Арчибальд Кронин

Вычеркнутый из жизни

Северный свет

A. J. Cronin

BEYOND THIS PLACE

Copyright © A. J. Cronin, 1950

THE NORTHERN LIGHT

Copyright © A. J. Cronin, 1958

All rights reserved

Серия «Иностранная литература. Большие книги»

Перевод с английского Татьяны Кудрявцевой, Наталии Ман, Ирины Гуровой

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Валерия Гореликова

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Т. А. Кудрявцева (наследник), перевод, 1959, 1991

© Н. Ман (наследник), перевод, 1991

© И. Г. Гурова (наследник), перевод, 1959

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

* * *

Вычеркнутый из жизни

Часть первая

Глава 1

Вечером по средам мать Пола, окончив работу в муниципалитете, садилась на трамвай и отправлялась к мессе в церковь Меррион. Пол, прослушав лекцию по философии, которая начиналась в пять часов, заходил за ней по дороге из университета. Но в эту среду Пола задержал профессор Слейд, и когда, освободившись, он взглянул на часы, то решил идти прямо домой.

Был июнь, и чудесный тихий вечер придавал своеобразную прелесть даже прокопченным домам Белфаста. На фоне янтарного неба крыши и трубы этого города в Северной Ирландии вдруг утратили свою прозаичность и стали таинственно-прекрасными, как сказочный замок. Пол свернул на Лейм-роуд, тихую боковую улочку с плотно примыкающими друг к другу кирпичными домами, – в одном из них, под номером двадцать девять, он с матерью занимал трехкомнатную квартиру на первом этаже, – и вдруг почувствовал, как волна радости захлестнула его.

Пол постоял с минуту на крыльце – ничем не примечательный молодой человек, без шляпы, в поношенном шерстяном костюме, – глубоко вдыхая ласковый, тихий воздух. Затем круто повернулся и вставил ключ в замок.

На кухне пела канарейка. Подсвистывая птице, Пол снял пиджак, повесил его в прихожей, затем поставил на огонь чайник и принялся накрывать на стол к ужину. Через несколько минут никелированный будильник на каминной доске прозвонил семь часов, и он услышал шаги матери у двери. Пол весело поздоровался с ней, когда она вошла, – сухопарая, утомленная женщина, в строгом черном платье, слегка согнувшаяся под тяжестью неизменной хозяйственной сумки.

– Извини, что не зашел за тобой, мама, – с улыбкой начал Пол. – Дело в том, что Слейд взял меня на работу. Или, вернее, почти что взял.

Миссис Бёрджесс пристально посмотрела на сына. Прядь тусклых, с сильной проседью волос, выбившаяся из-под видавшей виды шляпы, изборожденный морщинами лоб и прищуренные близорукие глаза усугубляли общее впечатление усталости. Но это напряженное выражение постепенно исчезло под открытым и веселым взглядом сына. Благодарение Богу, у него хорошее лицо, подумала она, не слишком красивое (и снова она возблагодарила Всевышнего за то, что он уберег ее сына от опасностей, которыми чревата излишняя красота), но прямое и открытое; быть может, чересчур худощавое (от усиленных занятий) – скулы так и выпирают, однако кожа чистая, здоровая, глаза серые, очень светлые, и высокий лоб обрамлен коротко остриженными каштановыми волосами. Да и сложен он хорошо – отличная фигура, только вот слегка загребает правой ногой при ходьбе, после давнишней футбольной травмы.

– Я рада, что все устроилось, сынок. И знаю: только серьезное дело могло помешать тебе зайти за мной… Элла и мистер Флеминг спрашивали о тебе.

Она скатала в клубок нитяные перчатки и, окинув хозяйским глазом стол, вынула из сумки ветчину, завернутую в пергаментную бумагу, и пакетик с маленькими пшеничными лепешками, которые любил Пол. Мать и сын сели за стол и, после того как миссис Бёрджесс прочитала молитву, принялись за скромный ужин. Пол видел, что мать довольна, хотя и старается это скрыть.

– Мне так повезло, мама: три гинеи в неделю. И занят я буду все девять недель – до самого конца каникул.

– И потом, все же какая-то перемена после того, как ты столько сидел не разгибаясь перед экзаменами.

– Конечно, – кивнул он. – Преподавать в летней школе – тот же отдых.

– Бог милостив к тебе, Пол.

Он подавил улыбку:

– Я должен сегодня вечером отнести профессору Слейду свидетельство о рождении, – заметил он.

Наступило молчание. Низко пригнувшись к чашке, мать взяла ложечку и сняла плававшую на поверхности чаинку.

– А зачем им понадобилось свидетельство о рождении? – каким-то глухим голосом спросила она.

– О, чистая формальность, – небрежным тоном пояснил Пол. – Они не хотят брать на работу студентов, которым нет двадцати одного года. Я еле убедил Слейда, что мне уже в прошлом месяце стукнуло двадцать один.

– Он что, не верит тебе?

Пол вскинул голову и в изумлении посмотрел на сидевшую напротив мать:

– Вот уж никак не ожидал от тебя такого предположения, мама! Он просто выполняет обычные формальности. Школьному совету требуется мое заявление вместе со свидетельством о рождении.

Миссис Бёрджесс ничего не сказала. И Пол после краткого молчания принялся в несколько юмористических тонах описывать свой разговор с профессором, одновременно выполнявшим обязанности директора летней школы в Портри. Допив третью чашку чая, он встал из-за стола. И это словно вывело из оцепенения мать.

– Пол, – вдруг остановила она его, – я… я не вполне уверена… Что-то не нравится мне эта идея насчет преподавания в Портри.

– Что?! – воскликнул он. – Но ведь мы уже сколько времени только об этом и говорим, мы оба так надеялись, что я смогу туда поехать.

– Это значит, что нам придется расстаться. – Она помолчала и снова опустила глаза. – Потом, тебе будет недоставать Флемингов по субботам и воскресеньям. И Элла будет очень огорчена. Лучше отказаться от этого намерения.

– Какая ерунда, мама! Ты волнуешься по пустякам.

Он с легким сердцем опроверг все ее доводы и, прежде чем она успела что-либо возразить, вышел в коридор, чтобы у себя в комнате написать заявление.

Это была маленькая комната, окнами на улицу, служившая одновременно спальней и кабинетом. По стенам, оклеенным светлыми обоями, висели в рамках фотографии футбольных и хоккейных команд. На каминной доске красовалось несколько кубков и прочих трофеев, которые Пол время от времени получал на университетских спортивных состязаниях. Под окном помещался книжный шкафчик, где наряду с популярными романами стояли и более серьезные книги – по преимуществу классика, – свидетельствовавшие о развитом и хорошем вкусе. В нише напротив, за зеленой ситцевой занавеской, виднелась узкая кровать, на которой он спал; у стены – простой стол, где рядом с расписанием занятий аккуратной стопочкой лежали записи лекций. Все здесь без слов характеризовало Пола, указывало, что у него здоровое тело и живой, восприимчивый ум. Если бы вам вздумалось отыскать в этой комнате какой-то недостаток, то за таковой могла бы сойти разве что педантичная аккуратность, говорившая об известной сухости ее обитателя, о его чрезмерном стремлении к безупречности, вероятно, под влиянием матери, склонной вечно учить и наставлять.

Пол присел к столу, отвинтил колпачок вечного пера и, распрямив плечи, прижав локти к бокам, по всем правилам заполнил бланк заявления. Потом внимательно его перечитал, желая удостовериться, что ничего не напутал, удовлетворенно кивнул и вышел в гостиную:

– Будь добра, мама, дай мне свидетельство. Мне хотелось бы скорее отослать все документы, чтобы они успели уйти с девятичасовой почтой.

Мать, сидевшая за неубранным столом все в той же позе, в какой он ее оставил, подняла голову.

– Я что-то не припомню, где оно, – неестественно звонким голосом, слегка покраснев, сказала она. – Так сразу мне его не найти.

– Ну что ты, мама! – Пол взглянул на комод с закругленными краями, где она хранила все свои бумаги, две-три фамильные драгоценности, Библию, очки и прочие мелочи. – Наверное, лежит у тебя в верхнем ящике.

Она смотрела на него, слегка приоткрыв рот, так что видны были плохо пригнанные искусственные зубы. Краска исчезла с ее лица. Она поднялась, вынула из сумочки ключ и отперла верхний ящик комода. Стоя спиной к Полу, она минут пять старательно там рылась, затем задвинула ящик и повернулась к сыну.

– Нет, – вяло проронила она. – Я не могу его найти. Его здесь нет.

Пол в досаде прикусил губу. Он был покорный и любящий сын, с детства воспитанный в строгости и послушании, но сейчас поведение матери казалось ему совершенно непонятным.

– Право, мама, это все-таки важный документ, – стараясь говорить спокойно, произнес он. – И мне он нужен.

– А откуда мне было знать, что он тебе понадобится? – Голос ее вдруг задрожал от обиды. – Бумаги вечно куда-то пропадают. А ты знаешь, что мне пришлось вынести: столько лет прожить без мужа, вырастить сына, одной нести бремя забот – это не всякой женщине по плечу. Сколько трудов стоило сохранить крышу у нас над головой, дать тебе хорошее образование! Уж поверь, мне было не до того, чтобы сберегать какие-то бумажки, которые к тому же и положить-то порой некуда.

Эта вспышка, совершенно несвойственная ее сдержанной натуре, немало озадачила Пола: он просто не находил объяснения. Но у матери было такое суровое лицо – предостерегающий знак, который он давно научился распознавать, – что лучше было не вступать с ней в препирательства. И он спокойно сказал:

– К счастью, можно ведь получить дубликат. Надо только написать в Лондон, в Сомерсет-Хаус[1]. Я сегодня же это сделаю.

Она жестом отклонила предложение сына; теперь голос ее звучал уже спокойнее.

– Не твоя забота писать туда, Пол. – И, поймав его озадаченный взгляд, добавила: – Не будем волноваться из-за пустяков. У меня был сегодня не очень-то легкий день. А завтра я пошлю запрос о свидетельстве на бланке муниципалитета.

– Ты не забудешь?

– Пол!

– Извини, мама.

– Все будет в порядке, дорогой. – Дрожащая улыбка промелькнула на ее лице. – Теперь зажги газ. Я уберу со стола. Пора уже спать.

Глава 2

Следующие два дня Пол был очень занят. Университет Квинс закрывался на летние каникулы, и в связи с окончанием учебного года у Пола оказалось множество дел. По просьбе студентов ему предстояло аккомпанировать на ежегодном выступлении студенческого хора. Уйму времени заняли розыски куда-то завалившейся библиотечной книги. В последнюю минуту оказалось, что надо еще сдавать практическое занятие по химии, и Пол, как всегда, с волнением ждал результатов экзамена. И когда списки были вывешены, выяснилось, что он занял отнюдь не последнее место. Пола любили в университете: он был хорошим студентом, приятным собеседником и отличным спортсменом. Впрочем, популярность его могла бы быть и большей, если бы кое-кто из студентов, особенно медики – публика вообще малоприятная, – не высмеивал его исподтишка за примерное поведение и не обзывал святошей, когда он отказывался принять участие даже в невинных развлечениях.

Раз или два среди этой суеты Пол все же вспоминал недавнее объяснение с матерью; ее вид явно свидетельствовал о том, что она чем-то угнетена. Она нервничала, была бледнее обычного и то и дело погружалась в какую-то непонятную задумчивость. Правда, несмотря на властный от природы характер и суровые жизненные испытания, которые, казалось бы, должны были закалить ее, она частенько давала волю нервам. Помнится, в первые дни их жизни в Белфасте она вздрагивала и менялась в лице от каждого стука в дверь. Но это было совсем не похоже на то, что творилось с ней сейчас, словно тайная тревога неотступно преследовала ее. И в четверг, и в пятницу она после ужина ходила к пастору и самому давнему их другу Эммануэлу Флемингу, настоятелю церкви Меррион, и примерно через час возвращалась оттуда, несколько успокоенная, но измученная, с покрасневшими глазами, в которых застыл испуг.

В четверг утром Пол напрямик спросил ее, получила ли она ответ из Сомерсет-Хауса.

– Нет, – ответила она.

Потом он несколько раз порывался расспросить ее подробнее, но привычка считаться с матерью и беспрекословно ее слушаться удерживала его. Ведь ничего плохого не могло быть, ровным счетом ничего. Однако странное поведение матери озадачивало его, и он пытался найти ему объяснение в прошлом. Но прошлое у Пола было такое простое и заурядное.

Первые пять лет своей жизни он провел на севере Англии, в Тайнкасле, где и родился. От этого периода в его памяти сохранились лишь смутные воспоминания о стуке клепальных молотков и пронзительном вое по утрам сирены, сзывавшей рабочих в доки. И он помнил отца – веселого, удивительно благодушного человека, который по воскресеньям брал сына за руку и отправлялся с ним в Джесмонд-Дин, где они пускали по пруду кораблики, сделанные из синей плотной бумаги. Когда сынишка уставал, отец садился с ним где-нибудь в тени на парковой скамейке и рисовал все, что попадалось на глаза: людей, собак, лошадок, деревья. Получались чудесные картинки, которые манили и разжигали детское воображение. А когда наступали будние дни, отец, возвращаясь вечером домой, неизменно приносил разноцветные фрукты из марципана: землянику на зеленых стебельках, желтые бананы, розовощекие персики, прелестные на вид и вкус, – все это изготовлялось кондитерской фирмой, где он служил коммивояжером. Вскоре после того, как был отпразднован день рождения Пола, семейство переехало в Уортли – большой город, расположенный в сердце Англии. От жизни там у Пола остались более серые и менее счастливые воспоминания: дым, дождь, толкотня на улицах, пламя, вылетающее из труб сталелитейных заводов, мрачные лица родителей и в завершение – отъезд отца по делам в Южную Америку. О, каким ударом была для мальчика потеря этого близкого веселого друга, с каким нетерпением он ждал его возвращения, а затем, словно в подтверждение предчувствий, теснившихся в детском сердце, каким неописуемым горем была весть о том, что отец погиб в железнодорожной катастрофе под Буэнос-Айресом.

И вот печальный пилигрим, которому не было еще и шести лет, прибыл в Белфаст. Здесь, с помощью Эммануэла Флеминга, его мать поступила на работу в бухгалтерию городского отдела здравоохранения. Жалованье она получала маленькое, но все-таки это был постоянный источник существования, позволявший вдове иметь крышу над головой и, проявляя чудеса экономии и самопожертвования, дать образование сыну и подготовить его к преподавательской деятельности. Пятнадцать лет она тянула эту лямку, и вот он стоит на пороге окончания университета.

Оглядываясь назад, Пол подумал, какого напряжения стоила матери жизнь, вынуждая ее ограничивать свое существование в Белфасте крайне узкими рамками. Ведь мать никуда не ходила, если не считать частых посещений церкви. У нее не было иных знакомых, кроме пастора Флеминга и его дочери Эллы. Миссис Бёрджесс едва ли знала своих ближайших соседей. Из-за этого и Пол держался в университете обособленно, не проявляя общительности: ему всегда казалось, что мать неодобрительно относится к друзьям. Его это раздражало, однако он отлично сознавал, сколь многим обязан матери, да и вообще привык подчиняться ее требованиям, а потому терпел.

В прошлом он объяснял замкнутость матери ее чрезвычайной и воинственной религиозностью. Но, видя, как она ведет себя сейчас, подумал, нет ли тут какой-то другой причины. И ему пришел на память один случай: год назад он удостоился приглашения участвовать в международном соревновании по регби между Ирландией и Англией. Казалось бы, ничто не могло больше польстить материнскому сердцу. Однако мать категорически запретила ему принять приглашение. Почему? Тогда он так и не смог найти ответ. А сейчас, казалось, он угадал причину. И в самом деле, весь ее образ жизни, это тщательно оберегаемое уединение, это желание избегать каких-либо знакомств, эта боязнь общения, это страстное упование на Всевышнего – все (и сердце у него сжалось от таких мыслей) указывало на то, что человек, ведущий такую жизнь, скрывает какую-то тайну. В субботу миссис Бёрджесс работала только полдня и в два часа уже пришла домой. К этому времени Пол принял твердое решение поговорить с ней начистоту. Погода испортилась, шел дождь. Миссис Бёрджесс, оставив зонтик в прихожей, вошла в гостиную, где сидел Пол и листал книжку. Ее вид испугал его: лицо у нее за эти дни стало совсем серым. Но держалась она спокойно.

– Ты ходил на ланч, сынок?

– Я съел бутерброд в клубе. А ты?

– Элла Флеминг угостила меня чашкой какао.

Он быстро вскинул на нее глаза:

– Ты опять была там?

Она устало опустилась на стул:

– Да, Пол. Я опять была там. Молилась Всевышнему и просила, чтобы Он наставил меня.

Оба помолчали, затем Пол выпрямился и крепко сжал ручки кресла:

– Мама, так больше продолжаться не может. Творится что-то неладное. Скажи: ты получила наконец свидетельство?

– Нет, сынок. Не получила. Я даже и не писала туда.

– Но почему же?

– Потому что оно все время находилось у меня. Я солгала тебе. Оно и сейчас у меня – вот здесь, в сумочке.

Гнев Пола сразу остыл. Он в изумлении смотрел на мать, а она порылась в сумке, лежавшей на коленях, и вынула оттуда серовато-голубую, сложенную вчетверо бумагу.

– Долгие годы я скрывала это от тебя, Пол. Сначала думала, что не смогу – так мне было мучительно и трудно. Услышав шаги на лестнице, чей-то громкий голос на улице, я начинала дрожать. «Вот сейчас он узнает все», – думала я. Но по мере того, как шли годы и ты взрослел, мне начало казаться, что с Божьей помощью все удалось… И однако же, Богу было угодно, чтобы все вышло наоборот. Я опасалась чего-то большого, серьезного, а вот ведь совсем ничтожный случай, такой пустяк, как преподавание в летней школе, – и мои труды пошли прахом. Может быть, все и так рано или поздно открылось бы. Во всяком случае, таково мнение пастора. Я просила его помочь мне оттянуть развязку. Но он сказал: «Нет». Сказал, что ты уже взрослый и должен знать правду.

С каждым словом волнение ее возрастало, и, хотя она и старалась держаться спокойно, из ее груди вырвался тяжкий стон. Рука, протягивавшая сыну свидетельство, дрожала. Словно во сне, Пол взял бумагу, взглянул на нее и сразу увидел, что там стоит другая, не его фамилия. Вместо «Пол Бёрджесс» значилось: «Пол Мэтри».

– Здесь какая-то ошибка. – Он замолчал, отвел взгляд от бумаги и пристально посмотрел на мать; фамилия Мэтри напоминала ему о чем-то. – Что это значит?

– Когда мы переехали сюда, я приняла свою девичью фамилию – Бёрджесс. А вообще, я – миссис Мэтри, отца твоего звали Риз Мэтри, а ты – Пол Мэтри. Но мне хотелось забыть это имя. – Губы ее задрожали. – Мне хотелось, чтобы ты никогда не знал его и не слышал.

– Почему?

Снова наступило молчание. Миссис Бёрджесс опустила глаза и еле слышно сказала:

– Чтобы ты избег… страшного позора.

Сердце у Пола бешено колотилось, он ждал не шевелясь, когда она вновь заговорит. Однако это, казалось, было выше ее сил. Она в отчаянии взглянула на сына:

– Не заставляй меня продолжать, сынок. Мистер Флеминг обещал обо всем тебе рассказать. Иди к нему. Он тебя ждет.

Пол видел, что продолжать разговор для нее – пытка, но он ведь тоже страдал и потому был беспощаден.

– Продолжай, – еле слышно сказал он. – Ты обязана рассказать мне все.

Она заплакала – ее узкие плечи содрогались от конвульсивных рыданий. Никогда прежде Пол не видел мать в слезах. Немного погодя она судорожно глотнула воздух, как бы собираясь с силами, и, не глядя на сына, пробормотала:

– Твой отец не умер по пути в Южную Америку. Он пытался уехать туда, но был задержан полицией.

Пол ожидал всего, но только не этого. Сердце у него замерло, потом пульс учащенно забился где-то у самого горла.

– За что? – прерывающимся голосом спросил он.

– За убийство.

В маленькой комнатке наступила тишина. Убийство. Страшное слово эхом отдавалось в мозгу Пола. Он весь обмяк. Тело покрылось холодным потом, и он прерывистым шепотом спросил:

– Значит… его повесили?

Мать покачала головой, в ее глазах отразилась ненависть.

– Нам было бы лучше, если бы это было так. Его приговорили к смерти… но в последнюю минуту приговор отменили… Он отбывает пожизненное заключение в тюрьме Стоунхис.

Глава 3

Дом пастора Флеминга, расположенный в деловом центре Белфаста, недалеко от Большого Северного вокзала, был уродливым узким строением, выкрашенным в серый цвет, под стать примыкавшей к нему церкви. Хотя Пол чувствовал безмерную физическую усталость, словно его долго колотили, – впору забиться куда-нибудь в угол и не вылезать, – неудержимое желание узнать правду заставило его выйти на мокрые, сверкавшие огнями улицы, где шумела субботняя толпа, и отправиться к пастору. Мать, придя в себя после обморока, легла в постель. А он понимал, что не заснет, пока не узнает подробностей, пока не узнает всего. В ответ на его стук в холле пасторского дома зажегся свет, и Элла Флеминг открыла дверь:

– А, Пол! Входи.

Она провела его в гостиную – комнату с низким потолком, уставленную мягкой мебелью и казавшуюся очень уютной благодаря темно-красным портьерам и огню, пылавшему в камине.

– Отец сейчас занят с каким-то прихожанином. Но это ненадолго. – На ее лице появилась слабая, приличествующая случаю улыбка. – На улице так сыро. Я приготовлю тебе какао.

Элла считала чашку какао панацеей почти от всех бед, что было вполне естественно для дочери приходского пастора, а Пол, хотя и вовсе не жаждал вкусить этого безобидного напитка, был слишком измучен, чтобы отказаться. Кажется это ему или безмятежность Эллы и в самом деле наигранна, а слегка поджатые губы указывают на то, что она знает о его беде? Пол машинально опустился в кресло; тем временем Элла принесла из кухни поднос, положила в чашку сахар и какао и, помешивая ложечкой, налила кипятку.

Она была на два года старше Пола, но стройная фигура с тонкой талией и бледное лицо делали ее похожей на девочку. Глаза у нее были зеленовато-серые, большие и выразительные. Ясные и мечтательные, они могли наполняться слезами и даже способны были метать молнии. Элла всегда заботилась о своей внешности, и сейчас на ней была скромная плиссированная юбка, черные чулки и свободная белая, тщательно отглаженная блузка с круглым вырезом.

Пол принял из ее рук чашку и молча выпил какао. Раз или два Элла отрывалась от вязания и вопросительно поглядывала на него. Она была от природы разговорчива и умела поддержать оживленную беседу: роль хозяйки, которую она взяла на себя в доме овдовевшего отца, привила ей известную светскую непринужденность. Но сегодня после нескольких замечаний о том о сем, на которые Пол никак не откликнулся, она лишь молча сдвинула свои красиво очерченные брови.

Вскоре из коридора донеслись голоса, затем хлопнула входная дверь. Элла тотчас поднялась:

– Я скажу отцу, что ты здесь.

Она вышла из комнаты, и мгновение спустя появился сам пастор Эммануэл Флеминг. Это был мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с большими нескладными руками. Одежда его не отличалась изысканностью: темные брюки, грубые рабочие башмаки и черный пиджак из альпаки, побелевший на швах. Его бородка отливала сединой, но в широко раскрытых глазах застыло детски-наивное выражение.

Он подошел к Полу, с излишним пылом пожал ему руку, затем с подчеркнутым дружелюбием обнял за плечи:

– Ты пришел, мой мальчик. Я очень рад. Пойдем побеседуем.

Он провел Пола в свой кабинет – маленькую, спартанского вида комнату в глубине дома, с испещренным пятнами дощатым полом, в которой стояло лишь бюро светлого дуба с выдвижной крышкой, несколько дешевых стульев и застекленный книжный шкаф. Уродливые часы из зеленого мрамора, поддерживаемые золотыми ангелами, – чей-то дар – неуклюжей громадой возвышались на хрупкой каминной доске, накрытой дорожкой с бахромой из бархатных шариков. Усадив гостя, пастор медленно опустился на свое место за бюро.

– Дорогой мой мальчик, это было для тебя, конечно, страшным ударом, – помедлив немного, дружеским, исполненным сочувствия тоном начал он. – Но главное, помни: такова воля Господа. Тогда тебе легче будет примириться с тем, что произошло.

Пол с трудом склотнул – в горле у него пересохло.

– Как я могу с чем-то мириться, когда не знаю, что произошло. Я должен все знать.

– Это печальная и тяжелая история, мой мальчик, – нахмурившись, произнес пастор. – Стоит ли ворошить прошлое?

– Нет, я хочу, чтобы мне все рассказали. Я должен выслушать эту историю, а не то мне все время будет казаться… – Он не договорил.

Наступило молчание. Пастор Флеминг, опершись локтем на бюро, прикрыл глаза большой рукой – казалось, в глубине души он взывал к Всевышнему о помощи. Это был добрый и благонамеренный человек, который уже давно, не жалея сил, трудился на ниве Божьей. Но взгляды его были довольно ограниченны, и он нередко с грустью признавался себе, что все его усилия и старания пошли прахом. Он был одиноким и частенько предавался самобичеванию, корил себя даже за любовь к дочери, так как сознавал ее недостатки, мелочность, тщеславие, но слишком любил Эллу, чтобы попытаться это исправить. Трагедия его заключалась в том, что он жаждал быть святым, верным учеником Христовым, способным исцелять одним своим прикосновением и дарить радость пастве, проповедуя слово Господне, которое он сам так хорошо понимал. Ему хотелось парить в заоблачных высях. Но, увы, язык его был неуклюж, а ноги с трудом передвигались – словом, он был прочно привязан к земле. Вот и сейчас пастор заговорил запинаясь, сухие, педантичные фразы слетали с его уст:

– Двадцать два года тому назад в Тайнкасле я обвенчал Риза Мэтри с Ханной Бёрджесс. Я знал Ханну уже несколько лет, она была одной из любимых моих прихожанок. Риза я не знал раньше, но это оказался приятный молодой человек с хорошими манерами, уроженец Уэльса. Он мне понравился и внушил доверие. У него было прекрасное место – он работал представителем крупной кондитерской фирмы в Северных графствах. Все говорило о том, что они должны быть счастливы, особенно после того, как у них родился сын. Я, дорогой мой мальчик, и окрестил тебя Полом Мэтри.

Он помолчал, как бы взвешивая то, что ему предстояло сказать.

– Не стану отрицать, в вашем семействе не всегда царило согласие. Твоя матушка была очень религиозной, как и подобает истинной христианке, тогда как отец, мягко говоря, придерживался более широких взглядов, и это, естественно, приводило к конфликтам. Мать, например, была решительно против употребления вина и табака – предубеждение, которого отец никогда не мог понять. К тому же работа вынуждала его проводить по крайней мере неделю в месяц вне дома, что, очевидно, разбалтывало его. А потом он любил заводить друзей, я сказал бы даже, что их было у него слишком много, так как он был красивый, приятный малый, и друзья эти не всегда оказывались людьми достойными. Мэтри встречался с ними в бильярдных, барах и прочих злачных местах. И все же вплоть до ужасных событий двадцать первого года ни в каких серьезных проступках я не мог его упрекнуть.

Пастор вздохнул, отнял руку ото лба и, сложив вместе кончики толстых пальцев, устремил страдальческий взор куда-то вдаль, словно там вставали перед ним грустные картины прошлого.

– В январе тысяча девятьсот двадцать первого года фирма, где работал твой отец, произвела некоторые перемещения служащих, в результате чего родители переехали вместе с тобой в Центральные графства Англии. Надо сказать, что за несколько месяцев до этого меня самого перевели сюда, в Белфаст, но я переписывался с твоей матушкой. И должен признать, ваша жизнь в Уортли с самого начала не клеилась. Отец твой, видно, был обижен тем, что его перевели в такое место, где не очень-то развернешься. Да и матушке там не слишком нравилось. Уортли – серый, несимпатичный город, хотя и с красивыми окрестностями. К тому же твои родители никак не могли подыскать себе подходящий дом и без конца переезжали из одних меблированных комнат в другие. И вот в сентябре – точнее, девятого числа – твой отец вдруг объявил, что терпению его пришел конец. Он сказал, что хочет бросить работу и предлагает всем семейством перебраться в Аргентину: там-де им будет лучше. Он заказал три билета на пароход «Восточная звезда», который отплывал пятнадцатого сентября. Тринадцатого он отправил тебя с матерью в Ливерпуль, где вы должны были дожидаться его в отеле «Грейт сентрал». А сам четырнадцатого поздно вечером сел на поезд и выехал вслед за вами из Уортли, но с вами не встретился. Когда в два часа ночи он прибыл в Ливерпуль на Центральный вокзал, на платформе его ждала полиция. После отчаянного сопротивления Мэтри был арестован и отвезен в тюрьму на Кэнон-стрит. Бог мой, я до сих пор помню, какой это был ошеломляющий удар! Ведь его обвинили в преднамеренном убийстве.

Наступило долгое, напряженное молчание. Пол сидел в кресле неподвижно, точно загипнотизированный. Затаив дыхание, он ждал, что будет дальше.

– В ночь на восьмое сентября было совершено удивительно жестокое, страшное убийство. Мона Сперлинг, хорошенькая молодая женщина двадцати шести лет, работавшая в цветочном магазине близ Леонард-сквер, была зверски зарезана у себя в квартире, в доме номер пятьдесят два на Ошо-стрит в Элдоне, одном из ближайших пригородов Уортли. Преступление было совершено между восемью часами и десятью минутами девятого. Вернувшись с работы в половине восьмого, мисс Сперлинг, видимо, перекусила, затем переоделась в воздушный пеньюар, в котором ее и нашли убитой. В восемь часов супруги Прасти, занимавшие квартиру этажом ниже, услышали необычную возню на верхнем этаже, и Альберт Прасти, поддавшись уговорам жены, пошел посмотреть, что там происходит. Он громко постучал в дверь верхней квартиры, но на его стук никто не откликнулся. Несколько озадаченный этим обстоятельством, он стоял на площадке, раздумывая, что предпринять, как вдруг на лестнице появился молодой рассыльный из прачечной по имени Эдвард Коллинз с пакетом белья. В ту же минуту дверь квартиры Сперлинг распахнулась, оттуда выскочил мужчина и, пробежав мимо них, ринулся вниз по лестнице, а Прасти с Коллинзом бросились в квартиру и в гостиной обнаружили мисс Сперлинг: она лежала на коврике у камина с перерезанным горлом, в луже крови. Мистер Прасти тотчас побежал за доктором. Тот немедленно прибыл на место происшествия, но это уже ничего не дало, так как женщина была мертва. Послали за полицией. Приехал местный полицейский хирург и инспектор по фамилии Сванн. Сначала казалось, что убийца не оставил никаких следов, но через некоторое время были обнаружены три предмета, которые могли послужить ключом к разгадке. Инспектор Сванн нашел в бюро почтовую открытку с рисунком, сделанным от руки. Открытка была отправлена всего неделю назад из Шеффилда, на ней было написано: «В разлуке сердце полнится любовью. Не поужинаешь ли со мной у Друри, когда вернусь?» И стояла подпись: «Бон-бон».

Кроме того, он нашел записку с обгоревшими краями; подписи на ней не было, только штамп от восьмого сентября и несколько слов: «Я должен непременно увидеть тебя сегодня вечером». И наконец, на коврике у камина, рядом с убитой, лежал кошелек для мелочи в виде мешочка, закрывающегося с помощью металлического кольца; кошелек этот был сделан из очень мягкой и необычайно тонкой кожи. В нем оказалось около десяти фунтов банкнотами и серебром. На основании показаний Эдварда Коллинза и Альберта Прасти было тотчас составлено описание выбежавшего из квартиры человека и предложена большая награда тому, кто сообщит о его местонахождении. На следующий день хозяйка местного прачечного заведения явилась в полицейский участок вместе с одной из своих гладильщиц, семнадцатилетней девушкой по имени Луиза Бёрт. Выяснилось, что Луиза, приходившаяся двоюродной сестрой Эдварду Коллинзу, рассыльному этой прачечной, в тот вечер, когда было совершено преступление, ездила с ним на Ошо-стрит и поджидала его в тупичке. Ей не очень-то улыбалось лазить с ним по лестницам. И вот, пока она ждала его, из дома номер пятьдесят два выскочил какой-то человек, который чуть не сшиб ее с ног. Она описала этого человека. Таким образом, у полиции было уже три свидетеля, видевших преступника.

Пастор Флеминг умолк и смущенно посмотрел на молодого человека своими добрыми, бесхитростными глазами.

– Не очень-то приятно касаться некоторых обстоятельств, Пол, но – увы! – они имеют прямое отношение к этой трагической истории. Словом, Мона Сперлинг – женщина, не отличавшаяся высокой моралью, – была довольно близко знакома со многими мужчинами, а с одним из них находилась в постоянной связи. Никто не знал, кто этот человек, но ее товарки – другие продавщицы – утверждали, что в последнее время Мона была чем-то взволнована и расстроена. Однажды они даже слышали, как она раздраженно упрекала кого-то по телефону: «С кого же мне еще спрашивать, как не с тебя!» И еще: «Если ты меня бросишь, я тебя выведу на чистую воду». Наконец, вскрытие тела выявило еще одно прискорбное обстоятельство: убитая была беременна. Итак, причина убийства казалась ясной: женщину, конечно, зарезал тот, кто был повинен в ее состоянии. Возможно, она надоела ему. А когда стала угрожать, он назначил ей письмом свидание и убил. Вооруженная этими данными, полиция все и вся поставила на ноги, чтобы разыскать убийцу. В газетах появились снимки рисованной открытки с подписью «Бон-бон», и лиц, знающих ее отправителя, просили сообщить об этом в полицию Уортли. Все железнодорожные вокзалы и морские порты были взяты под наблюдение – почти неделю шли поиски. Затем, тринадцатого сентября, поздно вечером, помощник букмекера по имени Гарри Рокка попросил начальника полиции принять его. Волнуясь, этот человек сказал, что хочет дать показания. Он признался, что состоял в близких отношениях с покойной, и даже сообщил, что был с ней вечером накануне убийства. Затем заявил, что знает того, кто послал открытку. Это один его приятель, с которым они часто играют в бильярд и который неплохо рисует. Некоторое время тому назад он познакомил этого молодого человека с Моной Сперлинг. Кроме того, когда в печати появились фотографии открытки, его приятель пришел к нему крайне взволнованный и сказал: «Если кто-нибудь спросит тебя, где я был восьмого вечером, скажи, что играл с тобой в бильярд в отеле „Шервуд“». Этого, разумеется, было вполне достаточно. Один из полисменов в сопровождении инспектора Сванна немедленно отправился по адресу, который дал им Рокка. Там они узнали, что нужный им человек сел в ливерпульский экспресс, отошедший с вокзала на Леонард-сквер всего час назад. Естественно, последовал его арест в Ливерпуле. Арестовали, Пол, твоего отца.

Снова наступило молчание. Пастор налил себе воды из графина, стоявшего на бюро, и слегка смочил губы. Затем, сосредоточенно насупив брови, продолжил:

– Случилось так, что Альберт Прасти, главный свидетель, был прикован к постели острым приступом астмы. Он держал табачную лавочку, где продавал сигареты собственного изготовления, и никотиновая пыль частенько вызывала у него приступы этой болезни. Но двое других свидетелей были немедленно отвезены в Ливерпуль. Их сопровождал полисмен и инспектор Сванн. Там перед ними выстроили десять человек, и они, ни минуты не колеблясь, тотчас указали на твоего отца как на человека, которого видели в вечер убийства. В их уверенности было даже что-то страшное. Эдвард Коллинз воскликнул: «Вот он, ей же богу, он!» – а девушка – Луиза Бёрт – от сознания лежавшей на ней ответственности громко, истерически разрыдалась. «Я знаю, что надеваю на его шею петлю, но это – он!» – воскликнула она.

Общественное мнение было чрезвычайно возбуждено против преступника. Решив уберечь твоего отца от разъяренной толпы, полицейские сняли его в Барбридже с поезда и в закрытом фургоне привезли в тюрьму Уортли. О Господи, милый Пол, я совсем истерзал тебе сердце! Суд начался пятнадцатого декабря в Уортли под председательством судьи Омэна. В какой тревоге жили мы все эти роковые дни! Одного за другим вызывали свидетелей, и те давали свои убийственные показания. При обыске в чемоданах отца была обнаружена бритва, которую медицинские эксперты признали как орудие преступления. Эксперт-каллиграф удостоверил, что полуобгоревшая записка, в которой назначалось свидание и которая была найдена на квартире убитой, написана Мэтри, только левой рукой. Многие видели, как он заходил в цветочный магазин и, покупая себе цветок в петлицу, весело смеялся и судачил с мисс Сперлинг. И так далее и так далее. Намерение бежать в Аргентину, ожесточенное сопротивление, оказанное полиции, – все говорило против него. И самым губительным была его роковая попытка установить ложное алиби с помощью Рокки. Наконец настал его черед давать показания, но – увы! – он не сумел себя защитить, сбивался, терял самообладание и даже кричал на судью. Мэтри не мог сказать ничего определенного относительно того, где был, когда произошло убийство, и только твердил, что провел часть этого злополучного вечера в кино. Но это жалкое объяснение было поднято на смех прокурором. Сгустившуюся тьму пробил всего один слабый луч надежды. Альберт Прасти, хотя и признал, что твой отец похож на человека, выбежавшего из квартиры, однако не решался клятвенно подтвердить, что это именно он. Впрочем, вскоре выяснилось, что Прасти страдает близорукостью, а при перекрестном допросе обнаружилось, что он зол на полицию, которая не взяла его вместе с Коллинзом и Луизой Бёрт в Ливерпуль.

В своем заключительном слове судья обрушился на обвиняемого. Двадцать третьего декабря в три часа дня присяжные удалились на совещание. Они отсутствовали всего сорок минут. Их вердикт гласил: «Да, виновен». Я был в суде – твоя матушка слишком плохо себя чувствовала и не могла пойти – и до последнего дня не забуду той страшной минуты, когда судья надел черную шапочку и объявил приговор, препоручая душу твоего отца милосердию Всевышнего. Когда Мэтри повели из зала, он, словно обезумев, принялся вырываться и все кричал: «Бога нет! Будь проклято людское милосердие и Божье тоже! Мне его не надо!»

Ах, над Господом Богом нельзя глумиться, Пол. Но может быть, как раз в ответ на такое богохульство Всевышний и проявил милосердие к грешнику. Когда никто уже не надеялся, в самый канун казни смертный приговор твоему отцу был заменен пожизненным заключением, которое он и отбывает в Стоунхисе.

Пастор замолчал, и в комнате воцарилась тишина. Оба собеседника старались не смотреть друг на друга. Пол, так глубоко ушедший в кресло, что, казалось, его силой вогнали туда, вытер лоб платком, зажатым во влажной руке.

– Он еще жив?

– Да.

– И никто не видел его… с тех пор?

Пастор тяжело вздохнул:

– Сначала я пытался поддерживать с ним связь через тюремного капеллана, но мои попытки натолкнулись на такую злобу, можно даже сказать – на такое ожесточение, что я вынужден был от них отказаться. А матушка… Видишь ли, голубчик, она считала, что твой отец обошелся с ней нечеловечески жестоко. А ей надо было думать о тебе. В твоих же интересах она почла за благо вырвать эту страшную главу из юной жизни сына, То, что ей это не совсем удалось, не имеет особого значения. Ты хороший мальчик и способен снести этот удар. Вот почему я рассказал тебе все без утайки вместо того, чтобы обманывать и говорить недомолвками. А теперь я хочу, чтобы ты забыл обо всем сказанном. Человек ты самостоятельный, и у тебя впереди вся жизнь. Так иди же своим путем, как если бы всего того, о чем я тебе рассказал, никогда не было, иди вперед и вперед, уверенный в себе, а о том – забудь.

Глава 4

Прошла неделя со времени разговора в кабинете Флеминга. Было воскресенье. Урок Закона Божия в Меррионской приходской школе только что закончился. Последние дети ушли, и у входа Пола ждала Элла в парадном синем костюме и скромной соломенной шляпке, которую она сама украсила голубой лентой. Пол с трудом поднялся, сошел с кафедры и по проходу между опустевшими скамьями направился к двери. Хотя вести эти занятия он согласился, главным образом чтобы доставить удовольствие матери, они и ему пришлись по душе. Очень уж забавные мальчишки жили на Меррион-стрит. Но сегодня мысли у него путались и голова раскалывалась от бессонной ночи. Одному Богу известно, как он довел занятия до конца.

– Я уверена, что сегодня тебе не до музыки, Пол, – тактично начала Элла, – но погода такая хорошая. Может быть, немного пройдемся?

Обычно, перед тем как отправиться на воскресную прогулку, Пол присаживался к маленькому органу – у него были незаурядные музыкальные способности – и, зная вполне определенный вкус Эллы, отнюдь не совпадавший с его собственным, играл ей что-нибудь из Генделя или Элгара. Но сегодня это было выше его сил. Гулять ему тоже не хотелось, но он понимал, что она предложила эту прогулку, чтобы немного развлечь его, и потому не стал возражать.

Элла взяла Пола под руку, властно прижав к себе его локоть, и они пошли в направлении парка Ормо. Хотя час был еще ранний, по улицам прогуливалось довольно много народу: женщины щеголяли нарядами, мужчины в воскресных костюмах выглядели как-то особенно респектабельно и самодовольно, и от всего отдавало такой воскресной благопристойностью, что Пол почувствовал глухое раздражение.

– Я сегодня что-то не в настроении для парада, – пробормотал он, когда они входили в парк.

Элла обиженно на него посмотрела, но ничего не сказала. Она не способна была на сильное чувство, однако Пола любила уже давно. Правда, боязнь нарушить приличия сдерживала ее и не позволяла ему открыться. Пол же, привыкший видеть в ней близкого друга, несмотря на туманные намеки матери, желавшей подтолкнуть сына к более серьезному шагу, охотно поддерживал с Эллой отношения, ничуть не задумываясь над тем, как мало общего между его вольнолюбивой, широкой натурой и узколобой христианской моралью, отличавшей все поступки Эллы. Тем не менее Элла считала вопрос решенным, и все ее планы на будущее строились из расчета на этот брак. Она была честолюбива и хотела многого добиться в жизни как для себя, так и для него: вот тут, казалось ей, на помощь его уму и должен прийти ее организаторский дар. Она уже мысленно видела, как, подчиняясь благому влиянию, Пол достигнет вершин академической карьеры и будет – вместе с ней, конечно, – приобщен к самому избранному обществу.

Понятно, что недавнее открытие нанесло серьезный удар ее гордости. Она видела, как потрясен Пол. Но если она, Элла, готова примириться со злополучной историей и забыть ее, то почему бы и ему не поступить так же? Ничего страшного не случилось, все это – в прошлом и давно погребено, а потому надо только быть чуточку осторожнее, и никто ни о чем не узнает. Такова была ее точка зрения. И вот сейчас, когда она увидела, что Пол все еще потрясен и подавлен, к ее сочувствию стала примешиваться досада, даже раздражение. Хотя Элла великолепно умела владеть собой, нрав у нее был отнюдь не кроткий, а скорее сварливый, и, слушая Пола, она с трудом сдерживала злость.

– У меня такое ощущение, будто все эти годы я жил под чужой личиной. – Пол с трудом подыскивал слова, пытаясь передать мучившие его мысли. – Ведь теперь я не могу больше носить фамилию Бёрджесс. Меня зовут Мэтри, Пол Мэтри… И если я буду жить не под этой фамилией, значит я лгун и обманщик. А если я приму ее, то куда бы я ни пошел, мне будет чудиться, будто люди показывают на меня пальцем, перешептываются: «Смотрите, вот идет Мэтри, сын того человека, который…»

– Не надо, Пол, – прервала его Элла. – Ты слишком все усложняешь. Никто и никогда не должен об этом узнать.

– Пусть никто не знает, но я-то ведь знаю. – Он продолжал идти, упорно глядя себе под ноги: так сильна была боль, что он не мог поднять глаза. – Ну… что же все-таки мне… что же мне делать?

– Забыть об этом.

– Забыть? – не веря собственным ушам, повторил он.

– Ну да. – Она уже начинала терять терпение. – Все очень просто. Ты должен выбросить из головы всякую мысль об… об этом Мэтри.

Он растерянно посмотрел на нее:

– Отказаться от своего отца?

– Да разве таким человеком можно гордиться?

– Что бы он ни сделал, он дорого заплатил за это. Черт побери, полжизни провести за решеткой!.. Бедняга.

– Я думала прежде всего о тебе, – оборвала она его. – И пожалуйста, не ругайся при мне.

– Но я же ничего такого не сказал.

– Нет, сказал. – Она не в силах была больше сдерживаться; кровь бросилась ей в лицо. – Ты употребил выражение, совершенно недопустимое в присутствии дамы! – выкрикнула она. – Твоему поведению просто нет названия.

– А как, по-твоему, я должен вести себя?

– Во всяком случае, более пристойно. Ты, видимо, не понимаешь, что все это затрагивает меня ничуть не меньше, чем тебя.

– Ах, Элла, ради Бога, хватит ребячиться! Сейчас для этого, право, не время.

Она внезапно остановилась. Чувство обиды захлестнуло ее, но еще сильнее было желание заставить его подчиниться. Лицо Эллы стало зеленовато-серым, в возведенных к небу глазах заблестели слезы.

– Раз ты в таком настроении… нам не стоит больше гулять.

Оба помолчали. Он в изумлении посмотрел на нее. Мысли его были далеко.

– Как тебе угодно.

Огорченная тем, что ее поймали на слове, Элла прикусила губу, стараясь совладать с выступившими от злости слезами. Затем, поскольку Пол ничего не делал, чтобы ее удержать, одарила его слабой улыбкой, исполненной сознания оскорбленной добродетели, – вымученной улыбкой, какой, должно быть, улыбались юные девственницы на заре христианства, когда язычники раскаленными щипцами вырывали им груди.

– Прекрасно. Тогда я иду домой. До свидания. Надеюсь, ты будешь в лучшем настроении при следующей встрече.

Она повернулась и пошла прочь, высоко вскинув голову. Стыдно так обращаться с друзьями, казалось, говорила ее спина. Несколько минут Пол смотрел ей вслед, сожалея о нелепой ссоре и в то же время чувствуя облегчение оттого, что наконец остался один. И когда она исчезла из виду, он медленно повернулся и пошел в обратном направлении. Ему претила даже мысль о том, чтобы вернуться на Лейм-роуд. Там ждет его мать со своими невыносимыми вздохами и сочувствием. Пола передернуло при мысли о том, что вот сейчас он услышит ее скорбно-приглушенный голос, она подаст ему ночные туфли, и он тихо, мирно проведет очередной вечер дома, окруженный молчаливым вниманием матери.

Странно: почему он вдруг стал так относиться к ней? Но еще более странным и еще менее логичным было чувство, подсознательно зревшее в нем по отношению к отцу. Ведь он – преступник, причина его несчастий. И все же Пол не в силах был возненавидеть его. Напротив, на протяжении всех этих последних мучительных ночей, проведенных без сна, мысль его устремлялась к отцу, а сердце полнилось жалостью. Пятнадцать лет просидеть в тюрьме – да разве это недостаточное наказание для любого человека? Перед Полом вставали картины раннего детства – смутные, но безмерно волнующие. Каким нежным был всегда отец! Пол не мог припомнить ни одного резкого слова или окрика. И слезы вдруг застлали ему глаза.

Он увидел, что находится на набережной Донегол, в бедном районе города, возле доков. Он пришел сюда, сам не зная почему. Повинуясь какому-то странному импульсу, Пол понуро побрел дальше, через железнодорожные пути, мимо сложенных штабелями тюков, мешков и оплетенных бутылей, загромождавших гавань. С моря потянулся вечерний туман, к которому примешивались соленые испарения, поднимавшиеся из бухты, и стрелы подъемных кранов сразу приобрели призрачные очертания. На дальнем маяке сирена низким басом завела свою печальную песнь.

Наконец баррикада из ящиков, наваленных между сараями, вынудила Пола остановиться, и он присел на один из них. Как раз напротив старое грузовое суденышко готовилось к отплытию с началом прилива. Пол узнал его – это была «Долина Авоки», курсировавшая между Белфастом и Холихедом. Иногда судно брало несколько палубных пассажиров, и сейчас у сходен стояла небольшая группа мужчин и женщин с пожитками, нанятых для уборки картошки на линкольнширских фермах, – они прощались с родными, прежде чем взойти на борт. Вокруг Пола прихотливо клубился туман, в ушах гудела и гудела сирена маяка, а он сидел и напряженно всматривался в судно. Каникулы у него начались, планы преподавания в летней школе рухнули – впереди ничего, кроме томительного безделья. Внезапно непонятное волнение охватило Пола. Он понял, что его поступки предопределены. Не раздумывая, он вытащил из кармана записную книжку и написал на листке:

Уезжаю на несколько дней. Не волнуйся. Пол.

Вырвав листок, он сложил его и на обороте написал фамилию и адрес матери. Затем подозвал одного из мальчишек, стоявших среди зевак, и отдал ему записку, присовокупив для верности монету – гонорар за доставку. Потом встал, твердым шагом подошел к кассе и за несколько шиллингов купил себе билет до Холихеда. Уже отдавали концы, когда он ступил на сходни. Вот тяжелый канат шлепнулся в воду, машины заработали, и судно, вздрогнув, направилось в открытое море.

