова встала в свечку.

– Ты труп! – крикнул Дэйви.

Лошадь завертелась на месте, кидая в воздух то передние ноги, то задние.

– Ты наполовину прав, – прорычал я.

И увидел один шанс…

Лошадь громко заржала, затрясла головой…

Я ждал…

– Етьская кляча! – завопил Дэйви.

Попробовал снова дернуть поводья…

Скотина снова обернулась вокруг себя…

Я ждал…

Лошадь принесла седока совсем близко ко мне, сильно накренив с седла…

Вот и он, шанс…

Кулак назад, ждать… ждать…

БУММ!

Прямо в рожу, как молот падает…

Клянусь, я почувствовал, как кулак ломает ему нос…

Дэйви закричал от боли и вылетел из седла…

Уронил пистолет в пыль…

Я отскочил…

Одна нога осталась в стремени…

Лошадь снова встала на дыбы…

Я отвесил ей по крупу самую крепкую плюху, на какую только был способен, и наконец-то ей окончательно хватило.

Конь ринулся назад по дороге. Дэйви так и висел одной ногой в стремени, колотясь головой и всем, чем мог, об камни, об землю, пока его волокли вверх по склону.

Пистолет в пыли…

Я шагнул к нему…

– Тодд? – донеслось сзади.

Нет времени.

Ни секунды времени нет.

Без единой мысли в голове я бросил пистолет, где он был, и кинулся к Виоле, лежавшей на краю кустарниковой полосы.

– Я, кажется, умираю, Тодд, – сказала она.

– Ты не умираешь. – Я просунул руку ей под плечи и другую – под колени.

– Мне холодно…

– Ты, еть, не умираешь! – рявкнул я. – Только не сегодня!

И я встал, с ней на руках, на самом верху зигзага, падавшего вниз, к Убежищу.

Это будет небыстро. Недостаточно быстро.

Я ринулся вниз. Прямо через кусты.

– Давай! – И мой Шум потерял себя и все на свете.

Остались только ноги.

– Давай!

Я побежал.

Кусты… кусок дороги наперерез… снова кусты…

Снова кусок дороги, которая как раз решила повернуть…

Вниз, вниз…

Раскидывая комья земли…

Перепрыгивая через кусты…

Спотыкаясь о корни…

Давай…

– Ты только погоди, – твердил я Виоле. – Погоди, слышишь?

Виола стонала на каждом жестком приземлении…

Это значило, што она все еще дышит.

Вниз…

И вниз…

Давай.

Пожалуйста.

Запнулся об какой-то папоротник…

Но не упал…

Дорога…

Кусты…

Дорога…

Ноги выли от этой крутизны…

Кусты, дорога…

Вниз…

Пожалуйста…

– Тодд?

– Держись!

Я добежал до подножия и, не остановившись, ринулся дальше. Она была такая легкая у меня в руках… Такая легкая.

Дорога встретилась с рекой, дорога в Убежище, деревья снова повыскочили из земли, река неслась вперед.

– Держись!

Я мчался по дороге со всей скоростью, на какую только были способны ноги.

Давай. Пожалуйста.

Плавные повороты, острые углы…

Под деревьями, вдоль берега…

Впереди показалась застава, которую я приметил еще с холма, в биноки, – громадные деревянные «Х», наваленные долгими рядами по обе стороны с проходом посредине.

– ПОМОГИТЕ! – закричал я, не останавливаясь. – ПОМОГИТЕ НАМ!

Я бежал.

Давай.

– Я больше не могу… – В голосе у нее уже почти не было дыхания.

– Нет, МОЖЕШЬ! – рявкнул я. – Даже НЕ СМЕЙ сдаваться!

Я бежал.

Укрепления приближались…

и там никого не было.

Там никого не было.

Я проскочил через проем на другую сторону. Остановился, озираясь.

Никого.

– Тодд?

– Мы почти на месте!

– Я не могу, Тодд…

И ее голова упала.

– Нет, МОЖЕШЬ! – заорал я ей прямо в лицо. – Сейчас же ПРИДИ В СЕБЯ, Виола Ид! Держи свои чертовы глаза открытыми!

И она попыталась. Я видел, как она пытается. И глаза действительно открылись, пусть совсем чуть-чуть, но открылись. И я снова бросился бежать, со всех сил, со всех ног. И на бегу я орал:

– ПОМОГИТЕ!

Пожалуйста.

– ПОМОГИТЕ!

Она начала хватать ртом воздух.

– ПОМОГИТЕ НАМ!

Пожалуйста, нет.

И НИКОГО кругом.

Дома стояли запертые и пустые. Земля под ногами сменилась брусчаткой, но все равно никого, нигде – никого…

– ПОМОГИТЕ!

Мои подошвы загрохотали по камням…

Улица вела к большой церкви, деревья расступались. Колокольня мирно взирала с высоты на городскую площадь.

И здесь никого.

Нет.

– ПОМОГИТЕ!

Я вылетел на площадь, пересек ее, озираясь по сторонам, прислушиваясь…

Нет.

Пусто.

Виола тяжело дышала на руках.

Убежище было пусто.

Середина площади.

Ни души.

Не видно. Не слышно.

Я завертелся.

– ПОМОГИТЕ!

Никто не ответил.

Убежище стояло абсолютно пустое. Никакой надежды здесь не было.

Виола начала выскальзывать, и мне пришлось опуститься на колени, штобы ее не уронить. Скомканная рубашка свалилась, я поймал ее одной рукой, прижал на место.

У меня ничего не осталось. Сумка, бинок, книга ма – я только сейчас понял, што бросил все это там, на холме.

Остались только я и Виола, и ничего у нас больше не было в целом свете.

Кровь текла так сильно…

– Тодд? – совсем тихо и неразборчиво пролепетала она.

– Пожалуйста, – глаза у меня набухали водой, голос срывался, –   ну пожалуйста.

пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста

– Ну раз ты так мило просишь… – донесся с другой стороны площади голос, даже не потрудившись подняться до крика.

Я поднял голову.

Из-за церкви выходил конь, один-единственный.

С одним-единственным всадником.

– Нет, – прошептал я.

Нет.

– Да, Тодд, – отвечал мэр Прентисс. – Боюсь, што да.

Он медленно, почти лениво ехал ко мне через площадь. Шагом. Безмятежный, невозмутимый, как всегда, ни пятнышка пота на одежде… даже в верховых перчатках. Даже в чистых сапогах.

Такого не может быть.

Такого просто не может быть.

– Откуда вы здесь взялись? – Голос полез вверх. – Как?

– Даже простец знает, што в Убежище ведут две дороги. – Он говорил спокойно и шелково, почти с улыбкой, но все-таки не совсем.

Пыльный хвост. Вчера, на гряде, спешащий к Убежищу.