Глава 5

Было шесть часов утра, и шел сильный дождь, когда «Долина Авоки» стала на якорь у Холихеда. Продрогший, с трудом передвигая одеревеневшие ноги, Пол сошел на берег и направился к вокзалу. Он едва успел проглотить чашку чая в буфете, как объявили о прибытии поезда, следующего на юг. Расплатившись с полусонной официанткой, Пол вскочил в вагон и занял свободное место в уголке купе третьего класса. Паровоз дал гудок – и поезд тронулся.

Это было утомительное путешествие через Шрусбери и Глостершир, с двумя пересадками, во время которых Пол промок до костей, так как был без пальто. Однако эти мытарства привели лишь к тому, что он еще больше утвердился в своем намерении довести затею до конца. Словно под стать его мрачному настроению, пасторальный характер местности постепенно менялся, и теперь поезд шел по дикому, пустынному краю. Ровные квадраты огороженных полей исчезли, появились каменистые пустоши и степь, поросшая жалкими побегами вереска. Поля пестрели высокими монолитами – они стояли кругами, древние и призрачные. На западе из-за хвойных лесов поднимались серые горы, прорезанные бурными водопадами, увенчанные темными облаками. Паровоз пыхтел, преодолевая сопротивление дувшего с моря ветра, а за одним из поворотов Пол увидел и море – его холодные волны с грохотом разбивались о высокие скалы. Наконец, часов около четырех пополудни, поезд остановился у маленькой станции среди вересковой пустоши – сюда-то и ехал Пол. Единственная платформа была почти пустой, когда он вышел и, чувствуя, как у него гудит в ушах от бешеного тока крови, предъявил свой билет одинокому станционному служителю. Пол собирался спросить у него, как добраться до тюрьмы, но язык словно прилип к гортани, и он молча прошел через белый турникет. Выйдя со станции, Пол тотчас увидел в отдалении – за полосой красной земли, поросшей мокрым от дождя вереском, – серую громаду тюрьмы, обнесенную высокими стенами. И направился к ней по узкой дороге, вившейся через пустошь.

Чем ближе он подходил к мрачной крепости, тем сильнее билось его сердце. Во рту у него пересохло, грудь сдавило, в желудке было пусто, и противно сосало под ложечкой, так как за весь день он проглотил лишь сэндвич и чашку чая. Дорожка пошла под уклон, и Пол, остановившись, прислонился к чахлой березе, чтобы перевести дух. На западе образовался разрыв в облаках и проглянул кусочек зеленовато-молочного неба, на фоне которого проступили очертания тюрьмы, достаточно хорошо различимые отсюда, с вершины холма. Она вздымалась огромным глухим массивом, прорезанным лишь низкими воротами со сторожевыми башнями по углам, похожими на нахохлившихся орлов, – вздымалась отвесно, как скала, мрачная, будто средневековый форт. Возле нее в два ряда выстроились домики тюремщиков, сараи и мастерские, а вокруг простиралась голая вересковая пустошь. Неприступная стена, утыканная шипами, окружала всю территорию, на которой, подобно огромным разверстым ранам, зияли три каменоломни. В одной из них работало несколько команд арестантов, издали похожих на серых муравьев; их охраняли четверо тюремщиков в синем, медленно и грозно шагавших с винтовкой на плече. Пол не сводил глаз с бурых фигурок, которые усердно трудились, то сгибаясь, то разгибаясь, а вокруг стояла первозданная тишина.

В эту минуту позади раздались шаги. Пол вздрогнул и стремительно обернулся. На вершину холма поднимался пастух в сопровождении косматой овчарки. Вид у него был суровый и неприветливый. Казалось, эта дикая, мрачная природа наложила на него свой отпечаток. Он остановился рядом с Полом и, опершись на посох, с врожденной подозрительностью оглядел незнакомца.

– Не слишком приятное зрелище, – произнес он после долгого молчания.

– Да, – с трудом выговорил Пол.

Тот медленно кивнул:

– Вот проклятое место – другого такого не сыщешь. Я-то уж знаю: сорок лет здесь прожил. – Он помолчал. – У них там в прошлом месяце бунт был. Погибли пять арестантов и двое тюремщиков, а с виду будто ничего и не случилось. Так же было тихо и спокойно, как сейчас. Шито-крыто! Вот мы с вами тут стоим, разговариваем, а часовой на той вон башне уже наставил на нас бинокль и следит за каждым нашим движением.

Пол вздрогнул, но тотчас взял себя в руки, решив выяснить то, что так интересовало его:

– А когда там у них дни свиданий?

– Дни свиданий? – Пастух посмотрел на него с явным недоумением. – Таких дней там нет.

У Пола захолонуло сердце.

– Но ведь есть же… – вырвалось у него, – конечно, есть такие дни… когда родственникам разрешают видеться с арестантами?!

– Им никого видеть не разрешают, – отрубил пастух. – Никогда. – Его обветренное лицо, не знающее улыбки, исказила кривая усмешка. – Нам так же трудно попасть туда, как им – оттуда выйти. А теперь – до свидания, молодой сэр.

Он свистнул собаке и, еще раз кивнув, пошел своей дорогой.

Оставшись снова один среди воцарившейся тишины, Пол долго стоял неподвижно: надеяться было не на что. Никаких посетителей… Никогда! Он не может увидеть отца… не может хотя бы словом обменяться с ним… То, ради чего он приехал сюда, неосуществимо. Столкнувшись с холодной реальностью тюрьмы, он понял, что его надежды тщетны, как тщетно и путешествие, предпринятое в это проклятое место под влиянием сентиментального порыва.

Начало смеркаться, а он все стоял, не решаясь уйти. В тюрьме медленно, тягуче зазвонил колокол, нарушая вечную тишину своим погребальным звоном. Пол увидел, как арестанты прекратили работу и под конвоем вереницей потянулись в тюрьму. Ворота поднялись, поглотили их и снова опустились. В эту минуту последний клочок зеленоватого неба снова заволокло тучами.

Что-то надломилось в душе Пола. И из его груди вырвался крик, исполненный горя, боли, ужасного сознания своего бессилия. Горячие слезы брызнули из глаз и побежали по щекам. Он повернулся спиной к проклятой пустоши и, как слепой, побрел на станцию.

Глава 6

На окраине города Уортли, на углу Эйрс-стрит и Элдон-авеню, находится табачная лавка с выцветшей вывеской: «А. Прасти. Торговля бирманскими сигарами». Предприятие это, старомодное с виду, однако солидное и процветающее, занимает помещение с двумя окнами. В одном из них чинно разложены сигары, нюхательные табаки, пенковые трубки и лучшие сорта рубленого табака, другое – матовое стекло с глазком, окруженным золотой каймой. Глазок приходится как раз над столиком, за которым владелец оного предприятия изготовляет вручную сигареты «Робин Гуд, нарезные», прославившие его на всю округу.

В этот июльский день, часов около двенадцати, мистер Прасти сидел за столиком, в переднике, без пиджака, и быстрыми, ловкими движениями набивал свои знаменитые сигареты. Это был сухонький человечек лет за шестьдесят, с коротким угреватым носом и желчным лицом, совсем лысый, если не считать одной-единственной пряди седых волос, с крупным, как слива, жировиком на блестящей макушке. Лохматые седые усы пожелтели от никотина, как и кончики пальцев. На носу красовалось пенсне в стальной оправе. Восседая на своем стуле и время от времени поглядывая в глазок, мистер Прасти заметил молодого человека без шляпы, чье поведение показалось ему подозрительным: этот юноша вот уже несколько минут прогуливался взад-вперед возле лавки, раза два-три подходил к двери, словно хотел войти, но в последний момент поворачивал обратно. Наконец он, как видно, собрался с духом, – бледный, исполненный решимости, он быстро вошел в лавку. Мистер Прасти, не державший помощника, медленно поднялся со стула.

– Да? – не очень любезно произнес он.

– Я хотел бы видеть мистера Альберта Прасти. Если… если, конечно, он еще жив.

Табачник кисло улыбнулся:

– Насколько мне известно, он жив. Я и есть Альберт Прасти.

Молодой человек, точно пловец перед тем, как нырнуть в ледяную воду, сделал глубокий вдох.

– Меня зовут Пол Мэтри. – (Ну вот, наконец-то! Стоило ему произнести эту фамилию, как сразу стало легче, и язык уже не прилипает к гортани.) – Ну да, Мэтри. По буквам: эм-э-тэ-эр-и. Не совсем обычная фамилия. Она вам ничего не говорит?

Лицо табачника даже не дрогнуло.

– А что, собственно, она должна мне говорить? – раздраженно переспросил он. – Если вы имеете в виду дело Мэтри, то я его помню. Мало кто способен забыть самую неприятную пору своей жизни. Но к вам-то, черт побери, какое это имеет отношение?!

– Я сын Риза Мэтри.

В низенькой лавке воцарилась звенящая тишина. Старик оглядел Пола с головы до ног, взял из банки, стоявшей перед ним на столике, понюшку табаку и медленно вдохнул едкую пыль.

– А зачем вы пришли ко мне?

– Я не сумею этого объяснить… Просто не мог поступить иначе. – В нескольких кратких, отрывистых фразах Пол попытался изложить обстоятельства, побудившие его предпринять поездку в Стоунхис, и добавил: – Я приехал сюда сегодня утром… В девять вечера идет поезд, с которого я могу попасть на пароход, отходящий в двенадцать ночи в Белфаст. Мне казалось, что, если бы я что-нибудь узнал… Даже сам толком не знаю, что именно… Возможно, какие-то смягчающие обстоятельства… Мне стало бы легче. А к вам я пришел потому… что вы были единственным свидетелем, выступившим в пользу отца.

– Что значит «в пользу»? – сердито переспросил Прасти. – Не понимаю.

– В таком случае… В таком случае вы, значит, ничего не можете мне сказать?

– А что, черт побери, я могу вам сказать?!

– Я… Я не знаю. – Пол вздохнул, постоял немного, потом выпрямился и направился к двери. – Что ж, я пошел. – Голос его уже не дрожал. – Извините, что побеспокоил. Спасибо за то, что не выставили.

– Подождите! – остановил его резкий окрик, когда он был уже за дверью.

Пол медленно вернулся в лавку. Прасти снова оглядел его с головы до ног – от молодого взволнованного лица до испачканных грязью брюк – и снова взял понюшку табаку.

– И куда это вы торопитесь! Свалились, как с неба, когда я и думать обо всей этой истории забыл, влетели в магазин и выскочили, будто коробок спичек зашли купить. Черт бы вас всех побрал! Не могу же я вернуться на пятнадцать лет назад за какие-то пятнадцать минут.

Но прежде чем Пол успел что-либо сказать, звякнул колокольчик и в лавку вошел покупатель. Когда, получив унцию флотского табаку, он уже собрался уходить, появился новый клиент – один из постоянных покупателей Прасти, дородный мужчина, который, выбрав себе сигару, закурил ее с явным намерением задержаться и поболтать. Тогда табачник подошел к Полу и тихо сказал:

– Сейчас время ланча – у меня самая горячая пора. Нам не удастся поговорить. Рассказать мне вам, собственно, нечего, но, поскольку я закрываю магазин в семь, а ваш поезд отходит только в девять, вы могли бы зайти ко мне домой этак в половине восьмого. Я попотчую вас чашечкой кофе на дорогу.

– Благодарю вас! – Глаза у Пола загорелись. – К вам на квартиру?

Прасти кивнул с какой-то странной усмешкой, прищурив близорукие глаза:

– Адрес прежний: Ошо-стрит, пятьдесят два. Дом стоит все на том же месте. И я живу все там же.

Он вернулся к покупателю, а Пол вышел из лавки. Едва волоча ноги от голода и усталости – всю предыдущую ночь он провел на жесткой скамье в зале ожидания на вокзале, – Пол вдруг вспомнил, что по пути из центра проезжал мимо здания с вывеской «Христианская ассоциация молодых людей», и, сев на желтый трамвай, через пять минут уже был в гостинице, принадлежащей этой ассоциации. Приняв горячую ванну, он почистил одежду и привел себя в порядок, затем съел сытный обед, состоявший из супа, отбивной и рисового пудинга.

Было всего два часа. Основательно подкрепившись, Пол вышел из столовой. А дальше что делать, как убить время до встречи с Прасти? И вдруг его осенило. Он справился у клерка и, пройдя минут десять по людной Леонард-сквер, вышел на Кентон-стрит и там свернул в подъезд городской публичной библиотеки. В высоком зале, где гулко отдавались шаги, он нашел отдел газетных подшивок.

– Не могли бы вы сказать мне, какая газета в Уортли пользуется наиболее почтенной репутацией?

Молодой человек, стоявший за столиком, насмешливо спросил:

– А разве есть почтенные газеты? – И тотчас тоном человека, на обязанности которого лежит выдача справок чужеземцам, добавил: – Пожалуй, самой лучшей будет «Курьер». Вполне солидная газета.

– Спасибо. Можно посмотреть ее подшивку за тысяча девятьсот двадцать первый год?

– За весь год?

– Ну нет. – Несмотря на напускную самоуверенность, Пол покраснел. – Меня вполне устроят последние четыре месяца двадцать первого года.

– Заполните, пожалуйста, формуляр.

– Извольте.

Карандашом, прикрепленным цепочкой к столику, Пол заполнил бланк и вручил его библиотекарю.

– Вы житель Уортли?

– Нет.

Библиотекарь колебался, щелкая по бланку ногтем:

– Строго говоря, вы не имеете права пользоваться читальным залом.

У Пола вытянулось лицо, но парень тут бодро предположил:

– Может, у вас в городе есть родственники?

– Нет.

– А вы можете дать какой-нибудь адрес?

– Ну, – сказал Пол, – я остановился в гостинице Христианской ассоциации молодых людей на Леонард-стрит.

– Это хорошо. – Библиотекарь приветливо улыбнулся. – Сейчас вам принесут.

Молодой человек нажал кнопку вделанного в стол звонка. Через несколько минут служитель принес толстую кожаную папку и положил ее на соседний столик.

Волнуясь, Пол принялся перелистывать сухие пожелтевшие страницы и затрепетал, когда ему на глаза попалось первое упоминание о преступлении. Да, вот оно, перед ним:

ПОДЛОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ЭЛДОНЕ. ЗВЕРСКИ УБИТА МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА.

Пол взял себя в руки и, стиснув зубы, принялся читать. Он читал не отрываясь, низко склонившись над текстом, а стрелки больших часов над его головой неуклонно совершали свой бег. Так прочел он все, от начала и до конца. В основном это была та же история, которую он уже знал, только изложенная более драматично. Когда Пол дошел до описания ареста, пот выступил у него на лбу. Слово за словом развертывалась перед ним трагедия, разыгравшаяся на суде. Он застонал. Речь прокурора Мэтью Спротта, королевского адвоката, обожгла его, как удар хлыстом.

«Это зверское убийство, – читал он, – хладнокровно совершенное прожженным мерзавцем, по своей дикой, неописуемой жестокости не имеет себе равного в анналах криминалистики. Такое преступление мог совершить лишь вконец опустившийся негодяй, гнусный подонок! Для него мало виселицы, господа присяжные!»

Затем в специальном приложении к последней странице Пол увидел фотографии: жертва преступления – хорошенькая, глупо улыбающаяся женщина с высоко взбитыми волосами, в блузке с бантиком. Доказательства: свидетельство презренного доносчика Рокки, слабовольного тощего субъекта с прилизанными волосами, разделенными прямым пробором; открытка, сыгравшая роковую роль в обвинении, с начертанной на ней дурацкой фразой: «В разлуке сердце полнится любовью»; орудие убийства – немецкая бритва фирмы «Брасс». Ничто не было забыто – даже рассекающий волны корабль «Восточная звезда», на котором намеревался бежать преступник. А в центре страницы – сам осужденный между двумя блюстителями закона, снятый в тот момент, когда его вводили в суд для слушания приговора. Пол с болью смотрел на этот снимок: лицо отца, испуганное и в то же время покорное, обреченное, как у загнанного зверя, преисполнило его безмерной муки. Пол поспешно захлопнул подшивку. Последняя надежда, за которую он вопреки всему так цеплялся, исчезла. «Виновен! Виновен! – прошептал он про себя. – В этом нет сомнения!»

Взглянув на часы, он даже удивился: оказывается, стрелка уже приблизилась к восьми. Он встал и отнес подшивку. Библиотекарь, который выдавал ему газеты, по-прежнему стоял за своим столиком.

– Вам это еще понадобится? – спросил он. – Если да, то мы не будем убирать.

Несмотря на свое смятение, Пол заметил, что молодой человек смотрит на него с дружеским интересом. Библиотекарь был малый лет девятнадцати, худенький, невысокого роста, с большим насмешливым ртом, серыми умными глазами и курносым носом, который придавал его лицу живое, веселое выражение. Полу стало неприятно, что он не сумел совладать с собой и молодой человек, наверное, заметил его волнение.

– Нет, не понадобится.

Он постоял с минуту, словно ждал какой-то реплики, но библиотекарь лишь молча смотрел на него. Пол повернулся и вышел на шумную улицу.

Глава 7

Теперь, когда Пол знал все, первой его мыслью было отказаться от свидания с Альбертом Прасти. К чему лишний раз мучить себя? И все же он направился в Элдон. Шел он медленно. Уже начали сгущаться сумерки, когда он ступил на каменные плиты Ошо-стрит. Это была узкая улочка, по обеим сторонам которой вздымались высокие оштукатуренные дома с подъездами и воротами – некогда, видимо, обиталища аристократических семейств. Хотя район был вполне респектабельный, однако сейчас эти бывшие особняки, превращенные в многоквартирные дома, выглядели отнюдь не величественными, а жалкими и даже мрачными. Пол невольно вздрогнул, подойдя к дому, где было совершено убийство, но упрямо сжал зубы и заставил себя войти в подъезд. Затем поднялся по каменной лестнице, насквозь пропахшей сыростью, и позвонил у двери на втором этаже.

Ждать пришлось недолго; мистер Прасти открыл ему, и они прошли через темную переднюю в захламленную гостиную, где на крошечной газовой плитке булькал кофе, испуская чудесный аромат.

Маленький табачник встретил Пола в теплых домашних туфлях и в старой бархатной куртке; на голове у него, как бы подчеркивая эксцентричность, красовалась потрепанная феска. Желая быть гостеприимным хозяином, он засуетился, быстро налил Полу чашку кофе и, положив в нее желтого сахарного песку, поставил перед ним.

Пол отхлебнул черного, сладковато-горького, полного гущи напитка. Горячий кофе приободрил его. Тем временем табачник снял соломинку с длинной сигары, понюхал ее с видом знатока, потер об ухо и закурил.

– Я сам себя обслуживаю, – заметил он, с удовольствием вдыхая сигарный дым. – Жена умерла шесть лет назад. Надеюсь, вам понравился кофе… Я выписываю его из-за границы.

Пол пробормотал что-то в ответ. Ему вдруг стало неловко: зачем, собственно, он сюда пришел? Он растерянно оглядел комнату, обставленную потертой мебелью красного дерева, заметил красивую бронзовую люстру, и взор его надолго приковался к потолку.

– Да-да, – сказал Прасти, поняв по выражению лица Пола, о чем тот думает. – Я сидел на этом самом месте, когда услышал стук, какое там стук – страшный грохот, и бросился наверх. Боже мой! Никогда не забуду ее… Она лежала полуобнаженная, такая аппетитная… Только горло у нее было перерезано от уха до уха… – Он запнулся. – Не надо пугаться. Там сейчас никого нет… Квартира пустая. У меня есть ключ… Хозяин дал мне… Если хотите посмотреть…

Пол отрицательно покачал головой и сжал виски руками:

– Я сегодня столько всего узнал, что ум мутится. Я весь день читал судебные отчеты в «Курьере».

– О да, – задумчиво произнес Прасти, – там все было описано как надо. Даже мне воздали должное. А я ведь не очень-то отличился. Спротт сделал из меня настоящего дурака. А все потому, что я не мог подтвердить под присягой, что человек, который вышел из этой квартиры… – он откинул голову и затянулся сигарой, – был Риз Мэтри.

– Вы не признали в нем… моего отца?

– На площадке было темно. И у меня не было при себе очков. Возможно, я ошибся… Эд – парень из прачечной – да и все остальные были уверены, что это он. Но… – Прасти не без гордости расправил плечи, – я человек упрямый. Я не был убежден, и, сколько бы надо мной ни глумился этот выскочка Спротт, не мог я поклясться, что человек, попавшийся мне на лестнице, был ваш отец. Вы когда-нибудь выступали свидетелем на суде?

– Нет.

– Так вот: стоит этим судейским вытащить человека на свидетельское место, они тут же опутают его по рукам и ногам. Сначала ты сам не знаешь, что говоришь. Потом тебе не дают сказать то, что ты хочешь. А ведь было одно любопытное обстоятельство, о котором мне так и не дали сказать. Мы столько раз вспоминали об этом с женой и с доктором Тьюком – я его позвал тогда осмотреть тело. На суде он не выступал, нет, у них были свои медицинские эксперты, да и не только медицинские, но и его тоже заинтересовало упомянутое мной обстоятельство, и мы частенько с ним толковали об этом. – Табачник затянулся сигарой и задумчиво помешал ложечкой кофе. – Когда я вошел к Сперлинг в гостиную и увидел, что она убита, то инстинктивно бросился к окну и распахнул его. Мне хотелось еще раз взглянуть на человека, который пробежал мимо нас. И ей-богу, я его видел. При свете, падавшем из окна, я увидел, как он схватил велосипед, стоявший у подъезда, вскочил на него и умчался, будто сумасшедший. Так вот: велосипед этот был зеленый… Могу поклясться, что зеленый. Странно, а? – И Прасти, который, видимо, любил немножко порисоваться, многозначительно замолчал. – Особенно если учесть, что у Мэтри за всю его жизнь не было даже самого обыкновенного велосипеда. – Он неодобрительно развел руками. – Конечно, они там заявили, что он схватил первый попавшийся велосипед, чтобы побыстрее удрать. Но если так, то кому же принадлежал этот зеленый велосипед и куда, черт побери, этот человек скрылся?! Они даже обыскали канал, но трупа там не нашли.

В комнате воцарилось напряженное молчание.

– И еще одно, – задумчиво продолжил Прасти, – этот кожаный кошелек, который валялся возле тела. Он не принадлежал убитой. И Мэтри не принадлежал. Тогда чей же он? Вот в чем загвоздка… И эта загвоздка заставила немало поломать голову человека поумнее меня. Того, кто вел расследование, – Сванна.

– Сванна? – машинально повторил Пол.

Прасти кивнул с неожиданной серьезностью:

– Инспектора уголовной полиции Джеймса Сванна. – Табачник инстинктивно оглянулся и, словно боясь, как бы кто-нибудь не подслушал, придвинулся к Полу. – Я не такой уж человеколюбец. И отнюдь не намерен ставить себя под удар из-за кого бы то ни было. Но на вашем месте… Я считаю, что вам надо бы разузнать насчет Сванна.

Перемена, происшедшая в собеседнике, вывела Пола из апатии. Он насторожился, а Прасти приглушенным голосом, с опаской продолжил:

– Сванн был славный малый и хороший работник. Но не в этом дело. Если, скажем, во время дежурства по городу он замечал, что какие-нибудь парни безобразничают, он не отправлял их в каталажку, а начинал увещевать, как добрый дядюшка… Словом, это был человек порядочный. К несчастью только, имел он одну слабость, и притом прескверную: пил. – Прасти посмотрел на тлеющий кончик сигары и покачал головой. – Странно это все получилось, ей-богу, странно.

У Пола по спине пробежали мурашки. Он весь превратился в слух.

– Я хорошо его знал: два раза в неделю он приходил ко мне в магазин за пол-унцией табаку. Ну и конечно, мы часто встречались, пока шло разбирательство. И вот, когда все закончилось и жизнь вошла в свою колею, я заметил в нем перемену. Начать с того, что он стал чаще прикладываться к бутылке. Он и всегда-то был не очень разговорчив, а тут из него слова нельзя было вытянуть. Ходил мрачнее тучи. Видно, что-то его мучило. Я частенько подтрунивал над ним, спрашивал: может, он влюбился и тому подобное, но он пропускал мои шуточки мимо ушей. И вот однажды, этак через год, пришел ко мне совсем уж в мрачном настроении, может быть даже и под хмельком. «Я хочу сделать один серьезный шаг, Альберт, – сказал он мне. – Пойду посоветуюсь с Уолтером Джилеттом». – Прасти помолчал и глотнул кофе. – А Уолтер Джилетт, адвокат с отличной репутацией, много работал в полицейских судах. И естественно, я спросил Сванна, что это он вздумал к нему обращаться. Но Джимми только головой покачал. «Сейчас я ничего не могу сказать, – загадочно ответил он. – Но возможно, скоро вы обо всем узнаете».

Табачник снова взял чашку и отхлебнул кофе. Пол с трудом сдерживал нетерпение.

– Ну так вот, – угрюмо продолжил Прасти, – скоро я и вправду кое-что услышал. На следующий же день Сванн явился на дежурство пьяный в стельку. Устроил на улице пробку, потом свернул не на тот свет, и получилась неприятность: какую-то женщину сбил машиной, ее чуть не убило. Ну конечно, поднялся страшный шум. Сванна судили, выгнали из полиции и – наверное, так уж положено – приговорили к шести месяцам принудительных работ.

– Посадили в тюрьму! – воскликнул Пол. – И… что же с ним сталось?

– Сломали они его, – сказал Прасти. – Выйдя из тюрьмы, Сванн перепробовал немало занятий: работал и частным сыщиком, и носильщиком в гостинице, и рассыльным в кино, но нигде подолгу не задерживался. Он стал совсем другим. Честно вам говорю: вино и все эти неприятности сгубили его. Где он сейчас и что с ним – не знаю. Последние два года я потерял его из виду.

– Но почему? – вырвалось у Пола. – Почему это случилось? Виделся он с Джилеттом?

– Ах! – многозначительно произнес Прасти. – Лучше не спрашивайте! – Он допил кофе и еще тише продолжил: – Я всего несколько раз видел Сванна после того, как он вышел из тюрьмы. Но однажды вечером он явился в мой магазин. Он, видно, пил несколько дней подряд и был изрядно под мухой. Войдя, он постоял у двери, раскачиваясь из стороны в сторону и не раскрывая рта. Потом вдруг говорит: «Знаешь что?» – «Нет, Джимми», – ответил я в тон ему. «Так вот, – сказал он. – Никогда не пытайся учить ученого». Да как захохочет! Так, не переставая хохотать, он и вышел из магазина. Страшно даже вспомнить этот хохот.

– А что он еще сказал? – вырвалось у Пола.

– Ничего… Ни тогда, ни потом… Ни единого слова. Ей-богу, не знаю, прав я или нет, а только кажется мне, что он стал таким из-за дела Мэтри.

Наступила долгая тишина. К горлу Пола подкатил комок. Он не шевелясь сидел на стуле, потом запрокинул голову и устремил взгляд в потолок. Все было туманно, мрак сгустился сильнее прежнего, и тем не менее, несмотря на эту тьму, он чувствовал, как в груди его что-то ширится и растет, побуждая к действию.

– Уже поздно. – Прасти бросил окурок сигары в камин и посмотрел на часы. – Я не хочу вас торопить, но если вы не поспешите, то опоздаете на поезд.

Пол поднялся и твердым голосом сказал:

– Я не могу сегодня уехать. Я должен узнать… что могут сообщить мне Сванн и Джилетт.

Глава 8

Утро настало свежее и ясное. Пол проснулся рано. Ночевал он в гостинице Христианской ассоциации молодых людей, где еще накануне днем, выйдя из лавки Прасти, снял номер. Позавтракав, он написал и отнес на почту коротенькое письмо к матери, в котором просил ее не беспокоиться, затем деловито зашагал к центру города. Табачник, давно уже почти не выходивший за пределы своего квартала, понятия не имел, где живут Сванн и Джилетт, однако, порывшись в бумагах, нашел адрес конторы адвоката, помещавшейся на Темпл-лейн, а также номер дома возле Хлебного рынка, в котором, насколько ему известно, Сванн жил года два назад.

Около половины десятого Пол подошел к дому номер пятнадцать по Темпл-лейн и, на свое счастье, увидел мужчину в сером бязевом переднике. Тот, должно быть, как раз открыл помещение конторы и старательно начищал медную табличку у двери.

– Скажите, здесь контора мистера Уолтера Джилетта?

Привратник оторвался от своего занятия. Это был грубый с виду субъект, кривоногий, с налитыми кровью глазками.

– Была здесь, – довольно любезно ответил он.

– А теперь он что же, перебрался отсюда?

– Совершенно верно.

Оба помолчали.

– А вы не знаете куда?

Привратник искоса глянул на Пола:

– Знаю, конечно.

– Где же я могу его увидеть?

– Сомневаюсь, чтобы вы могли его увидеть. – Он еще раз покосился на Пола. – А впрочем, попытайтесь: попытка не пытка. – Он задумчиво потеребил нос. – Медяка не пожалеете?

Пол сунул ему шиллинг из своих оскудевших запасов.

Привратник ловко подбросил монету и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Вы найдете его на Орме-сквер. Отсюда недалеко, в старом городе, возле собора. Дойдите до конца Темпл-лейн, поверните направо и потом идите все прямо и прямо. Там увидите его фамилию. Не беспокойтесь: мимо не пройдете.

Пол никак не ожидал, что все выяснится так быстро и легко. Он повернулся и, чувствуя на себе взгляд привратника, поспешно зашагал по длинному переулку, мимо бесконечного ряда контор.

Орме-сквер Пол нашел без всяких затруднений. Место это, как и сказал привратник, находилось возле собора. Собственно говоря, это было кладбище, живописное старое кладбище с деревянной, черной с белым сторожкой у входа, затененного высокими вязами. До Пола не сразу дошло, почему привратник прислал его сюда. Потом вдруг он понял: Джилетт на кладбище, он мертв. Пол вспыхнул от досады. На какой-то миг у него возникло желание вернуться и задать хорошую трепку человеку в бязевом фартуке. Но ничего подобного он не сделал, а пошел на кладбище и через полчаса набрел на предмет своих исканий – белый мраморный памятник, затерянный в дальнем углу. Пол пробежал глазами краткую эпитафию:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

УОЛТЕР ДЖИЛЕТТ

Родился в 1881 г. – умер в 1930 г.

Достойный член нашего общества, он был почитаем при жизни и оплакан после смерти.

Дела человеческие не пропадают втуне.

Пол машинально несколько раз повторил про себя последнюю фразу: он понимал, что теперь, раз Джилетт мертв, надо приложить все усилия, чтобы разыскать Джеймса Сванна. И, решительно повернувшись, пошел к воротам.

Через некоторое время он уже стучал в дверь одного из домов за Хлебным рынком. На лестнице, ведущей в подвальное помещение, показалась приличная с виду женщина средних лет в синем клетчатом халате.

– Мне нужен мистер Сванн… мистер Джеймс Сванн, – возможно более деловитым тоном произнес Пол. – Насколько мне известно, он жил здесь.

– Да, – призналась женщина. – Он несколько месяцев снимал здесь комнату. Но вот уже два года как переехал.

– А куда?

Она помедлила.

– Я не имею никаких претензий к бедняге: он исправно платил за квартиру, когда мог. Вы что, ищете его за какую-нибудь провинность?

– О нет! – поспешил заверить ее Пол. – Совсем наоборот.

– Ну, тогда ладно… Он живет в меблированных комнатах на Уэйр-стрит. Номера я не знаю, знаю только, что дом принадлежит человеку по фамилии Харт.

Уэйр-стрит находилась приблизительно в полумиле оттуда; это была длинная убогая улица в густо застроенном районе города. Здесь теснились дешевые лавчонки, тележки торговцев загораживали проезжую часть, с грохотом проносились трамваи. Пол зашел в ближайшее почтовое отделение и, заглянув в справочник, без труда отыскал меблированные комнаты Харта.

Это оказался высокий кирпичный дом в глубине грязного двора, окруженного высокими закопченными зданиями. Попадали туда через узкую подворотню. Ручка от звонка была оторвана – на ее месте в стене зияла дыра; никакого другого приспособления для стука или звонка на шаткой двери не было. Пол несколько раз постучал по ободранной обшивке. Наконец появился мальчишка лет двенадцати с грязным лицом и распухшей шеей, обмотанной красной фланелью.

– Никого нет дома, – хрипло объявил он, прежде чем Пол успел раскрыть рот.

В ответ на расспросы Пола мальчишка пояснил, что болен и не ходит в школу, а все мужчины, живущие в доме, сейчас на работе на металлургическом заводе. Никакого Сванна он не знает. Но в четыре часа придет мама – она-то уж, конечно, знает всех.

Сказав мальчишке, что он еще зайдет, Пол выбрался на шумную Уэйр-стрит. Слоняться без дела он не мог – слишком напряжены были нервы. Неукротимая тяга к действию, зародившаяся в нем накануне, снова погнала его в библиотеку.

Там дежурил вчерашний библиотекарь. Когда Пол вошел, он в мечтательной задумчивости сидел за своим столиком, но, подняв голову и увидев Пола, тотчас насторожился и с возрастающим интересом смотрел на него, пока тот шел по длинному читальному залу. Пол протянул ему заполненный бланк, и библиотекарь молча взял его. Затем нажал на кнопку звонка, вызывая служителя.

Когда тот ушел, он выдвинул ящик из столика, за которым сидел:

– В прошлый раз вы оставили в подшивке свои заметки. Вот они.

Пол взглянул на листок. Он тогда начал записывать все перипетии процесса, но потом бросил. Инстинкт подсказывал ему, что библиотекарь, несмотря на свой внешне бесстрастный вид, конечно, прочел записи, не поленился заглянуть в подшивку и, возможно, даже знает, кто такой Пол.

– Мне это не нужно, – сказал он. – Но все равно спасибо.

Молодой человек как-то странно посмотрел на него своими блестящими, как у птицы, любопытными глазами.

– Такие записи следует рвать.

И он тут же разорвал листок на мелкие кусочки. В эту минуту появился служитель с двумя тяжелыми томами – переплетенными в папки экземплярами «Курьера» за 1922 год. Пол прошел за ним к ближайшему столику, сел и раскрыл первый том.

Старательно водя пальцем по колонкам, он пробегал глазами каждую страницу. Это было мучительное занятие, от которого у него вскоре разболелись глаза. Но он не отступался и, покончив с первым томом, принялся листать второй. Когда и этот был просмотрен, он откинулся на стуле и, нахмурившись, потер рукой лоб. Часы, висевшие под потолком, показывали четвертый час. Вспомнив, где ему надо быть в четыре, Пол встал, чтобы вернуть подшивку.

– Нашли то, что вам требовалось? – как бы мимоходом спросил библиотекарь.

Пол почувствовал в этом вопросе жгучее любопытство.

– Нет, не нашел.

Оба замолчали. Пол понимал, что библиотекарь больше не заговорит. Сейчас достаточно было повернуться и уйти – и конец знакомству. Однако Пол почему-то вдруг почувствовал, что молчание юноши и его выжидательный взгляд, пусть бесцеремонный, но вполне доброжелательный, как бы призывает его к откровенности. Неудержимое желание облегчить душу овладело им.

– Я искал отчет о процессе по делу инспектора Сванна, которого судили в двадцать втором году.

Молодой человек удивился, но постарался это скрыть.

– Это не такое трудное дело. Если я найду отчет в какой-нибудь другой газете, то отложу для вас подшивку. – Он помолчал. – А вас… очень интересует этот джентльмен?

– Я пытаюсь разыскать его.

– Но вы хоть знаете, где его искать?

– Он, видимо, живет где-то поблизости. И кажется, очень бедствует.

– Вот оно что…

Молчание. Пол постоял с минуту, затем, смущенный собственной болтливостью, неуклюже поблагодарил библиотекаря, надел шляпу и вышел.

Он не торопясь добрался до Уэйр-стрит и в четыре часа уже был в меблированных комнатах Харта, где его встретила вернувшаяся хозяйка – дородная женщина в грубошерстной юбке, клетчатом платке на плечах и в мужской кепке, из-под которой сзади торчал пучок, заколотый двумя большими шпильками из поддельного агата.

– Да, – сказала она, – я хорошо помню Сванна. Не повезло ему. Заболел и должен был оставить работу на заводе. Слишком часто закладывал за галстук. Вы, надеюсь, понимаете, о чем я говорю? Я ничуть не жалела, когда он съехал.

– А давно это было?

– Ну, этак с полгода.

– И вы не знаете, куда он перебрался?

– Откуда же мне знать! Наверно, в Бромли, на строительство.

– Это, кажется, тут недалеко?

– Не очень… Отсюда около трех миль будет.

– Он не оставил вам своего адреса?

– Сванн не из тех, кто оставляет адрес. Из него и слова-то никогда не вытянешь. А впрочем, подождите-ка, что-то он, кажется, говорил насчет письма и просил переслать ему, если оно придет, но оно так и не пришло. Вот только записала я тогда адрес или нет? – Она повернулась к мальчишке, стоявшему, ушки на макушке, у двери. – Джози, принеси-ка мне из комнаты книгу.

Мальчишка живо притащил истрепанную книгу с замусоленными страницами. Послюнив палец, хозяйка принялась ее листать.

– Ага, вот он. Ну, что я вам говорила?

Придвинувшись ближе, Пол с внезапно пробудившейся надеждой впился глазами в то место, на которое она указала. На грязной странице был нацарапан карандашом желанный адрес: «Бромли. Касл-роуд, 15. Робертсу для Джеймса Сванна».

Пол быстро переписал его к себе в блокнот, поблагодарил женщину и ушел. Шагая по узкому проулку, освещенному одной-единственной слабой лампочкой, он подумал, что день этот оказался отнюдь не потерянным. Пол действительно напал на след Сванна, даже составил себе представление об этом человеке – несчастный, потерпевший полный крах в жизни, видимо, опускался все ниже и ниже, топя горе в вине и самой черной работой добывая себе пропитание. Сегодня было уже поздно ехать в Бромли. Но он поедет завтра. Да, завтра же разыщет Сванна.

Глава 9

Под вечер, ровно сутки спустя, Пол возвращался в гостиницу Христианской ассоциации молодых людей.

Вскоре после полудня пошел дождь, но Пол упрямо брел своим путем, не обращая внимания на промокшие ботинки и набухшую от влаги одежду. Все его радужные надежды развеялись. Он был в Бромли, ходил по адресу, который дала ему хозяйка меблированных комнат, разговаривал с подрядчиком той стройки, где работал Сванн, прочесал весь район из конца в конец, но тщетно. Сванна ему так и не удалось обнаружить: он бесследно исчез. Усталый и понурый, Пол вошел в гостиницу и медленно поднялся к себе в номер. Опустив монетку в счетчик, он зажег газ в крошечном камине и, когда выпрямился, заметил на каминной доске телеграмму. Он вскрыл ее и прочитал:

СТРАШНО ВОЛНУЮСЬ ВОЗВРАЩАЙСЯ НЕМЕДЛЕННО НАЗНАЧЕНИЕ ЛЕТНЮЮ ШКОЛУ ПОЛУЧЕНО ПРИВЕТ ОТ ВСЕХ

МАМА

Пригнувшись поближе к крошечному пламени так, что от его мокрой одежды пошел пар, Пол еще раз пробежал глазами телеграмму. Ничего удивительного, что мать просит его вернуться; ему самому это казалось сейчас единственно правильным решением. Разлука смягчила его ожесточение против матери. Она, видимо, поговорила с профессором Слейдом, а может быть, попросила это сделать пастора Флеминга – и вот место в Портри ждет его. Слова «привет от всех» вызвали у Пола горькую усмешку: они явно означали, что Элла простила его.

Пообсохнув немного, он выключил газ и спустился вниз перекусить. В холле, у входа в обеденный зал, к нему подошел рассыльный:

– Вас спрашивает один молодой человек. Он в гостиной.

Немало удивленный, Пол проследовал за юношей в небольшую душную нишу, где стояли стулья с жесткими плетеными сиденьями и пальма в кадке, стыдливо отделенные от холла занавеской из бус. Раздвинув тихонько застучавшие бусы, Пол не без изумления увидел молодого библиотекаря и нерешительно подошел к нему:

– Добрый вечер.

– Вы не ожидали меня увидеть?

– Нет, не ожидал.

Библиотекарь ответил на такую откровенность веселой улыбкой. Сейчас, вне стен своей службы, он держался еще более бойко и развязно, так что мог кого угодно обезоружить своей прямотой, но Пола – в его нынешнем настроении – это только раздражало.

– Я хочу вам кое-что рассказать. – Он окинул быстрым взглядом пустую комнату. – Надеюсь, нас никто здесь не подслушает. – (Пол так посмотрел на него, что тот поперхнулся.) – Вы, конечно, совсем меня не знаете, но я, право, вполне приличный человек. Зовут меня Булия – Марк Булия.

Он протянул руку. Пол пожал ее и сел. У него вдруг появилась надежда, что сейчас что-то выяснится. Марк посмотрел на него долгим ироническим взглядом и лишь после этого заговорил:

– Когда вы в первый раз пришли в библиотеку, я наблюдал за вами – не мог не наблюдать: уж очень заметно было, что вы… что вам тяжело. Мне стало жаль вас, да и потом я почувствовал к вам симпатию. Ведь бывает же так: вдруг тебе понравится кто-то. После вашего ухода я просмотрел подшивку. – Он не без самодовольства признался в этом. – Теперь я знаю, кто вы, и вообще все знаю.

Об этом Пол и раньше догадывался. Он молча и внимательно слушал, а Булия продолжал:

– Вчера вы стали искать дополнительные сведения. Но не сумели ничего обнаружить. И вот, когда вы ушли, я сам занялся розысками. В одной газете, только в одной – в «Кларион», либеральной газетенке с крошечным тиражом, я нашел заметку о суде над Сванном. Как ни странно, это был протест против чрезмерной строгости приговора, который ему вынесли.

На бледном лице Пола ничего нельзя было прочесть, однако глаза его загорелись. Наконец он спросил:

– Зачем вы мне это рассказываете?

Марк пожал плечами, уголки его рта опустились в иронической усмешке.

– Затем, что вы ищете Сванна.

Пол слегка повел плечами:

– Это бесцельная затея.

– Почему?

– Нельзя найти человека через пятнадцать лет.

– Ну, это как сказать. – Марк оживился и, выждав достаточно долго, чтобы произвести надлежащее впечатление, сказал: – Дело в том, что я нашел его.

Во рту у Пола мгновенно пересохло. Он недоверчиво уставился на этого странного человека, а тот спокойно кивнул в подтверждение своих слов.

– Это оказалось совсем нетрудно. После того, что вы мне рассказали, я решил рискнуть и просмотреть списки лиц, находящихся на пособии, а также реестры работного дома и всех городских больниц. Сванн – в Бельведерской больнице.

Глава 10

Комната, где лежал Сванн, была длинная, узкая, с выбеленными стенами и покатым потолком. Настоящая палата для бедняков, голая и мрачная. Кровать Сванна, отгороженная ширмой, стояла на деревянных чурках. Подле нее на полу находился цилиндр с кислородом, от которого тянулась длинная трубка. Над всем, даже над едким запахом карболки, здесь торжествовал неуловимый, но острый запах болезни.

Сванн лежал на двух подушках, вытянув ноги, устремив взгляд в потолок. Судя по длине его тела, в свое время это был крупный мужчина, но сейчас он страшно похудел, лицо, с ввалившимися щеками и заострившимся длинным носом, на фоне белой наволочки казалось совсем желтым, даже бронзовым. Пальцы его, бессильно лежавшие на пододеяльнике, опухли. Короткое, прерывистое дыхание почти не поднимало грудь. Был час приема посетителей, и у кровати больного стояли Пол и Марк Булия. Они пришли десять минут назад, и Марк удивительно тактично представил Пола больному. А Пол уже принялся умолять Сванна прийти ему на помощь. И сейчас, взволнованный важностью момента, напряженно ждал, что скажет Сванн.

Однако Сванн не спешил: ему было над чем подумать. Но вот, не повернув даже головы, он перевел взгляд на Пола и немного спустя тихим, хриплым шепотом произнес:

– Вы на него похожи. – Затем снова устремил взгляд в окно и долго молчал. – Странно все-таки, что мне довелось с вами встретиться, – наконец еле слышно произнес он. – После того, что случилось со мной, я поклялся никогда больше не раскрывать рта. Дурак я был, что не смолчал. Но вы – сын Мэтри. А я – человек конченый. Так не все ли равно?

Наступила короткая пауза. Казалось, Сванн заглядывает в далекие глубины прошлого.

– В ту пору, когда мне поручили вести расследование убийства в Элдоне, я был как огонь – не то что теперь. И я помню тот день, когда нашел первый ключ к разгадке, словно это было вчера. К нам в управление явился помощник букмекера по фамилии Рокка… Да-да, не как-нибудь, а Гарри Рокка… Ну и трус же это был. Так и дрожал от страха, казалось, слова не выговорит. А все-таки выговорил, и вот что сказал: он больше года дружил с убитой, часто ночевал у нее и провел с ней ночь на седьмое сентября. Но он не убивал ее – просто не мог убить, потому что восьмого и девятого сентября был на скачках в Донкастере, человек двенадцать могут это подтвердить. И потом, ведь он сам пришел, по доброй воле, чтобы на его имя не легло никакого пятна.

Надо сказать, что его признание ничего для нас не прояснило: мы знали, что у Сперлинг было много поклонников, но решили на всякий случай задержать Рокку. Когда тот услышал об этом, то позеленел и выложил все как на духу. Рассказал, что у него есть приятель – Риз Мэтри, которому нравится Сперлинг. Рассказал, как встревожился Мэтри, увидев в газетах снимки открытки, нарисованной от руки. И главное, рассказал о попытке Мэтри сфабриковать алиби. Мы с радостью ухватились за эти сведения, ведь целую неделю были в тупике, а тут вдруг – горячий след. И он стал еще горячее, когда мы узнали, что нужный нам человек отбыл в Ливерпуль. Тотчас позвонили в Ливерпуль – и Риз Мэтри был схвачен. – Сванн помолчал, облизнул пересохшие губы. – На свою беду, Мэтри оказался человеком горячего нрава, он сопротивлялся при аресте и совершил роковую ошибку – ударил полицейского. Добавьте к этому то, что, как я уже говорил, он был арестован в момент, когда собирался ехать в Южную Америку, – и вы поймете, что все складывалось не в его пользу. А он еще ухудшил свое положение. На предварительном допросе его, естественно, прежде всего спросили: «Где вы были между восемью и девятью вечера восьмого сентября?» Не зная, что приятель выдал его, Мэтри ответил: «Играл в бильярд с неким Роккой». Это, казалось, решало все.

Сванн откинулся на подушки, в его тусклых глазах появилось какое-то странное выражение.

– А теперь я должен рассказать вам о моем начальнике – сейчас он возглавляет всю полицию Уортли – об Адаме Дейле. Он сын камберлендского фермера, вышел из низов, по части дисциплины был очень требователен, но в общем к подчиненным относился хорошо. Словом, это был образцовый офицер, который в жизни не брал взяток. Он любил свое дело и не раз похвалялся, что может за милю узнать преступника. И он тоже с самого начала был убежден, что Мэтри – преступник.

Разгорячившись от собственных слов, больной попытался приподняться на локте.

– Ну а мне это дело не казалось таким простым. Несмотря на все улики, я отметил, что Мэтри заказал билеты в Южную Америку на свою фамилию, что снял номер в ливерпульской гостинице для себя и своей семьи, не скрывая, кто он такой, а уж этого никогда бы не сделал человек, который боится преследования и хочет замести следы. Кроме того, хотя факты свидетельствовали не в его пользу, Мэтри произвел на меня благоприятное впечатление. Он и не пытался отрицать, что был знаком со Сперлинг, и признал, что посылал ей открытку с рисунком от руки. Он заявил, что сделал это просто так, для развлечения. И надо сказать, что игривая, пошловатая надпись на открытке: «В разлуке сердце полнится любовью» – вполне соответствовала этому утверждению. Опять же – раны на теле Сперлинг были столь ужасны, что их мог нанести только очень сильный человек, а Риз был довольно тщедушный. И к тому же легкомысленный. Только этим можно было объяснить попытку устроить себе алиби с помощью Рокки. Он, видимо, и так нервничал, а тут еще эта дурацкая открытка, фотографии которой были воспроизведены во всех газетах. Словом, он совсем потерял голову и, возможно, счел нужным заручиться чьей-то поддержкой. Шаг, конечно, неумный, но вполне объяснимый, если посмотреть на все его глазами. Я изложил эти свои соображения начальнику, но он и слушать меня не стал, так был убежден, причем, учтите, вполне искренне, что Мэтри – убийца.

Сванн снова откинулся на подушки и, передохнув немного, уже спокойнее продолжил:

– Мысль чиновника течет по раз и навсегда установленному руслу. Никто не знает этого лучше меня, и следствие, начатое Дейлом, развертывалось в соответствии с общепринятой практикой. Необходимо было найти среди личных вещей Мэтри орудие, которым он мог нанести раны, обнаруженные на теле покойной. Необходимо было отыскать на костюме Мэтри кровавые пятна. Необходимы были свидетели, которые могли бы опознать его как человека, виденного на месте преступления.

И почти сразу же в одном из чемоданов начальник обнаружил искомое. Это была бритва, допотопная немецкая бритва с широким лезвием, слегка заржавевшая, оттого что ею долго не пользовались. Без малейшего смущения Мэтри признал, что она у него давно: он получил ее в наследство от отца. У него не раз мелькала мысль продать ее на лом, но мешали сентиментальные соображения. И если бы Мэтри совершил убийство с помощью этой бритвы, неужели бы он стал заботливо и бережно хранить ее для нас? Нет, конечно нет, убийца прежде всего старается отделаться от орудия преступления. Однако Дейл чуть не прыгал от гордости и восторга, показывая мне бритву.

«Ну, что я вам говорил?! – воскликнул он. – Теперь он в наших руках».

Бритву послали экспертам на предмет обнаружения кровавых пятен вместе с большим пакетом одежды, принадлежавшей Мэтри. Тем временем начался опрос свидетелей – мистера Прасти, Эдварда Коллинза и Луизы Бёрт, которые в тот вечер видели убийцу, выбежавшего из квартиры. Прасти оказался близоруким, а Коллинз просто добрым малым, которому очень не хотелось выступать в качестве свидетеля. Но вот Бёрт, это уж была особа совсем другого рода. Перед ней на какой-то миг промелькнул преступник, притом было это в темный, дождливый сентябрьский вечер, да еще на улице, где и фонарей-то почти нет. И тем не менее она заявила, что может во всех подробностях его описать. Я будто сейчас вижу ее круглое взволнованное лицо, когда она давала показания.

«Это был человек лет тридцати пяти, – заявила она. – Высокий, стройный, темноволосый, бритый, очень бледный, с прямым носом. На нем была клетчатая кепка, серый макинтош и коричневые ботинки».

Сначала Дейл обрадовался, что у него есть описание убийцы. Но после ареста Мэтри надо было менять пластинку. Мэтри-то не был ни высоким, ни темноволосым, ни бритым. Он был среднего роста, светлый, с темными усиками. Да и одет он был совсем не так. Однако Бёрт не растерялась. Она заявила, что в первый раз все перепутала, потому что уж очень волновалась. И вот крупный гладковыбритый субъект спокойно уступил место человеку невысокого роста с усиками. Да и Коллинз, который сразу после убийства решительно утверждал, что не сможет опознать преступника, теперь запел в один голос с Бёрт. Светлая клетчатая кепка превратилась в темную мягкую шляпу, макинтош – в пальто. Словом, описание стало совпадать с приметами Мэтри.

Сванн снова помолчал, бледные губы его втянулись от усилия, какого ему стоил вдох.

– Теперь надо было, чтобы они опознали арестованного. Начальник сам пошел с ними, и я тоже. В помещении, где находился Мэтри, выстроили еще одиннадцать полисменов в партикулярном платье. Традиционный метод опознания преступника, который считается вроде бы самым справедливым. Так или иначе, но оба свидетеля безоговорочно опознали одного и того же человека. Мэтри был обвинен в убийстве Моны Сперлинг и отправлен в Уортли.

Больной повернулся на бок и в упор посмотрел на Пола:

– И все же мне не верилось, что это – он… Очень уж гладко все было разыграно, как по нотам, и я считал, что где-то вся эта штука должна дать трещину. Но не учел юриста, выступавшего в качестве прокурора. Вы можете подумать, что это мой начальник – честный работяга Дейл – повинен во всем, что случилось с Мэтри. Нет, нет, решающую роль тут сыграл Спротт – умнейший субъект, придумавший весь этот трюк. Теперь его зовут сэр Мэтью, он добрался почти до самой верхушки и залезет еще выше, но тогда это был никому не известный человек, и уж очень ему хотелось выйти в люди. Как только он раскрыл рот, я понял: он сделает все, чтобы Мэтри был повешен.

Итак, суд начался. Обвинение вызвало разных экспертов. Однако доктора Тьюка, который первым осматривал тело, среди них не оказалось. Помимо полицейского хирурга Добсона, был приглашен еще некий профессор по фамилии Дженкинс, который подтвердил, что такой бритвой, какая имелась в распоряжении обвиняемого, вполне можно нанести смертельные раны. Далее, он не ручался, что на бритве или на одежде заключенного имеются кровяные пятна, но на них были обнаружены следы некоего инородного вещества, которое могло быть брызгами женского грудного молока. Затем настала очередь эксперта-каллиграфа, который под присягой заявил, что полуобгоревшая записка, обнаруженная на квартире убитой, была написана Мэтри измененным почерком, левой рукой. Коллинз и Бёрт при даче свидетельских показаний превзошли сами себя. Особенно сильное впечатление на присяжных произвела Бёрт, с ее невинным личиком и большими испуганными глазами. Стоя с ангельским видом на возвышении для свидетелей, она под присягой говорила: «Это то самое пальто», «Это тот самый человек», а когда речь зашла о процедуре опознания, она с явной гордостью заявила: «Я первая указала на него!» Затем настала очередь прокурора. Добрых три часа говорил Спротт – без передышки, не заглядывая ни в какие записи. Слова текли потоком, и суд как зачарованный слушал его. Да уж, Спротт не пожалел красок, описывая картину преступления: как преступник, поглаживая бритву в кармане, безжалостно напал на свою беззащитную любовницу, мать своего еще не рожденного ребенка, а потом очертя голову ринулся за границу спасать свою шкуру. Говорю вам: это было мастерски проделано. Присяжные, разинув рот, ловили каждое его слово.

Защитник обвиняемого мог бы и не выступать после такого спектакля. Денег для защиты было очень мало; адвокат был старенький, невыносимо медлительный, с писклявым голосом и к тому же не слишком сведущий. В частности, он, видимо, понятия не имел о том, какие доказательства можно привести в пользу Мэтри.

Словом, скоро все было кончено. Виновен. Протестующий вопль заключенного полоснул меня, как ножом. Но, к всеобщему удовольствию, его быстро уволокли из зала суда. Пятьсот фунтов награды за поимку преступника были назначены Коллинзу и Бёрт. И ей-богу, они заслужили эти деньги.

Тут силы, видимо, окончательно изменили больному, он откинулся на подушки и слабым голосом сказал, что не может продолжать.

– Приходите через денек-другой. Я тогда доскажу.

В крохотном закоулке воцарилось долгое напряженное молчание. Булия тихонько встал, налил воды в стакан и поднес его к губам Сванна. Тот проглотил воду, даже не приподнявшись. А Пол сидел ошеломленный, подперев голову руками. В его груди бушевала буря. Сколько вопросов готово было сорваться с его языка! Но он понимал, что сейчас не время их задавать – на сегодня свидание было окончено. Сванн закрыл глаза, ибо так ослаб, что не способен был даже на самое малое усилие. Марк на цыпочках направился к выходу. Тогда Пол, пошатываясь, встал, обеими руками крепко пожал руку больного и тоже вышел.

Глава 11

Неужели невинного человека могли продержать заживо погребенным в течение пятнадцати лет? Не зная, чему верить, совершенно сбитый с толку, бросаясь из одной крайности в другую, Пол едва осмеливался задавать себе этот страшный вопрос. Сванн ведь не привел пока никаких конкретных доказательств, а только изложил свои соображения. Но уже одна мысль, что над его отцом учинена чудовищная несправедливость, доводила Пола чуть не до безумия. Он не должен об этом думать. Во что бы то ни стало надо взять себя в руки. Сейчас ему больше чем когда-либо надо быть спокойным, разумным и решительным. Первым делом он написал домой, прося прислать белье, а затем приступил к поискам жилья, которое дало бы ему бо́льшую свободу действий, чем гостиница Христианской ассоциации молодых людей. Через некоторое время он отыскал мансарду на пятом этаже дома на Пул-стрит, где по дешевке сдавались меблированные комнаты. Улица эта, довольно грязная, но вполне респектабельная, расположенная в излучине канала Шервуда и застроенная преимущественно второсортными пансионатами, шла к югу от шумной, запруженной транспортом Уэйр-стрит. Хозяйка, миссис Коппин, худощавая, маленькая женщина с зычным голосом, провела Пола наверх, дала ему мыло и грубое, но чистое полотенце. Сумма, уплаченная вперед за комнату, почти истощила скромные капиталы, с которыми Пол приехал из Белфаста, и, умывшись, он отправился на поиски заработка. Уортли – шумный, деятельный город, гигантский улей среди плоской сельской местности, но промышленность в нем, как и в соседних городах Ковентри и Нортгемптоне, была очень специализированная: фарфор, ножи, вилки и кожевенные изделия – словом, производство, требующее технических навыков и знаний, которыми Пол не обладал. К тому же он не состоял в профсоюзе, не имел никаких рекомендательных писем, да и учительствовать толком еще не мог. По прошествии двух дней Пол уже с возрастающей тревогой стал просматривать газетные столбцы под рубрикой «Вакантные должности». Но на утро третьего дня ему здорово повезло. Выйдя из своей мансарды, он направился по шумной Уэйр-стрит к трактиру «Приют извозчика», где, как оказалось, можно было за несколько пенсов получить ланч, состоящий из булочки с сосиской и кофе, и вдруг в витрине большого магазина под названием «Бонанза базар» увидел объявление:

Требуется пианист.

Обращаться к мистеру Виктору Харрису, управляющему.

Поколебавшись с минуту, Пол вошел. Это был один из тех универсальных магазинов, где продается все, начиная от хозяйственных товаров и предметов косметики и кончая нижним бельем и детскими игрушками, и все это горами навалено на прилавках, – словом, местный вариант магазина стандартных цен. Управляющий, мужчина лет тридцати, с завитыми волосами, любезный и деловитый, окинул Пола быстрым взглядом и повел его в тот отдел, где стояло пианино и лежало множество нот. На ходу пестрый галстук выбился из его двубортного, в полоску, пиджака и затрепался на ветру от электрических вентиляторов. Взяв наугад какие-то ноты, он поставил их на пианино и приказал:

– Играйте!

Пол сел и пробежал пальцами по клавишам. Он мог играть с листа даже трудные вещи, а этот популярный вальс был проще простого. Он сыграл его до конца, повторив с кое-какими собственными вариациями, затем взял другие ноты и сыграл еще несколько пьесок. Продавщицы за ближайшими прилавками прислушивались, а господин Харрис одобрительно отбивал такт по прилавку своим перстнем.

– Вы нам подходите. – Управляющий решительно кивнул. – Считайте себя принятым. Три фунта в неделю и сэндвичи на ланч. Только не лодырничать, а не то выкину в два счета. И педалей не жалеть. Пусть люди слушают и покупают.

Он покровительственно улыбнулся Полу, блеснув золотыми зубами, хмуро глянул на продавщиц, недовольный тем, что они отвлеклись от дела, и ушел в другой отдел. Пол играл весь день. Место это оказалось отнюдь не блестящим. Начал он бодро, но время шло, и мускулы его стали ныть от долгого сидения, а когда плохо проветриваемый магазин наполнялся покупателями и вокруг толпились люди, дыша ему в затылок, толкая под локоть, чуть не садясь на клавиши, то и вовсе стало тяжко. К тому же Пол пребывал в смятении: его терзали мысли об отце, наметки разных планов и проектов, необходимость принять какое-то решение.

Около часа дня Харрис торжественно отправился на ланч, а несколькими минутами позже девушка из кафетерия принесла Полу кофе и тарелочку с сэндвичами. Обрадовавшись передышке, он встал, потянулся и с улыбкой спросил девушку, как ее зовут.

– Лена Андерсен, – коротко ответила она.

Ему хотелось бы перекинуться с ней словечком, но она тотчас ушла в другой конец магазина. В этом не было ничего нелюбезного, но Полу показалось, что держится она как-то неестественно, словно нарочно избегает общения с людьми, и, несмотря на одолевавшие его тревожные мысли, в нем проснулось любопытство. Поэтому, когда она возвращалась через магазин в кафетерий, он почти инстинктивно проводил ее взглядом, прежде чем снова приняться за игру.

Ей было не больше двадцати, и она походила на скандинавку – высокая, светловолосая, длинноногая. Черты лица у нее правильные, и она была бы очень привлекательной, несмотря даже на узкий белый шрам, пересекавший щеку, если бы какое-то горе не проложило морщинок меж ее бровей. В минуты, когда она оставалась наедине со своими мыслями, на ее лице появлялось грустное, сосредоточенное и в то же время отсутствующее выражение. Несколько раз в течение этого дня взгляд Пола невольно обращался к ней. Он заметил, что форменная одежда ладно сидит на ней и сшита со вкусом. Хотя у нее, видно, были неплохие отношения с другими продавщицами, она не фамильярничала с ними и держалась вежливо, но холодно со всеми, кроме нескольких постоянных посетителей. Что она за человек? Пол решил испытать девушку и принялся изучать ее любопытным и явно дружелюбным взглядом, но она не ответила на его взгляд – опустила глаза и отвернулась.

Время тянулось бесконечно долго. Пол, закрыв глаза, барабанил по клавишам мелодию, которую успел выучить наизусть. Наконец пробило шесть часов, и он вздохнул с облегчением: рабочий день окончен. Чуть не бегом направился он в больницу и там не без труда добился разрешения пройти к Сванну. Больному, видимо, стало хуже: настроение у него было мрачное, подавленное, говорить он был не склонен и, казалось, жалел, что так разоткровенничался в прошлый раз. Но, видя, что Пол терпеливо сидит у его кровати и нисколько его не торопит, Сванн смягчился. Он повернул голову и не без жалости взглянул на молодого человека.

– Значит, вы опять пришли? – наконец произнес он.

– Да, – тихо ответил Пол.

– Я хочу предупредить вас… Если вы не отступитесь, вся ваша жизнь пойдет прахом, как пошла прахом моя… Но отступить вы уже не сможете.

– А я и не собираюсь отступать.

– Тогда что же вы намерены делать?

– Мне подумалось, что если бы я отстукал на машинке заявление, а вы бы его подписали, то я мог бы обратиться в соответствующие инстанции.

Сванн не мог смеяться, но легкая ироническая усмешка все же тронула его бледные губы.

– В инстанции? В полицию то есть? Но им уже все известно, и они ничего не намерены менять. Или к человеку, который выступал тогда в роли обвинителя, – сэру Мэтью Спротту? На основании личного знакомства с этим джентльменом я не советовал бы вам вступать с ним в какие бы то ни было отношения. – Сванн умолк, борясь с долгим приступом кашля. – Нет. Один только министр внутренних дел имеет право поставить вопрос об этом в парламенте, но вы не подойдете к нему и на милю с теми доказательствами, какими сейчас располагаете. Предсмертный бред – ведь они так это назовут – бывшего полисмена, да еще вышедшего из доверия. Разве это может иметь какое-либо значение! Вас просто засмеют.

– Но ведь вы же считаете моего отца невиновным.

– Я знаю, что он невиновен, – грубовато перебил его Сванн. – В своей заключительной речи судья назвал убийство Сперлинг жестоким, гнусным, чудовищным преступлением, заслуживающим высшей меры наказания. А Мэтри ее не получил. Спрашивается, почему? Возможно, потому, что судьи не были так уж уверены в виновности осужденного человека и по доброте сердечной не вздернули его, а приговорили к медленной смерти – пожизненному заключению в Стоунхисе.

Пол сидел молча, глубоко подавленный услышанным, пока больной с мучительным трудом переводил дыхание.

– Нет, – вдруг произнес Сванн совсем другим, деловым тоном. – Есть только одна возможность заставить их пересмотреть дело. Вы должны найти настоящего убийцу.

Это было настолько неожиданно, что Пол почувствовал, как по коже у него пробежал мороз. До сих пор он думал лишь о том, чтобы доказать невиновность отца, мысль о настоящем убийце ему и в голову не приходила.

– Рокка? – после долгого молчания осмелился сказать Пол. – Да?

Сванн презрительно покачал головой:

– Он тут совершенно ни при чем – у него бы духу не хватило. Ему только хотелось спасти свою шкуру. Кстати, о шкуре. – Губы больного искривила гримаса. – Я вспомнил про кошелек, который был найден возле трупа. Хотите верьте, хотите нет, но этот не известно кому принадлежащий кошелек был сделан из самой тонкой на свете кожи – человеческой, только покрашенной. – (С минуту в палате царила полная тишина.) – Так что видите, – заключил Сванн все с той же едкой иронией, – вам надо только найти субъекта, достаточно извращенного, чтобы иметь подобную штуку, увязать его облик и поведение с фактами, которые сейчас приписываются другим, и перед вами – убийца. – Снова ироническая гримаса пробежала по его лицу. – Через пятнадцать лет… Это будет не очень трудно.

– Не говорите так! – вырвалось у Пола. – Ради бога, не говорите… Мне нужна ваша помощь… Любая, какую вы только сможете мне оказать.

На лице Сванна появилось новое выражение, и он чуть ли не с отчаянием взглянул на Пола:

– Ну что ж, раз вы решили не отступать… Я расскажу вам подробнее о двух главных свидетелях, которые опознали не того человека, – об Эдварде Коллинзе и Луизе Бёрт. Когда Бёрт с Коллинзом пришли в полицейское управление за наградой, я был дежурным. Я уже говорил вам, что у меня были серьезные сомнения насчет этой пары – и не столько в отношении Коллинза, который казался мне слабохарактерным, но в общем добропорядочным парнем, сколько в отношении Луизы Бёрт. Мне казалось, что для семнадцатилетней девушки она… Ну, словом, что это особа, за которой надо понаблюдать. Я провел их в другое помещение и велел подождать, а сам сел работать в соседней комнате и благодаря одному акустическому устройству, имевшемуся там, слышал все, о чем они говорили. И все записал. Сначала они молчали. Потом Коллинз спросил этаким испуганным голосом: «А деньги-то мы получим?» – «Не волнуйся, Эд, как пить дать получим, – холодно ответила ему Бёрт и добавила: – Мы бы и больше могли получить». – «Как так?» – спрашивает он. Она рассмеялась: «Ты бы немало удивился, скажи я тебе, что я знаю». Коллинза это встревожило. Он опять некоторое время молчал, потом, точно попугай, который без конца твердит одно и то же, спросил: «А Мэтри в самом деле тот человек, Луиза?» – «Да замолчи ты, слышишь! – прикрикнула она на него. – Сейчас уже поздно давать задний ход. Мы же ничего дурного не сделали. Против Мэтри столько улик, что с ним все равно бы расправились. И потом, его ведь не повесили. Неужто ты не понимаешь, дурень, что нельзя идти против полиции? Да к тому же мы на этом столько можем выиграть, сколько тебе и во сне не снилось. У меня кое-что оставлено про запас, – мечтательным голосом продолжала она. – Я так полагаю, Эд, что скоро буду жить как настоящая леди, может, даже как королева, и мне будут слуги прислуживать, и посуду будут мыть, и помои выносить, представься мне только случай – я на весь мир поклеп возведу и уж больше чужие рубашки гладить не стану».

Сванн помолчал, переводя дух. Затем снова заговорил, глядя в лицо Полу:

– На этом их беседа и закончилась. Но я слышал достаточно: мои худшие подозрения подтвердились. Бёрт сама все выболтала. Она видела убийцу и описала его. Но поскольку описание не совпадало с внешностью Мэтри, она быстро перестроилась. Ведь в управлении ей предстояло пройти дознание и выдержать перекрестный допрос, так почему же не принять этот план, раз все и так указывает на то, что Мэтри виновен. Потом ей не хотелось портить отношения с властями и вообще приятно выступить в роли этакой примадонны. Да еще получить награду. Она и сбила с толку Коллинза. Может, она и в самом деле убедила себя, что видела Мэтри… С такими это случается. А позже, когда все закончилось: исчезли заголовки в газетах, реклама, похвалы – весь этот кошачий концерт – и у нее было время подумать, она удивилась, что какие-то факты не всплыли на суде, и начала сомневаться, видела она Мэтри или кого-то, кого встречала в Элдоне на пути в прачечную и из прачечной. И вдруг догадалась… кто мог быть этот человек… Она поняла, что перед ней – неповторимый случай… золотая возможность.

Мне следовало бы пойти к начальнику, но я не пошел… Слишком я надоедал ему на первых порах, так что он, может, не стал бы и слушать; и потом всего за неделю до этого он выговаривал мне за медлительность, и нельзя сказать, чтобы у нас были наилучшие отношения. Итак, некоторое время я таил про себя все, что узнал, а потом отправился за советом к адвокату по имени Уолтер Джилетт. Я любил его и доверял ему, и, кажется, он тоже любил меня. И что бы вы думали, он мне сказал? Не вмешивайся в это дело! Он знал, что в полиции я не на очень-то хорошем счету. И может, потому, что знал о моем пристрастии к рюмке, не слишком поверил в достоверность того, что я ему сообщил. Он сказал: «Джимми, бога ради, не тревожь ты осиного гнезда». Ну и что же я сделал? В голове у меня был такой сумбур и такое смятение, что я напился до бесчувствия, пришел на дежурство пьяный в стельку и… словом… остальное вам известно. А когда я вышел из-под ареста, мне уже на все было наплевать… – Сванн говорил все глуше и глуше, а после длительного приступа кашля и вовсе умолк.

Жестом он дал понять, что больше ему сказать нечего.

Пол сидел весь напрягшись, не шевелясь, наконец он спросил:

– А они живут по-прежнему здесь – Бёрт и Коллинз?

– Коллинза вам не найти: он женился несколько лет назад и эмигрировал в Новую Зеландию. А вот Бёрт все еще здесь… Да, Бёрт… маленькая Луиза Бёрт… Бог мой, ну и особа! У нее ключ к разгадке. – Сванн помолчал. – Но всего лишь один шанс из миллиона, что вам удастся что-то выпытать у нее.

– Где мне ее искать? – вырвалось у Пола.

– Она работает в одной очень уважаемой семье… Вот вам еще одно доказательство ее способности околпачивать порядочных людей. – Сванн достал из-под подушки листок бумаги, на котором было что-то написано, и молча протянул его Полу. – Вот! – сказал он глухо. – Хотя это едва ли принесет вам большую пользу. А теперь оставьте меня в покое. Я достаточно сделал для вас и большего сделать не могу. Мне плохо, и я хочу спать.

Он повернулся на бок и натянул одеяло до подбородка, явно давая понять, что беседа окончена.

Пол поднялся.

– Благодарю вас, – взволнованно и просто проговорил он. – Я скоро опять к вам приду.

И, бросив последний взгляд на иссохшее, неподвижное тело, повернулся и вышел из палаты. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как сердце у него забилось новой надеждой. От Сванна он узнал больше, чем ожидал. И тем не менее Пол не мог отделаться от ощущения, что больной утаил что-то, чего не хотел или боялся открыть. Обо всем этом Пол решил дознаться в следующий свой приход.

Глава 12

На другой день после работы Пол встретился с Марком у «Бонанзы» – они договорились об этой встрече заранее по телефону. Булия, казалось, был рад видеть Пола и, когда они обменялись рукопожатием, нетерпеливо воскликнул:

– Значит, сегодня приступаем к делу?!

– Да, – сказал Пол. – Как насчет того, чтобы сначала поесть?

– Нет, благодарю. Я уже перекусил. Итак, что слышно?

– Все в порядке.

– После нашего телефонного разговора я с трудом дождался вечера, – взволнованно заговорил Марк, когда они двинулись по запруженному народом тротуару. – Расскажите мне про Бёрт.

Пол молчал. Веселый нрав Булии, то, как он относился к делу, видимо считая это забавным и увлекательным приключением, побудили Пола призадуматься: а стоило ли брать его с собой? Однако весьма ощутимая помощь, которую тот великодушно оказал ему, в какой-то мере обязывала Пола. А потому после небольшой паузы он сказал:

– Бёрт живет в прислугах. Насколько я понимаю, жизнь у нее сложилась не слишком удачно. Сегодня вечером она свободна. Я примерно представляю себе, как она выглядит и где ее искать.

– А вы неплохо потрудились! – воскликнул Марк и добавил: – В каком состоянии вы оставили Сванна?

Пол сокрушенно покачал головой и искоса взглянул на Булию. Тот сразу изменил тон.

– Ему хуже? – шепотом осведомился он.

– Я ездил в больницу в перерыв на ланч. Сванн настолько плох, что мне даже не разрешили пройти к нему.

Оба умолкли. Путь их лежал через парк; они миновали раковину для оркестра, на зиму забитую досками и призрачно белевшую в сумерках, обогнули декоративный пруд и достигли высоких холмов, громоздившихся на севере, над Городской художественной галереей и Национальным историческим музеем. Перед ними вздымался Порлок-Хилл – одна из лучших частей города, где на значительном расстоянии друг от друга среди спускавшихся уступами садов стояли красивые особняки с подъездными аллеями из высоких каштанов. К этому прекрасному району примыкал, однако, нелепый пережиток прошлого – настоящий лабиринт узких улочек и тупичков, мощенных булыжником, пустыри, крохотные лавчонки и паб «Королевский дуб».

– Вот то, что нам надо, – сказал Пол, когда они подошли достаточно близко и уже можно было прочитать название на вывеске. – Мне нечего предупреждать вас, что надо быть осторожным. Если не знаете, что сказать, лучше молчите.

Они перешли через дорогу, на противоположной стороне которой светились окна с частыми переплетами, и, толкнув качающиеся створки двери, вошли в паб. Зал был старый, запущенный, хотя и обставленный без претензий: мягкая мебель, обитая выцветшим плюшем, на столиках – лампы под расползающимися абажурами, на стенах – репродукции картин, изображающих скаковых лошадей, позади полукруглого бара – треснутое зеркало в золоченой раме. Паб только еще начал заполняться вечерними посетителями – в основном местными торговцами и несколькими запоздавшими ремесленниками. Пол провел своего спутника к одному из некрашеных дубовых столов и, заказав две кружки эля, осторожно оглядел помещение.

– Еще не пришла. – Он повернулся к Марку. – Может, нам сегодня и не будет удачи.

Не успел он это сказать, как дверные створки качнулись. В паб вошла женщина и с видом завсегдатая быстро направилась к угловой кабинке. По какому-то странному стеснению в груди Пол понял, что это Луиза Бёрт. Судя по довольно массивным бедрам и полной груди, подчеркнутых костюмом из дешевенькой шотландки, ей было лет за тридцать. В руках, обтянутых желтыми перчатками, Луиза держала сумочку. И выглядела она до того вульгарно, настолько явно было, что это горничная, принарядившаяся для свободного вечера, что Пол, хотя сердце у него и колотилось, лишился дара речи.

Она уселась, заказала порцию джина и, оглядев себя в вынутое из сумки зеркальце, обвела глазами зал. Пол, поймав ее взгляд, слегка улыбнулся. Она тотчас отвернулась с видом оскорбленной добродетели, но минуты через две, правда с обиженной миной, снова глянула в их сторону. Тогда Пол встал и направился к ее кабинке. Такой образ действий был абсолютно чужд его натуре, но, словно вдруг созрев, он проделал все это спокойно и уверенно.

– Добрый вечер, – самым непринужденным тоном произнес он.

Молчание.

– Это вы ко мне обращаетесь?

– Да. Не разрешите ли присоединиться к вам, если вы – одна?

– Я, собственно, не одна. Я жду знакомого.

– Ах вот как!

– Он может, конечно, и задержаться: много работает. Уж очень важная шишка.

– В таком случае он наверняка задержится и будет внакладе, а мы – в барыше. Угостить вас чем-нибудь?

– Ах что вы! Я непьющая. Разве что вы очень будете настаивать.

Пол сделал знак Марку, и тот подошел к кабине, неся свою кружку и кружку Пола.

– Разрешите представить вам моего приятеля?

– Очень приятно познакомиться. Я не захватила с собой визитных карточек, но зовут меня Луиза Бёрт.

Когда молодые люди сели, она слегка отодвинулась, кокетливо, как и подобает настоящей леди, оправляя юбку, затем, оттопырив мизинец, осушила свой стакан.

– Теперь заказывать буду я, мисс Бёрт, – сказал Марк. – Что вы хотите пить?

– Ах что вы! У меня и в мыслях этого не было. Разве что джину.

– Вот разорительница, – любезно улыбнулся Марк.

Она не ответила на его улыбку. Ее светло-голубые, как у куклы, глаза перебегали с одного собеседника на другого – недоуменно и оценивающе. Лицо у нее было бледное, с нездоровой, пористой кожей; она усиленно его пудрила – особенно нос, короткий и вздернутый. На щеках, по-детски пухлых, виднелись ямочки, отчего казалось, что с ее тонких, вечно влажных губ не сходит ироническая, настороженная усмешка, так не вязавшаяся с общим выражением лица, начисто лишенным юмора. Лба у нее, можно сказать, не было.

– За ваше благополучие! – предложил Пол, когда ей принесли джин, и поднял кружку с пивом.

– По-моему, – заметил Марк, – ничего нет приятнее, как провести вечер в хорошей компании. Среди друзей. На душе так весело становится. Даже чувствуешь себя лучше. И как-никак – разнообразие.

– Мне сегодня надо быть дома к девяти. – Бёрт с достоинством выпрямилась и оправила платье; знай, мол, наших. – Да и не могу я идти невесть куда. А сегодня тем более.

– Ну хорошо, – поспешно согласился Пол. – Отложим это на другой раз. Тогда мы будем лучше знакомы.

Она посмотрела на одного, потом на другого, осмысливая слова Пола:

– Да, скажу я вам, оба вы джентльмены что надо. Есть ведь грубияны, которые сразу начинают лезть, без всяких околичностей. – Она снова посмотрела на Пола, на этот раз не без интереса. – А вы раньше никогда со мной не встречались?

– Нет, – сказал Пол. – К сожалению, нет.

– Это удовольствие у него еще впереди, – любезно улыбнулся Марк.

Держась все время настороже, Пол умело вел разговор: он играл на тщеславии Бёрт, терпеливо выслушивал ее разглагольствования, ахал по поводу того, что она является домоправительницей в большой резиденции на Порлок-Хилл. После нескольких порций джина она стала держаться менее настороженно, зато еще более жеманно, а потом вдруг принялась жалеть себя, и ее стеклянные глаза наполнились слезами.

– Так приятно встретить настоящих джентльменов. Не то что некоторые – могла бы их назвать, да не стану. Я ведь тоже настоящая леди, хотя, наверное, и не должна бы это говорить. Воспитывали меня, понимаете ли, в большой строгости – я ведь училась у монашек во французском монастыре. И до чего же хорошо там было – тишина, покой, а уж какие душеньки эти монашки и до чего же они обожали меня! Как только не называли – и Луизонька, и Луизочка. Можете не сомневаться – только так, особенно мать настоятельница. Ей все было мало: она и завтрак мне в постель подавала, мои сорочки ручными кружевами обшила. А все, конечно, потому, что сама-то я наполовину француженка, да и потом, они ведь знали, кем я была бы, если бы не отняли мои права, а может, и догадывались, какая тяжкая предстоит мне жизнь. – Она замолчала и пристально поглядела на своих собеседников влажными от слез глазами. – Удивляетесь? А?

Пол сокрушенно покачал головой, а сам в это время подумал: «Великий Боже, ну и лгунья!»

– Если бы вы только знали! – Бёрт вцепилась Полу в плечо. – Чего я только не натерпелась! Отец мой служил в армии, не в Армии спасения, а в настоящей – он был полковник. И бил мою мать, скотина, смертным боем, бил особенно по субботам, когда приходил домой нализавшись. Я хотела удрать из дому. Всю жизнь мечтала о сцене: чтобы люди смотрели на меня и восхищались. Ах, если бы подвернулся случай!..

– А вам он так и не подвернулся? – сочувственно спросил Марк.

Она покачала головой, но ее глаза под припухшими веками неожиданно блеснули.

– Было одно дело. И я поступила по справедливости, заметьте. Я сказала только правду, чистую правду и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог. А что я за это получила? Какие-то жалкие гроши, которые разошлись у меня за полгода.

– Так оно всегда бывает, – с наигранной горечью согласился Пол. – Делаешь человеку добро, а благодарности – никакой.

– Да не нужна мне ничья благодарность! – вспылила она. – Я хотела только, чтобы меня за человека признали… чтобы у меня было свое место в жизни. Я ведь не собиралась до конца своих дней быть в при… то есть я хочу сказать: в домоправительницах.

У Пола хватило ума молча выслушать это, но Марк, не выдержав, нагнулся к Бёрт.

– Почему вы не расскажете нам, что с вами случилось? – в упор спросил он. – А вдруг мы могли бы вам помочь.

Неожиданно воцарилось молчание. Пол закусил губу и опустил глаза. Бёрт посмотрела на Марка и словно бы сразу протрезвела. Румянец досады, проступивший на ее пухлых щеках, исчез. Она взглянула на стенные часы, допила свой джин и встала:

– Видите, сколько времени? Мне пора.

Скрывая огорчение, Пол подал Бёрт сумочку и перчатки, расплатился и вышел вслед за ней из паба.

– Какой чудесный вечер! – Он посмотрел на звезды. – Можно вас проводить?

Она поколебалась, затем нехотя дала согласие:

– Ну что ж… Но только до калитки – не дальше.

Они свернули с мощеной улицы и пошли по пустынной пригородной дороге. Луиза осторожно вышагивала на высоких каблуках между Полом и Марком. Пол из кожи вон лез, стараясь ей понравиться. Но вот они добрались до широкой аллеи, обсаженной двойным рядом высоких лип, за которыми среди садов стояли виллы с красными черепичными крышами. У последнего дома Бёрт остановилась:

– Ну вот мы и пришли.

– Какой красивый особняк, – заметил Пол.

– Да, – согласилась польщенная Бёрт. – Я живу у Освальдов… Очень благородные люди.

– Ну естественно. – И Пол тут же вкрадчиво спросил: – Мы могли бы встретиться в следующую среду?

Бёрт помедлила, но лишь какой-то миг.

– Ладно, – согласилась она. – В это же время, в «Королевском дубе».

– Прекрасно.

Пол снял шляпу и с преувеличенной любезностью пожал своей даме руку. В эту минуту дверь виллы отворилась, из дома вышел пожилой джентльмен, без шляпы, с сигарой во рту. В руке он нес несколько писем. Он неторопливо подошел к калитке и открыл ее, видимо направляясь к почтовому ящику, висевшему в конце дороги. В темноте трудно было разглядеть его, но Пол все же заметил, что у него совсем седые волосы и задумчивое, доброе лицо. Проходя мимо маленькой группы, он увидел Бёрт и мягко произнес:

– Добрый вечер, Луиза.

– Добрый вечер, сэр, – с угодливой почтительностью отозвалась та.

Очень смешно было слышать, как она сразу переменила тон.

Лишь только седой джентльмен исчез в темноте, оставив позади себя приятный аромат сигарного дыма, Бёрт, явно растерявшаяся, поспешила распрощаться со своими провожатыми. Войдя в сад, она свернула влево – на дорожку для прислуги – и скрылась за лавровыми кустами. Пол и Булия повернулись и пошли обратно. Издали до них долетел звук захлопнувшейся двери.

Добрых пять минут они молча шли по аллее, затем Булия покаянным тоном сказал:

– Простите меня, Мэтри. Она только было разговорилась… а я снова заставил ее спрятаться в свою скорлупу.

Пол крепко стиснул губы, чтобы не сказать резкость.

Глава 13

Было уже около одиннадцати, когда Пол поднялся к себе в мансарду. Спать он не мог. Шагая по крошечному пространству между шатким умывальником и низенькой раскладной кроватью, Пол почти не слышал звуков, неизменно долетавших к нему по вечерам сквозь тонкие стенки: радио, игравшее внизу у индийского студента-медика; унылое посвистывание Джеймса Крокета, бухгалтерского клерка, жившего рядом и под эту мелодию обычно чистившего ботинки; скрип ступенек под ногами старого мистера Гарвина, бывшего аукционщика, спускавшегося вниз, чтобы наполнить кувшин водой. Сейчас Пол снова переживал волнующие события минувшего вечера. Наконец он разделся и лег в постель. Но спал плохо, так как мозг его по-прежнему лихорадочно работал, а нервы были напряжены. Он обрадовался, когда небо посерело над трубами и первые проблески дневного света проникли в комнату сквозь грязное окно. Весь этот день, работая в магазине, Пол был взвинчен и озабочен. Когда Лена Андерсен принесла ему из кафетерия ланч, он съел сэндвичи без обычного аппетита. По-видимому, она это заметила.

– Вы не любите ветчину? – серьезно и тихо спросила она.

Оторвавшись от своих мыслей, Пол поднял на нее глаза и заставил себя улыбнуться:

– Нет, люблю. Просто мне сегодня не хочется есть. – И добавил: – Вы чрезвычайно добры ко мне. Я помню, Харрис говорил, что мне будут давать здесь перекусить. Но вы приносите мне целый ланч.

– Какой же это ланч! Сэндвичи – это не еда. Но, я надеюсь, вы обедаете вечером?

Он утвердительно кивнул. Несмотря на мрачное настроение, в каком пребывал Пол, ему приятно было то, что она стоит и разговаривает с ним. Не просто болтает, а словно бы с трудом, против воли, выдавливает из себя слова. Быть может, его молчаливые взгляды – а он так часто глядел на нее, что между ними уже как бы протянулась ниточка интимности, – побудили ее нарушить молчание. Казалось, каждый чувствовал, как одинок другой, и, очевидно, потому она и заговорила об этом.

– Вы, видно, живете один?

– Да, – признался он. – А вы?

– О нет. Я в этом отношении очень счастливая. – Тень гордости промелькнула по ее лицу. – У меня премилая квартирка – две комнаты в доме одних знакомых на Уэйр-стрит.

– Ну, это уже не квартирка, а целый дворец.

Лена кивнула, глядя куда-то в сторону. Жажда жизни и легкая грусть оттого, что жизнь не задалась, отразились в ее темно-карих глазах.

– Ничего, с расходами я справляюсь. Много работаю. Вечерами часто прислуживаю на банкетах. За это хорошо платят.

– А вы когда-нибудь ходите на танцы или в кино, как другие? – не без любопытства спросил он.

– Нет. – Лена передернула плечами. – Меня это не интересует.

Она постояла еще немного, рассеянно устремив взгляд куда-то вдаль, затем взяла пустую чашку Пола и с легкой улыбкой пошла назад в кафетерий.

Этот разговор не прошел незамеченным для некоторых востроглазых продавщиц, поскольку работы сейчас было не так уж много, и, когда Лена вернулась к своей стойке, одна из девушек, по имени Нэнси Уилсон, подтолкнула локтем соседку. Это была бойкая, обожавшая наряды девчонка, из тех, что околачиваются на Уэйр-стрит. На ней и сейчас был красный лакированный пояс, ажурные чулки и ботинки на пуговках с суконным верхом.

– Видала? – И она кивнула в сторону Лены. – Мисс Андерсен сегодня добрый час брала урок музыки.

– До-ре-ми! – пропела ее соседка.

– Эй, Лена! – с улыбкой окликнула ее другая девушка. – Ты что, договаривалась, чтобы тебе пианино настроили?

Все захихикали, но Нэнси Уилсон решила оставить за собой пальму первенства.

– Будь осторожна, Лена! – нежным голоском прожурчала она. – Обжегшись на молоке, подуй на воду.

Воцарилось неловкое молчание. Девушки сразу занялись своим делом, некоторые бросили на Нэнси сердитый взгляд. Лена, сделав вид, будто ничего не слышала, взяла приходно-расходную книгу и стала вносить в нее цифры. Обычно она добродушно отшучивалась. Но на этот раз ничего не сказала.

Пола на минуту заинтересовало, о чем они там говорят, но вскоре он об этом забыл. Он жил в состоянии напряженного ожидания, и ничто не могло надолго заинтересовать его: все мысли были заняты предстоящей встречей с Бёрт, и он с нетерпением считал оставшиеся дни.

Наконец наступила среда, и нервы Пола напряглись еще больше: его ждал нелегкий вечер. Он с трудом дотянул до конца дня. Они условились с Марком встретиться у «Бонанзы» в семь часов, и, как только магазин закрылся, Пол одним из первых покинул его. Поскольку Булии еще не было, он занял место под электрической рекламой на противоположном тротуаре и стал ждать, нетерпеливо поглядывая то в одну, то в другую сторону. Но вот, выныривая из-под спущенных наполовину железных ставен, начали появляться и другие продавщицы – они шли поодиночке или парами, болтая, взявшись под руку. Под конец появилась и Лена – в макинтоше и маленькой, далеко не новой, коричневой фетровой шляпке, под которую она старательно запрятала свои светлые волосы. Несмотря на скромную одежду, в ее грациозной, статной фигуре с высокой грудью, в том, как она шла, засунув руки в карманы макинтоша, было что-то привлекавшее внимание и радовавшее глаз. Провожая ее взглядом, Пол вдруг увидел, как Лена замахала рукой низенькой дородной пожилой женщине с несколькими пакетами в руках, показавшейся в толпе. Женщина нежно поцеловала Лену, и они вместе пошли в направлении Уэйр-стрит. У Пола потеплело на душе от этого зрелища, но тут он взглянул на часы и, к своему удивлению, обнаружил, что уже двадцать минут восьмого. Какого черта так задерживается Марк?! Пол еще раз с возрастающим нетерпением посмотрел вверх и вниз по людной улице, надеясь увидеть приближающуюся фигуру Булии. Уже было половина восьмого, а тот все не появлялся. По мере того как шли минуты, нетерпение Пола стало сменяться тревогой. Наконец он не выдержал и, озабоченно хмурясь, зашагал к библиотеке. Через десять минут он уже был там и увидел, что Марк все еще работает. Подбежав к его столу, Пол воскликнул:

– В чем дело? Вы что, не идете со мной?!

Булия как-то съежился, помедлил, затем, встревоженно оглянувшись, тихо проговорил:

– Я дежурю. И не могу уйти.

Пол, ничего не понимая, уставился на молодого человека: его тон, манеры, даже облик стали другими. От бойкости и обычной беззаботности не осталось и следа – он казался пришибленным, даже запуганным; глаза со страхом и беспокойством обегали читальный зал.

– Вы могли бы все-таки сообщить мне об этом, – сказал Пол с вполне понятной досадой.

– Не так громко, – буркнул Булия, придвинулся ближе к Полу и приглушенным голосом быстро заговорил: – Вы извините, что я бросаю вас, Мэтри, но дело в том, что… я вынужден выйти из игры. Я ввязался в эту историю, не подумав, интереса ради, а оказывается, это вовсе не шутка.

– Что же произошло?

– Я не могу вам сказать. Но… – Марк еще больше понизил голос. – Послушайтесь моего совета и плюньте тоже. Больше ничего не скажу. Но говорю совершенно серьезно: я в жизни еще не был так серьезен.

Наступило напряженное молчание.

– Но мы хоть еще увидимся? – спросил Пол.

Марк посмотрел в сторону и покачал головой:

– Меня переводят отсюда… в Ретвуд, в публичную библиотеку. Я переезжаю в конце недели.

Снова наступило молчание – натянутое и долгое. Пол, видимо, понял и тихо свистнул. По правде говоря, он не возлагал особых надежд на помощь Марка. И все-таки даже этой помощи теперь лишился. Снова остался один… и один должен будет встретить то, что ждет его в будущем. Больше того: сейчас по тому, как переменился молодой библиотекарь, как он вдруг сложил оружие, Пол впервые почувствовал, с какими силами ему придется иметь дело.

Множество вопросов вертелось у него на языке. Но он чувствовал, что Булия ждет не дождется, когда он уйдет, а потому протянул руку и сказал просто:

– Извините, что вовлек вас в такую историю. Спасибо за все, что вы для меня сделали. Желаю вам счастья. И надеюсь, что мы еще встретимся.

Он круто повернулся и, выйдя из библиотеки, направился к ближайшей телефонной будке. Быть может, еще не поздно. Он нетерпеливо перелистал потрепанную, с загнутыми страницами книгу, висевшую на медной цепочке, нашел наконец нужный номер и опустил две монеты в автомат. После, казалось бы, бесконечного ожидания его соединили.

– Это «Королевский дуб»?

– Да, «Королевский дуб». Джек у телефона.

Полу показалось, что он узнал голос официанта, прислуживавшего ему неделю назад.

– Это говорит один знакомый мисс Бёрт. Я должен был встретиться с ней у вас в семь. Не будете ли вы так любезны передать ей кое-что? Скажите, пожалуйста, что я задержался, но сейчас еду.

– К сожалению, – донесся до Пола голос официанта, – мисс Бёрт здесь нет.

– Она что, не приходила сегодня?

– Нет, приходила и просидела этак с полчаса. Но ушла около восьми.

Пол опустил трубку на рычаг, подумал немного, затем вышел из будки. Через три минуты он был уже на площади и садился в трамвай, идущий на Порлок-Хилл. Часы Пола показывали половину девятого, когда он добрался до последнего дома на аллее. Фасад тонул в темноте, но в одном из боковых окон наверху виднелся свет. Пол открыл калитку и вошел в сад, затем, собравшись с духом, обогнул дом по дорожке для слуг и постучал у задней двери. Внутри тотчас залаяла собака, и через некоторое время дверь отворилась. На пороге стояла худая женщина лет пятидесяти в черном платье экономки и спокойно смотрела на Пола.

– Простите, пожалуйста, могу я видеть мисс Луизу Бёрт?

Женщина оглядела Пола с головы до пят:

– Она у себя в комнате – у нее голова болит.

– А не могла бы она спуститься на минутку? – не отступался Пол. – Я ее знакомый.

– К сожалению, нет. – Экономка отрицательно покачала головой. – Мы не разрешаем приятелям нашей прислуги приходить сюда. Таково правило этого дома.

И, пробормотав извинение, она закрыла дверь. Пол был обескуражен, но решил не сдаваться. Он во что бы то ни стало должен увидеть Бёрт.

Вечер стоял сухой и ясный, в темноте мягко мерцали звезды. Небо очистилось, и легкая корочка морозца, покрывшая опавшую листву, слегка похрустывала под ногами Пола, когда он шел назад к фасаду дома. Там теперь светилось большое окно; занавеси – очевидно, из-за красоты вечера – не были задернуты, и Пол увидел хозяина – мужчину, который шел тогда к почтовому ящику, и пожилую даму с приятным, добрым лицом – видимо, его жену. В нарядно обставленной гостиной сидела еще одна пара – должно быть, гости. Все четверо были в вечерних туалетах.

Укрывшись за лавровыми кустами, Пол наблюдал изящный и красивый спектакль, действующие лица которого были так далеки от мучительных страстей, бушевавших в его груди. Вот в комнату внесли столик для бриджа. Судя по тому, как эти люди неторопливо, со смехом и разговорами принялись за игру, ясно было, что закончат они не скоро, и Пол приготовился к длительному ожиданию, в надежде, что потом удастся все же увидеть Луизу.

Внезапно в темноте он услышал за спиной тяжелые шаги. И, быстро обернувшись, увидел полисмена.

Глава 14

– Вы что здесь делаете?

При этих словах Пола словно обдало ледяной водой, на секунду у него перехватило дыхание. Но он быстро взял себя в руки.

– Хотел повидать кое-кого из обитателей этого дома.

– Как же это вы собирались их повидать? Скрываясь среди кустов в темноте?

– Я вовсе не скрывался.

– Нет, скрывались. Я слежу за вами с тех пор, как вы сюда пришли. И скрывались вы намеренно.

– Ничего подобного, – возразил Пол. – Я могу вам все объяснить, если только вы меня выслушаете.

– Объясните сержанту в участке, – перебил его полисмен. – Пошли – и без сопротивления.

Сжав зубы, Пол посмотрел на стоявшего перед ним человека в форме. Худшей беды трудно было ожидать. Но ему оставалось только подчиниться. И он молча пошел рядом с полисменом.

Они долго шли к центру города по освещенным, заполненным народом улицам. А это уже само по себе кое о чем говорило. Пол понял, что его ведут не в ближайший полицейский участок. Наконец они вошли в подворотню, освещенную высоко подвешенной синей лампочкой, а затем – в приемную полицейского управления города Уортли.

Комната была маленькая, ярко освещенная и совсем голая, с окном, забранным решеткой, двумя дверями – в одной из них было квадратное оконце, тоже зарешеченное, – и двумя скамьями вдоль стен. У стойки, расстегнув воротник мундира, стоял могучий краснолицый сержант по фамилии Джапп – это было указано на табличке – и старательно записывал что-то, точно школьник, готовящий урок. Он был дороден, как владелец сельской гостиницы. Крупная голова его находилась в кружке света, падавшего от затененной зеленым абажуром лампы, и редкие, тщательно напомаженные и аккуратно разделенные пробором волосы не могли скрыть поблескивающей лысины.

Он заставил Пола простоять перед ним добрых пять минут, пока старательно выводил все крючки и закорючки, затем поднял на него глаза, перевернул страницу и спросил:

– Ну, что там еще?

Следуя обычному порядку, Джапп почти механически записал то, что сказал ему полисмен, время от времени он лишь покручивал свой навощенный ус и искоса, как-то странно поглядывал на Пола. Наконец он указал тупым пером на скамью:

– Думаю, что начальник захочет поговорить с вами. Посидите здесь, я вас позову.

Пол не стал возражать. Теперь он был уже убежден, что его забрали и привели сюда не случайно. Он просидел на скамье, должно быть, около часа. За это время привели двоих моряков – оба были пьяны и, казалось, успели вываляться во всех сточных канавах города, – а также ярко-рыжее крашеное существо с застывшим лицом и сломанным пером на шляпе – уличную девицу, обвинявшуюся в том, что она приставала к прохожим. Всех троих увели через левую дверь с зарешеченным оконцем. Когда она открылась, в комнату проник приглушенный, но не уничтоженный дезинфекцией кислый запах немытых человеческих тел.

Наконец сержант Джапп подал знак Полу. Тот поднялся и пошел за сержантом по коридору направо. Через обитую зеленым войлоком дверь они вошли в уютный кабинет, где стояли кожаные кресла, большой письменный стол красного дерева и высокая горка с серебряными кубками и прочими трофеями. На стенах в рамках висели многочисленные фотографии полицейских футбольных и спортивных команд, а также любопытная витрина со старинными полицейскими дубинками. На полу лежал толстый красный ковер. Но Полу не стало легче при виде этой веселой комнаты – все его внимание было приковано к человеку, сидевшему за столом. Он знал его по фотографиям и сразу понял, что находится перед начальником полиции Уортли – Адамом Дейлом.