– Но как? – Я был так ошеломлен, што слова с трудом вываливались изо рта. – Армия, по меньшей мере, в дне пути отсюда…

– Слухи об армии иногда не менее эффективны, чем сама армия, мальчик мой. Условия сдачи были самые благоприятные. И одно из них – очистить улицы, штобы я мог лично поприветствовать тебя в городе. – Он оглянулся на водопад. – Хотя я, конечно, ожидал, што тебя приведет сын.

Я оглянулся – и наконец-то увидел лица. Лица выглядывали из дверей, из окон.

Из-за церкви показались еще четверо всадников.

Я снова устремил взгляд на мэра Прентисса.

– О, теперь президента Прентисса, – сообщил он. – Стоит запомнить и затвердить.

И тут я понял.

Я не слышал его Шума.

Я ничьего Шума не слышал.

– Действительно, – сказал он. – Полагаю, не слышишь. Это весьма интересная история, хотя и не то, што ты мог…

Виола еще немного выскользнула у меня из рук и от этого движения болезненно охнула.

– Пожалуйста! – вскрикнул я. – Спасите ее! Я сделаю все, што вы скажете! Я вступлю в армию! Я…

– Всему свое время, – бросил мэр – наконец-то с легкой досадой.

Одним элегантным движением он спешился и принялся снимать перчатки – по пальцу за раз.

Я понял, што с нами все кончено. Все потеряно. Больше ничего не осталось.

– Как новому президенту этой планеты, – мэр обвел округу плавным жестом, словно показывая мне мир в первый раз, – позволь мне первым поприветствовать тебя в нашей новой столице.

– Тодд? – прошептала Виола с закрытыми глазами.

Я крепко прижал ее к себе.

– Прости меня, – сказал я ей. – Прости, мне так жаль.

Мы сами прибежали прямиком в ловушку.

Выбежали с края мира прямо в бездну.

– Добро пожаловать, – молвил мэр, – в Новый Прентисстаун.

Конец книги первой

Новый свет

– Ну, вот и он, – говорит мама, и это означает, что крошечная точка, к которой мы приближались уже много недель, которая постепенно росла и превращалась в точку побольше с двумя совсем малюсенькими точками, порхающими вокруг нее, стала больше самой себя, превратилась из точки в диск, сияющий отраженным светом ее, точкиного, солнца, и вот на нем уже видна синева океанов, и зелень лесов, и белизна полярных шапочек… разноцветный диск на фоне черной пустоты.

Наш новый дом. К которому мы летели с незапамятных времен, еще до моего рождения.

Мы первые увидели его по-настоящему, не в телескоп, не на компьютерной карте, и даже не на моих рисунках с занятий по искусству, которые дает Брэдли Тенч на «Бете». А вот так, из рубки, через пару сантиметров лобового стекла.

Мы первые увидели его своими собственными глазами.

– Новый свет, – говорит папа и кладет мне руку на плечо. – Как думаешь, что мы там найдем?

Я скрестила руки на груди и отодвинулась от него.

– Виола?

– Я его уже видела. – Я развернулась и зашагала прочь из рубки. – Потрясающе. Ура. Жду не дождусь туда наконец попасть.

– Виола, – резко сказала мама, но я уже закрыла за собой дверь рубки.

Это скользящая дверь, так что у меня даже хлопнуть ею толком не вышло.

Я дошла до моей крошечной каюты и уже почти успела закрыть и ту дверь тоже, когда в нее постучали.

– Виола? – сказал папа с той стороны.

– Я устала, – буркнула я. – Хочу спать.

– Сейчас только час дня.

На это я ничего не ответила.

– Через четыре часа мы выйдем на орбиту, – сообщил он совершенно спокойно и даже ничуть не сердито. – С двух часов для тебя будет работа.

– Я свои обязанности знаю, – сказала я, но дверь все равно не открыла.

Пауза.

– Все будет хорошо, Виола. – Голос стал даже еще добрее. – Вот увидишь.

– Откуда тебе знать? – огрызнулась я. – Ты тоже никогда не жил на планете.

– Зато, – звук прямо просиял, – у меня просто завались надежды!

Вот оно. Слово, от которого меня уже просто тошнит.

– Это мы! – выдал папа в тот день, когда они сообщили нам новости.

Старался выглядеть серьезно, но я-то видела, что он прячет улыбку. Мы сидели за ужином, и его нога под столом так и подпрыгивала.

– Чего – мы? – спросила я, хотя догадаться было несложно.

– Нас выбрали, – пояснила мама. – Мы – посадочная партия.

– Выступаем через девяносто один день, – добавил папа.

Я уставилась в тарелку, на которой как-то сразу оказалась куча совершенно несъедобной еды.

– Я думала, это будут родители Стефф Тейлор.

Папа задушил смешок. Отец Стефф Тейлор был такой плохой пилот, что едва мог перелететь с корабля на корабль в конвое, не расхреначив при этом шаттл.

– Это будем мы, солнышко, – сказала моя мама… моя мама-пилот, которая была в этом настолько лучше папы Стефф, что уже по одной только этой причине нас и должны были выбрать. – Помнишь, мы об этом говорили? Ты тогда так разволновалась.

Чистая правда. Я действительно ужасно разволновалась, когда они мне сказали, что собираются выдвинуть свою кандидатуру. И даже еще больше – когда Стефф Тейлор принялась похваляться, что ее отца уж точно выберут.

Это была жизненно важная работа. Мы бросим спящих поселенцев и другие дежурные семьи на корабле, а сами улетим в огромный черный космос на маленьком шаттле-разведчике. Конвой до сих пор находился от планеты в двенадцати месяцах пути. Пять месяцев мы проведем в дороге и семь – на поверхности (не только родители будут работать – у меня тоже была задача, своя, особенная). Мы должны будем найти самую лучшую локацию для приземления пяти больших поселенческих кораблей и начать готовиться к встрече.

Но все это было куда увлекательнее, пока это только могли оказаться мы. Когда это и вправду оказались мы, все как-то сразу поблекло.

– У тебя будет еще практика, – сказала мама. – Тебе так многому предстоит научиться – все как ты хотела.

– Это большая честь, Виола, – сказал папа. – Мы первыми увидим наш новый дом.

– Особенно если первые поселенцы все еще там, – проворчала я.

Мама с папой переглянулись.

– Тебе не нравится эта перспектива, Виола? – очень серьезно спросила мама.

– А если да, вы что, не полетите? – спросила я.

Они еще раз переглянулись.

И я знала, что это означает.

– Тридцать минут до выхода на орбиту, – говорила мама, когда я вошла обратно в рубку (только самую чуточку опоздав).

Она была там одна, папа уже наверняка спустился в машинное отделение, готовя двигатели к выходу на орбиту.

– И она снова с нами! – Мама глянула на мое отражение в экранах.

– Это моя работа, – буркнула я, садясь за терминал на девяносто градусов от нее.

Это моя работа, на которую меня непрерывно натаскивали еще в конвое и в те пять месяцев, что мы уже здесь. Мама выведет нас на околопланетную орбиту, папа подготовит двигатели малой тяги, которые утащат нас вниз, в атмосферу, а я буду мониторить ландшафт в поисках потенциально пригодных площадок для посадки.