– Присаживайтесь, мой мальчик. Вот сюда. Вам тут будет удобно.

Тихий голос с неожиданно теплыми, дружелюбными интонациями застал Пола врасплох, и он покорно опустился в кресло у стола. Взгляд его не отрывался от Дейла. Начальнику полиции было сейчас лет пятьдесят пять, и он находился, пожалуй, в самом расцвете сил. Это был богатырь с массивной шеей, отличавшийся такими бицепсами, что руки у него казались толще, чем ляжки у обычных людей. При этом ни грамма жира – одни кости и мускулы. Лицо его, словно высеченное из гранита, с прямым носом и резко очерченными скулами, пугало своей силой. Лоб говорил о наличии здравого смысла и, пожалуй, даже интеллекта, но подбородок, указывавший на железную волю и как бы вытесанный из камня, бросал вызов всему свету. Глаза были серые и холодные, точно лед.

– Я уже несколько дней хочу вас видеть, друг мой, – заговорил Дейл все тем же спокойным, уважительным тоном, – и данный случай показался мне вполне подходящим.

Пол призвал на помощь все свое мужество.

– Но я же ничего не сделал.

– Уверен, что нет. Но мы поговорим об этом позже. Сначала я хочу, чтобы вы знали, что мне известно, кто вы и чем занимаетесь. Вам Уортли, возможно, кажется большим городом. А для нас это деревушка. Мы знаем обо всем, что здесь происходит. Так или иначе все ведь становится известно. Это до какой-то степени входит в наши обязанности. Поэтому не успели вы приехать, как ко мне уже поступили сведения о вас. – Он отыскал телеграфный бланк в лаковой коробке, стоявшей слева от него на столе. – Ваши добрые друзья из Белфаста прислали нам телеграмму с просьбой выследить вас и уберечь от беды. Я знаю, где вы остановились, где работаете и что вообще делаете.

Начальник полиции взял эбонитовую линейку и задумчиво повертел в своих ручищах, которые в молодости, когда он выступал на ринге от Камберленда, уложили на мат не одного противника.

– Теперь вот что, мой дорогой друг… Я примерно понимаю, какие чувства вы должны испытывать ко мне. Вы полны ненависти. Я – тот зверь, который на всю жизнь закатал в тюрьму вашего отца и чуть не вздернул его на виселице. Так вы на это смотрите. Теперь я расскажу вам, как смотрю на это я. А смотрю я вот как. Я всего лишь выполнял свой долг. Факты были таковы, что иного выбора у меня не было. Через мои руки прошли сотни таких, как ваш отец. По правде говоря, я и думать о нем забыл, пока вы не появились. – Дейл снова помолчал и обратил на Пола стальные жерла своих глаз. – Я нахожусь на этом посту, чтобы охранять безопасность общества. А оно делится на две категории: на тех, кто творит добро, и на тех, кто творит зло. Моя обязанность – преследовать злоумышленников и оберегать порядочных людей. Вам это понятно? Если да, то я хочу спросить вас напрямик. – Он помолчал и ткнул линейкой в Пола. – К какой категории вы себя причисляете? Ну-ка? Если вы намерены восстать против сил закона и порядка, то навлечете на себя большие неприятности. Вы уже видите, к чему это привело. Вас обнаружили на территории большого особняка после наступления темноты, где вы бродили без согласия и без ведома владельца. Следующим вашим шагом будет проникновение в дом. Учтите, я ни в чем вас не обвиняю. Но мы здесь придерживаемся разумной политики и считаем, что лучше предупредить человека, чем потом исправлять. Поэтому я и пытаюсь для вашего же блага показать, чем все это может закончиться.

Наступила пауза. Пол сидел молча, не двигаясь. Сначала он намеревался раскрыть Дейлу душу, объяснить, как он смотрит на дело, спорить, возражать, убеждать. Но какая-то тайная сила, вернее, инстинкт уберег его от этого.

– Не мне давать вам советы. – Дейл говорил, безусловно, искренне, в его тоне звучало желание образумить, убедить собеседника. – Но послушайтесь меня и возвращайтесь к вашей матушке в Белфаст. Вас ждет там неплохое место и, насколько я понимаю, неплохая девушка. Не ходите по краю пропасти. Слышите? У меня ведь есть дети – я тоже человек. И мне бы не хотелось, чтоб вам искалечили жизнь. Вот и все. Теперь можете уезжать восвояси. И если вы человек умный, то никогда больше не возвратитесь сюда.

Он жестом попрощался с Полом – скорее сердечно, чем вежливо. Не произнеся ни слова, Пол встал, вышел из кабинета, беспрепятственно миновал коридор и приемную и очутился на свежем ночном воздухе. Он был свободен. Весь мокрый от испарины, он быстро зашагал прочь. Его глубоко потрясла прямота и откровенность начальника полиции. В том, что это человек честный и искренний, можно было не сомневаться. Однако Пол чувствовал, как где-то глубоко в нем невольно рождалось возмущение. Ведь он не сделал ничего дурного. В этой стране, где столько говорят о свободе, никто не имеет права навязывать ему свою волю, а он не может и не хочет подчиняться Дейлу. Наоборот, его требование и обстоятельства, которые ему предшествовали, вызвали в Поле жгучий протест, желание перейти к более активным действиям, о которых он думал вот уже несколько дней. Необходимо было немедленно с кем-нибудь посоветоваться, и, несмотря на поздний час, он в отчаянии решил:

«Надо повидать Сванна… Сейчас. Правда, он советовал не спешить… но ведь тогда… тогда он не знал того, что произошло теперь. Раз мне чинят препятствия здесь – в Уортли… придется… Что ж, придется брать быка за рога. В конце концов, ведь именно Сванн и сказал мне, что я могу чего-то добиться только в самых высших инстанциях». Пол быстро добрался до больницы по пустынным, гулким улицам.

Но там, когда он изложил свою просьбу, старик-привратник, проведя сломанным ногтем по списку больных, посмотрел на него сквозь очки и слегка покачал головой:

– Сванн… Джеймс Сванн. Мне очень жаль, молодой человек, но он вычеркнут из списка. Он с миром преставился сегодня… в четыре часа.

Глава 15

Член парламента от Уортли либерал Джордж Берли любил приезжать в свой избирательный округ, тем более в ноябре, когда так хороша охота на куропаток. Джордж Берли был уроженцем здешних мест, и карьера, которую он сделал в Лондоне, женившись на леди Урсуле Анкастер и таким образом породнившись с одним из наиболее влиятельных в Либеральной партии семейств, не уменьшила его приверженности к старым друзьям и любимому спорту. Он был весьма популярной фигурой в Уортли и в пятьдесят лет, румяный, гладко выбритый, добродушный, отличный рассказчик, тонкий ценитель сигар, всегда прекрасно одетый – ему доставляло истинное удовольствие на досуге заниматься своим туалетом, – в любую минуту готовый помочь приятелю и поставить свою подпись на листке пожертвований, стал своего рода олицетворением местного жителя, которого не способен испортить даже успех.

По правде говоря, его парламентская карьера не была особенно примечательной. Он аккуратно посещал заседания, честно голосовал в комиссиях и ежегодно принимал участие в состязаниях по гольфу – палата общин против палаты лордов. У каждого общественного деятеля есть недоброжелатели, а потому кое-кто утверждал, что Берли недостает ума и опыта для того положения, которое он занимает, что не всякий добрый малый может быть хорошим политиком, что он дрожит перед своей знатной супругой и, уж конечно, перед всем аристократическим семейством Анкастер, что его приветливое благодушие – всего лишь обратная сторона снобизма и, наконец, что, если бы не жена и ее связи в высших сферах, Джордж никогда бы так долго не удержался на своем высоком посту. В это утро Берли пребывал в отличнейшем расположении духа. Поездка в утреннем экспрессе оказалась весьма приятной, и теперь, сидя за завтраком в апартаментах, которые всегда оставляли для него в отеле «Квинс», и воздав должное внушительной порции яичницы с беконом, жареным почкам, а также бараньей отбивной, он уписывал поджаренный хлеб с джемом и допивал уже третью чашку кофе. Приятно было заглянуть и в «Курьер», лежавший у него на коленях: его партия лидировала на дополнительных выборах в Котсуолде, никаких забастовок не ожидалось, акции на бирже поднимались в цене. Вчера вечером подморозило, как раз настолько, чтобы подсушить почву, а сейчас проглянуло солнце.

Через десять минут ему подадут машину, а через час он уже будет вдыхать запахи своего детства, будет бродить по здешним лугам с тремя приятными спутниками. Они тоже хорошие стрелки, хотя и не такие искусные, как он. Ко всему у него еще новый спаниель, только что натасканный, который, надо думать, поработает на славу.

Вошел официант – пожилой человек с бакенбардами, весьма благообразный и почтительный. Джордж любил атмосферу этого отеля, где бережно хранили добрые старые традиции и остерегались новомодных глупостей, которых он терпеть не мог.

– Вас спрашивает какой-то молодой человек, сэр.

Берли поднял глаза от газеты и насупился:

– Я не могу его принять. Через десять минут я уезжаю.

– Он говорит, что вы назначили ему прийти, сэр. И передал вот это письмо.

Берли взял письмо, учтиво поданное официантом. Это было его собственное письмо на бланке палаты общин. Вот досада! Эту встречу Берли назначил давно, в ответ на довольно туманную просьбу о личном свидании, и тотчас же о ней забыл. Но так или иначе, он всегда гордился тем, что держит слово.

– Ладно, – сказал он. – Проводите его сюда.

Минуту спустя Пол уже стоял в комнате. Берли, который как раз закуривал пятишиллинговую сигару, с любезным видом пожал ему руку и пригласил к столу.

– Итак! – приветливо воскликнул он сквозь клубы дыма. – Я ждал вас с того дня, как получил ваше письмо. Не угодно ли чашечку кофе?

– Нет, благодарю вас, сэр.

Пол был бледен, но решительное выражение его лица и статная фигура произвели явно благоприятное впечатление на Берли, любившего оказывать помощь почтительным, хорошо воспитанным людям.

– Что ж, в таком случае перейдем к делу, молодой человек! – Берли говорил дружелюбно-покровительственным и чуть-чуть насмешливым тоном, на что был великий мастер. – У меня мало времени. Сейчас предстоит важное совещание за городом. И сегодня же вечером я должен выехать в Лондон.

– Я так и думал, что вы стеснены во времени, сэр. – Пол торопливо вынул из внутреннего кармана какие-то бумаги. – И потому заранее напечатал перечень фактов.

– Хорошо, очень хорошо! – вежливо одобрил Берли и в то же время протестующе поднял руку: он терпеть не мог читать прошения и, верно, потому держал двух секретарей в парламенте. – Изложите мне кратко суть дела.

Пол провел языком по губам, глубоко вдохнул:

– Мой отец пятнадцать лет сидит в тюрьме за преступление, которого не совершал.

Берли открыл рот и вытаращил глаза. Он смотрел на Пола так, словно перед ним вдруг возникло нечто весьма неподобающее. Но тот не дал ему заговорить и стал торопливо выкладывать все, что было у него на душе.

Поначалу казалось, что Берли вот-вот прервет его. Но он не сделал этого. Его лицо вытягивалось все больше и больше, он продолжал подозрительно, даже с отвращением поглядывать на Пола, но все же не прерывал его. И под конец даже перестал попыхивать сигарой.

Монолог Пола длился ровно семь минут, и, когда он закончил, у Берли был такой вид, точно его поймали в ловушку. Он откашлялся:

– Я не верю. Это похоже на басню. Но если даже я ошибаюсь… Это ведь очень старая история.

– Но не для человека в Стоунхисе. Для него она продолжается.

Берли сделал нетерпеливое движение:

– Я этого не допускаю. И не считаю возможным ворошить грязное болото. Во всяком случае, мне до этого дела нет.

– Вы член парламента и депутат от Уортли, сэр.

– Да, черт подери! Но не депутат от Стоунхиса. Я представляю порядочных людей, а не банду каторжников.

Он вскочил и зашагал по комнате, вне себя оттого, что ему испортили приятный день. И зачем только он позволил явиться этому юному сумасброду! Нет, совать голову в осиное гнездо он не станет. Ни один человек в здравом уме и доброй памяти не захочет копаться в такой грязи. И тем не менее, покосившись на Пола, неподвижно сидевшего у стола, он почувствовал угрызения совести.

– Хорошо! – вдруг изрек он, сердито взглянув на часы. – Оставьте мне эту чертову бумагу. Я просмотрю ее еще сегодня. Зайдите снова часов в семь вечера.

Пол, сдержанно поблагодарив, передал ему документ и спокойно вышел из комнаты. Очутившись на улице, он жадно вдохнул свежий утренний воздух. Если бы ему удалось принудить к действию этого человека в парламенте, в самом сердце правительства, весь клубок, несомненно, был бы распутан. Торопясь в «Бонанзу», он надеялся, что произвел некоторое впечатление на Берли.

День тянулся томительно долго. Понимая, сколь важные процессы происходят сейчас в мозгу Берли, Пол то и дело нетерпеливо посматривал на часы. Управляющий Харрис уже много раз подходил и наблюдал за ним, словно хотел подловить Пола и обвинить в безделье. Но вот наконец настал желанный час. Перед самым закрытием магазина Пол прошел в туалет и, чтобы освежиться, окунул голову в холодную воду. В четверть восьмого он был в отеле «Квинс», где, после недолгого ожидания, его провели наверх.

На этот раз Берли уже не светился приветливостью. Депутат от Уортли стоял спиной к камину, его чемодан был упакован и закрыт, тяжелое дорожное пальто небрежно брошено на стол. Он едва кивнул в знак приветствия и долго внимательно и недружелюбно смотрел на молодого человека, наконец заговорил:

– Я просмотрел ваши бумаги… очень внимательно. Читал в машине по дороге в деревню. Потом перечитал, когда вернулся. Надо признать, вы их неглупо составили. Но в любом деле имеются две стороны. Вы же изложили только одну.

– Правда здесь на одной стороне, – живо возразил Пол.

Берли нахмурился и покачал головой:

– У нас подобные истории исключены. Возможно, в какой-нибудь отсталой стране… но не в Англии. Разве у нас не лучшая в мире юстиция? В этом отношении, как и во всех других, мы стоим на первом месте. Да и что может быть беспристрастнее суда присяжных? Бог ты мой! У нас он существует уже семь веков!

– Это аргумент скорее против, чем за, – тихим голосом возразил Пол. – Я много думал об этом, сэр, что вполне понятно в моих обстоятельствах. Но разве в число присяжных не могут попасть глупые, невежественные, предубежденные люди, не разбирающиеся в технике судопроизводства, не имеющие представления о психологии, бездумно принимающие на веру свидетельские показания, легко поддающиеся выспренней риторике умного прокурора?

– Господи ты боже мой! – воскликнул Берли. – Уж не собираетесь ли вы облить помоями самого министра юстиции?

Странное возмущение, теперь день и ночь бродившее в Поле, заставило его ответить:

– Человек, чья карьера зависит от умения лишить жизни того, кто сидит перед ним на скамье подсудимых, по-моему, заслуживает не больше уважения, чем обыкновенный палач.

– Вы забываете, что нам нужны обыкновенные палачи.

– Зачем?

– Черт вас возьми! – вспылил Берли. – Понятно, чтобы вешать убийц.

– А должны мы их вешать?

– Конечно должны. Мы обязаны охранять интересы общества. Если бы не страх перед веревкой, первый попавшийся злоумышленник перерезал бы вам глотку впотьмах из-за пятифунтового билета.

– Статистика доказывает, что в странах, где отменена смертная казнь, преступность не возросла.

– Не верю! Повешение – лучшая мера безопасности. И это гуманная смерть, не то что гильотина или электрический стул. Было бы чистейшим безумием отказаться от этого традиционного наказания.

Горячая волна возмущения захлестнула Пола и заставила забыть об осторожности.

– То же самое говорил лорд Элленборо, наш министр юстиции, несколько лет назад, когда Самуэль Ромили внес предложение об отмене смертной казни через повешение за кражу свыше пяти шиллингов.

Кровь бросилась в лицо Берли.

– Вы просто дурак, молодой человек! – прошипел он. – Я-то тут при чем. Я либерал. Я стою за гуманность. Так же, как вся наша система. Нам не доставляет удовольствия вешать людей. Кажется, вы могли бы в этом убедиться на собственном опыте. Любой приговор может быть отменен.

– Ваша лучшая в мире правовая система сначала объявляет человека убийцей и приговаривает к повешению, затем идет на попятный и отправляет в тюрьму до конца его дней. Это что, акт милосердия, гуманности? Это, по-вашему, справедливость? – Пол вскочил на ноги, бледный, сверкая глазами. – Именно так и случилось с моим отцом. Он попал в Стоунхис из-за этой вашей системы ведения уголовного процесса, когда дело решают улики и показания заведомо недобросовестных свидетелей, системы, позволяющей сторонам произвольно манипулировать фактами, вызывать экспертов, находящихся на жалованье у государства и потому поддакивающих обвинению, и назначать прокурора, единственной целью которого является не установление справедливости, а уничтожение того, кто сидит на скамье подсудимых. – Не обращая внимания на Берли, одержимый своей идеей, Пол сдавленным голосом продолжил: – Преступление – продукт социального строя. Те, кто учредил этот строй, зачастую куда более виновны, чем так называемые преступники. Нельзя, чтобы к правонарушителям общество применяло те же принципы, которые сто лет назад заставляли вешать голодного мальчишку за то, что он украл каравай хлеба. Но если уж мы упорно стоим на том, что око за око, зуб за зуб, то закон должен быть по крайней мере гибок. А вместо этого что происходит? Мера наказания с незапамятных времен – виселица, на которой вслед за учтивой комедией молитвы разыгрывается последний акт отмщения. – Пол задыхался, но остановиться не мог. – Пора уже ввести новую, более справедливую систему, но вам не на руку, чтобы менялся ход вещей, пусть все остается, как в добрые старые времена. Возможно, вы хотели бы еще пойти назад, вернуться к феодальному строю, когда только зачинался суд присяжных. Что ж, вы вправе держаться этих взглядов. Но не забывайте, что вы представитель народа, что вы меня представляете в парламенте. Пусть вы не верите тому, что я здесь изложил, но ваша обязанность – позаботиться о пересмотре дела. Если вы откажетесь, я пойду и буду кричать об этом на всех перекрестках.

Вдруг он понял, что говорит, и прикусил язык. Ноги у него подкашивались, он опустился на стул и закрыл лицо руками. В наступившем молчании Пол не смел поднять глаза на Берли. Он чувствовал, что лишил себя всякой надежды на успех.

Но Пол ошибся. Если подобострастные мольбы оставляли Берли равнодушным, то энергией и отвагой его всегда можно было подкупить. Мужество восхищало его, и ему нередко случалось проникаться симпатией к тем, кто, по его словам, умел постоять за себя. Вдобавок он чувствовал, что за этим странным, неприятным делом и вправду что-то кроется. И наконец, взывая к чувству долга Берли, Пол задел его за живое. Берли и сам сознавал, что себялюбие и образ жизни, навязанный ему аристократической женой, за последние годы не раз побуждали его увиливать от наиболее неприятных обязанностей, связанных с занимаемым положением.

Он несколько раз прошелся по ковру туда и обратно, чтобы поостыть, и затем сказал:

– Молодежь, видно, воображает себя носителем всех добродетелей. Ну, это ваше дело! В других вы не в состоянии увидеть ничего хорошего. Я, например, не собираюсь строить из себя святого. Но, вопреки эпитетам, которыми вы меня наградили, я стою за некоторые принципы. И прежде всего за честность. Мне совсем не по душе ваше дело. Но, клянусь Богом, я не стану от него уклоняться! Я возьму его на себя, предам гласности, поставлю перед палатой общин. Более того: даю торжественное обещание сообщить об этом самому министру юстиции.

Пол взглянул на него. Так неожиданна была эта речь, так поразительна победа, что комната ходуном заходила у него перед глазами.

Он попытался пробормотать слова благодарности, но губы его не желали шевелиться, а предметы вокруг словно закружил вихрь.

– Бог ты мой! – Берли торопливо вытащил из кармана дорожную флягу, склонился над Полом и, разжав ему зубы, влил в рот несколько капель спирта. – Так, так! Уже лучше. Лежите тихо, не двигайтесь.

Он стоял с покровительственным видом, глядя, как краска возвращается на лицо Пола, и сам несколько раз приложился к фляге. Бурная реакция Пола, рассеяв последние остатки гнева, восстановила в Берли приятное чувство собственного достоинства. А впоследствии, когда ему удастся выяснить всю эту дурацкую, немыслимую историю, какой у него будет великолепный рассказ для клуба! Он уже слышал свой голос, говоривший: «Упал без сознания к моим ногам, желторотый птенец».

Время шло.

– Вам лучше теперь? Мой поезд уходит в восемь.

Пол поднялся, машинально пожал протянутую ему руку и через несколько минут уже шел по улице. Звон стоял у него в ушах и еще более ликующий – в сердце.

Глава 16

На следующий день Пол подошел к газетному киоску на углу и попросил, чтобы ему ежедневно доставляли газету «Курьер Уортли». Она давала подробные отчеты о заседаниях в палате общин. И хотя он знал, что немедленного результата ожидать нельзя – в сутолоке парламентских дел Берли ведь надо еще улучить благоприятную минуту, – все-таки с жадностью прочитывал газету каждый вечер по возвращении с работы. Окрыленный надеждой, он смирился с нынешним своим положением и постарался весело, наилучшим образом его использовать. Дома он решил не ограничиваться шапочным знакомством с единственным из жильцов, который был его ровесником, счетоводом Джеймсом Крокетом. Этот Крокет, юноша весьма степенный и довольно скучный, пунктуальный в своих привычках, как часовой механизм, всегда в высоких стоячих воротничках и готовых галстуках-бабочках, к авансам Пола отнесся с крайней сдержанностью. Но как-то раз, в субботу, он вдруг вынул из записной книжки два билета:

– Не желаете ли пойти? Мне их дал хозяин. Он член этого общества.

Пол повертел в руках билеты:

– А почему вы сами не хотите ими воспользоваться?

– Моя дама не совсем здорова, – ответил Крокет, – и мы не можем пойти. Там будет очень мило. По воскресеньям туда пускают только членов общества и их друзей.

Не желая обидеть Крокета, Пол взял билеты, поблагодарил и помчался на работу. В новом настроении необходимость играть весь день не тяготила его. Время от времени он поглядывал на Лену Андерсен в надежде хотя бы немного ее расшевелить. Сделать это было очень нелегко. После тех дней, когда она несколько свободнее разговаривала с ним, к ней вернулась прежняя замкнутость, в глазах застыл какой-то горестный вопрос. Пола огорчало, что она так явно уклонялась от дружбы, которую он предлагал ей, и вот во время перерыва на ланч – это было в субботу – внезапный порыв заставил его воскликнуть:

– Лена! – Затем нарочито небрежным тоном Пол добавил: – Почему бы нам с вами не развлечься немножко?.. Ну, скажем, завтра? – (Она не ответила.) – Один парень, мой сосед, уступил мне два пригласительных билета в Ботанический сад. Особых радостей это, конечно, не сулит, но надо все-таки внести разнообразие в нашу жизнь.

Она заметно изменилась в лице и некоторое время стояла неподвижно.

– Что с вами? – Озадаченный и уязвленный, он сделал попытку пошутить. – Боитесь, как бы вас не укусила орхидея?

Она слабо улыбнулась, но ее лицо продолжало оставаться замкнутым, а в глазах застыло выражение страха.

– Это очень любезно с вашей стороны, – не глядя на него, произнесла она. – Я редко где-нибудь бываю.

Он не понимал ее смущения, так не вязавшегося с его шутливым приглашением. Между тем магазин опять стал наполняться покупателями.

– Обдумайте мое предложение, – сказал Пол, придвигая к пианино вертящийся стул. – И дайте мне знать, если захотите принять его.

Взволнованная до глубины души, Лена неторопливо пошла к своей стойке. В течение последних шести месяцев, с самого своего приезда в Уортли, она ни разу не видела ни малейшего внимания к себе со стороны мужчин и ни разу ни одного из них к этому не подстрекала. Правда, кое-какие неприятности в этом смысле ей пришлось испытать. Харрис, например, первое время изрядно докучал ей, но ее непреклонная холодность постепенно остудила его пыл. И на улице к ней нередко приставали мужчины, преследовали ее, когда она шла вечером домой. В эти минуты ее вновь охватывали тоска и страх, и Лена старалась идти быстрее, с застывшим, неподвижным лицом. Но сегодня все было по-другому и потому, наверное, куда опаснее. Разве она не возвела в житейское правило полное обуздание своих чувств? И все же, когда наконец настал вечер, она сказала себе, что большой беды не будет, если она примет приглашение Пола. Для него оно, по-видимому, ровно ничего не значит, ведь его отношение к ней было всегда только искренне дружелюбным, он даже не коснулся ее руки. Право же, не надо доводить до абсурда решение, принятое однажды в состоянии подавленности и душевной муки. Когда покупателей стало меньше и выдалась свободная минута, она подошла и сказала Полу, что будет рада воспользоваться его приглашением, если он сможет зайти за ней часа в два. Итак, на следующий день, оказавшийся погожим и солнечным, после завтрака Пол неторопливо шел по Уэйр-стрит. Эта часть города, несмотря на близость универсального магазина, была тихой и респектабельной. Ярко раскрашенные ящики для цветов на окнах высоких, закопченных и грязных домов придавали старомодной улице жизнерадостный вид. Когда Пол поравнялся с домом номер шестьдесят один, дверь открылась и на узкой мощеной дорожке, окаймленной зеленой железной оградой, показалась Лена в темном выходном пальто и шляпе. В дверях дома стояла пожилая женщина, которую он однажды вечером видел возле магазина. Поколебавшись с минуту, она тоже вышла на улицу познакомиться с Полом.

– Я миссис Хэнли. – Она улыбнулась и протянула ему руку, скрученную ревматизмом. – Лена говорила мне о вас.

Седоволосая, лет под пятьдесят, ниже среднего роста, она была до того согнута болезнью, что ей пришлось откинуть голову, чтобы разглядеть Пола. В противоположность одеревенелому телу лицо у нее было свежее и веселое, освещенное блестящими, как у птицы, глазами.

– Я слышала, вы большой музыкант, – заметила она, все еще испытующе вглядываясь в него.

Пол откровенно расхохотался:

– Бренчу понемножку на пианино. И музыкант я не больший, чем шарманщик, который крутит ручку своего ящика.

– Во всяком случае, очень рада, что вы зашли за Леной. Она ведь почти никуда не ходит. Но не буду вас задерживать, я хотела только поздороваться с вами. – Видимо, удовлетворенная, миссис Хэнли отвела глаза от Пола и одарила Лену ласковой, ободряющей улыбкой. – Желаю хорошо провести время.

Она заковыляла назад к дому и, держась за перила, взобралась на ступеньки. Дверь за ней захлопнулась, и Пол с Леной двинулись в путь. Красный трамвайный вагон повез их по Уэйр-стрит, погруженной в воскресную тишину, через Леонард-сквер в пригород, на величественную Гарленд-роуд, где красные кирпичные виллы стояли в зарослях лавра и колючих араукарий. Немного подальше находился Ботанический сад. Сойдя на конечной остановке, они вошли в литые узорные ворота.

– Бывает хуже. – Пол улыбнулся Лене, быстрым взглядом окинув прелестные зеленые лужайки, аллею стройных каштанов, ведущую к отдаленному озеру, и многочисленные изящные оранжереи, разбросанные на обширной территории. – В это время года ничего особенного мы, конечно, в саду не увидим, но давайте все-таки погуляем, прежде чем идти в оранжереи. Кстати, Лена, я хотел вам сказать, что сегодня вы необыкновенно мило выглядите.

Она промолчала в ответ на его как бы мимоходом брошенный комплимент. Но это была сущая правда, в которой он убедился, едва увидев ее, и убеждался сейчас, когда прохожие оглядывались на Лену. До сих пор он видел девушку только в форменном платье или в поношенном стареньком пальто и не догадывался о ее врожденной грации и незаурядности. Сегодня она была совсем другая – необычная, с теплым румянцем на щеках, с копной золотистых, как мед, волос. Сколько в ней изящества, как легко она ходит. Глаза у нее – он еще никогда не смотрел в них при дневном свете – темно-карие, с крапинками. Но самое удивительное – это ее непринужденность, простота и что-то достойное и в то же время трогательное в выражении лица. Внезапное любопытство, желание побольше узнать о ней овладело Полом.

– Расскажите о себе, Лена… о своей семье… доме.

Короткое молчание – и, не сводя глаз с серебристой глади озера между высокими, уже сбросившими листья деревьями, она в немногих словах рассказала ему, что родилась на Восточном побережье, в рыбацком городке Слискейле. Должно быть, ее предки – шведы – много лет назад обосновались там… Отец, овдовевший, когда ей было семь лет, владел, в компании с другими рыбаками, судном, тралившим сельдь, и, следовательно, делил с ними все неудачи этого неблагодарного промысла. Год от года путина становилась хуже, и случалось, что судно приходило назад всего с несколькими десятками килограммов рыбы. Если бы не ферма, небольшая полоска земли на мысу, возвышающемся над Северным морем, им бы туго пришлось. В конце концов и она стала давать так мало доходов, что семья волей-неволей распалась. Когда отец умер, оба брата Лены отправились искать счастья на пшеничных полях Манитобы. Они настолько преуспели, что теперь владеют изрядным и весьма многообещающим участком земли в Канаде. Она же, еще до их отъезда, нашла вполне приличное место и тем самым избавила их от тревог и заботы о ней. В восемнадцать лет уехала в Астбери – морской курорт на двадцать миль восточнее Уортли – и там стала работать на ресепшн в отеле «Герб графства».

Когда Лена закончила свой рассказ, оба довольно долго молчали.

– Итак, вы одна из всей семьи остались здесь? – спросил Пол, и Лена кивнула. – Вам не понравилось в Астбери?

– Почему же, понравилось.

– Но вы уехали?

– Да.

Опять наступила томительная пауза. Он чувствовал, что его собеседница могла бы сказать больше, куда больше, но не сказала.

– И тогда вы поселились у миссис Хэнли?

– Да. – Лена посмотрела на него широко раскрытыми глазами, и он понял, какую глубокую признательность питает она к этой женщине. – Вы не можете себе представить, как она была добра ко мне.

– Миссис Хэнли сдает комнаты?

– Собственно говоря, нет. Но мне она уступила две комнаты наверху. Ее муж часто уходит в плавание – он старший механик на танкере.

Пол удивился, что работе в большом отеле она предпочла бесперспективную службу в дешевом кафетерии. Но это, в конце концов, ее дело. Глаза Лены смотрели по-прежнему открыто и прямо, но Пол почувствовал, что она как-то сникла, переменил разговор и повел ее к оранжерее, где на многоярусных стеллажах, отделенных друг от друга толстыми трубами парового отопления, в теплом, влажном воздухе цвело неисчислимое множество экзотических цветов.

Когда они осмотрели всю эту прекрасную коллекцию, Пол, у которого она вызвала разве что поверхностное любопытство, был поражен впечатлением, какое цветы произвели на его спутницу. Облачко печали, окутывавшее ее, наконец развеялось. Растроганная до глубины души, Лена неожиданно оживилась и высказывала на редкость тонкие суждения. Она заметила многое, начисто ускользнувшее от его внимания, и если и не знала чего-либо, то возмещала это догадливостью и здравым смыслом.

Восторг ее был неподделен и чужд экзальтации. Когда они стояли в дендрарии перед молодым апельсиновым деревцем, несущим плоды и цветы одновременно, она молча смотрела на него так задумчиво, с таким детским беззащитным восхищением, словно его благоухающая прелесть насквозь пронзила ей душу. Казалось, Лена не в силах расстаться с чудесным деревцем. Пол поднял глаза и заметил слезы, выступившие на ее глазах. Волнение охватило его, и он тоже умолк.

Чай они пили в японской пагоде, приспособленной под ресторан. Там гулял сквозной ветер и было сыро, как в бамбуковой роще. Чай им подали слабый и чуть теплый, а печенье годилось разве что для воробьев, которые, дожидаясь угощения, прыгали у их ног. Но доброе товарищеское чувство развязало им язык, заставило позабыть о скудной трапезе. Лена и вправду была славным товарищем, внимательной слушательницей, готовой заинтересоваться всем, что интересовало его, а из ее разумных замечаний явствовало, что она всегда понимает, о чем он говорит.

– Вы не спрашиваете, почему я служу в «Бонанзе», – неожиданно для себя сказал он после короткой паузы. – Или думаете, что там и есть мое настоящее место?

– Нет, – ответила она, глядя куда-то вниз, и добавила: – На то, вероятно, есть свои причины.

– Да, есть.

Она взглянула на него:

– Что-нибудь неприятное? – (Он кивнул.) – Но я надеюсь, со временем все уладится, – тихо сказала Лена.

Эти простые слова растрогали его. Он смотрел на ее профиль, отчетливо вырисовывавшийся в тусклом сумеречном освещении, на ресницы, бросавшие на щеку нежную тень.

Вскоре они вышли из Ботанического сада и пустились в обратный путь к Уэйр-стрит.

Теперь Лена была еще задумчивее, казалось, в душе она старалась решить какой-то вопрос. Раз или два она взглянула на Пола, словно собираясь заговорить. Но ни слова не слетело с ее губ.

И он тоже молчал, удрученный сознанием, что возвращается к обыденной жизни. У дома миссис Хэнли он остановился и протянул Лене руку.

– Это был чудесный день, – тихо сказала Лена. – Я получила большое удовольствие. Спасибо, что зашли за мной.

Они еще немного постояли. Она несколько раз нерешительно посмотрела на окна. А он старался угадать, пригласит она его зайти или нет. Но она не пригласила. Молчание становилось уже тягостным, а Лена все медлила, испытующе поглядывая на него; дыхание ее стало прерывистым, словно она еле сдерживала внутреннюю потребность о чем-то ему рассказать.

– Пол… – Она впервые назвала его по имени.

– Да?

Она опять на него посмотрела, потом отвернулась. Нервы ее были напряжены до предела, она страдала.

– О нет, ничего.

Что бы ей ни хотелось ему сказать, выговорить это она не смогла. И ограничилась тем, что быстро пробормотала:

– Спокойной ночи.

С этими словами она повернулась и пошла к дому по дорожке, окаймленной зеленой оградой.

Дверь за ней закрылась. Пол постоял еще с минуту, озадаченный досадным концом этого дня, слегка огорченный, смутно взволнованный. Потом зашагал обратно по тихим воскресным улицам.

Вечером, когда он вернулся к себе, на столе у него лежал воскресный «Курьер». Пол зажег газ, умылся и, как всегда, нетерпеливо раскрыл газету.

В первый момент ему показалось, что он опять вытащил пустой номер. Но в конце первого столбца в глаза ему бросилось имя, которое он искал. Оно взывало к нему с печатной полосы. Сердце его забилось в неистовой радости, но тут же упало, тяжелое, как свинец, и глаза затуманились.

Заметка была очень краткой:

В палате общин мистер Джордж Берли (Уортли) поднял вопрос о деле некоего Риза Мэтри, в настоящее время отбывающего пожизненное заключение в Стоунхисе. Не очевидно ли, сказал депутат, что новые данные, которые он огласил, требуют пересмотра дела? И далее: не говорит ли сам факт, что Мэтри уже пятнадцать лет находится в заключении, о том, что достаточно он отсидел?

В ответной реплике министр внутренних дел сэр Уолтер Хэмилтон дал отрицательный ответ на оба вопроса. Во-первых, внимательно изучив заявление, представленное уважаемым депутатом на рассмотрение палаты, он не видит оснований для пересмотра нормально протекавшего судебного процесса, а во-вторых, упомянутый Мэтри всем своим поведением в тюрьме и многократными дерзкими отказами в повиновении тюремному начальству потерял право на сокращение срока заключения. Дело это следует считать законченным и более не подлежащим обсуждению.

Пол положил газету на стол. Он не поднял глаза, когда миссис Коппин вошла в комнату, бросила на него быстрый взгляд и положила на поднос заказное письмо. Его только что принес почтальон.

Пол вскрыл конверт, прочитал письмо от начала до конца. Написанное рукой Берли, оно дополняло и подтверждало заметку в «Курьере». Берли сдержал слово и сделал все от него зависящее, но лишь затем, чтобы получить безусловный отказ. Дальнейшие действия, писал он, были бы совершенно бесполезны. Он старался по мере сил смягчить удар и убеждал своего юного друга раз и навсегда выбросить из головы злополучное дело. Это было хорошее письмо, благожелательное и, несомненно, доброе.

Глава 17

На следующее утро Пол, после бессонной ночи, машинально выпил чашку кофе и по грязным, слякотным улицам отправился в «Бонанзу». Там он сразу сел за пианино и стал усердно барабанить пошлые пьески. Молочно-белые лампы, всегда горевшие здесь в пасмурную погоду, слепили его утомленные глаза, и все-таки он заметил букетик ноготков на рояле – пять ярко-желтых цветков в маленькой глиняной вазочке.

У Пола было так горько на душе, что он не ощутил признательности за скромное напоминание о совместной прогулке, не подумал о том, как долго Лена боролась с собой, прежде чем на это решиться. Но когда она принесла ему ланч, все же пробормотал несколько слов благодарности.

Его тон огорчил ее, и прошло некоторое время, прежде чем она принудила себя взглянуть ему в глаза.

– Случилось что-нибудь неприятное?

– Да, – отвечал он сдавленным голосом. – Все рухнуло.

Она не успела ни о чем его расспросить, так как ее позвали в кафетерий. Когда она скрылась из глаз, Пол заметил, что Харрис, вертя в руках зубочистку, искоса на него поглядывает. Затем он приблизился. На лице его было странное выражение – смесь торжества и враждебности, но заговорил он с Полом как ни в чем не бывало:

– Итак, вы с этой милой леди совершили вчера небольшую эскападу?

– Эскападу? – Брови у Пола нахмурились.

– Конечно. Девушки сказали, что вы вместе провели воскресный день. По правде говоря, я был удивлен. – Самодовольная улыбка, вернее, ухмылка мелькнула на его лице. – Мне казалось, что я предупредил вас относительно Андерсен. Разве вы не знаете того, что мы все знаем? – (Пол молчал.) – Не знаете, что у нее был ребенок? Внебрачный, разумеется. Да, маленький ублюдок, глухонемой к тому же, он умер от какого-то припадка, если можно в это поверить. Очень романтическая история. В следующий раз, когда пойдете с ней шататься, порасспросите-ка ее хорошенько. Она, верно, расскажет вам все подробности, покуда вы будете пожимать ей ручки.

Последовала пауза, ухмылка расплылась по физиономии Харриса, он многозначительно кивнул и ушел, напоследок ковырнув в зубах зубочисткой.

Пол сидел не шевелясь, вперив глаза в удаляющуюся спину управляющего. О боже, что за грязная, гнусная скотина! Так вот откуда у Лены эти приступы грусти. Бедная девочка! Не думал он, что с ней могло стрястись такое. Жалость шевельнулась в его сердце, но странно – холодная жалость, и так как-то вышло, что этот холод задул затеплившийся было в нем маленький огонек. Пуританин в Поле, свято чтивший воскресенье, – результат воспитания, которое он получил, – возмутился, вознегодовал при этом открытии. Одно только чувство говорило в нем сейчас: она провела его, обманула своим спокойствием, своей непорочной безмятежностью. Обойти все это молчанием – право же, верх лукавства! Он больше не сможет смотреть ей в глаза. Господи, неужели не будет конца горестям этого дня?!

Вечером, когда он играл последнее танго, обида и горечь волна за волной окатывали его. Бедняга Сванн был прав: надеяться на помощь сильных мира сего бесполезно, он должен всего добиться сам и, честное слово, добьется! Пол стиснул зубы. Нет, он не побежден, он только начал борьбу. И как бы ни велик был риск опять встретиться с Бёрт, сейчас она его единственная надежда. Хотя они и выбили из седла Марка Булию, у них нет оснований расправиться с Бёрт. Вполне возможно, что ее вообще не предостерегали относительно его.

После работы Пол пошел прямо домой, вырвал листок из блокнота, достал конверт и написал:

Дорогая Луиза, я был в отчаянии, что наше свидание не состоялось, но моей вины тут нет. Верю, что Вы меня простите, потому что с тех пор, как я увидел Вас, я думаю о Вас непрестанно. Итак, не сможем ли мы встретиться в следующую среду в «Королевском дубе»? Моего друга со мной не будет. Приходите, Луиза, прошу Вас, ровно в семь. Заранее радуюсь встрече с Вами и спешу заверить, что на сей раз не обману Вас, как непреднамеренно обманул тогда. Остаюсь Вашим Полом.

Через два дня пришел ответ:

Дорогой сэр, я-то буду рада с Вами увидаться, только не ходите через сад или еще того хуже – через заднюю дверь. Будьте там, где сговорились, я тоже постараюсь быть. Приду вовремя, как из ружья. С почтением. Л. Б.

Крик радости чуть не вырвался у Пола: Бёрт ни о чем не подозревает, благоприятная возможность не упущена. Он едва дождался среды. Последние сорок восемь часов ему не давала покоя мысль, что запрос Берли сделал его, Пола, еще более подозрительным в глазах местных властей. Сейчас же он с чувством облегчения убедился, что небольшая заметка в «Курьере» касательно его отца прошла в Уортли незамеченной. Но к сожалению, он ошибался.

Глава 18

В то самое утро и в тот самый миг, когда Пол получил письмо Бёрт, человек лет сорока пяти, слегка располневший, но с резкими и немного актерскими чертами лица, покончив с завтраком, стоял у окна маленькой столовой и смотрел на широкую лужайку, пестревшую яркими клумбами и всю обсаженную кустами рододендронов. Из соседней комнаты доносилась болтовня двух его дочерей, которые собирались на выставку пони, устраиваемую школой Святой Винифрид. Время от времени в эту болтовню вставлял какое-то веселое замечание любимый грудной голос, принадлежавший его обожаемой жене Кэтрин. Несмотря на эти приятные свидетельства семейного согласия, на душе у сэра Мэтью Спротта было неспокойно.

Появление горничной, которая принялась неслышно убирать посуду со стола, прервало течение его мыслей. Бросив на нее сердитый взгляд, всегда имевшийся у него в запасе для малых сих, сэр Мэтью вышел в холл. Вся маленькая компания уже собралась там. Его жена, как раз натягивавшая длинные перчатки, выглядела поистине очаровательной в изящной меховой шапочке и горжетке из того же пушистого коричневого меха. Очень милы были и аккуратненькие девочки в брюках для верховой езды и вельветовых жокейских шапочках, державшие в руках стеки с золотым набалдашником, которые он подарил им на Рождество. Старшей было уже шестнадцать лет – стройная, темноволосая, со спокойными манерами, она очень напоминала мать. Младшей же только минуло двенадцать – приземистой, полной фигурой и ярким румянцем она выдалась в отца.

Лицо сэра Мэтью прояснилось, когда обе девочки повисли у него на шее, упрашивая ехать с ними, а жена, с тихой улыбкой любуясь этой сценой, добавила:

– Тебе это будет полезно, милый! Ты совсем заработался в последнее время.

У Кэтрин, стройной и хрупкой, было бледное, чуть удлиненное и на редкость привлекательное лицо. Благодаря изящным чертам и нерасполневшему стану в ее облике и к сорока годам сохранилось что-то девическое, хотя эта бледность и хрупкость свидетельствовали о постоянной борьбе со слабым здоровьем. Ее чистая белая кожа казалась прозрачной. Пальцы у нее были длинные и тонкие.

Глядя на жену с нескрываемым обожанием, Спротт было заколебался и в задумчивости водил указательным пальцем по губам – такая у него была привычка. Но затем смягчил свой отказ шуткой:

– Кто же будет денежки зарабатывать, если я отправлюсь кутить вместе с вами?

Он распахнул перед ними дверь. Закрытая машина стояла у подъезда, и шофер Бэнкс дожидался господ. Через минуту они уже сидели в ней, накрыв ноги пледом. Когда лимузин тронулся, Кэтрин повернулась к заднему окну и помахала мужу.

Он медленно и хмуро пошел через библиотеку к себе в кабинет, останавливаясь, чтобы полюбоваться лучшими из своих картин. У него был богатый, просторный дом. В последние десять лет, неизменно руководствуясь врожденным вкусом жены, он делал все возможное, чтобы достичь вершины изысканной роскоши. Он любил свои дорогие, изящные вещи, стулья с вышитыми крестиком сиденьями, обюссоновские ковры, бронзовые статуэтки Родена и Майоля, два пейзажа кисти Констебла. Ведь все это являлось для него несомненным материальным доказательством жизненного успеха.

Он вышел из самых низких, можно даже сказать – презренных слоев общества, из тех, кто меньше чем ничто, как он любил выражаться, и сумел возвыситься над ними только благодаря собственным усилиям. Он рано осиротел. И его растила тетка – изможденная женщина в шали и деревянных башмаках, вечно покрытая угольной пылью: она занималась сортировкой угля, выданного на-гора маленькой шахтой в оскудевшем районе Гэдсхилл, неподалеку от Ноттингема. С самого детства, несмотря на тяжелое окружение, на жизнь в убогой комнатушке на улице, населенной шахтерами, несмотря на пинки и оплеухи, так и сыпавшиеся на него, Мэтью Спротт был одержим одним желанием – добиться успеха. Девиз «Преуспеть, преуспеть и еще раз преуспеть» был начертан в его сердце немеркнущими буквами.

Как это часто бывает при становлении характера человека, вышедшего из низов и поднявшегося до высоких ступеней общества, в начале жизни его лихорадочное рвение вступило в союз со счастливым случаем. Он был умным парнем, и школьный учитель, горячо любивший классиков, по ночам бесплатно занимался с ним. В четырнадцать лет, вместо того чтобы пойти работать на шахту, Мэтью удрал в Уортли и сделался рассыльным, а потом и клерком в юридической конторе при фирме «Бумага и канцелярские принадлежности. Марсден и К°». Здесь ему суждено было впервые заглянуть в механику судопроизводства. Пораженный этим внушительным зрелищем, он с тех пор все свободное время отдавал учению, и наконец ему представился случай поступить младшим клерком в контору старого Томаса Хейли, известного в графстве адвоката.

Спротт избрал своей специальностью право не в силу душевной склонности и не потому, что видел в нем свое призвание. Нет, он понял, что этим путем легче всего прийти к власти. «Преуспеть, преуспеть и еще раз преуспеть» – этот девиз, как бешено вертящееся колесо, мелькал в его мозгу. Он поставил себе задачей сделаться незаменимым для своего старого патрона. При этом он, конечно, отнюдь не намеревался всю жизнь торчать простым помощником в конторе Хейли и к концу пятого года службы, сдав экзамен в корпорацию адвокатов, ушел из конторы и начал самостоятельную жизнь, бросив на произвол судьбы своего немощного патрона, давно уже не умевшего без него обходиться.

Он стал поверенным – увы! – с правом выступать только в низших судебных инстанциях, но как-никак первый шаг к желанной цели был сделан. С примерным рвением выполняя свои обязанности, он потихоньку продолжал изучать обычное и государственное право. Позднее, накопив путем мелочной экономии сумму, необходимую для вступительного взноса, он подал прошение об изъятии его из списка поверенных, вступил в Лондонское общество адвокатов и наконец получил право адвокатской практики. Он не был слеп относительно того, какую трудную задачу поставил перед собой. Не имея ни денег, ни связей, он, адвокат без практики, долгие месяцы околачивался в кулуарах судов. Позднее ему предложили читать лекции в одной из корпораций, готовящей адвокатов. Он согласился, так как это был трамплин, дававший ему возможность стать полезным для власть имущих. Мало-помалу он прослыл человеком недюжинного ума и огромной трудоспособности, а также крупным специалистом по уголовному праву. Вдобавок он был хорошим оратором, его блестящее остроумие могло разить или потешать – в зависимости от обстоятельств, но главной его силой – здесь он был истинным гением – являлось умение играть на чувствах присяжных. В 1910 году, когда были объявлены выборы в парламент, он встал под знамена местного кандидата Консервативной партии, сэра Генри Лонгдена, готовый беззаветно ему служить и день и ночь прославлять его с трибуны. Лонгден был избран и незамедлительно отблагодарил Спротта. Дела теперь сами потекли к нему в руки, и он все чаще и чаще выступал в суде Уортли в качестве обвинителя.

По возвращении в родные края Спротт, несмотря на скромные доходы, сделался весьма влиятельной персоной. Пять лет не покладая рук трудился он в Уортли, внушая страх и ненависть тамошнему уголовному миру, кстати сказать довольно многочисленному. Он всегда усердно обхаживал людей, которые были ему нужны, и, уж конечно, по мере надобности умел быть милейшим человеком. Но все его старания оказывались тщетны: вперед он больше не продвигался. За это время он успел жениться, и жене нередко приходилось удерживать его от приступов отчаяния. «Преуспеть, преуспеть и еще раз преуспеть» – неужели это останется несбыточной мечтой?

И вот, когда он уже считал себя обреченным на захолустное прозябание, нежданно-негаданно представился счастливый случай. Дело об убийстве, возбудившее широкий интерес, было назначено к слушанию в выездной сессии суда, а накануне разбирательства известный прокурор, которому было поручено обвинение, внезапно и тяжело заболел. Вместо того чтобы отложить это дело, решено было передать функции обвинителя Спротту, так как его более именитые и очень занятые коллеги просто не успели бы разобраться в этой запутанной истории.

То был поворотный пункт в его карьере. Ликующий внутренний голос нашептывал ему: «Преуспеть… преуспеть и еще раз… Вот наконец твой счастливый случай». И, недолго думая, он ухватился за него и стал обвинителем Риза Мэтри. В его намерения входило привлечь всеобщее внимание к своим достоинствам, ошеломить, подавить всех и вся блеском ораторского таланта и во что бы то ни стало добиться обвинительного приговора. И он добился.

Не прошло и восьми месяцев, как его уже назначили мировым судьей по уголовным делам. Не расставаясь до поры до времени со своим провинциальным домом – это было возможно, так как между Уортли и Лондоном курсировал отличный экспресс, – он сделался членом адвокатской корпорации в Темпле. Отчасти в силу его большого опыта, отчасти же из-за поистине удивительного судебного красноречия его стали все чаще и чаще назначать государственным обвинителем в больших процессах, и он так отличился в этой роли, что в 1933 году был пожалован дворянской грамотой. В сорок пять лет, все еще полный энергии (успех только сильнее разжег его честолюбие), он был уверен, что ему предназначено взлететь еще выше. Верность родному Уортли принесла свои плоды: его упросили баллотироваться на предстоящих выборах в качестве кандидата от Консервативной партии с большими шансами на успех против Джорджа Берли. А ведь стоит только быть избранным в парламент – и до поста генерального прокурора рукой подать. С годами, кто знает, разве не может он сделаться лорд-канцлером и наконец добраться до высочайшей вершины – стать премьер-министром?

В такой битве за возвышение, конечно, приходится быть беспощадным. Спротт не строил себе никаких иллюзий относительно свойств, потребных для успеха: жизнь – это неумолимая борьба, и выжить дано только сильнейшему. С тех пор как он познал власть, взгляд его стал тяжелым и хмурым, речь обжигала, словно удар кнута. Стремясь любой ценой втереться в высокие политические сферы, он до тонкости изучил науку, как избавиться от человека, некогда оказавшего ему услугу, или с отсутствующим видом пройти мимо того, кому сам он некогда льстил, за кем увивался. Но превыше всего Спротт ставил свой дар идти на голову впереди соперников, он постоянно подчеркивал свою одаренность, стремился всех ослепить блеском своих талантов.

Разумеется, он нажил себе немало врагов и не заблуждался относительно репутации, которая у него постепенно сложилась. Его честили приспособленцем и низкопробным подхалимом, утверждали, что, карабкаясь вверх по социальной лестнице, он, не колеблясь, ставит ногу на лицо человека, в данный момент стоящего ступенькой ниже. Обвиняли в вопиющей несправедливости по отношению к целому ряду людей. А главное, давно уже шел шепоток, что при исполнении прокурорских обязанностей он во зло употребляет свой ораторский талант, оказывая нежелательное давление на присяжных.

Сейчас, безостановочно шагая по своему кабинету, Спротт мрачнел все больше и больше. Наконец ему стала ясна причина его душевного смятения. Да, вопрос, так внезапно поднятый в палате общин, досадил ему сверх меры. Конечно, Джордж Берли – дурак, и лидер либералов сумел-таки его осадить. Более того, министр внутренних дел немедленно и со всей решительностью пресек разговоры об этом злополучном деле. И тем не менее история получилась в высшей степени неприятная. В узком кругу о ней уже успели немало посудачить, даже его дорогая жена кое-что прослышала и на следующий вечер, когда они остались вдвоем, исподволь приступила к нему с расспросами.

Спротт, хотя и не любил ругаться, не выдержал и про себя чертыхнулся. Его единственным бескорыстным чувством была любовь к семье и прежде всего к жене. Она не принесла с собой в приданое ни денег, ни положения в свете, так как была всего-навсего дочерью местного врача, и, женившись на ней по любви, он изменил своим принципам поведения. Но ее успокоительная близость, ее постоянное ободряющее восхищение и заразительно-ласковый нрав сторицей его за это вознаградили. Друзей у него никогда не было, и сознание, что они любят друг друга, что она всегда рядом, не раз поддерживало его в трудные минуты. Мучительная мысль, что он может, хотя бы до некоторой степени, пасть в ее глазах, заставила его принять решение.

Он снял телефонную трубку и велел соединить себя с Главным управлением полиции Уортли.

Глава 19

Начальник полиции Дейл немедленно откликнулся на вызов и уже через десять минут, облачившись в пышный, отделанный серебром мундир, двинулся через парк по направлению к Гроув-Квэдрант.

Прогулку пешком он предпочитал езде на казенной машине. Знаки почтения, оказываемые ему, когда он шел по улицам, и то, как проворно отдавали ему честь его полисмены, уважительные взгляды прохожих, суета, которая поднялась в парке, едва только подметальщики завидели его внушительную фигуру, как всегда, преисполнили его чувством мрачного удовлетворения.

У Спротта пожилая горничная в темно-лиловом форменном платье провела его в небольшой кабинет направо от холла и тихим голосом, характерным для слуг, давно живущих в доме, объявила, что сэр Мэтью сейчас выйдет к нему. В ответ Дейл сухо кивнул. Он отлично знал, что его заставят дожидаться, и ему это было не по вкусу. Он поудобнее уселся в кожаном кресле, положил портфель на колени и стал разглядывать комнату – деревянные некрашеные панели, толстые ковры на полу, длинные ряды книг с изящным тиснением на переплетах. Не без горечи он подумал, что мог бы, пожалуй, жить не хуже, будь у него образование. А так гордость приходилось прятать подальше: не положено ссориться со своим хлебодателем.

– А, вот и вы, Дейл! – Спротт протянул ему свою теплую руку; на лице ни следа досады и огорчения, недавно терзавших его. – Не хотите ли чем-нибудь подкрепиться?

– Нет, благодарю вас, сэр Мэтью.

Спротт сел:

– Надеюсь, у вас все в порядке.

– В полном порядке.

– И отлично. – Сэр Мэтью помолчал, водя пальцем по губам. – Дейл… обратили вы внимание на эту дурацкую историю в палате… касательно дела Мэтри?

Дейл был поражен, но и виду не подал.

– Обратил, сэр Мэтью.

– Ерунда, разумеется, грязная политическая возня. Тем не менее… – Спротт покачал головой. – Сейчас надо быть начеку, чтобы эта грязь на нас не налипла.

Дейл медленно вертел форменную фуражку в огромных руках, надо сказать, не без растерянности.

Спротт задумчиво продолжил:

– Этот юный сумасброд… я имею в виду сына… этого, как его… Мэтри… он все еще в городе?

Дейл сидел, опустив глаза, и внимательно рассматривал свой башмак на толстой подошве.

– Да, он еще здесь. С некоторых пор мы установили за ним слежку.

– Так, – отозвался Спротт. – Это, видно, беспокойный малый. Он – вы понимаете, что я хочу сказать, – из тех, что по пятам за вами гоняются, в любой час стараются к вам проникнуть и суют вам в руки составленные по всей форме петиции… Чудак… Только и знает, что жаловаться. Как будто мы к этому не привыкли. – Воцарилось напряженное молчание, затем Спротт, задумчиво постукивая пальцем по передним зубам, добавил: – Но спрашивается… что нам с ним делать?

С минуту начальник полиции сидел, прикусив язык. Теперь он уразумел, зачем сэр Мэтью звонил ему, и странное чувство нерешительности, сдобренное известным злорадством, овладело им. Наконец он счел за благо поднять глаза.

– Вы хотите возбудить против него обвинение?

– Ни в коем случае! – возмутился Спротт. – Этот молодой человек введен в заблуждение, но не думаю, чтобы он был преступником. А кроме того, мы должны быть милосердны, Дейл. «Милосердие дважды благословенно. Как живительная роса, упадает оно на долины». Надеюсь, я правильно цитирую. – Он в упор поглядел на начальника полиции. – Так или иначе, но хорошо бы склонить нашего заблудшего друга покинуть Уортли.

– Я уже сказал ему, чтобы он сматывался.

– Слова, дорогой мой Адам, как мне известно по горькому опыту, мало что значат. Тем не менее я не даю вам советов. Хотелось бы только, чтобы вы сочли возможным, конечно по собственному благоусмотрению, образумить этого молодого человека. – Спротт поднялся и, стоя спиной к камину, внушительно проговорил: – Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, Дейл. Я взял на себя труд, несмотря на свою чрезмерную занятость, просмотреть все протоколы по делу Мэтри.

«Эге…» – подумал Дейл, ощущая все ту же непонятную внутреннюю дрожь.

– Нам не в чем упрекнуть себя, абсолютно не в чем. Все было утверждено авторитетнейшими инстанциями. И тем не менее в этой истории таится известная опасность. В настоящее время, когда через несколько месяцев предстоят выборы всеобщие и местные, малейшее предположение, пусть стократ неосновательное, что здесь имела место судебная ошибка, может стать роковым для всех, причастных к этому делу. Вы знаете, что я баллотируюсь в парламент от консерваторов и надеюсь, с немалыми шансами на успех. Но сейчас мной руководят не эгоистические соображения. Я думаю не только о своем и вашем будущем… Впечатление, которое это произведет при данной конъюнктуре, и особенно если эту дьявольскую штуку раздуют в скандал другие партии, подорвет доверие к системе правосудия, а заодно и к правительству. Вот почему я считаю совершенно необходимым замять это идиотское дело.

Спротт замолчал, снова устремил на начальника полиции пристальный, проникновенный взгляд и протянул руку, давая понять, что аудиенция окончена. Когда Дейл вышел на улицу, животрепещущий вопрос уже не стоял перед ним. Мысль, его мучившая, как-то преобразовалась, приняла вполне определенную форму и, как шип, вонзилась в его от природы честное сердце.

Ничем не выдавая своих чувств, он упрямо бормотал себе под нос:

– Неужели? Неужели? Нет… Ничего тут быть не может.

Но собственный голос как-то уж очень вяло отдавался в его ушах, и, вновь обретя враждебную воинственность, он тем не менее решил действовать не так круто, как того требовал Спротт. Он будет следить за молодым Мэтри, но не тронет его, покуда тот не преступит закон.

Глава 20

Настала ночь со вторника на среду, промозглая, темная, с холодным, густо моросившим дождем. Душевное и физическое напряжение, владевшее Полом, когда он отправился в Порлок-Хилл, сообщило его походке обманчивое спокойствие. Возле паба «Королевский дуб» он оказался вскоре после семи. Внимательно осмотрев местность вокруг, он перешел улицу и заглянул через незанавешенное окно в зал. Все, видимо, было в порядке. Пол рванул дверь, направился к столику, который обычно занимала Бёрт, уселся и обвел глазами зал. Он был полон разве что наполовину: две девушки, видимо горничные, болтали и хихикали со своими кавалерами, супружеская пара средних лет в чинном молчании пила пиво, два старых извозчика сражались в домино, окруженные болельщиками, какой-то большеголовый мужчина, смахивавший на лакея, сидел, углубившись в розовый спортивный листок. Пол решил, что ему нечего опасаться. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Он не спускал глаз с двери и вскоре увидел Луизу, которая шла прямо к нему. Он вскочил и в знак приветствия протянул к ней обе руки:

– Луиза! Как я рад вновь видеть вас!

Она одарила Пола сдержанной улыбкой, слегка, точно заправская леди, пожала его руку своими затянутыми в перчатку пальцами и, жеманясь, села за стол. Ему бросилось в глаза, что она намазана сильнее, чем в первый раз; ее шею обвивала ниточка голубых стеклянных бус; из-под браслета с брелоком торчал вышитый, сильно надушенный платочек.

– Мне не следовало приходить сюда, – с упреком проговорила она, – после того как вы меня надули. Наверное, отправились гулять с другой молодой леди.

– Нет, конечно нет! – запротестовал он. – Кроме вас, меня никто не интересует.

– Разговорчики! Мужчины все на один манер. – Она взбила волосы над ушами и по-приятельски кивнула официанту. – Как обычно, Джек.

Пол нагнулся к ней:

– Беда в том, что я говорю серьезно. – Он выдавил восхищенную улыбку. – Вы сегодня прелесть как хороши!

– А ну вас! – Польщенная, она перестала дуться и, состроив лукавую гримаску, отхлебнула джина, затем искоса посмотрела на Пола. – Думаете, я не знаю, чего вам надо. Только я девушка порядочная.

– Потому меня и влечет к вам.

– Легче на поворотах! Я не какая-нибудь недотрога, хотя и благородная барышня. Раз парень мне по душе, я куда хочешь с ним пойду. Если, конечно, он не поскупится. А у тебя как насчет постоянного заработка?

– Все в порядке, можешь не сомневаться. И ты ведь знаешь, как ты мне нравишься. – Под столом он прижался коленями к ее ногам.

– Что ж! – Она вдруг захихикала. – Немножко пошалить не так уж и плохо. Я знаю местечко, куда можно смотаться. Гостиница шикарная, конечно. Нам дадут большую комнату. Только не на всю ночь, ты уж на меня не пеняй. Мне надо быть дома в одиннадцать.

– Хорошо, – согласился он. – Кстати, я надеюсь, тебе не очень трудно было прийти сюда?

Она насторожилась:

– Почему ты спрашиваешь?

– Да ты же сама… в письме советовала мне соблюдать осторожность.

– Верно… советовала. – Она откинулась на спинку стула и отпила из стакана. – Мой хозяин… Знаешь, мистер Освальд щепетильничает насчет некоторых дел. Очень он принципиальный. Ты, наверное, о нем слышал? Чуть ли не первый благотворитель в Уортли. Что ни год, жертвует кучу денег на больницы, а зимой ставит киоски, где бедняков поят кофе… за так… Они это называют «Столовка Серебряного Короля». Он мужчина неплохой, хотя и строгий. И со мной всегда обращается как с леди, иначе я бы у них и не осталась.

– Значит, ты уже давно там живешь?

Бёрт самодовольно кивнула:

– Мне едва восемнадцать стукнуло, когда они меня к себе взяли. Не веришь? – спросила она с лукавым видом, положив ногу на ногу и оправляя юбку.

– Верю, конечно! – «Насчет возраста она подвирает», – подумал он. – Ты выглядишь так молодо.

– Правда?

– Меня удивляет, что ты не вышла замуж.

Польщенная, она самодовольно ухмыльнулась:

– И Освальды меня уговаривают. Ей-богу, факт! Все время твердят, как бы хорошо было, если бы я обзавелась семьей. Прочат меня за Фрэнка, ихнего рассыльного, или за Джо Дэвиса, торговца молоком. Оба – люди, конечно, солидные, только уже на шестом десятке. Можешь себе представить меня рядом с ними? Что ж, когда-нибудь, может, и соглашусь, кто знает? Но сейчас поди-ка излови меня. Мне еще охота повеселиться. Ты меня осуждаешь?

– Нет-нет, – поспешил заверить Пол, пожимая ей руку.

Все, видимо, было именно так, как он предполагал. Сердобольные Освальды подобрали несчастную заблудшую девушку, сделали все от них зависящее, чтобы направить ее на путь истинный, даже подыскали ей добропорядочного, положительного жениха. И тем не менее глубокий надрыв гнездился в ее душе, горькая обида на жизнь. И вдруг Пол догадался, как обратить это в свою пользу и наконец доискаться того, что он искал. Подавляя охватившее его волнение, он пробормотал:

– Как все это странно! Такая красивая девушка достойна лучшей участи.

– Верно, – угрюмо согласилась она. – Я бы сроду не пошла в экономки, не стала бы вести хозяйство, если бы меня не уговорили. – При этих словах ее самодовольство исчезло, и от жалости к себе глаза наполнились слезами. – Что правда, то правда, миленок. Плохая мне досталась доля, и это после всего, через что я прошла.

Он притворился, что не понял ее.

– Ну можно ли жестоко обойтись с такой милой девушкой!

– Это ты так думаешь! А все оттого, что я сделала доброе дело, даже благородное.

Стараясь обуздать свое волнение, Пол сочувственно заметил:

– Люди часто страдают за добрые дела.

– Ты в самую точку попал. Ох, сначала-то все шло хорошо. Я во всех газетах красовалась, фотографии и так далее… на первой странице… Точно королева какая.

Луиза искоса на него посмотрела, как бы проверяя действие своих слов. Пол же рассмеялся с нарочитой недоверчивостью. Она немедленно отозвалась:

– Так я, по-твоему, вру? А? Сразу видать, что ты не знаешь, с кем разговариваешь. А тебе очень интересно было бы узнать, что когда-то… – Она прикусила язык.

– Я сразу понял, что ты шутишь. – Пол с улыбкой покачал головой.

Она побагровела, оглянулась через плечо и, пригнув голову чуть ли не к самому столику, прошептала:

– Это, по-твоему, шутка – подвести человека чуть не под виселицу?

– Нет, конечно нет! – воскликнул Пол, пораженный и обрадованный. – Но только ты этого не сделала.

Луиза медленно склонила голову и залпом осушила вторую порцию джина:

– Именно это я и сделала.

– Речь шла об убийстве?

Она опять кивнула, с гордостью даже, и протянула стакан бармену, чтобы он снова налил.

– Если бы не ваша покорная слуга, они бы никогда до него не добрались. Я была гвоздем программы.

– Ну и ну! – восхищался Пол. – Никогда бы не подумал…

– Вот тебе и урок. – Луиза грелась в лучах его неприкрытой лести. – Теперь будешь знать, с какой леди ты тут сидишь. А я могла бы удивить тебя еще куда больше.

– Что ж, я слушаю.

Она бросила на него лукавый и нежный взгляд:

– Хорошо уж, скажу, господин Хочу Все Знать: ты мне что-то приглянулся… Может, оттого, что вид у тебя джентльменский. И потом, столько прошло времени… Теперь уже никому от этого вреда не будет. Ладно, чокнемся: ваше здоровье и – благополучие… Так вот, у вашей покорной слуги за пазухой припрятано кое-что интересненькое… Ну, например… Слыхал ты когда-нибудь о такой штуке, как зеленый велосипед?

– Зеленый велосипед?

– Да-да, милок. Ярко-зеленый. – Она захихикала. – Зеленый, как травка.

– Я и не знал, что такие бывают.

– Вот так все они говорили на суде. Смеялись, когда какой-то старикашка божился, что видел человека на зеленом велосипеде. Но я бы им спеси поубавила. Я много чего знала, когда была девчонкой… потому что только и делала, что околачивалась на улице. Знала и насчет зеленых велосипедов.

Луиза задумалась, а Пол скептически рассмеялся:

– По-моему, ты все это выдумываешь.

– Что?! – Кровь бросилась ей в лицо от негодования. – Вруньей я не была и не буду. Как раз в то время в Элдоне имелся клуб велосипедистов. Члены его называли себя кузнечиками. Для форсу, да еще чтобы это название оправдать, они и постановили все свои велосипеды красить в ярко-зеленый цвет.

– Кузнечики? – переспросил Пол с напускным безразличием. – Значит, человек, которому принадлежал тот велосипед, был членом клуба?

– Ясно. Да и еще был немножко франтом, – ответила Бёрт с понимающим кивком. – У этих вкусы были прихотливые… и кошельки тоже… Они у них были из человечьей кожи. Ты, я вижу, поражен?

Пол отчаянно старался скрыть степень своей заинтересованности. Он знаком попросил бармена снова налить Луизе.

– Конечно поражен.

– Ну а теперь я тебя спрошу, парень: у кого, скажи на милость, мог быть такой кошелек?

– У сумасшедшего!

– Иди ты! А как насчет студента-медика, который вскрывает трупы для анатомии?

– Бог мой! – воскликнул Пол.

Ему и не снился такой вывод, но сейчас он вдруг понял, что иного и нельзя было сделать. В Университете Квинс, вдруг вспомнилось ему, несколько наглецов-студентов частенько приносили куски эпидермы из анатомического театра, дубили их и делали различные сувениры.

Наступило напряженное молчание. Пол попросту не в состоянии был говорить. В восторге оттого, что ее рассказ произвел такое впечатление, Бёрт хихикнула и глотнула джина. Она уже слегка покачивалась на своем стуле.

– Если я захочу, у тебя волосы встанут дыбом. Например, вот… парень, который угодил к ним в западню, был женат. И все девчонки, которые служили в цветочном магазине, куда он иногда заглядывал, знали об этом, включая Мону. Мона – это молодая женщина, которую потом убили. Я о ней все знаю и скажу тебе наверняка: никогда бы она не связалась с женатым мужчиной. Слишком была себе на уме и очень гналась за хорошей партией… Короче говоря, мужчина, с которым она путалась и который ее втянул в эту беду… был холостяк. Вдобавок она была, извини за выражение, брюхата – добрых четыре месяца. А парень, которого они закатали, знал ее каких-нибудь шесть недель. И уж конечно, ни сном ни духом не был виноват в ее положении. Того, что они ему в вину поставили, вовсе и быть не могло.

Пол закрыл глаза рукой, чтобы не выдать чувств, сотрясавших его. Хриплым голосом он пробормотал:

– Почему же, почему это не вышло наружу?

Бёрт расхохоталась:

– Меня не спрашивай. Спрашивай тех, кто этим делом верховодил. Был там один судейский, так он всех их обкрутил, от мала до велика…

Каждое ее слово указывало на этого человека – Спротта. Пока еще оставаясь в стороне, невидимый, он был вездесущ, был главным персонажем дела, силой, которая безжалостно бросила отца Пола в Стоунхис, в могилу для тех, кто еще не умер. Впервые в жизни Пол познал ненависть. Страшный, жгучий вопрос уже готов был слететь с его языка, когда он придвинулся к Луизе.

Но в это самое мгновение с ней произошла удивительная перемена. Ее пухлые щеки стали изжелта-серыми, в глазах отразился панический страх.

– Извини, пожалуйста, – пробормотала она, запинаясь. – У меня вдруг закружилась голова.

– Выпей еще, – предложил Пол. – Я велю подать.

– Нет… Фу… как глупо… Мне надо выйти.

– Нет-нет… давай еще повременим.

– Мне надо идти.

Пол в растерянности закусил губу. С ума можно сойти! Сейчас, когда он уже подвел Бёрт к основному, самому важному признанию, разговор прерывается таким дурацким образом. Будь что будет, а ему нельзя от нее отстать. Подавшись вперед, он тихо спросил:

– В чем дело?

– Шпик.

Пол через плечо посмотрел на человека с тяжелым лицом за соседним столиком. Подсознательно он все время ощущал присутствие этого типа в темном костюме, увлеченного чтением беговых новостей. За последние двадцать минут он ни разу даже не перевернул сложенную вдвое розовую газетку, наполовину закрывавшую его неподвижное лицо. Но сейчас он потихоньку положил ее на стол и оказался сержантом Джаппом. Пол овладел собой и снова повернулся к Бёрт:

– Я пойду с вами. Здесь и вправду жарковато. Глоток свежего воздуха – и вы почувствуете себя лучше.

Прежде чем Луиза успела возразить, он подозвал официанта и расплатился. Волнуясь и бросая вороватые взгляды на соседний столик, она собрала свои вещи и надела пальто. Они встали. В то же мгновение встал и сержант Джапп. Ни на кого не глядя, он сунул в карман сложенный розовый листок и, опередив их, вышел из бара.

Каждый нерв в Поле натянулся как струна. Сейчас, когда он выйдет с Бёрт на улицу, не ляжет ли чья-нибудь рука на его плечо, не потащат ли его снова в полицию, припаяв ему какое-нибудь высосанное из пальца обвинение? О нет, он этого не потерпит. Он впился взглядом в темноту. Вот полицейский стоит посреди улицы, ждет чего-то, не сводя глаз с двери. Схватив под руку обессилевшую Бёрт, Пол двинулся с ней вперед.

– Одну минуту!

Пол обернулся и увидел сержанта, подходившего к ним с ничего не выражающим лицом.

– Я давно наблюдаю за вами. Вы пристаете к этой молодой особе.

– Ложь!

– Так ли? – Сержант обратился к Бёрт: – Скажите, этот парень не преследует вас?

Пауза. Бёрт испускает тяжелый вздох и визжит:

– Да! Да!.. Он меня просил пойти с ним… ну и так далее… а я не соглашалась.

– Отлично! Марш отсюда, живо!

Бёрт пустилась наутек, а Джапп укоризненно взглянул на Пола:

– Вот видите! Теперь слушайте меня, Мэтри: арестовывать я вас не собираюсь. Но вы получили второе предупреждение. Надеюсь, у вас хватит ума это учесть.

Вместо облегчения Пол ощутил прилив бешеной ярости. Это снисхождение снести было труднее, чем явную несправедливость. Он не стал ждать. Бежать следом за Бёрт уже не имело смысла. Часто дыша, он пошел в темноту и скрылся за углом.

Миновав три довольно тихих перекрестка, Пол переулками вышел на оживленную деловую Мерион-стрит. Здесь он сбавил шаг и смешался с людским потоком, который лился по широким тротуарам в направлении моста и центра города. Толпа состояла преимущественно из женщин; поодиночке или парами, взявшись под руки, они не спеша прогуливались по бульвару, обсаженному пыльными деревьями, и, освещенные голубоватым светом высоких электрических фонарей, бросали призывные взгляды на мужчин.

По мере того как он продвигался вперед, до боли стиснув зубы и осторожно втягивая воздух, ярость его все возрастала. Сейчас он избежал опасности, но контакт с Бёрт безнадежно оборван. Никогда ей не забыть этого испуга. Проклятия срывались с его губ. Сознание, что за ним шпионят, непрестанно ему угрожают, на каждом шагу чинят препятствия, разжигало огонь, тлевший в его груди.

Добравшись наконец до Пул-стрит, он разделся и, смертельно усталый, повалился в постель. Придут ли они сюда искать его? Скорее всего, нет. Что было, то прошло. Конечно, они не преминут зачесть ему сегодняшний случай, но вряд ли решатся его использовать как предлог для ареста. Он сам не знал, прав он или не прав, только ему казалось, что полиция задалась целью напугать его и выжить из Уортли. Но если даже они и придут, ему наплевать. Пол закрыл глаза и тотчас погрузился в тяжелый сон.

Глава 21

Проснувшись на следующее утро, он ясно понял, что дал ему вчерашний вечер. Хотя его беседа с Бёрт и была прервана, ему все же удалось выпытать у нее ряд фактов, из которых наиболее существенным было то, что касалось зеленого велосипеда и кошелька из человеческой кожи. Основательно поразмыслив, Пол решил: если владелец кошелька был студентом-медиком, то теперь он почти наверняка уже доктор. Просмотрев медицинский справочник и старый список членов Клуба кузнечиков, можно, пожалуй, будет установить его личность.

Пришпоренный новой надеждой, Пол вскочил с постели. Был уже девятый час, а значит, он встал на пятнадцать минут позже обычного. Он побрился, оделся, наскоро проглотил завтрак и помчался на работу. Харрис дожидался его у дверей. Странно, он никогда не приходил в «Бонанзу» раньше десяти.

– Вы опоздали. – Харрис шагнул вперед и загородил ему дорогу.

Пол взглянул на большие часы в глубине помещения. Они показывали шесть минут десятого. Покупателей еще не было, только продавцы, и почти все они, включая Лену, не сводили глаз с управляющего. Лена казалась очень расстроенной.

– Прошу прощения, – пробормотал Пол. – Я сегодня проспал.

– Никаких объяснений! – Харрис явно старался распалить себя. – Есть у вас какое-нибудь оправдание?

– Оправдание? – Пол удивленно посмотрел на управляющего. – Я опоздал всего на шесть минут.

– Я спрашиваю: есть у вас оправдание?

– Нет.

– В таком случае вы уволены. Мы не нуждаемся в людях, которыми интересуется полиция.

Не дав Полу и слова сказать, он повернулся и пошел к себе в кабинет. Продавцы засуетились у прилавков, все, кроме Лены: она стояла у своей стойки, бледная и растерянная.

Оскорбленный до глубины души, Пол вышел из «Бонанзы». Когда он шел по Уэйр-стрит, ему показалось, что за ним следят.

Сначала, обуреваемый негодованием, он бесцельно мчался по оживленным деловым кварталам города, смешиваясь с толпой, наводнявшей тротуары. Но постепенно пыл его остыл и он успокоился. Освободившись от тирании ненавистного пианино, он сможет наконец-то продумать и проанализировать все, что узнал вчера вечером.

Он вошел в телефонную будку и через справочное бюро узнал, что Национальный союз велосипедистов помещается на Леонард-сквер, шестьдесят два. Через десять минут он уже отыскал это здание и под позолоченным изображением крылатого колеса прошел к столу справок в увешанном географическими картами помещении.

Секретарь, женщина средних лет, без особого удивления отнеслась к его запросу и, взяв с полки справочник, привычной рукой стала листать его. Но ее поиски оказались напрасными.

– Нет, такой клуб у нас не числится. Может быть, он не был официально зарегистрирован.

– Не знаю, – признался Пол. – Кроме того, возможно, он больше не существует. Но я должен все узнать о нем. Прошу вас, помогите мне! Это очень важно.

Наступила пауза.

– У меня самой нет времени, – сказала она. – Но если это так важно, я могу дать вам наши старые книги. Там-то он уж должен значиться.

Она провела Пола в маленькую комнатку по соседству и показала на полку, сплошь уставленную конторскими книгами с зелеными и желтыми картонными корешками. Оставшись один, Пол перелистал все справочники и годовые отчеты за двадцать лет. На эти дотошные поиски у него ушло добрых три часа. О Клубе кузнечиков нигде не было ни слова.

Разочарованный, но по-прежнему полный решимости, он мобилизовал всю свою способность к логическому мышлению и сделал вывод, что если такой клуб действительно существовал, то его члены, несомненно, приобретали свои велосипеды в каком-нибудь здешнем магазине. Поспешно выйдя из Национального союза велосипедистов, он предпринял систематический обход всех магазинов города, торгующих велосипедами. Но всякий раз его ждало разочарование: он натыкался лишь на полное неведение, равнодушие, насмешку, а кое-где и на грубую брань. Никто и слыхом не слыхивал о клубе, который он разыскивал, некоторые же подозревали, что он попросту их разыгрывает. Поначалу, находясь в возбуждении, он полагал, что стоит разыскать члена старого велосипедного клуба, который в то время был студентом-медиком, – и его задача выполнена. Теперь же, окончательно пав духом, он говорил себе, что вся эта история – миф, плод извращенной и больной фантазии Бёрт.

В четыре часа пополудни, изрядно приунывший и усталый, он добрался до Элдона в поисках последнего магазина, значившегося в его списке, который на поверку оказался небольшим гаражом, принадлежавшим некоему Джеду Стивенсу. Собственно, это заведение было чем-то вроде заправочной станции, только чуть побольше, с двумя ручными бензонасосами, но во дворе за сараем он заметил несколько подержанных велосипедов, выставленных то ли на продажу, то ли напрокат. Все это выглядело отнюдь не обнадеживающе. С минуту Пол стоял, не зная, что предпринять, но потом все-таки решился и подошел к человеку в рабочем комбинезоне, который поливал из шланга бетонированную площадку.

Теперь Пол уже задавал вопросы без обиняков, как-то даже повелительно. Ожидая ответа, не менее резкого, он вдруг с удивлением заметил внимательное выражение на лице хозяина гаража. Тот ответил не сразу – сначала закрыл водопроводный кран, потом задумчиво посмотрел в глаза Полу.

– Кузнечики… – повторил он. – Надо подумать, что-то такое я слышал от отца.

– Правда?

– Да-да, в то время у нас была только продажа велосипедов. Гараж я устроил здесь уже после его смерти. Он как будто чинил велосипеды для членов этого клуба. Они пользовались велосипедами с передачей Стреми – Арчера, выкрашенными в зеленый цвет.

– В таком случае вам, наверное, известно, кто были члены этого клуба.

– Мне – нет. – Хозяин улыбнулся. – Я тогда был еще мальчишкой.

– Но ваш отец, вероятно, сохранил… какие-нибудь документы… расписки… адресную книгу… хоть что-то.

– На него это непохоже. «Деньги на стол!» – вот был его девиз!

– Но возможно, у него имелся список членов… протоколы… отчеты о заседаниях…

– Сомневаюсь. Насколько я понимаю, это была какая-то неофициальная затея, дань моде, так сказать. Просто молодые люди хотели поразвлечься… И все это продолжалось недолго.

Оба замолчали. Пол, на крыльях надежды вознесшийся было в заоблачные выси только для того, чтобы быть низринутым в бездну, старался побороть в себе приступ отчаяния.

– Когда выберете время, поройтесь в бумагах, оставшихся после вашего отца, и, если найдете хоть какое-нибудь упоминание о клубе, пожалуйста, дайте мне знать. Я буду вам бесконечно признателен.

Твердым голосом Пол назвал свое имя и адрес, взял карточку, которую хозяин гаража протянул ему, пробормотал несколько слов благодарности и отправился обратно в город. Измученный бесполезными усилиями, вконец подавленный, он сбился с дороги и неожиданно для себя оказался в Гроув-Квэдранте, квартале, застроенном величественными особняками. Он с трудом тащился мимо них и, как сквозь дымку, читал названия на столбах у входа: «Тауэрс», «Уортли-Холл», «Поместье Робин Гуд» – все пышные и громкие. И вдруг над почтовым ящиком, висевшим на солидной чугунной ограде, он заметил простую медную дощечку. На ней стояло только имя владельца: «Сэр Мэтью Спротт». Пол, казалось, прирос к земле, не в силах оторвать глаз от блестящей медной дощечки, от сада и великолепного дома, утопавшего в зелени. В его лице не было ни кровинки. Вот дом прокурора: он теперь отождествлял Спротта с понятием «прокурор». Сейчас, когда Пол вдруг очутился в непосредственной близости от этого человека, со дна его души вновь поднялось то смутное ощущение, которое подтвердил Сванн: Спротт всему виной. Человек недюжинного ума, крупнейший законник, в совершенстве владеющий техникой ведения процесса! Как же могло случиться, что он пренебрег уликами столь первостепенной важности, как зеленый велосипед и кошелек из человеческой кожи, не принял во внимание срока беременности убитой? Или то было преднамеренное упущение? Неужели этот человек, сознательно игнорируя факты, говорившие в пользу обвиняемого, мог опереться лишь на те, которые были для того гибельными? Мог, взяв на себя роль Мефистофеля, подавить слабого, неискушенного противника и добиться обвинительного приговора, зная, что этот приговор несправедлив? И это они называют законом? Буря гнева и негодования поднялась, комком подкатила к горлу. Пол весь дрожал при мысли, что сейчас может распахнуться вот эта дверь, прокурор выйдет из нее и они столкнутся лицом к лицу. Ему вдруг захотелось бежать. Но ноги его словно налились свинцом, он схватился за ограду, чтобы не упасть. Передохнув и собравшись с силами, он все-таки потащился прочь и опомнился уже в густой толпе на улице у подножия холма. Вернувшись к себе, он швырнул пальто на кровать и нервно зашагал из угла в угол. Наконец-то выяснилось, что в словах Бёрт была доля правды. Но невозможность действовать и обернуть эту правду в свою пользу сводила Пола с ума. Он жаждал действовать – круто, без проволочек. С каждым мгновением его тревога становилась нестерпимее. И когда он почувствовал, что больше не выдержит, в дверь постучали. Он торопливо распахнул ее. Перед ним стояла Лена Андерсен. Она была без шляпы, в свободном плаще. От пронзительного ночного ветра, а может быть, от быстрой ходьбы ее белокурые волосы откинулись со лба, нежный румянец заливал щеки. Она продолжала стоять на пороге. В ее широко раскрытых глазах застыл испуг, брови хмурились. Видимо, ей никак не удавалось побороть волнение.

– Пол… простите, что побеспокоила вас… Но я должна была прийти. Сегодня днем в «Бонанзе»… какой-то человек спрашивал вас.

– Да? – переспросил Пол неестественно напряженным голосом.

При внезапном появлении Лены взгляд его невольно просветлел. Но миг радости был тотчас отравлен ядом воспоминания о том, что сказал Харрис. Ему невыносимо было видеть ее сейчас, когда его положение так круто и позорно изменилось. Похоже, хотя и очень неприятно это думать, что она хочет одурачить его своей показной простотой. Бессознательно он весь сжался и произнес достаточно холодно:

– Войдите, прошу вас.

– Нет. Я должна сейчас же идти, – с волнением ответила Лена. – Как было гадко все, что сделал Харрис сегодня утром!

– У него, видно, были на то причины.

Она взволнованно и внимательно смотрела на него. Чуть повыше воротника застегнутого на все пуговицы плаща на ее белой шее пульсировала жилка.

– Вы уже нашли себе другую работу?

– Я и не искал.

– Что же вы будете делать?

Эта нескрываемая тревога еще больше разбередила его. Но он только пожал плечами:

– Не беспокойтесь обо мне. Все будет в порядке. Так кто же это спрашивал меня? Из полиции?

– Нет-нет, – быстро проговорила Лена, губы ее при этом дрожали. – Какой-то странный маленький человечек. Мистер Харрис очень грубо обошелся с ним, ничего не хотел слушать и отказался что-либо сообщить о вас. Но мне потом удалось перекинуться с ним словечком. Это был мистер Прасти, Ошо-стрит, пятьдесят два. Он просил вас зайти сегодня вечером.

– Сегодня?

– Да. В любое время. Он говорит, что это страшно важно.

Пол сдержанно поблагодарил и добавил:

– Вы оказали мне очень большую услугу.

– О, это пустяки… Я не считаю возможным вмешиваться… Но если я могу быть полезной…

Ее теплое участие было так очевидно, хотя она и старалась держать себя в руках, что он почувствовал неудержимую потребность во всем признаться ей. Но из этого опять ничего не получилось.

– Разве у вас недостаточно своих забот?

Она взглянула на него как-то странно, едва ли не вопросительно и склонила голову на грудь:

– Может быть, именно поэтому мне понятны и ваши.

Она ждала, замирая, ждала его ответа. Но так как он упорно молчал, сжала губы, словно подавляя вздох.

– Во всяком случае, будьте осмотрительны.

На секунду их взгляды встретились, потом она быстро повернулась и вышла. И сразу же холод охватил его, чувство покинутости и злости на себя: почему он не сумел понапористее сказать, чтобы она осталась. Ему захотелось выскочить на площадку, вернуть ее. Но бой часов на складах вспугнул его. Пол стал считать: девять ударов. Не медля более ни минуты, он надел пальто и шляпу. Спускаясь по лестнице, он все спрашивал себя: зачем он понадобился Прасти? Это внезапное приглашение так расходится с осторожностью табачного торговца. Хмурясь и ломая голову над этой загадкой, он торопливо зашагал в Элдон.

Глава 22

Погода как раз переменилась, и ночь была холодная, пронизывающая. Свинцовое небо нависало над пустынными, притихшими улицами, печать студеного молчания, казалось, легла на город. Вскоре пошел снег. Сухие хлопья кружились в воздухе и, усталые, неслышно ложились на мостовую. Пол, осторожно ступая, прошел мимо запертой табачной лавки и свернул на Ошо-стрит.

Табачник был дома и сидел, закутавшись в толстый шерстяной плед. Он долго вглядывался в Пола и, шумно выдохнув в знак того, что узнал его, распахнул дверь. Пол вошел, тщательно отряхнул снег с башмаков. Гостиная была все такая же – темноватая и пыльная, насквозь пропитанная запахом сигар, и отблески газовых рожков все так же ложились на овчину в углу. С мороза воздух здесь казался тяжелым и спертым.

– Зима нынче ранняя, – сказал Прасти, метнув на Пола пронзительный взгляд поверх пенсне. – Мои кости это чувствуют. Садитесь. Я как раз собираюсь ужинать.

Он налил Полу чашку своего непременного кофе и ворчливо потребовал, чтобы тот разделил с ним кусок мясного пирога, купленного у булочника и разогретого на плите. Несмотря на эти признаки радушия, Полу подумалось, что сегодня он здесь гость менее желанный. Табачник продолжал исподтишка его разглядывать и расспрашивать, казалось бы, вокруг да около, но его вопросы неуклонно били в одну точку, так что в результате он сумел достаточно подробно разузнать о всех действиях Пола за последние недели. От немедленного комментария он воздержался, но лицо его было сумрачно, когда он выбирал и закуривал сигару; потом он закашлялся спазматическим кашлем курильщика и, нахмурив кустистые брови, повернулся к огню.

– Так вот оно что, – протянул он, продолжая хмуриться. – Значит, неудивительно, что мне почудилось, будто эта история оживает вновь. Все эти годы она была погребена… А теперь – словно ты приложил ухо к земле и слышишь слабый шорох в могиле. – Он помолчал, а потом ровным голосом продолжил: – Тем не менее покров еще не сорван, хотя есть уже известные знаки и симптомы… вернее даже, приметы и предзнаменования… к лучшему или худшему, я, конечно, не знаю, но чувствую, каждой своей жилкой чувствую, что близится воскресение из мертвых. Даже здесь, в комнате, это чувствуется. – Его взор обратился кверху. – И в комнате над нами.

От зловещих пророческих ноток в голосе Прасти дрожь прошла по телу Пола, но он справился с собой и взглянул на потолок:

– Она все еще не занята?

– Да, пустует по-прежнему, – утвердительно кивнул табачник. – Я же вам говорил, что со времени убийства никто не жил в ней.

Пол заерзал на стуле, тревога снедала его. Надо выпытать у Прасти, что же дальше, выпытать во что бы то ни стало!

– Вы о чем-то умалчиваете. Скажите, мои действия получили огласку?

– Да, кое-что разнеслось по городу, – подтвердил Прасти. – Прошел шепоток. И эхо его достигло мест весьма отдаленных. Поэтому я и попросил вас ко мне прийти. – (Пол накрепко сцепил руки, чтобы они не дрожали, и придвинулся к Прасти.) – В прошлую пятницу ко мне сюда на квартиру зашел какой-то человек. Меня дома не было, я уходил по делам, но миссис Лоусон – она два раза в неделю приходит сюда убирать – как раз оказалась дома. Она простая, вполне здравомыслящая женщина, испугать ее не так-то просто. И тем не менее она чуть в уме не тронулась от испуга. – Прасти взглянул на Пола. – Вы хотите, чтобы я продолжал?

– Да.

– Это был человек без возраста. Может быть, молодой, а может быть, и старый. Он выглядел сильным, но и больным тоже. Одежда на нем была, видимо, с чужого плеча. Лицо суровое и бледное. Голова наголо обрита. Миссис Лоусон клялась и божилась, что это каторжник.

– Кто бы это мог быть? – У Пола пересохли губы.

– Бог его ведает. Я не знаю. Но голову даю на отсечение, что он явился из Стоунхиса. Имени своего он не назвал. Прежде чем уйти, он оставил записку.

Прасти нарочито медленно достал из кармана пиджака малюсенькую скрученную бумажку, развернул ее и передал Полу.

На желтоватом клочке были нацарапаны какие-то слова. Пол читал их и перечитывал:

Бога ради, не дайте им вас остановить. Разыщите Чарльза Касла в Лейнсе. Он вам скажет, что надо делать.

Что это значило? Кто написал эту страшную записку? С чьих губ сорвался этот крик отчаяния? Пол окаменел от осенившей его безумной догадки. Нет, этого не может быть. И все же, пусть чудом, но это так. Что, если этот клочок бумаги побывал в руках его отца и потом прошел много тайных, неведомых путей, покуда каторжник, получивший свободу, крадучись не доставил его в этот дом.

Словно электрический ток пробежал по телу Пола. В этом роковом призыве для него заключался новый стимул, приказ неуклонно идти вперед. С трудом переводя дыхание, он сложил листок и спросил Прасти:

– Могу я взять это себе?

Табачный торговец, предпочитая оставаться в стороне, кивнул в знак согласия:

– Я рад от него избавиться. Мне совсем не хочется быть замешанным в такого рода истории.

В комнате царил полумрак. Только газовый камин отбрасывал красноватые отблески на ковер. Тишина за окном сделалась еще плотнее, снег толстым слоем залепил стекла.

Погруженный в свои думы, с сердцем, трепещущим от новой надежды, Пол сидел не шевелясь.

Внезапно среди мертвой тишины до них явственно донесся звук шагов наверху. Пол окаменел, но затем, правда всего на мгновение, решил, что это ему померещилось. Нет, снова и снова раздавались шаги, гулкие, до ужаса равномерные. Это странное явление в сочетании с мыслями, которые проносились сейчас в его мозгу, приобретало страшный, роковой смысл. Волосы у него встали дыбом, он поднялся, не в силах оторвать взор от потолка. Прасти тоже выпрямился на стуле и с неменьшим напряжением смотрел вверх.

– Вы говорили, что квартира пустует, – прошептал Пол.

– Клянусь вам, это так! – ответил Прасти.

С несвойственной ему живостью он вскочил и выбежал через прихожую на лестницу. В то же самое время послышался скрип двери наверху и чьи-то шаги вниз по лестнице. Пол уже хотел бежать вслед за Прасти, но какой-то вскрик, похожий на возглас облегчения, раздался со стороны площадки и заставил его остановиться на полдороге. Каждый нерв трепетал в нем, когда он вслушивался в тишину за дверью. Сначала до него донеслось «Здравствуйте», произнесенное незнакомым голосом, потом голос Прасти, звучавший уже как обычно. За этим последовал какой-то тихий разговор, и наконец оба голоса любезно пожелали спокойной ночи.

Прасти вернулся, вытирая пот со лба, прикрыл за собою дверь, зажег газовую лампу и с видом несколько глуповатым воскликнул:

– Это был наш хозяин! Наверху протекла крыша – ветром сорвало несколько черепиц… Он ходил посмотреть, как обстоит дело. – Прасти плотнее закутался в плед. – Когда сидишь в темноте, бог весть что может померещиться. Я дал волю воображению.

– Но вы же не выдумали этот клочок бумаги?

– Нет, – сказал Прасти. – Но когда я услышал шум и потом осознал, что мчусь вверх по лестнице… Бог мой, это было в точности как пятнадцать лет назад. Ну, хватит! Выпейте-ка еще чашечку кофе.

Пол поблагодарил и отказался. Ему не сиделось на месте. Блеклые слова на клочке бумаги жгли его сквозь карман, как раскаленное железо. О зеленом велосипеде и кошельке из человеческой кожи, которые еще несколько часов назад представлялись ему столь важной уликой, он сейчас и думать забыл. Последнее событие заслонило все остальное. Путаные, лихорадочные мысли теснились в его мозгу, когда он торопливо шел к себе на Пул-стрит. Возможно ли, что эта душераздирающая записка спровоцирована его крутыми действиями? Или же слух о неудачной попытке Берли таинственным образом просочился сквозь неприступные стены тюрьмы? Прерывистый, болезненный вздох вырвался из груди Пола – такое нелегко вынести. Но теперь он наконец получил приказ – прямой, властный, и он его выполнит.

Глава 23

– Прошу прощения, но вы уже целую неделю задерживаете плату за квартиру, – ранним утром, едва только Пол успел одеться, послышался голос его хозяйки.

– Мне сейчас трудновато приходится, миссис Коппин. Не будете ли вы так добры подождать до следующей субботы?

Она стояла в дверях и, придерживая на плоской груди засаленную шаль, недоверчиво разглядывала Пола. Она знала, что он потерял работу, но, хотя сердце у нее было незлое, постоянная борьба за существование сделала для нее сочувствие роскошью, которую она не могла себе позволить.

– От меня это не зависит, – наконец произнесла она. – Но до завтрашнего вечера так и быть подожду. Если вы не устроитесь на работу, вам придется съехать, а ваши вещи я буду вынуждена задержать.

Пол не намеревался искать постоянную работу, в кармане же у него оставалось всего десять шиллингов. Но и вводить хозяйку в убыток тоже не хотел. Когда она ушла, он открыл чемодан, произвел смотр своему имуществу, включавшему серебряные часы с цепочкой. Если она продаст их, его долг, пожалуй, будет покрыт. Помимо того, что было на нем, он взял только бумаги, относящиеся к «делу», и бережно положил их в карман пальто. В последний раз окинул взглядом комнату и вышел из нее. Навсегда.

Часам к десяти Пол добрался до наиболее старинной части Уортли – Фейрхолл-Лейнса; здесь в Средние века располагался военный лагерь и арена для турниров, впоследствии превращенная в ярмарочную площадь. В конце XIX века площадь застроили многоквартирными дешевыми домами для рабочих – признак Викторианской индустриальной эры. Теперь эти дома превратились в трущобы, и квартал справедливо считался самым неприглядным в городе – сеть узких извилистых улочек с высокими полуразвалившимися зданиями по сторонам. Пол вдоль и поперек исколесил эти закоулки, безуспешно разыскивая человека по фамилии Касл. Вечером стал накрапывать дождь. Ничего не добившись, Пол отправился вглубь злополучного квартала и за девять пенсов получил право переночевать в ночлежке.

Здесь все выглядело еще более убого, чем в меблированных комнатах Харта, где он однажды ночевал: большое, вытянутое в длину помещение с голыми дощатыми стенами на втором этаже, куда приходилось взбираться по ветхой деревянной лестнице. Вместо кроватей – провисшие полосы изодранной мешковины на длинных толстых веревках, протянутых через всю комнату. На другом конце – грязная кухня, где в облаках прогорклого чада толпились какие-то оборванцы, вооруженные сковородками и банками из-под консервов; они орудовали локтями и толкались, прокладывая себе дорогу к плите. Поглядев на эту толпу, Пол, не раздеваясь, повалился на койку и натянул на себя изношенное серое одеяло.

– Не хочешь ли пообедать, приятель?

Пол обернулся. На соседней койке, опираясь на локоть, полулежал маленький человечек с забавной морщинистой физиономией; перед ним стояли два замызганных бумажных пакета. Одет он был в обтрепанное пальто, грязные прохудившиеся парусиновые туфли, из которых торчали лоскуты бурой оберточной бумаги и какого-то тряпья, да еще на шее был повязан клетчатый шарф. Его маленькие, блестящие, как бусинки, глаза впились в Пола, а костлявые пальцы, быстро сунувшись в один пакет, вытаскивали оттуда «чинарик», разминали его и тут же ссыпали табачную крошку в другой – сноровку в этом деле он проявлял исключительную.