– Пока ты там дулась, тут случилось кое-что новое.

– И вовсе я не дулась…

– Посмотри, – она приблизила квадратик на мониторе, тот, что с бóльшим из двух северных континентов.

– Это еще что такое?

На ночной стороне планеты к расположенному на востоке океану тянулась лента реки. С такого расстояния ничего толком не поймешь даже с нашими сканерами, но у реки виднелось какое-то место… слегка пустоватое, возможно, долина, где лес расступается, и кажется… кажется, там даже горят огни.

– Другие поселенцы? – не поверила я.

Другие поселенцы – это у нас почти как сказки о призраках. На протяжении всей моей жизни, да и родительской тоже от них не приходило никаких вестей, так что мы по умолчанию считали, что у них ничего не вышло. Путь из Старого света в Новый очень долог, очень – много десятков лет. Когда стартовал наш конвой, они еще сами не долетели. И мы ничего от них не слышали, никогда. Даже самые дальнобойные космические зонды ловили разве что слабые отголоски их странствия. Мы надеялись связаться с ними, когда они уже приземлятся (по идее, это должно было случиться за годы до моего рождения), а мы подлетим поближе. Хотели дать знать, что мы на подходе, расспросить, как оно там, узнать, к чему нам готовиться.

Но то ли нас никто не слышал, то ли там никого не было. И по поводу этого, второго, варианта все очень расстраивались.

Если не удалось им, что будет с нами?

Папа говорил, это были переселенцы-идеалисты, которые покинули Старый свет, чтобы вести простую фермерскую жизнь, без технологий, зато с религией и всем таким прочим. Эта идея казалась мне глупой и безнадежной – и, судя по всему, попытка полностью провалилась. Но ко времени, когда с ними случилось то, что там с ними случилось (что бы это ни было), мы уже улетели так далеко от дома, что ни о каком возвращении не могло быть и речи: только вперед, тем же курсом, к той же планете, и там ждать встречи с судьбой.

– Как мы умудрились этого раньше не заметить? – спросила я, утыкаясь в экран.

– Никаких значительных энергетических следов, – покачала головой мама. – Если они как-то обеспечивают себя энергией, то не через большой реактор, как мы предполагали.

– Вон там я вижу реку, – сказала я. – Может быть, у них есть гидроэлектростанция.

– А может, и вообще ничего нет. – Мамин голос был тих; мы обе пристально наблюдали за экраном. – Отсюда не скажешь, правда ли это настоящие огни или просто электронный шум на мониторе.

Поляна у реки отдалилась. На орбиту мы сели в другом направлении, головой на запад. Входим в атмосферу, описываем полный круг, возвращаемся через обратную сторону и приземляемся.

– Это мы туда направляемся? – спросила я.

– Вполне годное место для посадки, – сказала ма-ма. – Если они недолго протянули, нам нужно первым делом понять, в чем были их ошибки, и самим их не повторить.

– Ну, или нас убьют тем же способом, – проворчала я.

– У нас технологии получше. Судя по нашим сведениям, они сами отказались от всего, что имели в этом плане… и потому, вероятно, потерпели неудачу. – Она внимательно посмотрела на меня: – С нами этого не случится.

Надейся, ага, подумала я.

Мы еще немного посмотрели, как континент скользит назад.

– Готов, – сообщил папа через громкую связь.

– Тогда ставим десять минут. – И мама нажала кнопку обратного отсчета.

– Наверху все в предвкушении? – поинтересовался папа.

– Некоторые – да, – мама неодобрительно покосилась на меня.

– Я так рада, что это не мы! – воскликнула Стефф Тейлор в первую нашу встречу после того, как объявили, что полетят мои родители, а не ее.

Дело было в школе. Мой любимый урок, искусство с Брэдли, на «Бете». Брэдли еще преподавал математику и сельское хозяйство и вообще был моим любимцем во всем взрослом конвое – даже несмотря на то что заставил меня сидеть со Стефф. Просто мы оказались единственными девочками одного возраста во всех дежурных семьях.

Вот уж повезло так повезло.

– Это будет такая скука. – Она накручивала волосы на пальчик. – Целых пять месяцев на таком крошечном корабле, а из компании – только твои мама с папой.

– Я смогу общаться с друзьями и учиться по видеосвязи, – сказала я. – И мои мама с папой мне нравятся.

Она насмешливо улыбнулась:

– Посмотрим, что ты запоешь через пять месяцев.

– Стефф, ты еще вчера похвалялась, как твой папа…

– …а потом вы приземлитесь, и вам придется жить там среди совершенно неизвестных жутких тварей и надеяться, что пищевого рациона хватит. А еще там будет погода, Виола. Настоящая погода!

– И мы увидим это первыми!

– Ой, не смеши меня! Первыми, кто увидит заброшенную грязную дыру! – Она потуже накрутила прядь на палец. – Уж скорее первыми, кто там погибнет.

– Стефф Тейлор! – резко бросил Брэдли.

Остальные ребята, сгрудившиеся над интерактивными видео по искусству, вдруг разом подняли на нас глаза.

– Я работаю, – обиженно сказала Стефф и забегала пальцами по артпаду.

– Правда? – удивился Брэдли. – Ну, тогда, может быть, ты выйдешь сюда и покажешь остальным, над чем ты там работаешь?

Стефф нахмурилась, тяжело, сурово. Такой нахмур стоит сразу нескольких пунктов в ее списке обид – и без того длинном, очень длинном. Она как можно медленнее поднялась на ноги.

– Тринадцатый день рожденья, – прошептала она мне напоследок. – В полном одиночестве.

И судя по довольному выражению ее физиономии, я отреагировала именно так, как она хотела.

– Сто двадцать секунд до орбиты, – сказала мама.

– Готов, – ответил по связи папа.

Двигатели сменили частоту. Корабль приготовился прекратить свободное падение из бескрайней тьмы и собственными силами войти в атмосферу планеты.

– Готова, – подтвердила я, открывая экраны, которыми начну по-настоящему пользоваться, только когда мы окажемся ближе к поверхности.

Ищем открытое место, достаточно большое, чтобы сесть. Место, где будет основан наш первый город – если я достаточно хороша в своем деле.

– Девяносто секунд. – Это снова мама.

– Открываю двигатели. – Звук снова поменялся. – Окисление топлива.

– Пристегнись, – сказала мне мама.

– Я и так пристегнулась! – Я отвернула от нее кресло, чтобы пристегнуться незаметно.

– Шестьдесят секунд.

– Еще минута, и мы будем там первыми! – весело крикнул папа в динамиках.

Мама засмеялась. Я нет.

– Да ну тебя, Виола, – упрекнула она. – Это ведь и правда весело!

Она сверилась с одним из своих экранов, что-то набрала на нем пальцами.

– Тридцать секунд.