– Я, приятель, могу состряпать обед на двоих, если, конечно, у тебя найдется, из чего стряпать.

– Очень сожалею, – отвечал Пол, – но я немного перекусил, прежде чем прийти сюда.

– Эх, и счастливчик же ты, приятель! Я лично мог бы сожрать быка, – добавил он, осклабившись, – с рогами и всем прочим.

Покончив со своим занятием, он завязал уже полный пакет и бережно убрал его под рубашку, а из остатков скрутил папиросу и заложил ее за ухо. Затем он встал, маленький, юркий, окинул Пола понимающим взглядом, кивнул в сторону надписи «Курить запрещается» и весело проследовал в отхожее место. Когда он опять улегся, Пол повернулся к нему:

– Я ищу Касла. Вы, случайно, не знаете такого?

– Чарли Касла? Конечно, его все знают.

– Где мне его найти?

– Сейчас его нет в городе. Уехал, верно, по делам. Вернется через несколько деньков. Если опять не влипнет. Погоди, я тебе свистну, когда он объявится. – Он многозначительно помолчал. – Ты знаешь, кто он есть?

– Нет, – отрицательно покачал головой Пол.

– Ну так узнаешь, приятель, – нервно расхохотался его сосед.

– Скажите мне… – начал Пол.

– Отчего же не сказать. – Маленький человек пожал плечами. – Прожженная бестия, пробы ставить некуда… И на скачках мухлюет, и на бегах… а в свободное время скупает краденое. Много лет просидел в тюрьме. За грабежи, за насилие и за другие хорошие дела… Сейчас его после отсидки выпустили на поруки. Можно сказать, кадровый каторжник. Он когда-то был человек самостоятельный, ну а теперь скатился на самое дно.

– Понимаю, – сказал Пол. – А в какой тюрьме он сидел?

– В Стоунхисе.

У Пола перехватило дыхание.

Меж тем шум в спальном помещении все возрастал – крики, ругань, взрывы хохота. Кто-то заиграл на губной гармошке. Относительная тишина водворилась лишь около полуночи. Пол уснул беспокойным сном.

В шесть часов утра происходила побудка. Делалось это очень просто: один из канатов отвязывали, и парусиновые койки сами собой падали. Тех, кто продолжал спать, свалившись на пол, живо приводил в чувство сапог хозяина. Когда их всех спровадили на улицу, в холодную мглу раннего утра, ночной сосед, не отстававший от Пола, указал ему на близлежащую закусочную. Стоя в очереди, он притопывал ногами в драных теннисных туфлях, поплевывал на красные руки, и с его лица не сходило комическое выражение ожидания.

– А как насчет кружки горяченького? Может, раскошелишься? У меня в кармане только блоха на аркане.

Разменяв один из своих последних шиллингов, Пол взял для него чашку кофе и булочку. Имя его было Джерри. Джерри Дурак прозвали его приятели. Ухмыляясь так, что все его лицо пошло морщинами, он отрекомендовался специалистом-попрошайкой. Уже много лет он не имел постоянной работы, но зато знал, где и как можно добыть себе чего-нибудь на пропитание.

– В основном я окурочник, – объявил он и для пояснения добавил, что собирает окурки по помойкам, а затем продает смешанную табачную крошку по три шиллинга шестьдесят пенсов за фунт.

В плохую погоду дела у него, конечно, идут неважно, и сегодня, например, он решил немножко подработать в качестве сэндвичмена. И тут же предложил Полу отправиться вместе с ним.

Пол хотел было отказаться. «Но почему бы, собственно, и не пойти?» – подумал он. Чтобы разыскать Касла, надо дружить с этим чудаком. Да и полиция не станет его разыскивать здесь, в трущобах. В кармане у него почти пусто, а перебиваться как-то надо. И вместе с Джерри он зашагал в направлении Дьюкс-роу.

У входа в проулок, который вел к развалинам замкового двора, украшенным вывеской «Лейнсская рекламная компания», они стали в хвост очереди, состоящей сплошь из мужчин и выстроившейся вдоль деревянного забора. Через час с небольшим ворота открылись, впустив первых двадцать человек, среди них Пола и его нового товарища. Во дворе стояли выстроенные в ряд рекламные щиты со свеженаклеенными красно-желтыми афишами театра «Палас». Пол сделал то же, что делали другие: подошел к одному из щитов, поднял его на плечи и двинулся обратно к воротам. За воротами вся шеренга перестроилась, и Пол поплелся за Джерри Дураком.

Весь день напролет это шествие, извиваясь, ползло по наиболее оживленным кварталам города. Тяжелые щиты проявляли упорную тенденцию дубасить по спине тех, кто их нес. Но к пяти часам они вернулись на Дьюкс-роу, где каждый получил по два шиллинга и девять пенсов за свой труд. Когда Пол и Джерри вышли из ворот, последний заметил:

– Теперь можно и подкормиться. – И, радостно улыбаясь, потащил Пола в ближайшую столовку.

Всю эту неделю изо дня в день Пол носил щиты с афишами. Это была унизительная работа – для того чтобы сэндвичмены привлекали больше внимания, им полагалось надевать на себя что-нибудь старомодное и дурацкое. Однажды Пола, как, впрочем, и других, отправили «на прогулку» в измятых цилиндрах. Около полудня, шествуя по Уэйр-стрит, он заметил идущую навстречу Нэнси Уилсон, одну из продавщиц в «Бонанзе»… Он быстро опустил голову, но она успела его узнать; недоумение и ужас отразились на ее лице.

Полу было все равно. На деньги, которые ему платили, он кое-как существовал: девять пенсов шли в уплату за ночлег, остаток расходовался на покупку съестных припасов. Поскольку пища, приготовленная на кухне в ночлежке, обходилась дешевле, Пол по совету Джерри купил у хозяина заведения подержанную сковородку. Самое дешевое мясо, если поджарить его с луком, право же, служило сытным ужином.

Ночлежка давала пристанище людям отверженным, беззащитным, выходцам из трущоб Уортли. Ни один из них не имел постоянной работы, даже наиболее «преуспевающие» находились в полной зависимости от случайного заработка. Придет по каналу караван барж для загрузки, решит городское управление проложить новую сточную трубу или пурга наметет груды снега на мостовых – вот, как говорил Джерри, они и сыты. Некоторые занимались и вовсе странным ремеслом. Тряпичники, например, или «бутылки-банки» и помоечники – молчаливые фигуры в вонючих отрепьях, которые, согнувшись в три погибели и уставясь в землю, рыщут по всем помойкам города в надежде обнаружить бесценное сокровище – бутылку, чашку, выброшенную за ненадобностью, или ржавый металлический брусок. Чудную компанию составляли и уличные актеры. Был среди них акробат, который на потеху обитателей ночлежки ел сосиски, зажав их между пальцами ног; или злобный старикашка – «слепой скрипач», этот каждый вечер, сняв синие очки и поставив в угол палку, которой он, надрывая сердце прохожим, ощупывал дорогу на улице, ложился на койку и с удовольствием погружался в чтение «Курьера»; и еще вокалист, развлекавший своим пением очереди у театров, пылкий дублинец, для которого не существовало лучшего ужина, чем горячая картоха с селедкой. И наконец, там обитали калеки – безногий человек, передвигавшийся на руках, симулянт-паралитик – болезненный юнец, который спекулировал на своих открытых язвах. Многие из них были испорчены до мозга костей, другие – тяжело больны. Скученные в низком, плохо проветривавшемся помещении, в лохмотьях, немытые, они храпели, вскрикивали во сне, распространяли зловоние, в кромешной тьме мешавшееся с едким смрадом отхожего места. И как же быстро гибельная атмосфера ночлежки заразила Пола, озлобила, ввергла в отчаяние! Ему уже казалось, что он никогда не раскроет тайны. Все больше томимый бездействием, он стал мечтать о решительном поступке, который раз и навсегда порвет узы, его опутавшие. Гнет несправедливости вконец истерзал его юную душу. Ночи напролет он проводил без сна, в тяжком раздумье. Горесть его возрастала день ото дня, заставляя все чаще возвращаться мыслями к тому, кто обрек на страдания его отца, – к Мэтью Спротту. В конце недели «Лейнсская рекламная компания» перестала посылать на улицы сэндвичменов. Выйдя со двора, Пол взглянул на Джерри; тот в ответ лишь передернул костлявыми плечами:

– Они часто отказываются от наших услуг и просто расклеивают афиши. Ладно, попытаем счастья на вокзале.

Они вдвоем отправились на вокзал и в течение двух дней украдкой от носильщиков, не допускавших такого нарушения своих прав, носили багаж пассажиров. Гроши, полученные на чай, помогли Полу продержаться до субботы. Вечером этого дня, когда они входили в ночлежку, Джерри вдруг остановился и показал ему на какого-то человека – высокого, мускулистого, лет так сорока, с бледным, узким лицом, маленькими глазами и небритым подбородком. Он был в коричневом костюме и котелке; темный длинный шарф болтался у него на шее.

– А вот, приятель, изволь! – воскликнул Джерри, впрочем понизив голос. – Это Касл… Да смотри не больно-то ему доверяйся.

Глава 24

В тот же вечер в маленькой комнатке с окном во двор, снятой Каслом на соседней улице, Пол встретился с тем, кого так страстно ждал. Джерри оказался прав. Этот человек был образован и несомненно умен. В его внешности было что-то от юриста – длинная тощая физиономия клерка, мертвые глаза с желтоватыми белками, холодный взгляд человека, составившего на своем веку немало хитроумных исков. Но кем бы он ни был или мог быть в свое время, теперь – это не подлежало сомнению – он опустился на самое дно.

– Вы хотите узнать обо мне, – заметил он, так внезапно прочитав мысли Пола, что тот вспыхнул. – Не надо. Я более не существую. – Его мертвые глаза ничего не выражали, но бледные губы сложились будто для презрительного вопроса. – Чего вы от меня хотите?

Снова молчание. Все еще ни слова не говоря и не сводя с него глаз, Пол протянул ему свернутый клочок бумаги, полученный от Прасти. Касл развернул его, небрежно пробежал глазами и с каким-то горьким безразличием отдал обратно:

– Так вот что привело вас сюда!

– Кто послал мне это письмо? Может быть… Может быть, мой отец?

Пауза, короткая, но насыщенная ожиданием.

– Что ж, это не исключено, – вяло ответил Касл.

– Значит, значит… вы его видели?

– Возможно.

– В Стоунхисе?

– Да, в этом проклятом месте… Наши камеры были рядом. Мы перестукивались по ночам… если его не отправляли в одиночку.

Пол прижал ладонь к своему пылающему лбу.

– Как он? – Этот вопрос прозвучал точно вздох.

– Плохо. – Касл вынул из кармана кисет, оторвал листик рисовой бумаги и одной рукой скрутил себе папиросу. – Хуже быть не может.

Как ни храбрился Пол, стон, похожий на рыдание, вырвался из его груди.

– Неужели вам нечего мне сказать? Неужели для меня нет даже проблеска надежды?

– Надежда не живет в Стоунхисе.

Сердце Пола стучало так, что уши его полнились звоном, похоронным звоном. Нет, должно же что-то таиться за непостижимой, зловещей необщительностью этого человека. Он кусал губы до боли.

– Зачем же мне надо было разыскивать вас?

– Ваш старик знал, что я выхожу на свободу. И полагал, что нам надо встретиться. Он сунул мне эту чушь.

Пол взял пачечку бумаг, которую тот ему подал, – помятые клочки, испещренные карандашными каракулями. Но по мере того как он читал и перечитывал неразборчивые строки, пыл его пропадал. Это были лишь стоны, доносившиеся из мрака, без конца повторявшиеся протесты и сетования, свидетельство страданий, ножом вонзавшееся в сердце, и никаких новых данных, ничего, представлявшего собою реальную ценность. В полном унынии он поднял глаза на Касла, за все это время не утратившего своей холодной невозмутимости.

– Так, значит, вы ничем не можете помочь мне?

– Зависит от того, какой помощи вы от меня ждете, – неторопливо ответил Касл, затягиваясь папиросой.

– Вы знаете, чего я хочу! – страстно выкрикнул Пол. – Спасти несчастного, который заживо погребен вот уже пятнадцать лет.

– Из этой могилы не встают.

Вне себя Пол закричал:

– Я вытащу его оттуда! Он невиновен… и я это докажу… Я найду настоящего убийцу.

– Никогда. – Голос Касла звучал высокомерно. – После пятнадцати лет у вас нет ни малейшего шанса. Настоящий убийца может быть за тысячи миль отсюда. Может жить под другим именем, с новыми документами или умереть. Это безнадежно.

Он дожидался, пока смысл его слов не дойдет до Пола, не сводя с него своих желтых глаз, внезапно подернувшихся туманной дымкой.

– Почему вы не идете по следам реального убийцы… того, кто загубил Мэтри?

– Кого вы имеете в виду?

– Я говорю о человеке, который был его обвинителем.

Пол вскочил как ужаленный. Задыхаясь, выдавил из себя:

– Бога ради, кто вы такой?..

Настала мучительная пауза. Медленно, безразлично – безразличие все время было его маской – тот, другой, ответил:

– Я не таюсь. Я был осужден за растрату. По крайней мере, с этого началось. Я нуждался только в минимальной снисходительности… в малой толике времени, чтобы собрать и вернуть деньги. Я молил о ней… во время слушания дела. И что же? Меня приговорили к семи годам каторжных работ. – Оба долго молчали, затем Касл сказал: – Как видите, мы с вами одной веревочкой свиты. Вот почему, наверное, Мэтри и подумал, что нам надо встретиться. Своим несчастьем мы обязаны одному и тому же человеку. Но мы так мягкосердечны, что ничего не предпринимаем.

– А что мы должны предпринять?! – в отчаянии воскликнул Пол.

Он уронил голову на руки, не в силах дольше нести бремя безнадежности. Но ровный голос продолжил:

– Вы никогда не встречали этого джентльмена?

– Нет.

Касл коротко рассмеялся:

– Мы с вами, можно сказать, на дне, но и кошке не возбраняется смотреть на короля. – Странный огонек блеснул в его затуманенных зрачках. – Вам надо немного собраться с духом. И я смогу предложить вам неплохое развлечение.

– Развлечение?

– Почему бы и не развлечься? Вы, верно, не читаете газет, иначе вы бы знали, что вот уже десять дней в нашем городе разыгрывается гала-представление… с участием двух знаменитых актеров. О, они постоянно играют в Уортли, но это их коронный номер. И ко всему еще – вход бесплатный.

По мере того как он говорил, в голосе его появилось нечто такое, отчего у Пола кровь застыла в жилах. Касл умолк. Пол ждал.

– Здесь идет выездная сессия Высокого суда. Лорд Омэн – председатель, сэр Мэтью Спротт – прокурор… Не хотите ли взглянуть на них?

Ни слова не отвечая, Пол в упор смотрел на Касла.

– Очень удобный случай… Последний день процесса. – По-прежнему мертвенно-спокойный, Касл явно насмехался над ним. – Думаю, вы не откажетесь пойти со мной туда завтра днем, посмотреть, как они это делают.

– Что делают?

– Вы не знаете?! – воскликнул Касл, искусно разыгрывая удивление. – Бросьте! И еще заметьте себе, что на этот раз будет не так интересно. Всего только несчастная маленькая проститутка, пырнувшая ножом своего любовника… Тем не менее… черная шапочка всегда производит впечатление… Красивый головной убор… и не выходит из моды.

– Нет, не пойду! – страстно выкрикнул Пол.

На лице Касла появилось жесткое выражение. Казалось, он насквозь просверлит Пола своими желтыми глазами.

– Боитесь?

– Нет… Не вижу, зачем мне туда идти.

– Я же говорю, что боитесь. – Холодные колючие слова стали часты, как барабанная дробь. – Я сначала подумал, что вы мужественный человек. Но, видно, ошибся. Вы сказали, что хотите играть в открытую. Неужели вы не понимаете, что в наши дни есть два сорта людей? Одни, которые берут то, что хотят взять. И другие, которые этого не делают. – Ноздри его раздувались, на лице проступила мертвенная бледность. – Как вы полагаете, что мы с вами, собственно, затеваем? Игру шутки ради? Я знаю, против чего вы восстаете! Но в то же время вы готовы распластаться перед ними. А нельзя быть одновременно и зайцем, и охотником. Ну да ладно! Если вы отвергаете мою помощь, идите своей дорогой. А я пойду своей.

Голос его дрогнул, он поднялся и швырнул окурок в нетопленый камин. Пол не сводил с него глаз, уязвленный, взбудораженный, терзаемый нерешительностью. Слово «помощь», сорвавшееся с губ Касла, положило конец его сомнениям. Темно и непонятно, в чем будет заключаться помощь, но она ему предложена, и он не вправе ее отклонить.

– Я пойду, – сказал он. – В котором часу мы встретимся?

– Нет, – покачал головой Касл. – Не стоит притворяться. Разговор окончен.

– В котором часу мы встретимся? – повторил Пол.

Касл неторопливо обернулся к нему, застегивая пиджак.

– Вы и вправду решились? – Он испытующе посмотрел прямо в лицо Пола. – Хорошо. Возле суда. В два часа. Завтра.

Он распахнул дверь, пропуская Пола вперед.

Глава 25

На следующий день – он был дождливым и хмурым – Пол в условленный час встретился с бывшим каторжником. Суд помещался в величественном здании из серого камня в стиле палладио, с лепными колоннами, поддерживающими высокий портик. У входа, в центральной нише, стояла мраморная фигура с завязанными глазами, держащая в руках весы правосудия.

Касл, на этот раз чисто выбритый и вполне прилично одетый – в коричневом костюме, белом воротничке и черном галстуке, – видимо, знал здесь все ходы и выходы. Он провел Пола под боковой аркой, затем вверх по широкой лестнице к массивной двери красного дерева. Полисмен, стоявший возле нее, приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину, и впустил их на узкий балкон для публики, где они не без труда протиснулись к двум свободным местам.

Сверху битком набитый зал был виден как на ладони. Судья в мантии на своем возвышении, слева от него – присяжные, справа – место для свидетелей, скамьи для судейских, заполненные господами в париках и мантиях, и посередине – скамья подсудимых, возле которой между двумя надзирательницами стояла молодая женщина в дешевой ноттингемской шали. Вся эта картина, темная и серая, предстала Полу ослепляющим видением. Схватившись за перила балкона, он весь подался вперед, устремив жадный взгляд на лорда Омэна. Тот был уже в летах, ростом выше среднего и слегка сутулый, – казалось, он согнулся под бременем почестей. Его надменное лицо цвета портвейна, оттененное снежной белизной горностая, было исполнено неумолимой суровости. По обе стороны носа, смахивавшего на клюв, тяжелые щеки свисали, как бульдожьи баки. Глаза, хотя и по-старчески тусклые, грозно смотрели из-под кустистых бровей.

Кто-то тронул Пола за руку, и он обернулся. Касл указывал ему на плотного человека, который поднялся с места и теперь стоял лицом к судьям.

– Лордом Омэном особенно интересоваться не стоит: он давно впал в детство, – донеслось до слуха Пола. – Вон там, видите, приготовился говорить… ваш настоящий друг… Спротт.

У Пола на лбу выступили капли пота, когда он взглянул в указанном направлении и увидел прокурора в завитом парике и зловещей черной мантии. Даже в тусклом свете судебного зала было видно, как чисто выбриты его упругие щеки и округлый подбородок. Спротт выпятил подвижные губы, метнул пронзительный взгляд в публику, точно актер, изучающий свою аудиторию, выдержал надлежащую паузу и, обратившись наконец к присяжным, кратко и точно резюмировал суть разбиравшегося дела.

Факты, которыми он располагал, были грязными, жалкими и очень несложными. Обвиняемая – уличная женщина, проститутка последнего разряда. С семнадцати лет – теперь ей было двадцать четыре – она занималась своим ремеслом в беднейших кварталах города. У нее, как полагается, имелся покровитель, мужчина, который наблюдал за ней на улице, жил с ней на ее порочный и скудный заработок, безбожно ее эксплуатировал и нередко зверски избивал. Однажды ночью, без всякого повода, в припадке пьяной и внезапной ненависти она всадила в него кухонный нож и тут же, правда неудачно, попыталась зарезаться сама. Казалось бы, эта несложная история не нуждалась в уточнениях, однако Спротт подробнейшим образом остановился на всех ее сторонах, на всех убогих драматических деталях, энергично внушая присяжным, что даже мысль о смягчающих обстоятельствах не должна приходить им на ум при вынесении вердикта. Если обвиняемая с заранее обдуманным намерением отправила на тот свет своего любовника, значит она виновна в убийстве. Полу казалось, что Спротт, в своей как будто бы честной и беспристрастной речи, старается мобилизовать все свои интеллектуальные силы на то, чтобы ни один из фактов, им изложенных, не мог быть повернут в пользу обвиняемой. Спротт закончил речь эффектным драматическим жестом и среди мертвой тишины опустился на свое место.

– Смотрите на него хорошенько. – Хриплый голос Касла понизился до шепота. – Вот так же он доконал и Мэтри.

Но и без этого напоминания на Пола, впившегося взглядом в Спротта, нахлынула волна такого неистово буйного чувства, что голова у него закружилась. В прошлом ему случалось испытывать приступы инстинктивного отвращения: существуют натуры взаимно антагонистические, вражда вспыхивает в них с первого же взгляда. Но чувство, которое сейчас владело Полом, не шло ни в какое сравнение с будничным чувством антипатии. Темная, роковая ненависть вставала из глубин его существа. Он представлял себе, что этот человек говорил о его отце, представлял себе беспощадный, неумолимый допрос, которому он его подверг. Конечно, постоянное соприкосновение с преступниками неизбежно вскармливает презрение, а привычка притупляет даже тонко развитую чувствительность. Тем не менее этот представитель власти облекся в панцирь такой непроницаемости, что ничего человеческого в нем уже не осталось. В груди Пола закипела неутолимая жажда мести.

Внезапно воцарилась тишина. Судья закончил свое резюме. Шаркая ногами, удалились присяжные. Зал быстро опустел.

– Четыре часа, – заметил Касл, поджимая бледные губы. – Самое время для них пить чай.

– Как вы можете…

Тот в ответ лишь передернул плечами с циническим безразличием.

– Так ведь это же их каждодневная работа… Компания Омэн и Спротт. Интересно, скольких эти двое прикончили за пятнадцать лет? Может быть, выйдем?

– Нет, – сквозь зубы процедил Пол и отвернулся.

Его сосед слева, с видом завсегдатая, поедал сэндвичи из бумажного кулечка – маленький человек с впалой грудью и жидкими волосенками, зализанными на желтой, как воск, голове. Он доверительно обратился к Полу:

– Вы оба немножко опоздали и пропустили самое занятное. Спротт был очень неплох в своей заключительной речи, но надо вам было его слышать утром. Ну и дал он ей жару! Рылся в самой страшной грязи, поднял всю муть со дна… Она чуть не разрыдалась. Гул прошел по залу. Я даю присяжным еще десять минут. Они ее вздернут как пить дать. Видели их старшину? Бьюсь об заклад, что жена ему спуску не дает и просьбы о снисхождении не последует. Занятно, а? Куда там футбольный матч!

«Неужели они все такие?» – думал Пол. Жара на балконе вызывала у него тошноту. Но тут вернулись присяжные и вместе с ними весь состав суда.

– Виновна!

Ну конечно, маленький человек, завсегдатай суда, предсказал это, но не крик несчастной, скорчившейся под своей шалью на скамье подсудимых, но не длительный пароксизм кашля и возмущенное движение в зале, последовавшее за этим. Лорд Омэн, невозмутимый, хотя и раздосадованный, вынужден был на время умолкнуть. Затем принесли черную шапочку. Пол широко раскрытыми глазами смотрел, как этот траурный убор надевали на судью. И когда прозвучали слова: «Повесить и держать в петле, покуда не умрет», пятнадцать лет точно канули в воду. Сознание, что все это перенес, пережил его отец, пронзило Пола, он почувствовал себя на месте отца: он корчился в муках, хотел кричать, но голос ему не повиновался, он ловил воздух ртом.

– Конец, – не без удовлетворения произнес Касл. – Недурно для утренника!

Пол, как одурманенный, шел за ним вниз по лестнице и потом через обширный внутренний двор. Когда они вышли на улицу, Касл остановился:

– Не перекусить ли нам где-нибудь?

– Мне кусок в горло не пойдет…

Касл положил руку на плечо своего спутника. Казалось, он с холодным любопытством следит за каждым движением души Пола – так через увеличительное стекло смотрят на мошку, проколотую булавкой. Но под мертвенной маской бурлили чувства темные и страстные.

– В таком случае не вернуться ли нам ко мне, чтобы распить бутылочку? Сейчас это будет очень кстати!

– Хорошо.

Пол не думал о том, что делает или куда идет.

Они двинулись в путь.

Глава 26

Когда они вернулись в комнатку Касла, Пол бессильно опустился в кресло. Касл же сначала тщательно занавесил окна, затем вынул бутылку из буфета и налил два стакана.

– Мы это заслужили, – заметил он, подавая один из них Полу. – Вреда от него не будет. Я знаю, где такое добро покупать.

Спирт согрел желудок Пола и утихомирил взбудораженные нервы. Он изнемогал и чувствовал, что подкрепление ему необходимо, а потому не подумал о действии, которое оно окажет на состояние его духа. Еще никогда в жизни его сердце не было полно такой горечи и безнадежности. Он залпом осушил свой стакан и не протестовал, когда Касл снова наполнил его.

Поставив бутылку на камин, бывший каторжник с минуту краем глаза наблюдал за юношей. И даже украдкой облизал губы, заметив, что кризис близок. Вот оно наконец-то, единственное сочетание случайностей, о котором он грезил. За несколько дней до освобождения во время прогулки на тюремном дворе другой каторжник, невнятно пробормотав несколько слов, сунул ему в руку тонкую бумажную трубочку, и она дала ему шанс, который нельзя упускать. Мэтри, узник Стоунхиса, ровно ничего для него не значил. Это был конченый человек: у приговоренного к пожизненной каторге не могло быть ни малейшей надежды на освобождение. Но Пол представлялся Каслу орудием мести, ниспосланным небом.

Ко времени своей «катастрофы» Касл служил окружным агентом крупной страховой компании Мидлендса. Холостяк и любитель спорта, он жил припеваючи, время от времени ездил на охоту и был завсегдатаем скачек в соседнем городке. Такой человек, как он, ловкий и азартный, неизбежно должен был пускаться в рискованные авантюры. А потому, когда до него сугубо приватным образом дошел слух о предполагающемся слиянии его организации с мелкой компанией «Хэддон-Холл» по страхованию от огня, – слиянии, сулившем неимоверные прибыли меньшему предприятию, он счел это тем счастливым случаем, который только раз в жизни представляется человеку. Взяв значительную сумму из фондов страховой компании Мидлендса, находившихся в его распоряжении, скупил пятьдесят тысяч акций «Хэддон-Холла».

Эта операция была проведена втихомолку, но размер суммы, на нее затраченной, не мог не вызвать толков, кое-какие слухи дошли до властей. И вот, к ужасу Касла, некий мистер Мэтью Спротт, в порядке прокурорского надзора, затребовал его конторские книги для ревизии. Касл немедленно отправился к Спротту, с которым часто встречался в обществе, и, не запираясь в своей вине, просил его на десять дней отложить расследование. Спротт в весьма корректной форме отказал ему. По его распоряжению было возбуждено судебное расследование. Касл был признан виновным и приговорен к максимальному сроку наказания. Тем временем акции «Хэддон-Холла» в три раза поднялись в цене. Но, вместо того чтобы заработать семьдесят тысяч фунтов, Чарльз Касл заработал семь лет каторжных работ.

Человек его склада не в силах позабыть такое. Как змеиный яд, днем и ночью точила его ненависть к Спротту, он неустанно искал случая отомстить ему, не подвергая себя опасности. И вот… после всех этих лет… перед ним – сын Мэтри, прекраснодушный молодой дуралей, одержимый мелодраматической и вздорной идеей – восстановить честное имя отца. Ей-богу, курам на смех! В нынешнем окружении Каслу было известно решительно все, что касалось полиции, и в последние дни он узнал все подробности о неумелых попытках Пола. Неужели же теперь он, пронырливый и коварный, не сумеет повернуть эту ситуацию в свою пользу?

Дальше сдерживать себя он не мог. Дрожа точно в пьяном угаре, он поддался искушению. Придал своим чертам безразличное выражение и подошел к Полу.

– Должен сказать, что вы хорошо себя вели сегодня днем, – сказал он, присаживаясь на ручку его кресла. – Вам, наверное, это далось нелегко. – (Пол промолчал.) – Может быть, я был несправедлив к вам вчера. – Нотка раздражения и досады закралась в голос Касла. – В конце концов, ваши дела действительно сложились из рук вон плохо. Все рушится, а тут еще полиция травит вас. Неудивительно, что вы потеряли мужество. – Он умолк и покачал головой. – Вы пытаетесь прошибить лбом каменную стену. Вот почему мне и хотелось показать вам сегодня эту милую пару. В основном, конечно, не Омэна – сейчас он просто старая, потерявшая чутье собака, хотя и бежит еще по запаху крови, а Спротта. – Касл отчетливо выговорил это имя, и его лицо потемнело, голос же, хотя он и старался придать ему оттенок иронии, стал тверд как камень. – Спротт – душа этой компании, самый отъявленный реакционер в Уортли. Каких только дел он не наделал. И всегда скрытно, из-за угла. Это он упрятал вашего отца в Стоунхис. И покуда он здесь орудует, вам отца оттуда не вызволить.

В наступившем молчании Полу привиделся Спротт – осанистый, нестерпимо самоуверенный.

А Касл, видимо, вновь обрел спокойствие и, как бы размышляя вслух, продолжил:

– О других что же говорить? Это просто глупцы. Дейл, например, – болван, погрязший в профессиональных предрассудках. Видимо, он себе внушил, что правда на его стороне. Ненавидеть такого человека значило бы унижать себя. Омэн, судья, на все смотрит чужими глазами, но Спротт… О, Спротт – дело другое. Умен как дьявол! «Где тонко, там и рвется», – решил он, с первого взгляда учуяв, до чего жидка ткань свидетельских показаний. И без оглядки ринулся вперед, разя всех и вся своим коварным словом. Спротт приговорил вашего отца к казни более жестокой, чем повешение, – погребению заживо в течение пятнадцати лет! Он, он это сделал. Он один его погубил.

Под воздействием этой неумолимой логики огонь в крови Пола запылал пожаром. Судебное дело отца предстало перед ним в отчетливой и ясной перспективе, и его, как молнией, снова озарило сознание, что за все несет ответственность Спротт. Рука Касла, ласково коснувшаяся его плеча, как бы случайно задержалась на нем.

– Я понимаю, что вы испытываете. Мне жаль вас! Но как добраться до такого человека? Он за каменной стеной.

Пол поднял голову, горящими глазами взглянул на Касла:

– Какой-то путь к нему должен быть.

– Нет, Пол… Пути туда нет, – сочувственным тоном ответил Касл; он задумался, и черты его лица исказились. – Есть, конечно, один путь… но нет, это невозможно.

Глаза Пола потемнели и странно сверкали на побелевшем лице.

– Почему невозможно?

Касл опять погрузился в раздумье, глубокое раздумье, потом, видимо, отогнал от себя осенившую его мысль.

– Нет. Вы слишком молоды. Не можете вы пойти к Спротту в дом… и свести с ним счеты…

Сказав это, он бросил быстрый взгляд на Пола, дыхание его сделалось прерывистым и частым, слишком частым для человека, настроенного спокойно и решительно. Но Пол не был в состоянии это заметить. Лицо его судорожно дергалось, когда он пробормотал сквозь зубы:

– Я пойду к Спротту, пойду непременно.

– Правда? – переспросил Касл все с той же непонятной горячностью.

Пол взглянул на него, смутно понимая, что он имеет в виду. Кровь тяжко билась у него в ушах, словно сотни молотов стучали в голове.

– Правда? – Еще более настойчиво повторил свой вопрос Касл, и Пол утвердительно кивнул. – Для вас единственная возможность добиться справедливости – это взять дело в свои руки. Никто вас не осудит. Все факты выйдут на свет. Если вы это сделаете, они не смогут дольше замалчивать случай с вашим отцом. О нем должны узнать все, все. Подумайте об этом. Чего они только не делают, чтобы избегнуть разоблачения. И в каких же они окажутся дураках… если вы на это отважитесь. Все падет на их головы, от начала до конца. И Спротт, застрельщик этого злого дела, будет выброшен из седла, прикончен, убит наповал – если вы решитесь. Он стократ это заслужил… Вот что скажут его сподвижники… Они не поставят вам этого в вину… будут всячески оправдывать вас… если вы это сделаете… если только вы решитесь…

Пол вскочил: он уже не владел собой под влиянием этих речей, виденного и слышанного сегодня в суде, а также того процесса деморализации, который вот уже десять дней совершался в нем. Молнии вспыхивали в его мозгу и тут же гасли. Он налил себе полный стакан и залпом осушил его.

– Вот, – хриплым шепотом произнес Касл, – на случай, если вас остановят… возьмите.

Это был «уэбли», черный автоматический револьвер. Но Пол не удивился. Касл молчал. И Пол молчал тоже. Касл распахнул дверь. Пол вышел. Спускаясь по лестнице, он ощущал, как эта тяжелая штука в кармане ударяет его по бедру. На улице стояла непроглядная темень.

Оставшись один, Касл приложил руку к сердцу и на мгновение бессильно прислонился к дверному косяку. Рот его скривился, щеки ввалились, он с трудом втягивал в себя воздух. Затем дрожащими пальцами он скрутил папиросу, закурил, взглянул на часы. Поезд на север отходил через десять минут. Мешкать было бы глупо. Он надел пальто, еще раз жадно и торопливо затянулся папиросой. От мыслей, о которых знал только он один, усмешка тронула его губы, обнажив бледные десны. Он с размаху швырнул на пол окурок, растоптал его, круто повернулся и вышел.

Глава 27

В этот же самый вечер сэр Мэтью Спротт, выйдя из комнаты, где одеваются судьи, остановился в портале, раздумывая, как бы получше провести два свободных часа, остававшиеся у него до обеда. В Боро-Холле шло состязание на бильярде. Смит против Дейвиса. Спротт давно уже пристрастился к этой игре и, как заядлый любитель, оборудовал у себя бильярдную, но сейчас матч, вероятно, был уже на исходе и идти туда не стоило. Он решил отправиться в свой клуб на Леонард-сквер.

Когда он шел по улицам, вечерняя заря еще догорала на западе, красноватый отблеск зловеще разлился по небу и окрасил в пунцовый цвет маленькое облачко, низко стоявшее на горизонте. Странным образом сэр Мэтью не в силах был отвести взор от этого облачка, нависшего над ним темным, кровавым предвестником беды. Сэр Мэтью вздрогнул. Все эти последние недели он чувствовал себя не в своей тарелке. Может быть, он переутомился, слишком рьяно занимаясь предстоящими выборами? Раньше он любил хвалиться, что у него в теле нет ни одного нерва, а теперь его стали одолевать заботы, он часто тревожился по пустякам. Ну зачем, например, принимать так близко к сердцу сны, недавно напугавшие его жену?

Дрожь проняла Спротта, когда его мысли обратились к этой досадной истории. Ерунда и бессмыслица! Ну что можно усмотреть угрожающего в снах? Но в одном они почему-то сходятся. Все касаются его, и в каждом из них чудится нежданная, ни с чем не сообразная беда: он выступал на суде – и позабыл заготовленное резюме; поднялся для обращения к суду – и скомкал свою речь: судья в весьма саркастическом тоне его одернул; а когда он выходил из зала – и это всего настойчивее преследовало его, – публика вскочила с мест, насмехаясь и на все лады понося его. Последний сон так расстроил его дорогую жену, что она рассказала ему о своих вечных кошмарах.

Лицо Спротта было того же свинцово-серого цвета, что и небо над его головой, когда он, одинокий и хмурый, повернул на Леонард-сквер. Сколько бы он ни притворялся, что презирает новейшую психологию, сейчас ему приходилось признать, что подсознательная тревога, терзающая его ненаглядную Кэтрин, – запоздалое эхо давнего дела Мэтри. Гнев вспыхнул в его груди, когда он отдал себе отчет в том, как велико смятение, порожденное злобным кусачим гнусом, прилетевшим из топей прошлого.

Он солгал, сказав начальнику полиции, что просмотрел все документы, касающиеся пресловутого дела. В этом не было нужды: его и вообще-то великолепная память в данном случае хранила каждую мельчайшую подробность. Да и как бы он мог забыть, даже через пятнадцать лет, о том, что было первым шагом к его нынешнему высокому положению. Он, как сейчас, видел перед собою лицо Мэтри, сидевшего на скамье подсудимых, красивое лицо даго, из тех лиц, которые, на свою беду и погибель, неизменно любят женщины. О да, он, не стесняясь, постарался обыграть это обстоятельство и многие другие тоже, например слабость характера, отличавшую подсудимого и заставившую его так смешаться на суде. Что ж тут непозволительного? Разве он не обязан был сделать свою речь максимально впечатляющей, сгладить, где можно, ее недостаточную глубину, подчеркнуть ее силу, короче говоря, выиграть дело?

Тем временем сэр Мэтью дошел до Леонард-сквер – площади с небольшим садиком посередине, где стояли когда-то белые, а теперь сплошь обсиженные голубями статуи именитых горожан былых времен, – и постарался стряхнуть с себя дурное настроение. Оставив в величественном вестибюле клуба пальто и шляпу, он отыскал уголок поукромнее в нижнем зале и заказал чай.

«Шервуд» был клубом с ограниченным доступом, он вербовал своих членов из старейших семейств графства и аристократии Средней Англии. Спротта здесь недолюбливали; он был трижды забаллотирован, прежде чем попал в члены клуба, но все-таки добился своего, и это доставило недюжинное удовлетворение его тщеславию. С тех пор как он понял, что люди завидуют его успеху, у него возникла потребность похваляться своей непопулярностью, гордиться способностью сломить любое сопротивление. Нередко, стоя перед трюмо в мантии, пока его секретарь Берр, человек средних лет, с лицом табачно-серого цвета, подобострастно подавал ему парик, он самодовольно улыбался собственным мыслям и замечал:

– Послушайте-ка, в Уортли ведь нет человека, которого ненавидели бы так, как меня.

Однако в этот вечер он в значительной мере утратил свою самоуверенность и всей душой желал, чтобы кто-нибудь из немногочисленных присутствующих подошел к нему, с ним заговорил. Но, увы, только несколько сдержанных кивков отметили его появление в зале. В противоположном углу четыре человека играли в бридж, среди них – его коллега, немного ему знакомый, Найджел Грэхэм, королевский адвокат. Раз или два они взглянули в его сторону, и в нем немедленно шевельнулось подозрение, что они говорят о деле Мэтри. Нет, нет, так больше продолжаться не может, надо взять себя в руки. Но почему, собственно, Грэхэм не узнает его? Спротт не спеша принялся за чай, время от времени поглядывая на коллегу.

Грэхэм, по его мнению, был человек не без странностей, способный на самые неожиданные и нелепые поступки. Сын приходского священника, он еще мальчишкой был принят стипендиатом в Винчестер. Из этой прославленной школы, наложившей свой неповторимый отпечаток на манеры и знания, им усвоенные, Грэхэм перешел в Оксфорд. Через год после того, как он получил право адвокатской практики, скончался его отец, оставив ему скромный годовой доход в двести фунтов. Сразу после похорон Грэхэм уехал за границу и в течение пяти лет вел там кочевую жизнь. Часть этого времени он был домашним учителем у мальчика-австрийца, больного туберкулезом и потому вынужденного жить в Тирольских горах. Затем он странствовал по Европе, большей частью пешком, с вещевым мешком за плечами, живя зимой в горах Юра, а летом в Доломитах. Он любил бродить по горам и однажды умудрился за один день покрыть расстояние в пятьдесят две мили от Обервальда до Инсбрука.

Естественно, что эта внешне бесцельная жизнь внушала опасения его друзьям, но уже через год Грэхэм вернулся в Уортли, по-видимому здоровый духом и телом, и с полнейшей невозмутимостью, словно никогда и не уезжал, приступил к выполнению своих профессиональных обязанностей. Мало-помалу он обзавелся практикой, если и не очень обширной, то, во всяком случае, незаурядной. Поговаривали, что он обязан ей своими манерами и наружностью. Высокий, стройный, с темными, огненными глазами на бледном лице, он был неизменно благовоспитан и сдержан. Но под этой корректной внешностью жила горячая и неподкупная целеустремленность, на ней зиждился его внутренний мир, и она же снискала ему доброе имя. Фанатически честный, он был окружен плотной атмосферой неприступности, которая всегда сбивала с толку и тревожила сэра Мэтью.

Ему отлично помнилось, например, как однажды, во время званого обеда у него на Гроув-Квэдрант, он, зная, что Грэхэм любит искусство, но прежде всего желая похвалиться, увел его от остальных гостей – показать своего Констебла. Грэхэм держался весьма учтиво, но хозяин чувствовал себя оскорбленным равнодушием этого чудака к его сокровищам, точно это были подделки. Наконец он не выдержал и воскликнул:

– Ну что, старина, как настоящий знаток, вы, наверное, завидуете мне?!

– Нет, почему же… Я ведь могу видеть такие же картины, стоит мне пройти через парк в Городскую галерею.

– Но, черт возьми, это совсем… – разозлился Спротт. – В галерее же не ваши картины.

– Разве? – Грэхэм еще шире улыбнулся, повергнув сэра Мэтью в необъяснимое беспокойство. – Разве величайшие шедевры живописи не принадлежат нам всем?

Кровь бросилась в лицо Спротта при воспоминании об этом оскорбительном ответе. Меж тем игроки закончили партию в бридж, и что-то, на беду, толкнуло Спротта окликнуть Грэхэма.

Тот слегка заколебался, но все же подошел к столику Спротта.

– Выпейте со мной чашку чая, – с притворным радушием предложил Спротт. – Я здесь один.

– Я уже пил чай, – вежливо улыбаясь, ответил Грэхэм.

– Тогда посидите минутку просто так. Мы с вами редко видимся.

Все с тою же учтивой, но неодобрительной улыбкой Грэхэм присел на ручку пустующего кресла с другой стороны стола.

– Вот и отлично, – сказал сэр Мэтью, с показным аппетитом отправляя в рот ломтик поджаренного хлеба. – Я ведь, да будет вам известно, не кусаюсь. Вопреки тому, что обо мне говорят здесь, в клубе.

– Уверяю вас, – слегка удивленно, но вполне спокойно заметил Грэхэм, – насколько мне известно…

Спротт засмеялся негромко и все-таки громче, чем ему хотелось.

– Разве минуту назад вы не судачили обо мне вместе с вашими партнерами? Старого воробья на мякине не проведешь. – Спротт знал, что говорит лишнее, но что-то не позволяло ему остановиться. – Я недаром все эти годы упражнялся в логических умозаключениях. – Он замолчал, взял в руки чашку и отпил чая. – Видите ли, Грэхэм, человек не может достигнуть того положения, которого достиг я, без того, чтобы у его дверей не теснилась толпа клеветников, выжидая случая крикнуть: «Волк!», и достаточно какого-нибудь недоумка вроде Джорджа Берли, чтобы подать им знак. Разве я не прав?

– Я видел только краткий отчет в «Курьере», – медленно произнес Грэхэм, – и не придал ему значения.

– Это же просто наглая и беззастенчивая погоня за рекламой. Никто понятия не имел о том, что произойдет, пока не поднялся Берли. Министр был в ярости. В этот же вечер у одного из Анкастеров состоялся раут. Жена Берли была там и заявила во всеуслышание: «Я всегда знала, что Джордж – дурак, но думала, что у него достанет ума не разрывать эту навозную кучу. В жизни не слыхивала о таком идиотизме! Говорят, его кандидатуру не выставят на выборах».

Молчание. Грэхэм по-прежнему смотрел в пол, но наконец сказал:

– Возможно, Берли действовал из наилучших побуждений. Так или иначе, но, думается, лучше быть дураком, чем мошенником. – Он взглянул на часы. – Прошу прощения, я должен идти. – Он поднялся и с учтивым поклоном направился к двери.

Спротт, с потемневшим лицом, налил себе еще чашку чая, но ощутил только вкус горечи во рту. Разговор не принес ему удовлетворения, а в поспешном уходе Грэхэма он усмотрел лишь новое оскорбление. Лицо его стало жестким, гнев и возмущение обуяли его. Но разве в прошлом он не справлялся с куда большими трудностями, не подавлял в самом зачатке и более злые умыслы?

При воспоминании о своих триумфах он инстинктивно расправил плечи, нижняя губа выпятилась, нечто от его судейского обличья проступило в нем. Как досадно, что на мгновение им овладела слабость. Неужели его огонь угасает? Может ли быть, что он спасует теперь, уже на пороге парламента, когда до величия рукой подать… Нет, тысячу раз нет!

Преисполненный решимости и твердости, он вышел из клуба. Швейцар, распахнувший перед ним дверь, добродушно пробормотал что-то насчет погоды. Спротт с нарочитой невежливостью ничего ему не ответил. Он сел в такси и коротко приказал шоферу везти себя в Гроув-Квэдрант.

Он отпер дверь и удивился: жена быстрым шагом шла ему навстречу через холл. Она его поцеловала, помогла ему снять пальто.

– Мэтью, дорогой мой, в библиотеке тебя дожидается какой-то молодой человек. Не поговоришь ли ты с ним до обеда?

Он поднял брови. Злой укор уже вертелся у него на языке. Позволить кому бы то ни было вторгнуться в его дом – значило нарушить запрет. Но он обожал жену и потому смолчал. Только склонил голову и прошел в библиотеку.

Глава 28

Она была очень хороша, эта библиотека, с пушистым ковром кремового цвета, множеством книг и прекрасными гравюрами на стенах. Недвижный, как изваяние, Пол дожидался там уже более десяти минут. Жена сэра Мэтью, красивая женщина лет сорока, несколько бледная и хрупкая, в мягком сером платье, сама провела его сюда. Он понял, что она принимает его за кого-то из подчиненных своего мужа.

– Надеюсь, вы не принесли еще работы для сэра Мэтью, – проговорила она со своей тихой улыбкой.

Затем предложила ему рюмку ликера и печенье, а когда он отказался, снова улыбнулась и вышла из комнаты.

В библиотеке было очень уютно. Минуту спустя наверху раздались звуки рояля. Кто-то играл Седьмую прелюдию Шопена, медленно, с ошибками. Это, безусловно, не была игра взрослого человека. Вскоре до его слуха донесся смех и ребячьи голоса. Музыка жестоко бередила душу Пола. Он думал о хозяине этого прекрасного дома, о его прелестной жене и смеющихся дочерях. И о другом – брошенном в сырой каменный мешок. Полу становилось невмоготу сидеть и ждать. Но вот подъехала машина. Он знал, что это Спротт, и сел еще прямее. Он готов встретиться с ним лицом к лицу. Парадная дверь отворилась и снова захлопнулась. В холле раздались голоса. Через минуту приоткрылась дверь библиотеки.

Пол сидел не шевелясь, когда вошел сэр Мэтью. Взглянул на вошедшего, но не сказал ни слова. Секунду-другую царила мертвая тишина. Спротт надулся, точно индюк.

– Как объяснить ваше вторжение? – Он был вне себя от гнева, но не только гнев, что-то еще промелькнуло в его глазах; Пол сразу понял, что Спротт узнал его. – Вы не имели права приходить сюда. Здесь мой дом, а не моя канцелярия.

Это замечание все раскрыло Полу. «Этот человек не имеет права требовать обвинительных приговоров», – подумал он.

Кристальная ясность воцарилась в его мыслях. И он медленно произнес:

– Вопрос, который так долго ждал разрешения, не может не стать неотложным.

Вены набухли на лбу того, кому он это сказал. Спротт не пытался приблизиться к Полу и продолжал стоять в дверях. Но вот он облачился в обычное свое достоинство, как актер вошел в давно заученную роль.

– Не стану отрицать, что еще несколько месяцев назад меня поставили в известность о том, что вы существуете и чем занимаетесь в этом городе. Вы сын человека, отбывающего пожизненное заключение, и вы прилагаете все усилия, чтобы навести тень на дело, слушавшееся пятнадцать лет назад.

– Это дело до конца не выяснено, – возразил Пол. – Теперь выявлены новые обстоятельства, и они должны быть рассмотрены.

На мгновение гнев с такой силой овладел сэром Мэтью, что оттеснил шевельнувшееся было сомнение.

– Не сходите с ума, – сказал он. – Через пятнадцать лет это было бы противозаконно. Вы своим чертовым приставанием добились того, что петиция о пересмотре была передана министру внутренних дел, и он ответил на нее категорическим отказом.

– Но у вас нет права отказывать, – возразил Пол. – Вы были обвинителем в этом деле. Ваша прямая обязанность проследить, чтобы справедливость была восстановлена. Вы сами сочли бы необходимым принять известные меры, если были бы убеждены в невиновности моего отца.

– Но я в ней отнюдь не убежден! – почти прокричал Спротт.

– Если вы выслушаете новые данные, то убедитесь. Самое малое, что вы обязаны сделать, – это подвергнуть официальному разбору новые факты.

Ярость, душившая Спротта, перехватила ему горло, лицо налилось кровью. Но усилием воли он овладел собой. И заговорил убийственно холодным тоном:

– Я действительно должен просить вас уйти. Вы сами не понимаете, о чем хлопочете… Существуют определенные технические трудности, нелегко привести в действие сложную машину закона, да и последствия тут могут быть самые неожиданные. Вы, как малый ребенок, хотите разрушить огромное здание только потому, что вам померещилось, будто в фундаменте плохо положен один кирпич.