– Я была счастлива на корабле. – Я сказала это спокойно, но с такой серьезностью, что мама даже оглянулась на меня. – Я не хочу жить там, внизу.

Она нахмурилась.

– Пятнадцать секунд.

– Топливо готово! – сообщил папа. – Ну, что, покатушки в атмосфере!

– Десять, – сказала мама, не отрывая от меня взгляда. – Девять.

И вот тут-то все пошло совсем, абсолютно не так.

– Но это же целый год! – сказала я Брэдли на одном из тренировочных занятий меньше чем за месяц до нашего отлета. – Год без друзей, без школы…

– А если останешься – это будет год без родителей, – возразил он.

Класс стоял пустой. Обычно он был полон детей из дежурных семей – все учили уроки, болтали с друзьями. Но сегодня тут сидели только мы с Брэдли: штудировали какие-то научные технологии для высадки. Завтра Симона с «Гаммы», к которой Брэдли, сдается мне, тайно неравнодушен, будет давать навыки выживания в чрезвычайной ситуации на тот случай, если случится самое худшее. И это опять будем только мы с ней вдвоем во всей комнате, без остальных.

– Почему это вообще должны быть мы? – посетовала я.

– Потому что вы лучше всех подходите для этой работы, – сказал Брэдли. – Твоя мама – по всей видимости, наш самый крутой пилот, а папа – высококвалифицированный инженер…

– А я? Почему я должна платить за то, что они в чем-то там хороши?

Брэдли улыбнулся:

– Ну, ты тоже явно не кто попало. По математике – вообще первая. Ты – любимый учитель музыки у малышни…

– И за все это меня надо наказать, оторвав ото всех, кого я знаю, на целый год?

Он быстро глянул на меня и так проворно забегал пальцами по тренировочной панели, что я никак не могла разглядеть, чем он там занят.

– Что это?

Учительский тон заставил меня ответить сразу и машинально.

– Твердый пласт, – выдала я, глядя на выбранную им симуляцию ландшафта. – Дренаж хороший, но сухо. Ирригация лет пять-семь, прежде чем можно будет выращивать сельхозкультуры.

– А это? – Новая картинка.

– Умеренный лес. Необходимо ограниченное прореживание, потенциально годится для выпаса скота. Очень сомнительно с точки зрения заботы об окружающей среде.

– Это?

– Почти пустыня. Только натуральное хозяйство. Брэдли, я…

– У тебя отличные навыки, Виола. Плюс блестящий ум, находчивость, сообразительность. Даже в твоем возрасте ты будешь жизненно важной частью миссии.

Я не ответила, потому что по каким-то идиотским причинам глаза у меня начали наполняться водой.

– Чего ты на самом деле боишься? – спросил он так мягко, что я невольно посмотрела в его карие глаза…

Добрая улыбка на коричневом лице, маленькие серебряные завитки начали проглядывать в шевелюре на висках. Очень теплое лицо. Ничего, кроме тепла и заботы.

– Все только и говорят что о надежде, – буркнула я, тяжело сглотнув.

– Виола… – Его голос был до невыносимости нежен.

– Ничего я не боюсь! – соврала я, еще раз сглотнув. – Я просто не хочу пропустить свой тринадцатый день рожденья, и вечеринку, и церемонию перевода в пятый верхний…

– Зато ты увидишь такое, чего не увидит больше никто. Да ты будешь настоящим экспертом к тому времени, как остальные туда только доберутся! К тебе будут все обращаться за советом.

Я обхватила себя руками.

– Они решат, что я просто задавака.

– Они уже давно так думают.

Но, говоря это, он улыбался.

Я не хотела отвечать тем же.

Но ответила. Совсем чуть-чуть.

Мы вошли в первую зону турбулентности в атмосфере. Под днищем у нас что-то негромко залязгало.

Мы с мамой сразу вскинули головы. Это был неправильный лязг.

– Это еще что такое? – спросила мама.

– Я думаю… – ответил папин голос.

А дальше в динамиках раздался внезапный РЕВ и испуганный папин возглас.

– Томас! – закричала мама.

– Гляди! – я ткнула пальцем в индикаторные панели, которые загорались одна за другой.

Машинное отделение затоплял огонь, и выходы автоматически загерметизировались, чтобы не выпустить его.

Его и заодно моего отца. Мой папа остался внутри.

– Папа! – закричала я…

Все начало происходить очень быстро.

Мама лихорадочно тыкала в дисплеи, пытаясь открыть моторные сопла и выдуть огонь из корабля…

– Они не отвечают! – кричала она. – Томас, ты меня слышишь?

– Что происходит? – вопила я, потому что рев атмосферы снаружи был куда громче, чем во всех наших симуляциях.

– Она не должна быть настолько плотной! – ответила мама про атмосферу, и у меня в животе все куда-то упало, а в голове пронеслась мысль, уж не это ли случилось с теми, первыми, поселенцами.

Может быть, они и до поверхности-то не добрались.

– Я иду вниз искать папу. – Я отстегнулась от кресла и встала…

…но тут раздался еще один лязгающий удар, и корабль обвалился на один борт. Я упала, но успела ухватиться за кресло. Мама вцепилась обеими руками в ручное управление и рывком выровняла.

– Виола, ищи место для посадки! Скорее!

– Но папа…

– Я не могу поднять нас обратно, значит, будем садиться. Быстро, Виола!

Я села, пристегнулась, руки тряслись как сумасшедшие.

– Ищи тот участок у реки!

– Он на другой стороне планеты!

По дрожи корпуса было ясно, что мы падаем через атмосферу гораздо быстрее, чем должны бы.

– Просто найди его! Если там есть люди…

И да, я увидела по лицу, как ей страшно за папу. И еще увидела, что, если она воюет с кораблем вместо того, чтобы броситься вниз его искать, дела наши еще хуже, чем я думала…

– Я буду скучать по тебе, – сказала Стефф Тейлор на прощальной вечеринке.

Тембр сильно забрался вверх, отчего голос получился еще менее искренним, чем обычно.

Все дежурные семьи собрались в конференц-зале «Дельты», радуясь возможности напиться и попрощаться с кем-нибудь. Стефф схватила меня в объятия и повернула так, чтобы всем вокруг было видно ее лицо и как ей грустно, что я улетаю на целый год. Потом она меня отпустила и рухнула на руки маме с рыданиями, которые перекрыли весь шум, стоявший в зале.

Брэдли удивленно поднял бровь:

– Уверен, Стефф сумеет лучше побороть свое горе, чем я – свое. – Он протянул мне завернутый подарок: – Не открывай, пока не приземлитесь.

– Пока не приземлимся? – возмутилась я. – Да это же еще через пять месяцев!

Он улыбнулся и понизил голос:

– Знаешь, чем мы отличаемся от животных, Виола?

Я подозрительно уставилась на него, почуяв очередной урок:

– Способностью ждать и не распаковывать подарки сразу?

Он расхохотался.

– Огнем, Виола. Способностью разводить огонь по собственной воле. А огонь подарил нам свет, чтобы видеть в темноте, тепло для спасения от холода и средство для приготовления пищи. – Он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону машинного отсека «Дельты». – Именно огонь в конце концов дал нам возможность путешествовать через великое ничто – и начать новую жизнь в Новом свете.

Я уставилась на подарок.

– Ты боишься, – продолжал он, и на сей раз это был не вопрос.

– Немножко, – я пожала плечами.

– Я тоже боюсь, – прошептал он, наклонясь ко мне.

– Вы?

Он кивнул:

– Мой дедушка был последним из первых дежурных этого конвоя. Последним, кто дышал воздухом настоящей планеты, а не корабля.

Я подождала, что он еще скажет.

– И?

– Он ничего хорошего про Старый свет не рассказывал. Загрязнение, перенаселенность и медленная смерть от своих собственных ядов. Поэтому они оттуда и улетели – найти новый, лучший мир, который мы постараемся не испортить, как испортили прежний.

– Я это все и так знаю…

– Но остальные – они такие же, как ты, Виола. Мы в жизни не видели места больше, чем грузовой отсек на «Гамме». Я понятия не имею, как пахнет свежий воздух – ну, кроме того, что в иммерсивных видео, но он там все равно ненастоящий. Ты представляешь себе, на что похож настоящий океан, Виола? Насколько он большой? И какие мы маленькие по сравнению с ним?

– И я от этого сразу должна почувствовать себя лучше?

– Вообще-то да. – Он побарабанил пальцами по подарку: – Потому что теперь у тебя есть вот это – против тьмы.

Сверток был маленький, но тяжелый. Весомый такой.

– Но я не должна открывать его, пока не буду на месте?

– А как я об этом узнаю? – пожал плечами Брэдли. – Придется просто тебе довериться.

Я подняла на него глаза:

– Я подожду. Обещаю.

– И мне теперь придется пропустить ее день рожденья! – громко провыла Стефф, кидая на меня быстрый взгляд.

Никаких слез у нее в глазах не было.

– Увидимся через двенадцать месяцев, Виола, – сказал Брэдли. – И когда я буду там, ты мне первому расскажешь, как выглядит ночь при свете костра. Договорились?

Корабль-разведчик вел себя так, словно собирался развалиться в воздухе буквально в любую секунду. Атмосфера дубасила нас во все бока, а мама изо всех сил старалась держаться на ровном курсе.

Время от времени она звала папу по громкой связи, но ответа до сих пор не было.

– Виола, где мы? – крикнула она, воюя с рычагами ручного управления.

– Описали круг и возвращаемся! – ответила я через царивший кругом невыносимый рев. – Но как-то слишком быстро. Наверняка получится перелет.

– Я попытаюсь снизить нас по возможности. Видишь что-нибудь на сканерах? Кроме того куска реки, для приземления?

Я снова уткнулась в экраны, но там все прыгало – как и тут, на корабле. Двигатели до сих пор гнали нас вперед, хотя на самом деле мы в основном просто падали на планету – слишком быстро, и никак не могли себя затормозить. Вот прямо сейчас, например, мы пикировали в огроменный океан, и мама явно волновалась, что туда-то нам и придется садиться…

Но сверху в мониторы уже вплывал континент, темный как ночь – и тоже слишком быстро, и вот мы уже над ним, и внизу стремительно несется назад суша…

– Мы где-нибудь поблизости? – крикнула мама.

– Минуту! – Я сверилась с картой. – Мы к югу! Приблизительно в пятнадцати километрах.

Она налегла на ручное управление, пытаясь свернуть хоть немного к северу.

– Черт!

Корабль вильнул, и я въехала локтем в контрольную панель, потеряв карты.

– Мам? – Голос у меня был совершенно перепуганный, но я, по крайней мере, вернула карты обратно на экран.

– Я знаю, милая. – Она прорычала что-то пульту управления.

– Что с папой?

Она ничего не сказала, зато все отразилось у нее на лице.

– Нам срочно нужно место для посадки, Виола! А потом мы сделаем все возможное, чтобы его спасти.

Я вернулась к картам.

– Вижу прерию или что-то в этом роде, – сообщила я. – Но мы сейчас ее проскочим.

Пролистала еще несколько сканов.

– Болото!

Мама сумела выставить нас носом на север, назад, к той реке, которая, судя по всему, переходила в болото.

– Мы будем достаточно низко? – прокричала мне мама.

Я перебрала еще несколько экранов и спроецировала посадочную кривую.

– Ну, почти.

Корабль капитально тряхнуло.

А потом воцарилась зловещая тишина.

– Двигатели всё, – сказала мама. – Вентили так и не открылись. Пожар задохнулся сам.

Она посмотрела на меня:

– Будем планировать. Кинь мне траекторию и держись покрепче.

Я стремительно пронеслась еще по нескольким скринам и закрепила посадочную кривую в, хочется надеяться, славное мягкое болото.

Мама взялась за ручные рычаги всеми кулаками и свела свой экран с проложенным мной маршрутом. Земля в иллюминаторах была видна четко, слишком четко… верхушки деревьев неуклонно приближались.

– Мам? – Я смотрела, как мы идем все ниже на фоне неба.

– Подожди.

– МАМ!

И тут мы ударились о землю.

– С днем рожденья! – закричали они.

Настал большой день. За завтраком меня удивили самой неудивительной внезапной вечеринкой в истории вселенной.

– Спасибо, – проворчала я.

Мы покинули конвой три месяца назад и некоторое время любовались, как он мигает и пропадает вдали, позади, а мы несемся прочь на бешеной, бешеной, бешеной скорости.

До новой планеты оставалось еще восемь недель. Целых восемь недель на корабле, который уже начинал немного вонять, хоть фильтруй воздух, хоть не фильтруй.

– Подарки! – Папа широким жестом обвел завернутые в бумагу коробки на столе.

– Можно хотя бы сделать вид, что тебе приятно, Виола, – упрекнула мама.

– Спасибо, – повторила я еще раз, уже громче.

Открыла первый: новая пара ботинок для ходьбы по пересеченной местности. Совершенно неправильного цвета… но я постаралась издать соответствующий набор благодарных звуков.

Второй.

– Бинокль, – прокомментировал папа. – Мама попросила Эдди, инженера на «Альфе», проапгрейдить его до отлета. Ты не поверишь, что он умеет. Ночное видение, внутриэкранный зум…

Я посмотрела через него. Обнаружила гигантский папин глаз, с интересом таращившийся на меня.

– Она улыбается! – сообщил папа, и его собственная громадная улыбка заполнила поле зрения.

– Вообще-то нет, – огрызнулась я.

Мама вышла и вернулась с моим любимым завтраком – стопкой блинов. На сей раз с тринадцатью активируемыми движением фиброоптических огонечков сверху. Пришлось четырежды махать рукой над блинами, прежде чем все наконец погасли. Еще они мне спели песенку.