– Если фундамент подгнил, здание неминуемо рухнет.

Сэр Мэтью не удостоил Пола ответом. Губы его растянулись в зловещей улыбке. Но в маленьких глазах, когда он, вытянув шею, искоса смотрел на Пола, тот снова прочел тяжелое предчувствие, снова увидел неприметную трещину и понял наконец: именно потому, что Спротту нужно во что бы то ни стало скрыть этот изъян, он никогда и ни при каких обстоятельствах не согласится на пересмотр дела. И все же… он, Пол, обязан напомнить ему еще об одной, последней возможности.

– Если приговоренный к пожизненному заключению уже отсидел в тюрьме пятнадцать лет… разве по-человечески… нельзя сократить ему срок наказания?

Выпученные, налившиеся кровью глаза сэра Мэтью все еще были устремлены на Пола.

– Министр внутренних дел уже высказался по этому поводу, – отрезал он.

– Но не вы, – задыхающимся голосом настаивал Пол. – Ваше слово, сказанное в соответствующих инстанциях, возымеет решающее действие. Одно только слово… намек на возникшие в последнее время сомнения…

Сэр Мэтью покачал головой – беспощадно и бесповоротно снимал он с себя всякую ответственность.

По-прежнему стоя спиной к двери, он толкнул ее рукой и открыл.

– Уйдете вы наконец? – Застывшая усмешка и сейчас искажала его лицо. – Или я должен приказать вас вывести?

Полу раз и навсегда уяснилась тщетность его попытки. Ничего этот человек не сделает, даже слова о прощении не скажет. Замкнувшись в своей гордости, он знать не знал ни о чем, кроме своего достоинства, своего положения в обществе, своего будущего. Любой ценой все это должно быть сохранено.

Слепая ярость охватила Пола, ярость и безрассудное отчаяние затуманили его разум. Касл был прав! Его отец, Сванн, он сам, каждый, кто попадался на пути Спротта, – всех сметала ненасытная гордость этого человека. Теперь остается только одно. Он поднялся. Ноги и руки у него были как чужие. Он двинулся по направлению к дородному человеку, там, у дверей.

– В последний раз… – невнятно проговорил Пол; ему трудно было дышать.

– Нет!

Руку Пол держал в кармане и все время, пока он говорил, его рука сжимала револьвер. Он уже не был холодным на ощупь… Жар человеческой руки согрел его… Револьвер стал как бы частью тела Пола. Его палец уже лег на курок, он ощущал тугую пружину.

Даже вынимать револьвер из кармана не надо, он и так направлен на Спротта, ничего не подозревающего актера, лжеца. Вот он стоит, не глядя на Пола, исполненный непреклонного чувства собственного достоинства. Пол уже почти рядом с ним, какие-нибудь два фута разделяют их. Он замечает, как округло выпячивается раскормленный живот Спротта. Прямо в него направлен револьвер. Ни малейшего страха Пол не испытывает. Он закрывает глаза, тело его напряжено, губы полуоткрыты, словно в экстазе, словно все его существо объято пламенем неодолимого физического желания. И вдруг конвульсивная дрожь сотрясла его тело, режущая боль возрождения. В муках пришел он в себя, разум его просветлел. «Я этого не сделал, – думал он, словно вдруг прозрев. – Не сделал». Они объявили убийцей его отца. Они и из него, видно, хотят сделать убийцу. Его пальцы, сжимавшие револьвер, разжались. Пол открыл глаза, устремил невидящий взгляд на Спротта. Пол задыхался, как после стремительного бега. Не мог выговорить ни слова. Но, когда его взгляд встретился с глазами врага, еле заметная улыбка затрепетала у него на губах и все его лицо озарилось странным светом. Покуда помертвевший Спротт в изумлении смотрел на Пола, тот, едва не задев его, прошел к двери и вышел из дому.

На улице в прохладной тьме, под звездным небом, слезы так и брызнули у него из глаз. Тихим торжествующим голосом он проговорил:

– Я этого не сделал. Господи, благодарю тебя, я этого не сделал!

Часть вторая

Глава 1

Три недели назад, когда управляющий «Бонанзой» уволил Пола, Лена, испуганная и потрясенная, наблюдала за их стычкой. Волнение ее уже немного утихло, когда она вечером пришла к Полу. Она говорила с ним, передала ему просьбу мистера Прасти, что, видимо, его обрадовало. Ей хотелось думать, что она помогла ему. Но время шло, она больше его не видела, и жизнь стала казаться ей пустой и тусклой, В конце недели Харрис пригласил другого пианиста – на сей раз это была молодая женщина, – и звуки музыки вновь долетали до кафетерия. Ах, но что толку! Это была хорошая музыка, но не та. И тяжесть по-прежнему давила грудь Лены. Она чувствовала, как снова погружается в жалкое, подавленное состояние.

Сказав Полу, что она была вполне довольна своим положением в отеле «Герб графства», Лена сказала сущую правду. Астбери – очаровательный старинный городок, заслуживший известность руинами аббатства, множеством белых с черным домов Елизаветинской эпохи и очень интересными римскими земляными валами; городок этот живописно расположился в излучине реки Трент и весной и летом был чем-то вроде курорта или дачного места. Первоклассный отель «Герб графства», принадлежащий отставному офицеру, некоему Прентису и его супруге, всегда был полон любителей-рыболовов и туристов с юга. И сам городок, и работа там вполне устраивали Лену – виды на будущее перед ней открывались неплохие, и вдобавок она знала, что к ней хорошо относится весь персонал отеля. Раз в две недели, по субботам, после двух часов, Лена не работала. И как же приятно было сесть в поезд, идущий в Уортли, а потом бродить по тамошним улицам, любуясь огромными витринами универсальных магазинов, где выставлено такое множество вещей, великолепных и удивительных для выросшей в деревне девочки. В пять часов она, всегда в одиночестве, пила чай в «Зеленом фонаре», уютном маленьком кафе, которое однажды заприметила на Леонард-сквер, а в шесть, разрумянившаяся, оживленная, со скромными покупками в руках, уже ехала обратно в Астбери. От вокзала до отеля надо было пройти изрядное расстояние – больше двух миль по извилистой лесной дороге вдоль реки, но это не смущало Лену: в детстве она часами бродила по болотам Слискейла.

Однажды в субботний вечер – лето было уже в разгаре – Лена, как всегда веселая и довольная, приветливо кивнув контролеру у выхода с перрона, быстрым шагом пошла домой, в отель. Луна пряталась за грядой облаков, и дорога тонула во мраке. Мрак был душный, тяжелый, полный шорохов невидимого леса и назойливого гудения ночных насекомых – застойная тьма джунглей. На этот раз даже Лена почувствовала, как она давит, ей стало казаться, что кто-то идет за ней. Она подумала о разнузданной компании молодых людей, которые только что ехали с ней в одном вагоне. Вопреки своему обыкновению Лена то и дело оглядывалась. Когда что-то зашелестело и хрустнуло на дороге за ее спиной, она вздрогнула, ускорила шаг, чуть ли не пустилась бежать. Но немного дальше, на самом темном повороте дороги, чья-то рука схватила ее за шею. Она закричала. Эта же рука грубо зажала ей рот и задушила крик. Лена боролась отчаянно, изо всех сил своего юного тела, но тщетно. В шайке, напавшей на нее, было пятеро головорезов. Брошенная наземь, она ударилась головой о камень. И хорошо еще, что потеряла сознание.

Есть поступки, о которых лучше не распространяться, – они хуже скотства. Но существует известная последовательность в преступлении, преемственность случая и обстоятельств, связующая события, даже годами отделенные друг от друга. О страшной беде, постигшей Лену, здесь нельзя умолчать, потому что она имела прямое касательство к делу Мэтри, и, не случись ее, дело Мэтри никогда бы не разрешилось. Со стоном придя в себя, Лена попыталась понять, что произошло, ноги ее не держали, она снова упала. Наконец, с рассеченной щекой, шатаясь, она побрела в отель.

Весь персонал был потрясен внезапным и диким нападением. На розыски преступников были посланы целые отряды. Но обнаружить их не удалось. Видимо, это были не местные парни, а хулиганье из Ноттингема, наводнившее эти края по случаю ярмарки. Майор Прентис и его жена с редкостным добросердечием отнеслись к Лене. Когда первое потрясение миновало и она была уже в состоянии передвигаться, они стали настойчиво ее уговаривать взять длительный отпуск, конечно за их счет, прежде чем снова приступать к работе в отеле. Но и то и другое было неприемлемо для Лены. Она не могла больше выносить эту нескрываемую жалость, эти исподтишка бросаемые на нее сочувственные взгляды, заботу и внимание, какими ее окружали. Она знала, что здесь ее карьера закончена. К тому же была и другая причина, заставившая ее устремиться прочь. Лена хранила стоическое молчание, блюдя свою тайну: она сделала страшное открытие, что у нее будет ребенок.

В то время в отеле жил некий Данн, человек молчаливый и не слишком обаятельный; он регулярно наезжал в Астбери, так как любил ловить на муху серебристую форель, которая, по слухам, осенью в изобилии шла по реке. Среди прочих занятий Данна привлекало изучение человеческой психологии и в перерывах между своими явно неудачными атаками на форель он изучал Лену.

Хотя он и внушил себе мысль, что ни одна женщина не может произвести на него впечатление, тем не менее он с несказанным восхищением наблюдал за этой молчаливой и упорной, мужественной женщиной, которая так старалась с честью выйти из ужасного положения, а главное – с таким спокойствием и терпением пыталась побороть приступы истерии, овладевавшие ее израненной свободолюбивой душой. Когда он грезил, сидя у реки, подставляя свою лысину ласковым солнечным лучам, ему казалось, что он должен написать книгу о Лене, но он не умел писать книги и боялся, что ничего хорошего из этого не выйдет. И все же он сумел угадать, чего жаждет раненый дух Лены – скрыться, отречься от себя самой, от всех, кто когда-либо знал ее. Без лишнего шума он устроил так, что Лена смогла уехать в Уортли, к некоей миссис Хэнли, его старинной приятельнице, на которую, в этом он не сомневался, вполне можно было положиться. Данн не был богатым человеком, и к тому же на руках у него была семья. Однако в силу особых свойств своего характера он не оставил Лену в беде, когда все те милые люди, что изливали на нее бальзам добросердечия и бросались подкладывать ей под спину подушки на террасе отеля, давно уже забыли о ней.

Он взял на себя заботу и попечение о ее родах, которые оказались трудными и опасными. Ребенок, родившийся глухим, прожил, на свое счастье, всего несколько недель. Но прошли еще месяцы, прежде чем Лена, разбитая физически и нравственно, была в состоянии вернуться на свою квартиру, к миссис Хэнли.

Данн не стал устраивать Лену на работу. Теперь, когда самое страшное осталось позади, ей необходимо было вновь обрести почву под ногами. А потому, когда ей наконец предложили место в кафетерии магазина «Бонанза», он не стал ее отговаривать. Одобрительно кивнул – и все. По дороге на службу он частенько захаживал туда выпить чашечку кофе и посмотреть, каковы успехи его подопечной. По обыкновению внешне бесстрастный, он с интересом наблюдал за тем, как в ее душе начинается борьба за возрождение. Данна забавляло то, что Лена смотрит на тяжелую работу как на верное средство от тоски.

И сейчас она прибегла к этому же противоядию в борьбе с одолевавшей ее печалью. Придя домой из магазина, Лена надевала халат и молча, с решительным видом принималась скрести и натирать пол, стирать оконные занавески, чистить графитом каминную решетку, надраивать медные ручки – словом, трудилась над своими двумя комнатами, покуда они не начинали сиять.

Однажды вечером она пришла домой и растерянно огляделась вокруг: делать было совершенно нечего, не осталось ни пылинки, на которую можно было бы ополчиться. С горя она пошла вниз, во владение миссис Хэнли, и стала печь пирог. Покончив с этим, посидела в гостиной у своей хозяйки, послушала последнее письмо Джо, ее супруга, который отплыл из Тампико и в следующий понедельник должен был прибыть в порт Тилбери. Но ей никак не удавалось сосредоточить свое внимание на новостях, сообщаемых механиком.

– В чем дело, Лена? – осведомилась миссис Хэнли. – Вы на себя не похожи. Вот что значит работать с утра до ночи.

– Это пустяки, – постаралась улыбнуться та.

– Нет, у вас в лице ни кровинки. Просто не знаю, как вас тут бросить одну. До чего глупо, что Джо остается на судне во время ремонта… А потом у него еще будет целый месяц отпуска.

– Не волнуйтесь: со мной ничего не случится. А вы славно проведете время в Лондоне.

– Так-то оно так… Я всегда хотела туда съездить. Тем более что пароходная компания оплачивает нам гостиницу на весь месяц. И все же… Обещайте мне немножко последить за собой.

– Обещаю… Завтра я обязательно отдохну. Ведь в субботу у меня свободный день.

Но суббота не внесла никаких изменений в душевное состояние Лены. Утром, после того как она отвезла на вокзал миссис Хэнли, ее охватило чувство мучительного одиночества, и, сама не зная, как это случилось, она пошла не той дорогой, которой ходила обычно, когда гуляла по выходным дням. Оказавшись у входа в Ботанический сад, Лена очень смешалась и жестоко себя осудила.

«Ну что ж, – впрочем, тут же подумала она, хотя и не очень была довольна своей слабостью, – раз уж я пришла, надо войти. Сегодня здесь по крайней мере мало народу».

Она прошла через широкие ворота по аккуратно расчищенной дорожке и направилась в противоположную сторону той, где они гуляли с Полом. Добрый час она старалась побороть желание войти в оранжерею, но под конец все же зашла.

Очутившись в изящном стеклянном домике перед стройным апельсиновым деревцом, возле которого они тогда стояли вместе, Лена почувствовала, как сердце ее тяжко забилось. Она торопливо прижалась лицом к ветке с восковыми пахучими цветами, затем повернулась и вышла.

Вечером, раздевшись, она вдруг увидела свое нагое тело в зеркале на туалетном столике, увидела следы, оставленные беременностью, в виде голубоватых прожилок на белой коже.

Охваченная отвращением к себе, Лена словно окаменела, а потом вдруг ударила себя по щеке, на которой еще виднелся шрам.

– Нечего с ума сходить, – пробормотала она. – Толку от этого не будет… Никогда!

Она выключила свет и в темноте крепко сомкнула веки.

Но всей ее решимости недостало, чтобы подавить волнение. Оно было сильнее ее, и под конец она со стыдом поставила крест на этой бессмысленной борьбе. Назавтра Лена пошла на Пул-стрит, где жил Пол, позвонила и осведомилась, дома ли он.

Миссис Коппин, прищурившись, оглядела ее.

– Он выехал, – ответила она.

На мгновение у Лены остановилось сердце. Но она не отступила.

– Куда?

– Понятия не имею! Вам, верно, будет интересно узнать, что за ним приходили из полиции. Мне пришлось оставить у себя его чемодан в уплату за квартиру.

Пауза. В уме Лены созрело решение.

– Если я заплачу за него, вы разрешите мне забрать чемодан?

Миссис Коппин задумалась. Имущество Пола вряд ли чего-нибудь стоило, и она никогда не надеялась хоть пенни за него выручить. Сейчас подвернулся благоприятный случай. Упускать его и задавать вопросы, право, не стоит. Она кисло пробормотала что-то в знак согласия и, не затворив дверь, пошла в дом.

Раскрасневшаяся, с видом заговорщицы, Лена принесла домой выкупленный ею помятый коричневый чемодан. В нем было только немного старой, изношенной одежды. Она выстирала и выгладила рубашки, заштопала носки, вычистила фланелевые брюки, аккуратно загладила складки. И даже сунула в боковой карман несколько шиллингов. Проделывая все это, она почувствовала облегчение, но, когда наглаженные, починенные вещи опять были сложены в чемодан, на душе у нее не стало лучше… В ней неуклонно крепла уверенность, что с Полом стряслось несчастье.

Назавтра в «Бонанзе» она услышала о нем. Когда Лена вошла туда, Нэнси Уилсон со смаком о чем-то рассказывала другим продавщицам. Все столпились вокруг нее, и даже Харрис стоял поблизости – очень уж пикантные новости она сообщала.

– Честное слово, – тон у Нэнси был в высшей степени патетический, – я прямо обмерла от удивления. Иду это я в кино со своим кавалером и вдруг вижу: он тащит на себе щиты с афишами… Я его даже не сразу узнала, так он изменился – худой-худой, растрепанный, настоящий оборванец, без пальто даже. «Постой-ка минутку, Джордж, – говорю я своему ухажеру. – Вон того человека я знаю». Я остановилась и стала смотреть, как он вместе с другими беднягами тащится в этой цепочке. Ну конечно же, это был Пол! Вдруг он заметил меня, отвернулся и пошел быстрее.

Вся маленькая аудитория дружно заахала. Лена ощутила внезапный приступ слабости.

– Нет, надо было вам его видеть! – Нэнси закатила глаза. – Он человек конченый!

– Я всегда говорил, что ничего хорошего из него не выйдет, – со всезнающим видом подвел Харрис итог «конференции». – Я кое-что разузнал о нем в полиции. Ну а теперь идите по своим местам.

Тут последняя способность к сопротивлению оставила Лену. Она отдавала себе отчет в своем безрассудстве, знала, что готовит себе беду и горе. Но ничего с собой не могла поделать. Она, уже не таясь, начала искать Пола. Каждое утро, идя на работу, и каждый вечер, возвращаясь домой, она выбирала окольные пути, без устали бродила по самым захолустным улицам, настороженно высматривая его печальную фигуру. В свободное время она часами поджидала его у вокзалов. Но его нигде не было.

Глава 2

Пол вышел из дома Спротта и вслепую побрел по затихшим улицам. Ночь была холодной и ясной, дул пронзительный ветер, и легкое дыхание мороза уже чувствовалось в воздухе. И хотя Пол совсем обессилел, одна мысль прочно засела в его мозгу. Очутившись наконец возле канала, он вытащил из кармана револьвер и со вздохом облегчения далеко швырнул его в маслянистые воды. Глухой всплеск отдался у него в ушах. Тупо смотрел он, как в лунном свете расходятся и убывают темные круги. И лишь когда исчезла последняя рябь, повернулся и пошел прочь.

В это самое мгновение часы на Уэйр-стрит пробили одиннадцать. Их гулкий бой почти совсем отрезвил его. Несмотря на сумятицу в мыслях и смертельную усталость, он вдруг понял, что в кармане у него нет ни гроша, и стал раздумывать, где провести ночь. Мало-помалу ему стало ясно, что есть лишь одна возможность – та, которой пуще всего страшился Джерри и другие обитатели ночлежки. Он должен выспаться. А в городе было место, известное под названием Арки, – единственный, не считая кладбища, уголок, где в силу какого-то неписаного закона бездомные могли спокойно «отсыпаться». Пол медленно побрел по направлению к злосчастным Аркам, сознавая, что рухнул последний шаткий оплот его респектабельности. Теперь он уже по ту сторону рубежа.

Поблизости от Арок – двух темных выемок между опорами железнодорожного моста, по которому шли поезда в Мидлендс, – находился канал. Когда Пол добрался туда, оказалось, что нашлись и другие горемыки, которые уже устроились там на ночлег. Подняв воротник пальто и засунув руки в карманы, Пол уселся в сыром сумраке подле круглого железного столба. Холод пронизывал его до костей. Силясь побороть дрожь, он закрыл глаза и тревожно, урывками, продремал всю ночь. В угрюмой серой дымке настал рассвет, и поезд прогрохотал по мосту над головами бездомных. Скорчившийся, продрогший, Пол едва поднялся на ноги и, спотыкаясь, сделал несколько шагов. Его мутило, желудок настойчиво и болезненно требовал пищи, но у него не было денег даже на грошовую булочку. Инстинктивно он пошел в сторону «Лейнсской рекламной компании», но, наткнувшись на закрытые ворота, повернул к вокзалу на Леонард-сквер. Проторчав весь день у подъездных путей и наслушавшись ругани и поношений профессиональных носильщиков, он заработал десять пенсов. На ужин и на ночлег этого было недостаточно. В ближайшем рабочем кафе он заказал колбасу с толченой картошкой – отвратительно приготовленное жирное месиво. Оно камнем легло у него в желудке, вызвав острую спазматическую боль. С трудом волоча ноги, он отправился обратно под Арки. На следующее утро хлынул проливной дождь. Опять идти на вокзал Пол был не в состоянии; он бродил по улицам, ища, где бы укрыться от ливня. Он смертельно устал, но в этом большом городе ему негде было присесть, разве что на мостовой. Под конец он набрел на бильярдное заведение и там, наверху, в насквозь прокуренном зале, освещенном зеленоватым светом ламп, нашел пристанище. Правда, только временное. После того как он вяло пронаблюдал несколько партий, не выказывая поползновения сыграть, к нему подошел служитель и попросил покинуть заведение.

Очутившись снова на улице, Пол помнил лишь одно: надо двигаться. Для чего, собственно, – об этом он не думал.

Под вечер он оказался у отводного канала, черного и мрачного, с небольшими фабриками и кирпичными заводами по берегам. Пола окликнули с какой-то баржи и попросили подержать канат, пока команда управится с механизмом примитивного шлюза. На барже возле кабины стояла немолодая женщина с приветливым лицом и жарила на печке яичницу с беконом. Возможно, она догадалась о положении Пола. Когда он отпустил канат и баржа медленно двинулась дальше, она протянула ему ломоть хлеба с большим куском горячего бекона.

Это материнское участие и исполненный жалости взгляд, который она бросила на него, болью отозвались в душе Пола. Внезапно его охватило желание вернуться домой, вернуться к нормальной жизни добропорядочного человека. Но он тут же поборол этот порыв. Никогда он не отступится, никогда и ни за что! Насквозь промокший, он двинулся обратно в город, к Аркам.

Для Пола наступила пора, такая сумрачная и тяжкая, что время от времени, когда сквозь эту муть до его сознания доходило, в каком положении он находится, он содрогался и растерянно спрашивал себя, неужели это так. Полностью завися от случайно заработанных грошей, он иногда целыми днями сидел без еды. Память порой изменяла ему, и тогда он ходил как потерянный. В этом лунатическом состоянии Пол не помнил, кто он, а вспомнив, испытывал безрассудное желание остановить прохожих и доказать им, что он – это он. Иногда же он видел не людей, а только их расплывчатые очертания и, натолкнувшись на кого-нибудь, долго бормотал извинения. В этом бреду он не мог отделаться от ощущения – и это был скорее мираж, чем уверенность, – что за ним следят. Все время ему виделось лицо сержанта Джаппа, наблюдавшего за ним из какого-нибудь темного угла. Джапп не сводил с него глаз и ждал, тупо и враждебно ждал неотвратимого конца. И с трудом шевеля мозгами, Пол удивлялся, почему он еще не арестован. Платье его было грязным, башмаки промокли, он уже давно не брился. Нестриженые волосы доходили до воротника, глаза смотрели тупо, без всякого выражения. Время от времени он недоуменно спрашивал себя: неужели можно умереть с голоду в этом большом процветающем городе? Существует, конечно, благотворительность, и, вконец сломленный, забыв о гордости, он прибег к этому последнему средству. Однажды, уже в сумерках, поплелся он в восточный угол Хлебного рынка. Там, в маленьком закоулке между трамвайными путями, стоял обыкновенный вагончик, вернее, фургон на колесах, с жестяной трубой и откидным оконцем, вокруг которого уже толпился голодный люд. Ровно в пять часов откидное окно было превращено в прилавок, за ним виднелось вполне современное кухонное оборудование. Человек в белом фартуке выдавал каждому по очереди миску супа и ломоть хлеба, пропитанный жиром. Когда и Пол наконец получил свою порцию, горячий суп разжег животворный огонь в его жилах. Он с жадностью проглотил хлеб и молча удалился. В окружающем мраке, в этой ненужной, но неистовой борьбе за то, чтобы выжить, благотворительная столовка сделалась единственной целью, так сказать, фокусом его существования. Каждый вечер, в хорошую и дурную погоду, он молча присоединялся к стоявшей в ожидании веренице людей. Они не разговаривали друг с другом – они просто ждали. И, покончив с пищей, так же молча расходились, исчезали в темноте. Приблизительно через неделю, а именно в среду вечером, к служителю в белом фартуке присоединился человек лет пятидесяти, высокий, прямой, весь в черном, почти пасторского обличья, с темными глазами и со слабой, впрочем, доброй улыбкой. Пол тотчас узнал в нем Еноха Освальда и только тут понял, что все это время ходил в «Столовую Серебряного Короля». И в самом деле, когда мистер Освальд снял черную шляпу с широкими полями, его волосы в свете керосиновых фонарей блеснули серебряной белизной, давшей ему прозвище Серебряного Короля, хорошо знакомое всем нищим и бездомным, пользовавшимся его благодеяниями.

С обнаженной головой, с неизменной улыбкой, рассеянной и приветливой, он медленно проходил вдоль ряда своих нахлебников, на секунду останавливался перед каждым и, не глядя в лицо, молча вкладывал в руку бедняка блестящий новенький шиллинг. Когда Освальд приблизился, Пол, хотя и не поднимал головы, но почувствовал это по внезапно охватившему его волнению. В первую минуту он не испытывал ничего, кроме благодарности. Но затем им овладело другое чувство, порожденное безнадежностью его положения, – глубокое и страстное желание заручиться поддержкой этого истинно доброго человека: раз он всей душой стремится протянуть руку помощи самым несчастным и отверженным, то уж, конечно, не откажется помочь и ему. Преданный Каслом, ввергнутый в трясину людского вероломства, загнанный и всеми покинутый, он – видит Бог! – нуждался в такой помощи и поддержке!

Желание заговорить, открыть душу, рассказать о трагическом положении, в какое он попал, властно завладело Полом. «Какой случай!» – думал Пол, замирая. За долгие часы мучительных раздумий он пришел к выводу, что одна только Бёрт может раскрыть тайну убийства. Бёрт все знала – это не подлежало сомнению. И она – здесь, недалеко, живая, реальная, а все остальное – мираж, тени, затерянные во мраке лет. И вот сейчас рядом с ним стоит человек, который в силу своего общественного положения и влияния может скорее, чем кто-либо другой, заставить заговорить эту несчастную. И конечно же, в том, что он, Пол, так низко пал, а потому и произошла эта встреча, было своего рода предопределение, так сказать, перст судьбы.

Внезапно у него потемнело в глазах. Слишком велико было напряжение для его ослабевших, истерзанных нервов. Спазм сдавил ему гортань, слова замерли на языке, он даже губ не мог разжать. Когда головокружение прошло, благотворитель уже исчез. Пол проклинал себя за злополучную слабость. Пойти домой к Освальду он, конечно, не посмеет. Но служитель сказал ему, что босс приходит сюда каждую среду под вечер, и Пол, как ни был убит и расстроен, сообразил, что упущенный случай вновь представится ему на следующей неделе. Серебряная монета, оставшаяся у него в руке, казалась ему талисманом.

Нелегко было прожить последующие дни. К концу недели сильно похолодало. Туманы поднимались с болот и душной мглой нависали над городом. В этих непроходящих угрюмых сумерках воздух был пропитан сернистыми испарениями. У Пола появился сухой, лающий кашель. В минуты, когда сознание его прояснялось, он начинал понимать, что дальше так продолжаться не может.

Но затем настала среда, и в нем ожили надежды. Он раньше времени отправился на Хлебный рынок и занял место среди пришедших первыми за едой. Тьма надвинулась мгновенно. Зажглись керосиновые фонари, откидное окно открылось. Дожидаясь, когда начнут выдавать пищу, Пол внезапно почувствовал, что кто-то стоит подле него. Но нет, это был не Серебряный Король: Пол не ощутил живительного волнения. Помедлив секунду, он поднял голову и увидел рядом с собою Лену Андерсен.

Глава 3

Да, это Пол! Он действительно рядом с ней, но так изменился, что у Лены слезы выступили на глазах.

– Ах, Пол, это вы? – Она сделала вид, что встретила его случайно.

Бледный как смерть, он отвел глаза и ничего не ответил.

– Какая неожиданность! – запинаясь, продолжала Лена. – Давайте пройдемся немножко.

Помолчав, он сказал:

– Я должен подождать здесь.

– Чего же?

Он знал, что она не поймет, если он и скажет ей, а потому вяло ответил:

– Дело в том, что я получаю здесь ужин. Если я выйду из очереди, мне его не видать.

Безразличие, с каким он сделал это признание, вновь больно резануло Лену. Она сказала:

– Я сейчас иду домой. Пойдемте ко мне ужинать.

Он устало взглянул на нее. В ее глазах он прочел такое участие, что на сердце у него стало еще тяжелее.

– Ни к чему вам знаться со мной, – пробормотал он.

Она продолжала смотреть на него в упор:

– Пойдемте, Пол, прошу вас…

Он колебался, раздираемый на части своей слабостью и твердым решением дождаться Серебряного Короля. Опять он почувствовал дурноту. Взглянув на свои обтрепанные брюки и продранные башмаки, он пробормотал наконец:

– Не могу я в таком виде идти с вами по улицам. Оставьте меня сейчас… Я должен пробыть здесь еще с полчаса. Потом я приду к вам.

– Вы обещаете? – Дыхание ее участилось.

Пол кивнул. Лена еще раз с тревогой взглянула на него, затем медленно повернулась и ушла.

Он стоял понуро и даже не посмотрел ей вслед, и все-таки ее неожиданное появление среди моря безымянных, неведомых лиц влило в него новую надежду: кто знает, может быть, под конец все еще обернется к лучшему…

Пошел дождь, косой, безжалостный дождь английской зимы. Пол инстинктивно поднял воротник пиджака и, когда началась раздача супа и хлеба, осторожно протиснулся вперед: вот-вот должен появиться Енох Освальд.

Но видимо, Серебряный Король где-то задержался, и, когда Пол дошел до вагона-кухни, его все еще не было. На грани отчаяния, Пол вглядывался во все подходы к рынку.

Наконец, обернувшись к служителю, заметил:

– Сегодня босс что-то запаздывает.

– А он уже теперь и не придет. Разве что завтра, – ответил тот, с размаху ставя на прилавок поднос с полными до краев мисками. – Следующий!

Какое горькое разочарование! Пол возлагал такие надежды на эту встречу, что даже столь малая отсрочка расстроила его. Стоявшие сзади напирали, подталкивая его. Он не взял ни супа, ни хлеба. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем, бросив нерешительный взгляд на часы на крытом рынке, тупо побрел прочь, с трудом волоча ноги по склизкой мостовой.

Но Лена не ушла домой, она укрылась в подъезде на другой стороне улицы и, когда Пол свернул с Рыночной площади, нагнала его:

– Пойдемте, Пол.

– Если стать на принципиальную точку зрения, – пробормотал он, – вернее, перенестись в сферу чистой логики… Нет, я что-то ничего не понимаю…

Теперь она уже не на шутку встревожилась. Нерешительности ее как не бывало. Она взяла его под руку и потянула за собой. И Пол покорно побрел. За всю дорогу до Уэйр-стрит он не проронил ни слова, но Лена заметила, что его губы шевелятся, словно он говорит сам с собой. Раз или два он оглянулся через плечо.

Когда они вошли в дом и стали подниматься по лестнице, Лена еще больше побледнела, но держалась решительно.

На площадке перед дверью в гостиную она обернулась к нему:

– Сейчас будет ужин. – Хотя внутри у нее все дрожало, внешне она была спокойна. – Только сначала вам нужно переодеться.

Она провела его в ванную комнату, открыла горячую воду, принесла мыло, полотенце, его собственный бритвенный прибор, белье и одежду. Пристально и удивленно смотрел он на эти вещи.

– Чье это?

– Ваше, – поспешно ответила Лена. – Только сейчас ни о чем меня не спрашивайте. Приводите себя скорее в порядок.

Пока он мылся, она разожгла камин в гостиной, прошла в маленькую кухоньку, поставила на плиту две кастрюли и начала собирать на стол. Когда он вошел, выбритый, в фланелевых брюках и рубашке с отложным воротничком, ее приготовления были почти закончены. Молча она придвинула стул к столу, жестом пригласила его сесть и поставила перед ним чашку бульона.

Пол взял ее обеими руками и только тогда заметил ложку на скатерти, возле своего места; он погрузил ее в густой отвар и дрожащей рукой поднес ко рту. Когда в чашке ничего не осталось, Лена поставила перед ним тарелку с тушеным мясом. Он ел молча и сосредоточенно, не замечая, что она наблюдает за ним. Он был страшно худ, но куда более тяжелое впечатление производила мертвенная неподвижность его лица. Покончив наконец с едой, он вздохнул, поднял голову и тихо сказал:

– Я давно уже так не ел, очень давно.

– Вы лучше себя чувствуете? – спросила Лена, вставая, чтобы скрыть слезы, непрошенно навернувшиеся на глаза.

– Гораздо лучше. – И он поднялся, словно собираясь уходить; казалось, навязчивая идея – идти, идти – владела им…

Лена живо пододвинула его стул к камину. Когда он понял, что это для него, то сел, крепко сжал руки и уставился на огонь. Время от времени взгляд его с каким-то робким удивлением скользил по комнате, впитывая в себя уют этих четырех стен.

Убирая со стола, Лена все время наблюдала за ним, и лицо ее вдруг приняло решительное выражение. Конечно, в отсутствие хозяйки дома крайне трудно решить такой вопрос, но это ее не остановит. Она закончила мыть посуду, опустила закатанные рукава и вышла. Через десять минут она вернулась. Пол все еще сидел неподвижно, уставившись на огонь.

Внезапно почувствовав ее присутствие, Пол вздрогнул, вскочил на ноги:

– Мне пора уходить.

– Куда?

– К себе в отель.

– А где он?

Он попытался выдавить улыбку, но мускулы лица почему-то не послушались. Плечи его опустились, голова склонилась на грудь.

– Вы хотите знать где? Под Арками. Если туда не придешь вовремя, останешься без крова. – Короткий смешок потряс его. – Признаться, неприятное ощущение, когда струи дождя текут у тебя по спине.

– Нет, – объявила Лена. – Вы туда не пойдете.

– Но я должен идти. – Теперь он заговорил с горячностью. – Неужели вы не понимаете? Не могу же я всю ночь гранить мостовую? Дайте мне мое пальто! Если я прозеваю свое место, где, спрашивается, я буду спать?

– Здесь, – отвечала Лена. – Здесь вы будете спать. Я вам постелю на половине миссис Хэнли. У нее там есть свободная комната. И чем скорее вы ляжете в постель, тем лучше.

Она круто повернулась, повела его на площадку и распахнула дверь в комнату, где все уже было для него приготовлено. Красные шторы опущены, лампа зажжена, в камине теплился газовый огонек, с удобной кровати было снято покрывало.

Пол медленно протер глаза тыльной стороной руки, словно не в силах осмыслить, что это животворное тепло – для него.

– Подумать только, – ошеломленно и даже торжественно проговорил он, – ужин… и кровать. Какими словами выразить…

– Ах, Пол, – взмолилась Лена, и голос у нее дрожал, – не надо сейчас говорить… Ложитесь, отдохните.

– Хорошо, – согласился он. – Это и вправду будет… отдых.

Пока они стояли в дверях, внезапный порыв ветра струями дождя ударил в окна. Пол вздрогнул и чуть не расплакался, как дитя, при мысли о том, какая сырость и холод ждали его на улице. Отвернувшись, чтобы Лена не заметила судороги, пробежавшей по его лицу, он вошел в комнату и закрыл за собою дверь.

Глава 4

В комнате было уже светло, когда Пол проснулся. Несколько минут он лежал не шевелясь, стараясь понять, где он и что с ним, затем, услышав шаги за дверью, встал, быстро оделся и вышел в кухню. Лена уже приготовила завтрак и накрывала на стол. При его появлении она смешалась, краска густой волной залила ее лицо и шею. Она почти не спала эту ночь, думая о Поле, который наконец-то был так близко от нее, и в то же время упрекала себя за вольность, которую позволила себе в отсутствие хозяйки. И все же, как ни затруднительно было ее положение, интуитивно она чувствовала, что любой ценой должна удержать Пола здесь, вдали от улицы, ну хотя бы до возвращения миссис Хэнли. Она налила кофе, поставила перед ним яйцо и поджаренный хлеб и смотрела, как он ест. Он был молчалив, и она тоже считала уместнее не тратить лишних слов. Позавтракав, Лена без дальнейших разговоров, словно его пребывание здесь было чем-то само собой разумеющимся, ушла в «Бонанзу».

После ухода Лены Пол вернулся в свою комнату и, охваченный бесконечной усталостью, пробыл там почти все утро. Наконец-то после стольких мытарств у него появилась крыша над головой, позволявшая на какое-то время ощущать себя в безопасности, и он принялся размышлять.

Очутившись вне злополучных Арок, прилично одетый, сытый, он почувствовал, что мужество возвращается к нему, мозг его работал яснее, и он решил, что должен в конце концов собраться с духом и пойти к мистеру Освальду домой.

Ровно в четыре часа он вышел на улицу. До Порлок-Хилла путь был неблизкий, и ему пришлось несколько раз присаживаться на скамейку, пока он шел через парк. И все-таки приблизительно через час он уже добрался до мест, которых так долго избегал. Намереваясь пересечь Порлок-авеню, он столкнулся на углу с человеком, который в начинавшихся сумерках с любопытством поглядел на него, прошел мимо, потом вдруг остановился, повернул и зашагал обратно. То был Джек, официант из паба «Королевский дуб».

– Никак это вы? – не без удивления воскликнул Джек и добавил: – У меня есть кое-что для вас.

Его слова не вывели Пола из апатии. Он стоял и вяло смотрел, как тот рылся в своем потертом бумажнике.

– Ага, вот оно! – воскликнул Джек. – Я его таскаю с собой уже добрых две недели. Луиза Бёрт просила передать вам это письмо.

Тусклый взгляд Пола остановился на грязном конверте, который Джек достал из бумажника, и кровь вдруг быстрее побежала по его жилам. Он протянул руку и взял письмо. Теперь Джек с еще большим любопытством смотрел на него:

– Нельзя сказать, чтобы вы часто к нам заглядывали.

– Да, – ответил Пол. – Не часто.

– Плохи дела, а?

– Да нет, все в порядке. – Пол говорил машинально, не сводя глаз с конверта, и странное предчувствие вдруг шевельнулось в нем.

Наступило молчание. Джек переминался с ноги на ногу.

– Ладно, – наконец произнес он, – мне пора. Всего наилучшего.

Он опять бросил испытующий взгляд на Пола, пожал плечами и зашагал вниз по улице. Когда он скрылся из виду, Пол еще некоторое время постоял неподвижно в унылых сумерках. Несколько раз он провел языком по пересохшим губам. Потом, зажав в руке измятое письмо, торопливо пошел к ближайшему фонарю и вскрыл конверт. В неровном свете фонаря он прочитал:

Дорогой мистер красавчик!

Ты, видно, хотел из меня дуру сделать, мне теперь на тебя глаза раскрыли, так вот я тебя извещаю, заруби себе это на носу, что я выхожу замуж, по-правдашнему, в церкви, и не нуждаюсь больше в твоих ухаживаниях и в том, чего ты мне наобещал, благородный такой сэр. Мистер Освальд об нас позаботился и устроил, что мы с мужем в том месяце поедем в Новую Зеландию, точь-в-точь как он сделал и для моего друга Эда Коллинза, который был здесь до меня, я его, понятное дело, разыщу, когда приеду. Так что я теперь жить буду в новой стране, в довольстве и в роскоши. Воображаю, до чего ты разозлишься!

Твоя Луиза Бёрт.

Ты меня ни разу не надул. Мне тебя жалко.

Разочарованный Пол медленно оторвал взор от письма. В конце концов все оказалось сущей ерундой. И тем не менее странные мысли зароились в его мозгу. Полу казалось, что он парит в сумеречном свете между иллюзией и действительностью. Улица, мягко покачиваясь, уплывала куда-то вдаль. В ушах у него гудело и жужжало. И тут, словно его дух, спавший последнее время, отдохнув, снова набрался сил, все вокруг залил яркий свет. Завеса медленно раздвинулась.

Приподняв одно плечо, протянув руку к колеблемому ветром огоньку, Пол стоял и перечитывал письмо, злобное, дурацкое, насквозь пропитанное дешевым тщеславием обиженного судьбой существа. И одна фраза – насущно важная, исполненная страшного значения – выступала из него, словно начертанная огненными литерами: «…моего друга Эда Коллинза… здесь до меня…» Лицо Пола в полутьме улицы окаменело, застыло. Но глаза его сверкали, и жилки на висках учащенно бились.

Как же он раньше не подумал об этом? Хотя мозг его продолжал лихорадочно работать, он пытался успокоиться, пытался собрать воедино обрывки смутных мыслей. Луиза Бёрт двенадцать лет прослужила у Освальдов – факт сам по себе хотя и примечательный, однако ничего не доказывающий. Но этот же факт становится исключительно важным, если сопоставить его с тем, что вместе с Бёрт в доме Освальдов работал Эдвард Коллинз.

Да! Да! Как же случилось, что оба главных свидетеля по делу Мэтри оказались на службе в семье Освальд? Возможно, все объясняется филантропией. Но своеобразное все-таки добросердечие у этих Освальдов: женить своих слуг, а затем сплавлять их на край света. Нервы Пола были натянуты до предела, и его внутреннему взору вдруг представился Енох Освальд – высокий, с массивной головой, ушедшей в высокие, угловатые плечи, с темными глазами, благожелательно смотрящими из-под седых бровей. Неужели этот добрый человек может быть каким-либо образом причастен к делу Мэтри?

Почему так случилось, Пол сам не знал, но в этот миг он весь был поглощен одним из ряда вон выходящим воспоминанием – о голосе человека, разговаривавшего с Альбертом Прасти на темной лестничной площадке в тот день после снежной бури, о голосе хозяина дома на Ошо-стрит.

Как луч света среди тьмы, поразила Пола новая мысль. Он выпрямился, волнение его возрастало. Сегодня четверг – день, когда табачная лавка закрывается рано. Значит, Прасти почти наверняка дома. Сейчас около пяти часов. Пол инстинктивно расправил плечи и, не обращая внимания на дождь, двинулся в путь.

Глава 5

Двадцать минут спустя Пол уже стучал в дверь на втором этаже дома номер пятьдесят два по Ошо-стрит. Сначала никто не отзывался, но, когда он постучал вторично, из прорезанной в двери щелки для писем послышался голос Прасти:

– Кто там? Я никого не принимаю.

Пол быстро наклонился, чтобы Прасти мог увидеть его.

– У меня приступ астмы, – пожаловался Прасти. – И я только что лег. Приходите завтра.

– Нет-нет… Я должен сейчас же переговорить с вами… должен.

Пол решил не отступать, так что Прасти наконец, ворча, открыл дверь и впустил его в прихожую, жарко натопленную, пропитанную едким запахом жженого страмония. Прасти был без пиджака, в штанах и рубашке. Глядя на Пола, он тяжело, спазматически дышал, щеки у него побагровели, лицо приняло сердитое выражение.

– Какого черта вам надо?!

– Я не задержу вас и минуту, – торопливо сказал Пол. – Я только хотел спросить вас… – У него вдруг пересохло во рту. – Кто хозяин этого дома?

В тесной и слишком сильно натопленной прихожей тяжелое дыхание Прасти вдруг прервалось от удивления. Он уставился на посетителя:

– Да вы же слышали, я говорил с ним в тот день. Это мистер Енох Освальд.

Пол снова почувствовал слабость, его словно оглушили молотом. Он прислонился к стене:

– До меня как-то не дошло тогда, что это мистер Освальд.

– Тем не менее это так. Ему принадлежит вся Ошо-стрит, как прежде принадлежала его отцу… Он один из самых богатых и, кстати сказать, самых добрых домовладельцев в Уортли. Он ни разу за десять лет не повысил мне квартирной платы. И всегда вовремя производит ремонт моей квартиры.

– А квартира наверху… – Пол говорил странно сдавленным голосом, – тоже содержится в порядке?

– Ну конечно, – с теплой ноткой в голосе отвечал Прасти. – Это удивительно порядочный и обходительный человек. А какого черта вы меня расспрашиваете?!

– Просто так. Есть у вас еще ключ от верхней квартиры?

– Есть. И астма тоже есть. Ну, до свидания. Я не могу больше стоять здесь в одной рубашке.

Он попытался оттеснить Пола к двери.

– Еще минутку. Помните, вы говорили, что я мог бы осмотреть квартиру там, наверху. Так дайте мне, пожалуйста, ключ.

Лицо Прасти можно было бы назвать маской досады. Он уже собрался ответить отказом. Но ему не захотелось отступать от своего слова, и главное, он жаждал избавиться от Пола, а потому круто повернулся, прошел в кухню и принес ключ.

– Вот! – буркнул он. – А теперь оставьте меня в покое. – И с шумом захлопнул дверь.

Очутившись на площадке, в полутьме, Пол остановился. Он слышал, как Прасти закладывает болтом дубовую дверь. Глаза его напряженно вглядывались в темный лестничный марш, ведущий к верхней квартире. Но едва он занес ногу на первую ступеньку, как ему вдруг показалось, что лучше будет избрать другой образ действий, более скорый и эффективный. Он остановился, еще подумал и сунул ключ в карман. «Не сейчас», – решил он. Повернулся и быстро пошел вниз по лестнице.

На улице он поднял воротник, защищаясь от пронизывающего ветра, и быстрым шагом двинулся вперед. Страшное подозрение прочно утверждалось в его возбужденном мозгу. В более спокойные минуты он, конечно, счел бы это чистейшим безумием. Но сейчас он уже был по ту сторону рассудительности, и эта мысль, вонзившаяся в его сердце, вырастала из ничего, вырастала стремительно и неуклонно, не контролируемая разумом, пока не овладела им, не захватила его целиком. Енох Освальд… Ему принадлежала квартира, в которой жила Мона Сперлинг. Поскольку он самолично вел свои дела, то каждый месяц должен был встречаться с ней, когда приходил за квартирной платой. А если он и чаще туда заглядывал, кто стал бы этим интересоваться? Он был хозяином дома и мог заходить в любую квартиру – личность не более приметная, чем почтальон или бакалейщик, ежедневно разносящий свой товар. Если Мона Сперлинг и была любовницей домохозяина, кто мог бы это заподозрить? И если он убил ее…

Конвульсивная дрожь прошла по телу Пола. Возможно, все это безумие, но его измученный дух не мог отделаться от подозрения, наоборот: отдельные действия богача Освальда смыкались воедино, как звенья странно нелепой цепи. Даже его пожертвования представлялись теперь Полу притворством или в лучшем случае своего рода искуплением, на которое его толкало неодолимое чувство вины.

Пол чуть ли не бегом добрался до центра и, очутившись на Леонард-сквер, тяжело дыша, вошел в справочный отдел библиотеки – темное, душное помещение, где много месяцев назад еще робко и неуверенно он начал свою борьбу.

Марка там больше не было, его заменила молодая женщина, быстро и учтиво выполнившая спешное требование Пола. Она принесла груду книг и разложила их на столе в дальнем углу. Пол с лихорадочной энергией стал просматривать страницу за страницей.

В первом томе «Биографического справочника» за текущий год имелось всего несколько строк сжатой информации относительно происхождения, официальных титулов и нынешнего адреса Еноха Освальда. В двух последующих сведения были так же кратки и так же бесполезны для той цели, которую он преследовал. В четвертом имелся длинный список благотворительных учреждений, существующих на пожертвования семейства Освальд. И конечно, в книжке с бумажным переплетом, выпущенной местной издательской фирмой, под названием «Уортли и его выдающиеся граждане» Пол со вздохом облегчения наткнулся на исчерпывающую биографию видного филантропа города.

Пол читал среди традиционно льстивых фраз:

Енох Освальд. Родился 13 ноября 1885 года. Единственный сын Сола Освальда и Марты Клегхорн… Учился в средней школе города Уортли и затем в Ноттингемском университете… Вначале намеревался стать врачом, но из-за плохого здоровья, после двух лет практики в больнице Святой Марии, попросил об исключении из списка студентов-медиков…

Пол весь задрожал, когда до него дошел смысл двух последних слов. Едва дыша, он стал читать дальше:

…и вступив в процветающее с давних времен дело своего отца… обширное землевладение в Элдоне… с похвальным усердием взял все в свои руки и даже еженедельно обходил квартиры, собирая плату…

Несмотря на периодические приступы плохого самочувствия, молодой Освальд отнюдь не был неженкой… большой интерес к спортивным играм на свежем воздухе… в частности, пристрастие к велосипедному спорту… в течение нескольких месяцев… являлся активным членом недолго просуществовавшего Клуба кузнечиков…

Плохо напечатанные строки вдруг стали расплываться, мутнеть. Пол не мог больше читать и в полном изнеможении откинулся на спинку стула. Он вдруг понял, что надо делать прежде всего. Цель была теперь так ясна, что он не имел права терять время на размышления или угрызения совести. Снова полный энергии, он с грохотом отодвинул стул и, оставив на столе книги, ринулся вон из библиотеки.

Через десять минут он уже был на Уэйр-стрит и взбегал по ступенькам дома миссис Хэнли.

На его стук отворила Лена. Не дав ей сказать и двух слов приветствия, он тоном, сильно ее озадачившим, воскликнул:

– Лена… мне нужна ваша помощь! Сейчас, немедленно!

Глава 6

Пол стоял в прихожей и, не обращая внимания на вопросы Лены и озабоченные взгляды, которые она исподтишка на него бросала, подробно объяснял, чего ждет от нее. Он с таким трудом подбирал слова, лицо его было так неестественно напряжено, что она подумала, уж не лишился ли он рассудка. Несмотря на тревогу, которую ей внушал Пол, и абсурдность просьбы, в его тоне было что-то до того взволнованное и страшное, что не послушаться она не могла. Она пошла в кухню, разыскала там картонную коробку, бурую оберточную бумагу, веревку и кусок сургуча. Из спальни же принесла старую записную книжку, в которой оставалось несколько чистых страниц.