– Что ты загадала? – естественно, поинтересовался папа.

– Если сказать, не сбудется, – отрезала я.

– Ну, корабль мы точно назад не повернем, – вмешалась мама. – Так что, надеюсь, не это.

– Надежда! – слишком громко перебил папа, заглушая мамины слова всплеском натужного энтузиазма. – Вот чего нам всем стоит пожелать. Надежды!

Опять это слово. Я скорчила рожу.

– Мы и вот это принесли, – папа показал на тщательно упакованный подарок Брэдли. – Вдруг ты захочешь открыть его сегодня.

Я посмотрела на их лица: папино счастливое и сияющее; мамино – недовольное моим нытьем… Но и правильный день рожденья ведь тоже никто не отменял – нужно, чтобы все было как положено.

И на коротенькую секунду я увидела еще одно: как они за меня беспокоятся.

Беспокоятся о том, что мне, кажется, никакой надежды не положили.

Я уставилась на подарок. Свет против тьмы, или как он там сказал?

– Он сказал открыть, когда будем на месте. Я подожду.

Когда мы упали, звук был… такой громкости на свете просто не бывает.

Корабль проломился через деревья, разнося их в щепки, и ударился в землю с таким рывком, что я стукнулась лбом об контрольную панель, и всю голову прострелило болью, но я не отключилась… по крайней мере, не настолько, чтобы не услышать, как корпус разваливается на части, и каждый сопутствующий этому звук… как все кругом трещит, лопается, лязгает и воет, пока мы пропахиваем канаву через болото… не настолько, чтобы не почувствовать, как корабль кувыркается через себя, что означало только одно: крыльев у нас больше нет… и все с грохотом падает на потолок, потом обратно на пол, и так несколько раз… и обшивка рубки реально трескается, расходится, и внутрь врывается болотная вода, но на этом все не заканчивается, так как мы снова переворачиваемся…

и замедляемся…

кувырки замедляются…

и вой рвущегося металла оглушает, и основное освещение гаснет на очередном перевороте и сразу сменяется дрожащим аварийным…

и мы катимся, но медленнее…

но катимся…

пока не…

останавливаемся.

Я все еще дышу. В голове больно, перед глазами все плывет, я вишу на пристяжных ремнях практически вверх ногами.

Но я дышу.

– Мам? – я смотрю вниз и по сторонам. –   Мам?

– Виола?

– Мам? – Я изворачиваюсь посмотреть туда, где раньше было ее кресло.

Но его там нет…

Ракурса не хватает…

Я докручиваюсь еще немного…

Вон она, лежит на бывшем потолке, кресло вырвано из пола с мясом…

И она там лежит…

Лежит там…

Сломанная…

– Виола?

И от того, как она это говорит, грудь мне стискивает, будто гигантским кулаком.

Нет, думаю я, нет.

И начинаю с боем выдираться из кресла, чтобы добраться до нее.

– Большой день сегодня, шкипер! – сказал папа, входя в машинное отделение.

Я только что заменила тюбик охладителя – одно из миллиона важных дел, специально придуманных за последние пять месяцев, лишь бы я была занята и не скучала.

– Мы наконец-то выходим на орбиту.

Я вставила последний охладитель в гнездо.

– С ума сойти.

Он помолчал.

– Я знаю, тебе пришлось нелегко, Виола.

– И какое тебе до этого дело? – пожала плечами я. – Меня-то никто не спрашивал.

Он подошел поближе.

– Чего ты на самом деле боишься, Виола? – И это был настолько тот же самый вопрос, который тогда задавал Брэдли, что я невольно подняла на него глаза. – Того, что мы можем там найти? Или просто что все теперь будет по-другому?

Я тяжело вздохнула.

– Почему никто не подумал о том, что будет, если нам не понравится на этой планете? Если мы ее возненавидим? Если неба будет слишком много? Если воздух окажется вонючий? Если мы начнем голодать?

– А если воздух будет пахнуть медом? Если там будет столько пищи, что мы все растолстеем? Если небо будет так прекрасно, что мы забросим всякую работу и будем только смотреть и смотреть на него?

Я отвернулась и захлопнула отсек с охладителями.

– Но что, если нет?

– А что, если да?

– А что, если нет?

– А что, если да?

– Ну, конечно, это уже что-то.

– Разве не для надежды мы тебя растили? – сказал папа. – Разве не в этом была цель твоей прабабушки, которая согласилась быть смотрителем на этом корабле, чтобы в один прекрасный день ты получила в подарок лучшую жизнь? Она надеялась. Мы с твоей мамой тоже надеемся. – Он был достаточно близко, чтобы обнять… если я сама этого захочу. – Почему ты не можешь тоже немного понадеяться?

И он был такой заботливый, такой взволнованный… как я могла ему сказать? Как объяснить, что я ненавижу самый звук этого чертова слова?

Надежда. Весь конвой только об этом и талдычил, особенно когда мы подлетели ближе к цели. Надежда, надежда, надежда…

«Надеюсь, погода будет хорошая» – от человека, который в жизни не знал никакой погоды, кроме той, что в иммерсивных видео.

Или «надеюсь, там интересные животные» – от того, кто из животных знал только Скампуса и Бампуса, корабельных котов на «Дельте». Десять тысяч мороженых коровьих и овечьих эмбрионов не в счет.

Или вот еще: «Надеюсь, местные жители окажутся дружелюбными». Это всегда со смешком, потому как там не должно быть никаких местных жителей. По крайней мере, согласно данным дальнобойных космических зондов.

Все на что-то надеялись, болтали о нашей будущей жизни и обо всем, что надеялись от нее получить. Свежий воздух, что бы это на самом деле ни было. Настоящая гравитация вместо искусственной, которая то и дело ломалась (и никто старше пятнадцати добровольно не сознавался, что это дико смешно, когда она была и вдруг – раз! – и нету). Все эти неограниченные пространства, новые люди, с которыми мы познакомимся, когда их разбудим… И все напрочь игнорируют, что там могло случиться с первыми поселенцами… Такие уверенные, что уж у нас-то оснащение однозначно лучше и с нами-то точно ничего плохого случиться не может.

Вся эта надежда – и я, на самом ее краю. Стою и смотрю во тьму внешнюю. Первая, кто увидит ее приход. Первая, кто поздоровается, когда мы поймем, на что она в действительности похожа.

Но что, если…

– Это потому что надеяться страшно? – спросил папа.

Я потрясенно уставилась на него:

– Ты тоже так думаешь?

Он улыбнулся, и улыбка была полна любви.

– Надежда кошмарна, моя Виола, – сказал он. – Никто в этом не признается, но так оно и есть.

У меня глаза опять стали мокрыми.

– Тогда как же вы ее выносите? Как вы даже думать о ней можете? Кажется, тебя накажут за одну только мысль, что ты ее заслужил, эту вашу надежду…

Он коснулся моей руки, совсем легонько.

– Это потому, что жизнь без надежды еще кошмарнее, Виола.

Я снова проглотила слезы.

– Хочешь сказать, мой единственный выбор – это чего я буду до смерти бояться всю оставшуюся жизнь, одного или другого?

Он расхохотался и открыл объятия.

– Ну, наконец-то улыбка!

И он правда меня обнял.

И я ему позволила.

Но внутри, в груди – там до сих пор жил страх, и я не знала какой. Страх с надеждой или страх без нее.

Прошла вечность, прежде чем я смогла наконец отстегнуться. Не так-то это просто, когда висишь на ремнях вниз головой. Добившись своего, я вывалилась из кресла и сползла по стене рубки, которая, кажется, сложилась внутрь себя гармошкой.

– Мам? – Я начала пробираться к ней через завалы.

Она лежала лицом вниз на бывшем потолке, ноги согнуты под таким углом, что я не могла на это смотреть…

– Виола? – снова повторила она.

– Я тут, мам. – Я столкнула все, что лежало на ней сверху, папки, скринпады, все сломанное, битое…

Все, что было не пристегнуто, побилось, пока мы кувыркались… разлетелось на кусочки…

Потом я стащила у нее со спины большую металлическую пластину…

И увидела.

Кресло пилота оторвало от пола, вырвало ему заднюю панель с потрохами, от спинки остался острый кусок металла…

и он входил ровно в позвоночник моей маме.

– Мам? – пискнула я, пытаясь приподнять его…

но стоило его сдвинуть, как она закричала… закричала так, будто меня тут не было…

Я замерла.

– Виола? – Она хватала ртом воздух; голос был тонкий, надломленный. – Это ты, Виола?

– Я здесь, мам. – Я легла на пол рядом с ней, лицом к лицу.

Сняла со щеки кусок стекла. Глаз под ним дико озирался вокруг.

– Дорогая?

– Мама? – Я плакала и пыталась смести с нее еще какое-то стекло. – Мама, говори, что мне делать.

– Лапочка, ты не ранена? – Снова высокий, трепещущий голос, словно она никак не могла толком вдохнуть.

– Не знаю. Мам, ты можешь пошевелиться?

Я засунула руку ей под плечо, чтобы перевернуть, но она снова закричала, и я тоже, и отпустила ее, пусть лежит как лежала, на животе, на потолке, с куском металла в спине, кровь текла из-под него медленно, словно нехотя, словно невелика важность, и все кругом сломано, сломано, сломано…

– Твой папа, – выдохнула она.

– Не знаю, – всхлипнула я. – Пожар…

– Твой папа тебя очень любил.

Я замолчала и уставилась на нее:

– Что?

Она пыталась двинуть рукой, вытащить ее из-под себя, и я нежно ее взяла, сжала.

– Я тоже тебя люблю, Виола.

– Мам? Зачем ты это говоришь…

– Слушай, милая, слушай меня.

– Мам!

– Нет, слушай…

И она закашлялась, и это оказалось так больно, что она снова закричала, а я вцепилась ей в руку и даже не замечала, что тоже ору.

Она умолкла, снова стала хватать ртом воздух, глядела на меня, не отрывая глаза – того, единственного, который мне было видно, сейчас уже более сфокусированного, – словно изо всех сил пыталась… словно ничего в жизни не хотела так сделать, как этого, сейчас…

– Они за тобой придут, Виола.

– Мам, прекрати, пожалуйста…

– У тебя хорошая подготовка. Ты выживешь. Ты останешься в живых, Виола Ид, слышишь меня?

Она говорила громче, сильнее, хотя боль из голоса никуда не делась.

– Мам, ты же не умираешь…

– Забери мою надежду, Виола, – сказала она. – И папину тоже. Я отдаю ее тебе, поняла? Я отдаю тебе мою надежду.

– Мам, я не понимаю.

– Скажи, что ты ее взяла, дорогая. Скажи мне это, сейчас.

Горло у меня напрочь перехватило, наверное, я плакала, но все было как-то по отдельности, ничто ни с чем не соединялось, я лежала, держа маму за руку, в разбитом космическом корабле, на первой планете, куда я в жизни попала, посреди ночи, заглядывавшей сквозь дыру в корпусе, и мама умирала, она умирала, а я так ужасно себя с ней вела уже много месяцев…

– Скажи это, Виола, – взмолилась мама. – Пожалуйста.

– Я беру ее, – сказала я. – Я беру твою надежду. Она у меня, слышишь? Мам?

Но я… я не знала, слышит ли она меня еще.

Потому что рука перестала сжимать мою.

И вот тогда-то что-то произошло… что-то превратило все происходящее в сейчас, отрезало прошлое, конвой и всех, кто в нем был, – они ушли, пропали, и осталась только я, здесь, теперь, и так быстро, что это казалось совсем нереальным.

Папа.

Крушение.

Мама.

Нереально.

Я как будто смотрела на все, и на себя в том числе, откуда-то из другого места.

Я увидела, как встаю рядом с мамой.

Как жду некоторое время посреди обломков, не зная, что мне делать дальше.

Пока не проходит какое-то заметное время, и что-то уже точно пора делать. Дальше я увидела, как лезу туда, где дыра распорола стену рубки, и в первый раз выглядываю наружу. На планету.

Я смотрю в темноту. В темноту поверх еще другой темноты. В темноту, которая прячет разные вещи.

Вещи… я их слышу.

Звуки зверей, которые как-то слишком похожи на слова.

Я смотрела, как отступаю назад, в корабль, подальше от тьмы, и мое сердце тяжело бьется.

Потом я, кажется, сморгнула, и следующим кадром увидела, как я оттаскиваю сломанную дверь в машинное отделение.

Еще более издалека, чем раньше, я смотрела, как нашла отца, сожженного от груди и вниз совершенно кошмарным образом, с ужасной раной на лбу, которая все равно бы его убила.

Я видела, как холод течет сквозь меня… как я становлюсь такой холодной, что даже не плачу над телом отца.

Снова моргнула. Я рядом с мамой в рубке, сижу, крепко обхватив руками колени, аварийное освещение на панели мигает и медленно тускнеет.

Снаружи доносится птичья трель или что-то еще такое, громче всего остального – странная такая, очень похожая на слово… не то «прошу», не то «укушу»…

И я снова внутри, за собственными веками.

Потому что кое-что увидела.

То, что мама забрала из моей каюты и принесла сюда, в рубку, чтобы отдать мне, как только мы сядем, и от вида этой вещи мне больно, хотя и где-то очень далеко.

Вон там, среди обломков.

Подарок Брэдли.

Все еще в подарочной обертке, после всех этих месяцев, даже после дня рожденья. И поскольку кругом все такое же нереальное и похожее на сон, почему бы не взять его и не открыть?

Если так хотели мама и папа, пусть это будет мое первое дело на этой планете.

Я взяла коробку, сорвала бумагу и открыла точно в тот момент, когда последний аварийный фонарь погас, оставляя меня в полной темноте.

Но это ничего.

Потому что я уже видела, что внутри.

Тьма тут такая густая, что мне пришлось ощупью выбираться из обломков. Все еще оглушенная, все еще как во сне… одеяло тьмы такое плотное, будто я и правда сплю. Но зато с подарком Брэдли в руках.

Я ступила на поверхность планеты, и нога провалилась сантиметров на десять в воду.

Болото.

Это правильно, мы и правда метили в болото.

Я пошла вперед, застревая ботинками в грязи, но пошла.

Шла, пока земля не стала тверже, на каком-то расстоянии от корабля.

Глаза немного привыкли, и я разглядела небольшую полянку, окруженную деревьями. Небо вверху было полно звезд – тех, среди которых я только что летела.

Стало слышно еще животных, и, честное слово, они как будто и правда разговаривали… надо думать, это все еще шок.

Но в основном вокруг была тьма.

Замыкающая, подступающая со всех сторон.

Именно за этим подарок Брэдли и нужен.

Посреди полянки, слегка приподнятой над болотом, оказалось достаточно сухое местечко – не отличное, не идеальное, но сойдет. Я поставила подарок на землю и пошарила в поиске каких-нибудь веточек, палочек, листиков… нашла пару мокрых горстей и положила сверху.

Нажала кнопку на подарке и отступила подальше.

Сырые листья и хворост мгновенно вспыхнули ярким пламенем.

И стал свет.

Озаривший полянку, отразившийся от металлического корпуса корабля, включивший в круг и меня.

Свет от огня.

Брэдли подарил мне коробочку с огнем. Которая сможет разжечь костер практически где угодно, почти в любых условиях, почти любой растопкой.

Включи ее, и будет свет против тьмы.

И какое-то время я могла только таращиться на нее… пока не почувствовала, что дрожу, и тогда села у огня, поближе, и сидела, пока не перестала дрожать.

На это ушло очень, очень много времени.

Огонь – это все, на что я сейчас была способна. Все, что я могла видеть.

Скоро мне придется пойти проверять, какие у меня есть припасы, чтобы остаться в живых. И уцелело ли что-то из средств связи, чтобы попытаться наладить контакт с конвоем.

Скоро мне придется вытащить тела папы и мамы и…

Скоро. Но не прямо сейчас.

Сейчас есть только огонь из костровой коробки.

Только маленький огонек против огромной тьмы.

Все, что потом, может подождать.

Я не знаю, что там мне говорила мама, не уверена, что надежду можно кому-нибудь дать и тем более взять.

Но я обещала. Я сказала, что взяла.

Я сидела перед огнем Брэдли на темной-претемной планете, и у меня была их надежда, папина и мамина, хотя и не было своей собственной.

Кроме надежды на то, что той, другой, хватит.

А потом я увидела, как светлеет воздух, небо надо мной и позади. Я обернулась и стала смотреть, как восходит солнце этой планеты. Это было утро, я продержалась до утра.

Мне хватило надежды, чтобы дожить до утра.

Ладно, сказала я.

Ладно.

И начала думать о том, что я буду делать дальше.

Отзывы

«Бешеный темп, ужас, восторг и сердце вдребезги. Эта книга пленит ваше воображение».

Sunday Telegraph

«Оригинальность, мощь и литературная роскошь».

The Times

«Сильно и провокационно. Новый талант первого порядка».

Daily Mail

«Порождение темной фантазии и блестящего таланта. Мучительная антиутопия шумного мира, где всякая мысль слышна, словно ее произнесли вслух, служит фоном для напряженной инициации взросления».

Guardian

«Представьте себе мир, в котором все мысли мужчин и мальчиков, хорошие и плохие, транслируются наружу во всеуслышанье. Роман Патрика Несса – это и головокружительный триллер, и притча о любви, страхе и искуплении».

Independent on Sunday

«Сложная, утонченная книга».

Sunday Times

«Несс творит свой сюжет на умопомрачительной скорости. Мир Тодда населен незабываемыми персонажами и отвратительными злодеями».

Financial Times

«Поистине оригинальный взгляд».

Independent

«Тревожное и незабываемое начало трилогии «Пути хаоса» – пронизывающий взгляд на то, как люди открываются друг другу».

Booklist

«Впечатляет».

The New Yorker

«Сильная книга. Очень оригинальное пополнение в семействе антиутопической фантастики».

Irishtimes

«Этот захватывающий роман берет читателя за горло и не отпускает до конца, ставя лицом к лицу с трудными вопросами о природе личности, этики и истины».

Booktrust

«На редкость экспрессивно, сурово и несентиментально. С первых же страниц книга говорит на собственном очень убедительном арго, затягивающем читателя в авторский мир».

Literary Review

«Лучшее чтение за долгое время. Совершенно захватывающее».

Inis Magazine

«Бескомпромиссная книга о тех невыносимых выборах, которые приходится делать в пору взросления».

Publishing News

«Прочтите первое предложение книги, и вы сразу поймете, какое чудо вас ожидает… Герой – беглец, а преследователи не только видят и выслеживают его, но и слышат мысли. Напряженное чтение!»

Franc Cottrell Boyce

«Бесподобная книга. Одна из самых захватывающих и великолепных на нынешнем рынке».

Sunday Express

«Очень впечатляет. В Прентисстауне вирус Шума подарил людям способность слышать мысли друг друга – а вдобавок и мысли животных. Тодд находит на болотах заблудившуюся девушку и понимает, что им нужно бежать. Это нелегко, особенно когда охотники знают каждую твою мысль. Умная, захватывающая история об отрочестве, вере и свободной воле».

The Scotsman

Content

Патрик Несс
Поступь хаоса. Книга первая

Часть I

1 Прореха в шуме

2 Прентисстаун

3 Бен и Киллиан

4 Не думай это!

5 То, што ты знаешь

6 Нож передо мной

Часть II

7 Если бы на свете были

8 Нож делает выбор

9 Когда удача не с тобой

10 Огонь и еда

11 Книга без ответов

12 Мост

Часть III

13 Виола

14 Не на том конце ствола

15 Братья по мукам

16 Ночь без извинений

17 Встреча в саду

18 Фарбранч

19 Нож снова делает выбор

Часть IV

20 Армия мужчин

21 Большой мир

22 Уилф и море штук

23 Нож – только продолжение руки

24 Смерть никчемного труса

25 Убийца

Часть V

26 Конец всего

27 Вперед

28 Запах корней

29 Аарон во всем своем многообразии

30 Мальчик по имени Тодд

31 И наказаны грешные

Часть VI

32 Вниз по реке

33 Карбонел Даунс

34 Ты да не оставь

35 Закон

36 Ответы на вопрошания

37 В чем смысл?

38 Дева кликала меня

39 Водопад

40 Жертвоприношение

41 Ежели один из нас падет…

42 Последняя дорога к убежищу

Новый свет

Отзывы