В полутемной прихожей, прижав руку к сердцу, Лена смотрела, как Пол аккуратно завернул коробку в бумагу, затем перевязал веревкой и припечатал красным сургучом. Покончив с этим, он занялся записной книжкой, выбрал чистую страницу и карандашом исписал первые шесть линеек фамилиями и адресами.

– Ради бога, Пол, что вы делаете?! – воскликнула она.

Он задумался. Возможно, ему и самому показалось, что все это выглядит очень странным. Но потрясение, им испытанное, притупило живость ума, и, однажды приняв план действий, Пол уже упорно за него цеплялся. Еще только одно осталось ему узнать… только одно.

– Я потом все объясню… Сейчас нам надо идти.

Она стояла с ним рядом, мучительно взволнованная, не зная, повиноваться ему или нет. Не исключено ведь, что в этих на первый взгляд бессмысленных действиях заключено что-то очень важное.

– Не волнуйтесь, – сказал Пол. – Все очень просто.

– Просто или не просто, но я сделаю то, что нужно.

Он взглянул на нее и тихо повторил, что ей надо делать.

– Вы меня поняли?

– Кажется, да. Но, Пол… – Голос ее дрогнул. – В коробке-то ведь ничего нет.

Странное выражение появилось в его глазах.

– Ничего… и тем не менее – все.

Он посмотрел на часы в передней: был уже девятый час.

– Надо идти. Вы готовы? Нам потребуется не больше часа.

Вдвоем они вышли из дому. Молча зашагали по Уэйр-стрит в направлении Лейнс. Вот Пол остановился у входа на Хлебный рынок. Столовая была открыта, около нее медленно извивалась очередь. По телу Пола пробежал мороз, когда он увидел, что Освальд уже пришел. Он стоял у откидного прилавка, его хорошо было видно под электрическим фонарем; серебряные волосы, точно нимб, излучали в темноте бледное сияние. Инстинктивно Пол отступил в тень. У него возникло подозрение, что Освальд знает, кто он. Поэтому Пол решил не показываться ему на глаза, чтобы нежелательным образом не повлиять на результат решающего испытания. Долгое время он стоял неподвижно, затем едва заметным движением руки велел Лене идти к столовой.

Она не спеша перешла улицу и направилась к Серебряному Королю. У Пола еще суше стало в горле. Он весь подался вперед, увидев, как Лена подошла к Серебряному Королю. Ему казалось даже, что он видит движение ее губ, когда она сказала:

– Мистер Освальд?

Высокий человек обернулся к ней, изящным жестом показав, что готов ее выслушать.

– Меня просили передать вам вот это, сэр!

Как правильно, как обдуманно и спокойно действовала Лена! Пол перестал дышать, когда она вручила Освальду пакет, раскрыла регистрационную книгу, предложила огрызок карандаша:

– Распишитесь, пожалуйста, сэр.

Карандаш был теперь в руках у Освальда. Это мгновение длилось нестерпимо долго. Тишина вокруг была такой неестественной, что Полу казалось: у него сейчас лопнут барабанные перепонки. Наконец Освальд расписался в книге. Протяжный вздох вырвался из груди Пола. Лена уже шла обратно, так же спокойно и решительно. Вот она поравнялась с Полом. Ни слова не говоря, он повернулся. Их удаляющиеся шаги глухо звучали в темноте пустынного переулка.

Глава 7

Пол не помнил, как вернулся на Уэйр-стрит. За весь путь он не произнес ни слова и шел как слепой, низко опустив голову, на грани полного изнеможения. Когда они добрались до дома шестьдесят один, он вошел и сел, одержимый одной-единственной мыслью. Голова у него нестерпимо болела, его тряс жестокий озноб: Освальд – левша! Енох Освальд, экс-студент-медик, член Клуба кузнечиков, владелец доходных домов, в том числе дома номер пятьдесят два по Ошо-стрит, был тем, кого он искал. Открытие, сделанное Полом, казалось, ослепило его своим невыносимо ярким светом. В одиночку невозможно было это выдержать. Положив локти на стол, он уронил голову на руки.

– Лена… – пробормотал он, – я должен вам кое-что рассказать.

– Не сейчас, Пол.

Она была очень бледна, но ее лицо по-прежнему хранило решительное выражение. Из кастрюли, кипевшей на плите, она налила ему чашку бульона и с настойчивостью, не терпящей возражений, заставила Пола выпить. Когда он закончил, она села напротив.

– Итак, Пол, – спокойно напомнила она.

Наступила пауза. Затем он поднял голову, начал говорить и, поощряемый ее вниманием, во всем признался ей. Срывающимся, дрожащим голосом, с возмущением и горечью, он заключил:

– Теперь я знаю. Знаю все. Но что я могу сделать? Ничего! К кому пойти? Не к кому. Если они раньше не хотели меня слушать, что ж, вы думаете, сейчас Спротт, или Дейл, или даже Берли станут слушать меня? Справедливости нет! Пока люди живут благополучно, пока у них вдоволь еды и питья, есть деньги в кармане и крыша над головой, – проблема добра и зла их не занимает. Человечество испорчено до мозга костей.

Наступила мертвая тишина. Лена, глубоко взволнованная его рассказом, тихонько покачала головой:

– Нет, если бы люди знали об этом… они бы не допустили. Простые люди честны и добры.

Он недоверчиво поглядел на нее:

– Вы в этом убедились на собственном опыте?

Щеки ее зарделись, она хотела было что-то сказать, но, словно не поняв его, промолчала, и вдруг, глубоко вобрав в себя воздух, решилась:

– Пол! Я не считаю себя умной. И все-таки, мне кажется, я знаю, что вам следует сделать. – (Он в изумлении посмотрел на нее.) – Да, – серьезно добавила она. – Есть один человек, к которому вам надо пойти.

Он недоверчиво повторил ее слова и добавил:

– Кто это?

– Сейчас скажу. – Она колебалась, краска набежала на ее смущенное лицо. – Это мой друг.

– Ваш друг? Ваш…

Ее слова прозвучали так нелепо, так несообразно со страшной дилеммой, стоявшей перед ним, что он улыбнулся вымученной, кривой улыбкой. Друг Лены! После всех его усилий, после всего, что он предпринял, это наивное предложение казалось до того абсурдным, что он неожиданно разразился истерическим смехом. Он изо всех сил старался остановиться, но не мог: душевная мука излилась в судорожных рыданиях. Лена встала и долго не сводила с него глаз. Она была потрясена, но не осмеливалась даже положить руку ему на плечо. Когда он наконец начал успокаиваться, она сказала:

– Вам надо прежде всего отдохнуть. Завтра мы вернемся к этому разговору.

– Завтра… – отозвался он загадочно и злобно. – Да… много чего случится завтра.

Оставшись один в комнате, где провел предыдущую ночь, Пол присел на край кровати. Голова его пылала, ноги были холодны как лед. Он смутно чувствовал, что простудился, но считал это не столь важным. И правда, по мере того как возрастало недомогание, мысль его работала все интенсивнее и острее. Он видел, отчетливо и живо, всю тщетность своих усилий, понимал, что они и впредь останутся тщетными, если он не сумеет довести все до конца. Потребность в открытых и решительных действиях неумолимо нарастала в нем – так могучая река набирает силы, чтобы прорвать запруду. Неудержимый порыв захлестнул его, он лишился душевного равновесия, утратил здравый смысл, весь во власти безрассудного пыла. Ему хотелось выйти на площадь и кричать о беззаконии на все четыре стороны.

При этой мысли глаза его блеснули. Он тут же вскочил, проверил, заперта ли дверь, и пошел к небольшой конторке в углу. Вынул из нее несколько листов белой бумаги, которыми изнутри были выложены ящики. Эти листы Пол расстелил на полу, взял чернила и перо, опустился на колени и стал что-то писать на них большими буквами. За ним всегда числился истинный талант шрифтовика, и уже через час, хотя руки у него слегка дрожали и зрение временами изменяло, все было готово. Листы он оставил сохнуть на полу, а сам, не раздеваясь, повалился на кровать.

Хотя Пол задумал нелегкое дело, спал он крепко. Около семи часов он проснулся, словно от внезапного толчка. Голова у него болела еще сильнее, лоб, казалось, раскалывался на части, но это только укрепило его решимость. Он поднял с пола листы, свернул их в рулон, осторожно ступая, прошел мимо комнаты Лены и вышел на улицу.

Когда Пол спустился вниз по Уэйр-стрит, дождь как раз перестал, небо прояснилось, воздух был напоен влажной утренней свежестью. Нащупав в кармане несколько монет, он заказал себе в трактире «Приют извозчика» кружку кофе и толстый ломоть хлеба с маргарином. Поев, он почувствовал себя лучше, но на полпути к Дьюкс-корт ему вдруг сделалось дурно. Пол прислонился к водосточной трубе в жестоком приступе тошноты. В конце Дьюкс-корта, на бывшей арене для турниров, во владении «Лейнсской рекламной компании», в этот ранний час не было ни души. Он протиснулся через пролом в ветхой деревянной ограде, возле которой так часто стоял вместе с другими сэндвичменами, дожидаясь своей очереди. Внутри двора десятки двойных щитов были свалены под открытым длинным навесом из рифленого железа. Пол выбрал самые новые и, воспользовавшись одной из многочисленных кистей, тоже валявшихся под навесом, наклеил на них принесенные с собой листы. Он уже собирался взвалить это сооружение на себя, как вдруг в глаза ему бросилась куча ржавого железа в углу. Пол узнал железные цепи, которые служили для рекламы гастролей иллюзиониста Гудини в театре «Палас». Не задумываясь, ибо сейчас он уже не владел собой, Пол метнулся в угол и, поискав немного, вытащил из кучи крепкую тонкую цепь и прочный висячий замок. Через пять минут, обкрутившись цепью и взвалив на плечи щиты, он покинул двор.

Часы на соборе пробили восемь, когда он вышел на Уэйр-стрит и двинулся к центру города. К этому времени уже началась дневная суета. Толпы людей выходили из автобусов и подземки. Торопясь на работу, лишь немногие бросали любопытные взгляды на молодого человека, на спине которого красовалась надпись:

УБИЙСТВО – НЕВИННЫЙ ОСУЖДЕН!

И на груди:

УБИЙСТВО – ВИНОВНЫЙ НА СВОБОДЕ!

Если кто-нибудь и обратил внимание на эти надписи, то разве что принял их за очередной трюк рекламной кампании – одно из тех броских воззваний, с помощью которых интригуют публику.

Пробило девять, а Пол все еще бродил вдоль сточных канав, с ничего не выражающим лицом, глядя прямо перед собой, поддерживая щиты затекшими руками. Стремясь как можно дольше не попадаться на глаза полиции, он избегал оживленных перекрестков, где непременно стоит на посту полисмен. Раз или два он заметил на себе пристальные взгляды, но ему, видимо, везло: никто его не остановил.

Время шло, и у Пола началось головокружение, но ведь самая важная часть его задачи еще оставалась невыполненной. Пока это было всего лишь прелюдией к главной цели, уйти ему было нельзя. Оглушенный шумом уличного движения, забрызганный грязью, летевшей из-под колес, он не отступался. Только возрастающую слабость не удавалось преодолеть: его шатало из стороны в сторону.

К полудню за ним уже увязалась целая толпа. В большей своей части она состояла из праздношатающихся, безработных городских подонков; к ним примкнули несколько мальчишек-посыльных и шелудивый, отчаянно лаявший пес. Поначалу Пол служил мишенью для вульгарных шуток, но так как он не отвечал, толпа стала следовать за ним в молчании, инстинктивно уверенная, что будет вознаграждена за свое рвение. В начале второго часа процессия добралась до Леонард-сквер, и здесь, у подножия памятника Роберту Гринвуду, первому мэру Уортли, Пол наконец остановился. Он снял с себя щиты и поставил их на мостовую, затем, туго обмотав один конец цепи вокруг запястья, а другой закинув на чугунную решетку, окружавшую постамент, он замкнул ее на замок, то есть приковал себя к ограде.

В толпе затаили дыхание. Поскольку было время ланча, давка вокруг Пола все возрастала. Когда он обернулся к собравшимся, оказалось, что его аудитория составляет уже добрую сотню людей.

Свободной рукой Пол ослабил узел галстука, который душил его. Он не чувствовал ни страха, ни волнения – только жгучую необходимость обо всем поведать гражданам Уортли. Сейчас случай наконец представился: толпа ждала, чтобы он заговорил. Лена сказала, что простые люди добры, а у него никогда не будет лучшей возможности поделиться с ними своей бедой. Если бы только так нестерпимо не болела голова! Но еще хуже была тошнота и странное чувство нереальности, овладевшее им: казалось, что его ноги стоят на воздушных шарах, которые с головокружительной быстротой плывут по воздуху. Пол провел языком по пересохшим губам.

– Друзья мои, – начал он, – я пришел сюда, потому что должен вам сказать… Словом, вы должны узнать об этом. Меня зовут Мэтри, отец мой в тюрьме…

– Ты и сам там будешь, приятель, если не поостережешься!

Эта неожиданная реплика из задних рядов вызвала смех. Пол выждал, пока он не утихнет.

– Мой отец уже пятнадцать лет находится в тюрьме за преступление, которого не совершал…

– Эге, расскажи это своей бабушке!

Опять общий смех, на этот раз сопровождаемый выкриками: «Заткнись!», «Это честная игра!», «Дайте бедняге выговориться!».

– У меня есть доказательства, что мой отец невиновен, но никто не хочет меня слушать!

– И мы тебя не слушаем, приятель, потому что не слышим!

– Верно! Говори громче! Говори громче! – закричали еще несколько человек из толпы.

Пол с трудом сглотнул. Он смутно понимал, что, хотя и напрягает предельно связки, голос его звучит слабо и надтреснуто. Он сделал над собой нечеловеческое усилие.

– Пятнадцать лет назад на основании косвенных улик мой отец был обвинен в убийстве. Но он не совершал преступления…

Пес, увязавшийся за Полом, внезапно залаял.

– Я повторяю… он не преступник… в доказательство чего…

Но пес лаял так громко, так ворчал и огрызался, вертясь в ногах Пола, что никто уже не слышал его слов. Он умолк, и пес, явно поощренный зеваками, неожиданно прыгнул на него. Пол пошатнулся и чуть не упал. Стремясь удержать равновесие, он схватился за рекламные щиты, стоявшие подле него на мостовой, и в толпе зашептали:

– Да он пьян.

– Думает надуть нас. Не выйдет!

– Проучить этого прощелыгу!

Банановая кожура, пущенная чьей-то рукой, ударилась о щеку Пола. Это послужило сигналом для стрельбы хлебными корками и остатками пищи, так как многие в толпе жевали завтрак. Затем, как видно для разнообразия, в него полетели огрызки яблок. Но два полисмена уже прокладывали себе дорогу в густой толпе. Один был еще совсем молодой – констебль, другой – сержант Джапп.

– Что здесь такое? Вы что, нарушаете порядок?

Пол затуманенным взглядом поглядел на две фигуры в синих мундирах и едва ли узнал сержанта Джаппа. Силы его оставили. Он открыл рот, чтобы продолжить свою речь, но слова замерли у него на губах.

– Он пьян, сержант, – произнес чей-то льстивый голос из передних рядов. – Такого вздору нагородил.

– Ну, теперь вы своего добились. Я только этого и ждал. Пошли с нами!

Сержант потянул за собой Пола, стараясь протолкнуть его через толпу. Так как ему это не удавалось, он с силой дернул Пола за руку, едва не вывихнув ему кисть, и только тут заметил цепь. Мускулистая шея его побагровела. Он шепнул своему спутнику:

– Этот малый приковал себя. Нужна машина.

Оба полисмена яростно трясли цепь, пытаясь ее разорвать, и дергали Пола то в одну сторону, то в другую. Тем временем толпа становилась все гуще и все теснее окружала их. Прибежал еще полисмен и тут же побежал дальше, изо всех сил свистя в свисток. Казалось, все разом вдруг начали толкаться и что-то выкрикивать. Транспорт остановился, запрудив улицу. Настал кульминационный момент, который Пол предвидел и намеревался использовать для борьбы. Именно сейчас он произнес самое страстное свое обращение.

– Друзья мои! – попытался крикнуть он. – Я прошу только правосудия. Невинный человек…

Но младший из полисменов ударом дубинки уже сбил замок, Пола втащили в подъехавшую полицейскую машину и быстро увезли. Он был в таком состоянии, что едва ли понимал, что с ним происходит, пока его не втолкнули в камеру, да так, что он стукнулся лбом о цементный пол. Это ничего не убавило и не прибавило к страшной головной боли, ни на секунду не отпускавшей его, наоборот – даже вывело его из оцепенения. Во всяком случае, Пол застонал. Этот стон произвел самое нежелательное впечатление на троих полисменов, охранявших его и уже достаточно разозленных хлопотами, которые по его милости выпали им на долю.

– Очухивается помаленьку, скотина этакая. Хмель-то, видать, выходит, – заметил один из них.

– Нет, он вовсе не пьян, – возразил сержант Джапп.

Третий полисмен, толстяк, все еще был красным и злился: в общей свалке кто-то ударил его в живот.

– Пьяный он там или не пьяный, а это ему даром не пройдет.

Он наклонился, схватил Пола за шиворот, тряхнул и поднял, как мешок с мукой. Затем сжал кулак и ударил между глаз. Кровь хлынула у Пола из носу. Он упал как подкошенный и остался лежать неподвижно.

– Не надо было этого делать, – холодно произнес сержант Джапп. – Он свое получит… И скоро.

Когда дверь камеры с лязгом захлопнулась, скрыв от них жалкого, скрюченного в углу человека, младший из полисменов смущенно засмеялся.

– Так или иначе, – сказал он, как бы успокаивая свою совесть, – он сам этого хотел.

Глава 8

День был уже в разгаре, когда Пол начал смутно сознавать окружающее. Он долго лежал, не шевелясь и не спуская глаз с единственного источника света в камере – зарешеченного окошка под самым потолком. Затем чуть ли не на четвереньках подполз к кувшину, стоявшему в ногах дощатых нар. Наклонив его, он напился и слегка смочил распухшее лицо. Вода была холодная и освежающая, но лицо его тотчас стало гореть.

Пол сел на нарах. Голова болела уже не так нестерпимо. Вдруг он с удивлением заметил, что ему трудно дышать: каждый вдох режущей болью отдавался в левом боку. И тут же сделал открытие: чтобы избегнуть этой боли, вернее, уменьшить ее, надо дышать не так глубоко, в полвдоха. Разумеется, тогда приходилось дышать чаще, но это его не тяготило.

Пока он сидел на нарах, стараясь приспособиться к этому новому положению, дверь камеры внезапно отворилась, пропуская какого-то человека. Вглядевшись в него опухшими глазами, Пол узнал начальника полиции Дейла.

Дейл долго и молча смотрел на Пола, как бы изучая его во всех подробностях. В противоположность их предыдущей встрече он держался отчужденно, и выражение его лица было необычно сурово. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно и сдержанно:

– Итак, вы пренебрегли моим советом. Насколько мне помнится, я рекомендовал вам уехать домой. Но нет, вам это пришлось не по вкусу. Вы предпочли остаться и учинить скандал. Вот и угодили сюда, как я предсказывал. Только теперь вам придется хуже, много хуже.

Опять наступило молчание.

– Вы, конечно, вообразили себя героем, оказав открытое неповиновение моему сержанту, и решили, что это вам сойдет. Шутка ли, столько времени еще проболтаться на свободе. Но не обманывайте себя, друг мой. Все это время вы жили моими благодеяниями. Я бы мог в любую минуту схватить вас. Но почему-то, даже вопреки рассудку, мне хотелось дать вам возможность спастись. А вы ею не воспользовались. – Дейл осклабился, обнажив крепкие зубы. – Ну а теперь, судя по вашему виду, вы в прескверном состоянии. Может быть, мои молодчики слишком круто с вами обошлись? Что ж, обижаться не приходится! Полисмену при исполнении обязанностей не оказывают сопротивления. Пеняйте только на себя.

Опять молчание. Начальник полиции, казалось, ждал, что Пол заговорит, более того – надеялся, что он скомпрометирует себя каким-нибудь неудачно выбранным словом. Но едва Дейл переступил порог камеры, Пол решил молчать. Его час еще придет, на суде. Со странным чувством отрешенности слушал он, как Дейл говорил:

– А как вы полагаете: что теперь будет с вами? Верно, надеетесь опять отделаться предостережениями да еще раз получить добрый совет? Я почему-то думаю иначе: время советов прошло. Вы сунулись в дела, которые вас не касаются, подняли бунт против общества, обеспокоили добропорядочных граждан, позволили себе докучать представителям закона, досаждали члену парламента. Помимо всего прочего, – он понизил голос, – вы изрядно досаждали и мне. Это, конечно, несущественно – я твердо стою на ногах. И все же я возмущен, возмущен вашим упорством и тем, что вы считаете, будто я в чем-то виноват. И теперь, как ни странно, мне думается, вы за это поплатитесь. Теперь-то уж виноваты вы. Начнем с того, что вы предстанете перед судом не позднее завтрашнего дня. Меня не удивит, если там отнесутся к вашему делу весьма серьезно, а чтобы взять вас на поруки, потребуется немалая сумма, к примеру фунтов пятьдесят. У вас такой суммы, конечно, не найдется, и вы никоим образом не сможете раздобыть ее. Верно я говорю? Никоим образом. – Он насмешливо покачал головой. – А это значит, что вам придется вернуться сюда, к нам. Что ж, камера довольно уютная. Вид из окна, правда, несколько ограниченный… Зато полный комфорт. Надеюсь, она вам по душе, потому что вам, вероятно, придется провести в ней некоторое время.

После этих слов он прищурился, внимательно оглядел Пола, повернулся и вышел. Но едва Дейл очутился за дверью, как выражение его лица изменилось. Он помрачнел и насупился. В камере он не был самим собой. И теперь, как актер, плохо сыгравший роль, был себе противен. Но разве мог он, черт подери, поступить иначе?! Ему передали, чтобы он срочно позвонил сэру Мэтью в суд. А прежде чем это сделать, он, разумеется, должен был повидать арестованного.

Когда он вошел в свой кабинет и сел за письменный стол, лицо его еще больше омрачилось. Привычный ко всякого рода историям, к грязной неразберихе запутанных дел, к копанию в преступных жизнях, он был недоволен, что это дело снова к нему вернулось. Оно вызывало у него какое-то странное ноющее ощущение под ложечкой. Он искренне хотел, чтобы этот сумасбродный юнец, воспользовавшись его снисходительностью, успел убраться восвояси. И опять мучительный вопрос возник где-то в его душе, скорее, это был даже не вопрос, а неуверенность: «Неужели и вправду здесь что-то кроется?» Он мотнул головой, гневно, как разъяренный бык. Нет! Нет! Раз он причастен к этому делу, значит ничего такого быть не может. Дейл слишком хорошо знал себя. Знал, что мог бы побить рекорд прямоты и безупречной честности даже в глазах самого придирчивого судьи.

Нет, он не похож на тех хорошо известных ему людей, которые заключают сделки со своей совестью. Его неизменный девиз: «Кто тронет деготь, тот выпачкается». Его руки чисты. Тем не менее он долго смотрел на телефон, прежде чем заставил себя снять трубку. И номер набирал медленно: его одолевали сомнения. Ответил ему Берр, один из клерков, но трубка моментально оказалась в руках Спротта.

– Алло! Алло! Это вы, сэр Мэтью?

И тут же Дейл услышал щелчок в аппарате, означавший, что Спротт передвинул рычаг, тем самым исключая возможность подслушивания. Затем послышался его голос, на этот раз отнюдь не вкрадчивый и любезный, а задыхающийся и злобный:

– Как понять эту вашу новую глупость?

– Глупость, сэр Мэтью? – переспросил Дейл.

– Вы отлично знаете, что я имею в виду. Сегодняшнюю историю на площади. Вы, кажется, получили специальные инструкции касательно этого субъекта.

– Ваши инструкции были выполнены.

– В таком случае как это могло случиться?.. Этот уличный спектакль… То самое, чего я всеми силами старался избежать. Вы обязаны были хотя бы раз в жизни проявить некоторую предусмотрительность.

Начальник полиции старался сохранять спокойствие. Он не мог позволить себе рассердиться и ответил:

– Не так-то это просто, сэр Мэтью. Кто мог знать, что выкинет этот идиот? Мы с него глаз не спускали. Я поставил следить за ним лучшего из моих парней. Мы не могли взять его, поскольку вам были неугодны крутые меры. Но так или иначе, а сейчас ему крышка. Заработает не меньше шести месяцев.

– Не сходите с ума! – Наступило неловкое молчание, и сэр Мэтью первый его нарушил, заговорив уже куда мягче и учтивее: – Видите ли, Дейл, вы были близки к истине, употребив слово «идиот». Мне кажется, теперь уже не может быть сомнений, что этот юнец страдает навязчивой идеей.

Начальник полиции, чтобы не потерять самообладания, чертил узоры на промокательной бумаге, но внезапно прекратил это занятие и уставился на голую стену перед собой.

– Если это так, – голос Спротта был по-прежнему мягок и вкрадчив, – то его, конечно, надо не судить и наказывать, а лечить в одном из заведений, занимающихся терапией душевных болезней.

– Вы имеете в виду психиатрическую больницу? – перебил его Дейл.

Спротт в ответ испустил горестный вздох:

– Дорогой мой Дейл, неужели вы не заметили, что такие неприятные термины, как «психиатрическая больница» или «сумасшедший дом», вышли из обихода цивилизованного человечества. И назвать так наше великолепное заведение Дрим кажется мне ничем не оправданным оскорблением.

– А-а, – упавшим голосом пробормотал начальник полиции, – Дрим!

– Разумеется, чтобы его туда определить, – продолжал сэр Мэтью, – нужны какие-то данные. Расскажите мне что-нибудь о нем, Адам. Буйствует он?

– Да, – согласился Дейл, – пожалуй что буйствует.

– А как насчет друзей? Есть кому позаботиться о нем?

– У него есть мать и девушка в Белфасте, но, видимо, они до известной степени поставили на нем крест. В последнее время он жил на улице… Совершенно один.

– Бедняга. – В голосе Спротта послышалась нотка сочувствия. – Все говорит о необходимости стационарного лечения. Я полагаю, он предстанет перед судом завтра утром?

– Да, – резко ответил Дейл. – Тут уже ничего остановить нельзя.

На этот раз в тоне Спротта не было ни тени сострадания. Слащавая елейность разом слетела с него, и его ответ, как ножом, полоснул Дейла:

– Меньше всего я хочу что-либо останавливать. Если это не будет нужно нам с вами. – Сейчас уже не могло быть сомнений, кто из этих двоих сильнее; и более спокойно Спротт добавил: – Судья, мистер Баттерсби, насколько мне известно, человек вполне здравомыслящий.

– О да, – подтвердил Дейл все тем же слегка неестественным тоном. – Если он назначит достаточно высокую сумму залога, арестованный, конечно, будет снова взят под стражу.

– Я не хочу, чтобы вы влияли на ход разбирательства в смысле каких бы то ни было посулов и обещаний, – прямо заявил Спротт. – Но мне представляется желательным, чтобы вы перекинулись с ним словечком, разъяснили ему, что здесь налицо отклонение от психической нормы и что повторное взятие под стражу даст нам возможность подготовить компетентное медицинское обследование, которое в конце концов будет в интересах этого молодого человека.

– Есть, – ответил Дейл.

– Ну и отлично, – сказал Спротт, а потом внушительно добавил: – На этот раз действуйте порасторопнее.

Он повесил трубку.

Прошло не меньше минуты, прежде чем начальник полиции, в свою очередь, медленно опустил трубку на рычаг.

Глава 9

Полицейский суд открылся на следующее утро в десять часов. С высоким потолком, но очень маленький и простой судебный зал на первом этаже освещался единственным окном, под которым был помост красного дерева для суда и напротив него – места для публики. Справа от судьи находилась скамья подсудимых, слева – место для свидетелей. Поскольку в этом помещении всегда сквозило, судейский стол был отгорожен от окна складной ширмой, отнимавшей много света. Фреска на потолке, на которую никто никогда не смотрел, изображала герб города – два лучника на зеленом, как дубовый лист, фоне. Пола провел наверх полицейский с красной шеей, находившийся в то утро в самом благодушном настроении, – от него и пахло так, словно он, позавтракав, только что с удовольствием выкурил трубочку. Когда они выходили из камеры, он многозначительно поглядел на распухшие, обведенные синяками глаза Пола.

– Видно, здорово ткнулись обо что-то вчера, дружище. Смотрите только сегодня не оступитесь! Ясно?

Пол ничего не ответил. Под утро он проспал несколько часов тяжелым, беспокойным сном, похожим скорее на забытье, в которое он от крайнего изнеможения провалился, как в черную яму. Но этот сон не освежил его. Он не мог понять, почему его одолевает такая слабость. Каждый вздох стоил ему усилий. И еще эта нестерпимая боль в боку. Он все время прижимал к нему левую руку, чтобы хоть как-то справиться с ней. Мозг же его снова работал с лихорадочной остротой, как в ту минуту, когда Пол пришел в себя. Все виделось ему в неестественно ясном свете. И он твердо намеревался высказаться сегодня до конца, до конца все разоблачить. Да, на этот раз ничто не остановит его.

Когда его ввели через боковую дверь и усадили на скамью подсудимых, судья, мистер Баттерсби, худощавый человек средних лет с добродушным, хотя и изможденным лицом, уже успел приступить к рассмотрению обычной череды дел о правонарушениях. Пол внимательно следил за тем, как он быстро распорядился судьбой троих пропойц-дебоширов, юнца, подбиравшего оброненные квитанции от тотализатора, разносчика, не имевшего патента на торговлю, старика-музыканта, обвиняемого в нищенстве, и бродяги, задержанного за отсутствие легальных средств к существованию.

У судьи были тонкие губы, которым его профессия сообщила известную суровость, и умные, внимательные глаза. Он никогда не поддавался на лесть и униженные мольбы стоявших перед ним заключенных. И также никогда не выносил сурового приговора. Пол всмотрелся в него и решил: «Этот человек меня выслушает».

И вдруг почувствовал, что и сам он является объектом упорного и пристального изучения. Он обернулся к местам для публики и тотчас увидел Лену. Она была не одна. Рядом с ней сидел совершенно незнакомый ему человек лет сорока, очень грузный и нескладный, в фланелевом костюме, с небрежно повязанным галстуком, в видавшем виды помятом пальто. Он снял сплющенную мягкую шляпу, так что стали видны его круглая плешивая голова и большой лоб. Лицо у него тоже было круглое, полное. Несмотря на явно небритые щеки, оно казалось до странности голым, и только глаза с белесыми ресницами, не без труда принявшие скучливое выражение, как бы прикрывали его наготу. Этот человек, видимо, уже несколько минут с рассеянным видом смотрел на Пола, но сейчас, хотя выражение его лица не изменилось, вдруг поднял указательный палец и приложил его к губам. Мимолетный и ничем не примечательный жест. Но значение его было несомненно. Пол быстро взглянул на Лену, прочел мольбу в ее глазах и тотчас же перевел взгляд на дородного незнакомца, который кивнул едва заметно, но опять указующе и властно, и, слегка покачиваясь на стуле, занялся рассматриванием своих ногтей с видом человека, нимало не интересующегося всем происходящим.

В эту минуту объявили, что слушается дело Пола. Он поднялся как во сне; смысл скороговоркой зачитанного обвинения едва ли дошел до него, но он все же заметил, что в зале появился начальник полиции и сел неподалеку от возвышения, спиной к судьям.

– Признаете вы себя виновным или нет?

Пол смешался и ничего не ответил. На секунду-другую в зале воцарилась тишина.

– Итак, что вы можете сказать в свое оправдание? – спросил судья.

Со своего возвышения он всматривался в Пола куда внимательнее, чем в обвиняемых по ранее слушавшимся делам. Снова молчание. Поток слов уже готов был прорваться, но по какой-то неведомой причине, даже вопреки собственной воле, Пол сдержал его. Он не смел взглянуть в публику, туда, где сидели Лена и незнакомец, подавший ему странный и властный знак. Внезапно и независимо от своего желания он понурил голову и с наигранным раскаянием в голосе, совсем как те старики-пропойцы, что прошли перед ним, тихо проговорил:

– Весьма сожалею, Ваша честь. Возможно, я хлебнул лишнего.

Короткая, мертвенная тишина. Пол видел, как начальник полиции выпрямился на стуле. Мистер Баттерсби откашлялся:

– Вы были пьяны? Но это же позор в ваши годы.

– Да, Ваша честь.

– Вам хотя бы стыдно в этом признаваться?

– Да, Ваша честь.

В голосе Пола прозвучала смиренная нотка. Судья удивленно нахмурился. Он полистал бумаги, лежавшие перед ним, и, слегка подавшись вперед, спросил:

– Для чего вы устроили эту демонстрацию… приковали себя в самом людном месте города?

– Я уже говорил, Ваша честь. Немножко не рассчитал. Мне, верно, захотелось малость пощеголять перед людьми.

– Можете ли вы объяснить… зачем вам понадобилась такая чудовищная самореклама?

– Не могу, Ваша честь. Я ничего дурного не думал. Когда пропустишь лишний стаканчик… что только не взбредет в голову.

И, хотя Пол этого не заметил, легкая дрожь – она могла сойти за улыбку – пробежала по губам человека, который перестал интересоваться своими ногтями и теперь, видимо, старался расшифровать темный смысл герба на потолке. Начальник полиции, сидевший очень прямо, повернулся, обратив к суду свой резко очерченный профиль. Судья бросил на него беглый взгляд, затем задал Полу один вопрос:

– Вы никогда раньше не устраивали такого рода демонстраций?

– Нет, Ваша честь.

– Но вы бывали подвержены нервным припадкам?

– Что-то не припомню, Ваша честь.

Пауза.

– Каковы ваши политические убеждения?

– У меня нет таковых.

Судья опять заколебался и бросил нерешительный взгляд на непроницаемую физиономию начальника полиции. Но наконец, видимо, решился:

– Молодой человек, по существу дела я должен был бы оштрафовать вас на две гинеи, взыскать судебные издержки и отпустить с предупреждением. Но сведения, поступившие ко мне из авторитетных источников, заставляют меня полагать, что ваш случай много серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Поэтому я назначаю залог в сумме пятьдесят фунтов. Если у вас этой суммы не окажется, вы будете взяты под стражу, что даст возможность полиции собрать о вас дополнительные сведения.

Когда приговор был произнесен, незнакомец в местах для публики сбросил с себя напускное безразличие. Он, казалось, не был ни возмущен, ни удивлен, но в его раздраженном взгляде блеснула непонятная заинтересованность. У Лены было взволнованное, напряженное лицо.

– Можете ли вы внести залог в пятьдесят фунтов стерлингов?

– Нет.

– Можете ли вы назвать человека, который обеспечит внесение этой суммы?

Пол покачал головой, но тут незнакомец встал со своего места:

– Я готов внести залог.

Пол стоял не шевелясь, плотно сжав горячие руки.

Начальник полиции круто повернулся, и выражение досады и удивления на его лице сменилось гневом.

– Я заявляю протест! И хочу знать, из какого источника берутся эти деньги.

– Я плачу их – Л. А. Данн. Грант-стрит, пятнадцать, в центре сего древнего и богоспасаемого города. Деньги здесь, у меня в кармане.

– Я протестую!

– Соблюдать тишину в суде!

– Ваша честь! – Начальник полиции не желал сдаваться; он вскочил, мрачно сжав челюсти. – Я считаю, что залог назначен недостаточный, и ходатайствую о повышении его до более значительной суммы.

– Соблюдайте тишину в суде! – Прервав заседание, судья упрямо выжидал, чтобы начальник полиции сел на место, затем серьезным и даже сердитым голосом заявил: – Суд объявляет во всеуслышание, что он не подчинен полиции и не действует по ее указке. И потому не видит оснований для пересмотра своего решения. Залог в сумме пятьдесят фунтов будет принят. Переходим к следующему делу.

Выходя из зала, Пол успел заметить возникшее вдруг замешательство: Дейл подскочил к судье и начал что-то горячо ему доказывать, потом вдруг круто повернулся и выбежал через боковую дверь. Тем не менее пятнадцать минут спустя, когда было покончено со всеми формальностями, Пол вышел из суда свободным.

На улице его как копьем пронзил яркий свет дня. Он даже покачнулся. И тут же заметил Лену и ее спутника, стоявших в каких-нибудь десяти ярдах от него. Вид Лены умиротворил его измученное сердце. Она стояла не двигаясь. А к нему подошел этот большой рыхлый человек в распахнутом пальто; руки он держал в карманах, шляпу лихо сдвинул на затылок.

– Прошу прощения, – сказал он. – Мое имя Данн. Я друг мисс Андерсен. Мы ждем вас, чтобы проводить на Уэйр-стрит.

– Почему вы внесли за меня залог? – спросил Пол.

– А почему бы нам этого не сделать? – Данн рассеянно улыбнулся. – Когда человек в беде, ему нельзя не помочь.

Наступило томительное молчание. Взгляд Пола скользнул в сторону Лены, которая не сводила с него встревоженных глаз.

– Мне очень неприятно, – пробормотал он, стараясь не обращать внимания на гул в ушах, – что я втянул вас в эту историю.

– Не беспокойся, сынок. Как-нибудь переживем.

Данн вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул; проезжавшее мимо такси остановилось у тротуара.

Данн помог залезть Полу, затем Лене и сел сам. Они поехали на Уэйр-стрит.

Через полчаса Пол был уже раздет, вымыт и лежал в постели с двумя подушками под головой, со смоченным в уксусе полотенцем на пылающем лбу и с грелкой на холодных как лед ногах. Он еле заставил себя выпить стакан молока, который принесла Лена: его мутило.

Адская боль в левом боку не отпускала его, но это был пустяк по сравнению с радостью от выхода из тюрьмы и возвращения в эту уютную комнату.

Втиснувшись в узкое плетеное кресло и так и не сняв пальто и шляпы – можно было подумать, что он и спит в них, – Данн не отрываясь смотрел на Пола.

– Ну как, лучше? – спросил он.

– Намного, – едва дыша, ответил Пол.

Данн воздержался от дальнейших комментариев, возможно, у него была особая точка зрения на все происходящее, и опять погрузился в изучение своих обгрызенных ногтей, к которым он питал явную слабость.

– Вот что, сынок, – наконец сказал он, – я не хочу докучать вам, раз вы больны. Но я знаю, что у вас тяжело на сердце. Я слышал об этом от Лены, а Лена, так уж случилось, – мой давний друг. Но если вам хочется от этой тяжести освободиться… – Он выразительно передернул плечами.

– Вы адвокат?

– Боже упаси!

Лена хлопнула дверью внизу и вскоре вошла в комнату, села на низенький стул. Оба они находились прямо перед глазами Пола, так что тот мог смотреть на них без труда, не поворачивая головы. Он заговорил, не сводя глаз со своих слушателей, останавливаясь, только чтобы перевести дыхание, видя в молчаливом внимании Данна, в полнейшей неподвижности Лены желание помочь ему избавиться от давившего его груза, сбросить тяжесть с души.

Когда он закончил, наступило продолжительное молчание. Данн, который во время монолога Пола все глубже и глубже втискивался в кресло, стал медленно из него высвобождаться. Он зевнул, потянулся, раздвинул занавески и выглянул в окно:

– Опять дождь… Что за проклятый климат! – Он снова зевнул и, обернувшись к Лене, сказал: – Смотрите за ним хорошенько. На поруки он отпущен на пять недель.

Несколько секунд он постоял, прислонившись к двери, потом достал сигарету из кармана и, не закуривая, сунул в рот. Глаза его все время сохраняли сонливое выражение. Внезапно он повернулся всем своим громоздким телом и, ни слова не сказав, вышел из комнаты.

Глава 10

Данн, этот человек с обгрызенными ногтями и выражением застывшей скуки в глазах, был типичным порождением Уортли да еще кое-каких необычных наследственных обстоятельств. Полное свое имя Лютер Алоизий Данн скрывал, точно преступление, почитая своим заклятым врагом каждого, кто осмеливался его так назвать: оно приоткрывало секрет его рождения, ибо он был плодом смешанного брака, и притом, в противоположность многим подобным союзам, основанным на взаимопонимании и терпимости, очень несчастливого. Его отец-католик и мать-кальвинистка ссорились яростно и постоянно. Несчастный ребенок жил, разрываемый между молитвенным домом и церковью: впоследствии он признавался друзьям, что был крещен и там и там, и, наверное, потому, когда вырос, проникся антипатией к любой религии.

Когда мальчику минуло четырнадцать лет, отец его стал жертвой уличного происшествия: ушел из дому после обильного завтрака, ругая на чем свет стоит Джона Нокса[2], а вернулся незадолго до обеда – на носилках, мертвый. Справедливое возмездие! Однако вдова после первых дней оцепенения впала в отчаяние, слишком поздно обнаружив, что ее единственной опорой был этот упрямый приверженец папской непогрешимости, и, как это ни малоправдоподобно, дала, так сказать, обратный ход всей своей жизни. В чем заключалось это для нее лично – несущественно, но для сына новообращение вдовы возымело важное последствие: она взяла его из местной школы и отправила в иезуитский колледж в Хэссок-Хилле.

Святые отцы отнеслись к Данну с величайшей бережностью и предупредительностью. После того как его приняли в колледж, мудрый старый директор, прищурившись, посмотрел на него и сказал своим коллегам: «А теперь, во имя Бога, оставьте этого мальчика в покое». Ничего не могло быть лучше того неназойливого, поощрительного отношения, которое он здесь видел, но ему было уже пятнадцать лет, а начало было положено раньше. Данн никогда не принимал участия в общественной жизни колледжа. Замкнувшись в себе, он один отправлялся на футбольные матчи в отдаленные части города или прокрадывался в бильярдные заведения в нижней части Хэссок-Хилла и часами сидел там, не сводя глаз с зеленого сукна. Его взволнованное, серьезное лицо, как луна, светилось в табачном дыму. Он любил игры, хотя никогда ни во что не играл, а его познания по части рекордов и достижений в любой области спорта были поистине энциклопедичны. Поскольку он обладал известным литературным талантом, отец Мерчант, учитель английского, подстрекнул его к писанию статеек о спорте для журнала, выпускавшегося в колледже. По окончании колледжа Данн, тихий, немного меланхолический юноша, получил благодаря посредничеству своего преподавателя должность в «Уортлийской хронике», ежедневной газете с не слишком большим тиражом, но вполне независимой и пользовавшейся отличной репутацией.

Последующие несколько лет его жизнь протекала спокойно, без всяких событий. Он выполнял различные поручения, делал вырезки, собирал материал и в редких случаях писал отчеты о местных спортивных событиях. Его первая заметка в «Хронике», которую он вырезал и заботливо хранил, была помещена в самом низу страницы.

Впрочем, позднее ему стали давать и более сложные задания, например отчеты о ватерполо в плавательном бассейне или о состязаниях по боксу, и мало-помалу все стали замечать, что он вполне пригодный человек, умеющий с незаурядной живостью оценить событие, точный и яркий в своих зарисовках. В день Нового года – ему было тогда всего двадцать пять лет – он неожиданно получил почетное задание написать отчет о самом значительном из всех спортивных событий – футбольном матче местных команд, ежегодно собиравшем несметные толпы народа и сводившем с ума добрые две трети населения Уортли. Из ложи для почетных гостей Данн продиктовал по телефону целых два столбца, а на следующее утро принес очерк. В этом очерке описывался не матч как таковой, а всего лишь один инцидент, происшедший во время игры.

В тот же день Джеймс Макивой, главный редактор и владелец «Хроники», вышел из своего кабинета со статьей Данна в руках. Характерной особенностью Макивоя было то, что он никогда никого не «требовал» к себе. Он просто сел рядом с Данном за его рабочий стол.

– Что это значит? – осведомился он, похлопывая по статье своим пенсне. – Я жду от вас репортажа о футбольном матче, а вы преподносите мне историю о молодом полузащитнике, которого стукнули по голове. Пока он лежит без сознания, вы показываете тридцать тысяч человек, жаждущих его крови, и другие тридцать тысяч – готовых разорвать в клочья центр нападения противника. Вы повествуете о выкриках, поношениях, о боевых схватках между болельщиками, о бутылках, брошенных в игроков, о судье, которому разбили щеку… иными словами, рисуете футбольный матч в джунглях, расовую и религиозную нетерпимость, от которой покраснел бы эскимос в своем иглу…

– Очень сожалею, – пробормотал Данн. – Я начал писать… И вот что получилось.

Макивой молчал, размышляя о странном противоречии: этот молодой человек, неуклюжий и застенчивый, который не умеет вставить слово в разговор и даже под страхом смерти не мог бы рассказать хороший анекдот за столом, на бумаге блестящ и многословен, – гейзер, бьющий могучей струей, извергающийся вулкан; к тому же все, вышедшее из-под его пера, глубоко прочувствованно, полно экспрессии, способной захватить рядового читателя, до глубины души его взволновать, заставить смеяться и плакать.

Наконец Макивой встал:

– Это самая дрянная статья за весь год. Завтра она пойдет на первой полосе. – Данн в недоумении на него воззрился, а тот с улыбкой добавил: – Я хочу, чтобы вы пришли ко мне ужинать в воскресенье.

В этот момент закончилась связь Лютера Алоизия Данна со спортивным миром и началась его подлинная карьера. Макивой первым делом направил его в полицейский суд, где Данн узнал еще много интересного относительно инцидента, который так удачно воспроизвел. Затем он стал разъезжать по стране, поставляя «Хронике» очерки не менее чем на полполосы. Поскольку комедия с именем больше не была тайной, Макивой придумал великолепный псевдоним для лучшего своего репортера. Отныне Данн неизменно подписывался: «Еретик». Серия его статей под названием «Жгучие вопросы», за которой последовала другая: «И еще более жгучие – ныне на повестке дня», привлекла к себе внимание самых широких слоев населения, не говоря уже о том, что Данн умудрился дважды навлечь на себя обвинение в диффамации, которое газета сумела отклонить. Количество подписчиков резко возросло, так же как возросла дружба между Еретиком и главным редактором, перешедшая в родство в 1929 году, когда высокая и статная сестра Макивоя Ева, уже давно останавливавшая на Данне взгляд своих ясных и чистых глаз, стала наконец его женой.

Этот брак, хотя и не излечивший Данна от пристрастия к пиву и поношенной одежде, оказался весьма удачным: плодом его явились две дочки, втайне обожаемые отцом. Ева была славной женщиной с лебединой шеей и прочной любовью к бусам из слоновой кости, лавандовым саше и длинным серьгам. Данн предоставил полную свободу своей жене, и поскольку она была глубоко религиозна, то он вместе с дочками неизменно сопровождал ее к обедне, как положено в благочестивых семьях. Проповедник церкви Святого Иосифа не раз ставил эту семью в пример другим прихожанам. Но душе Данна претили церковные обряды – видно, еще в детстве что-то в нем надломилось. Он придавал мало значения внешним формам, считая, что сердце человеческое куда важнее. Его девиз, будь у него таковой, гласил бы: «Жить и давать жить другим». Он всегда стремился исправить зло, всегда был готов ринуться на защиту обиженного.

Эта врожденная чувствительность сделала его чрезвычайно ранимым, и потому даже в сорок лет он, по существу, остался таким же нелюдимым и застенчивым, как в юные годы. Данн не терпел, чтобы его хотя бы в какой-то мере считали поборником высокой морали, носителем правды. Он же просто газетчик, честно делающий свое дело. Поэтому он напустил на себя некий защитный налет меланхолического цинизма и принял скучающий вид, нередко свойственный людям его профессии. Все это было позой, которая никого не обманывала, разве что самого Данна. Дело в том, что из-под жесткой кожи постоянно проглядывали заплатки сентиментальности, но добрый малый не замечал этого и, наподобие страуса, чувствовал себя в безопасности.

Его дружба с Леной имела уже некоторую давность. Весь прошлый год по дороге в «Хронику», помещавшуюся на Арден-стрит, он заходил к ней в кафетерий выпить кофе с булочкой. Поэтому, когда она поздним вечером, после ареста Пола, пришла к нему в Хэссок-Хилл, он понял, что творится в душе Лены, и со вниманием ее выслушал. И все-таки на следующее утро, идя с ней в полицейский суд, считал это начисто бессмысленным предприятием. Однако то, что он там увидел, поколебало его уверенность. А затем он услышал рассказ Пола, исполненный глубокого страдания, несомненно правдивый, без единой фальшивой нотки от начала до конца.

Данн приучил себя не делать поспешных выводов, но врожденное чутье подсказывало ему, что здесь он наткнулся на материал, способный перевернуть всю его жизнь. Он был человеком уравновешенным, даже несколько вялым из-за своей толщины, но этой ночью по дороге домой в порыве внезапного возбуждения шагал быстро, как юноша. С неделю Данн молчал, ни словом не обмолвившись с Макивоем. Все это время он ни разу не заходил в редакцию, но был чрезвычайно занят, даже предпринял ряд сравнительно дальних поездок. Затем, в следующий четверг, в одиннадцать часов вечера, явился в «Хронику», не замеченный никем, кроме ночного швейцара, и заперся в своем кабинете. В дороге он устал и насквозь пропылился, но глаза у него были уже нескучливые – они ярко блестели, когда он, сняв пиджак и жилет, сдернул с себя галстук и уселся за письменный стол. Данн немного помедлил, раздумывая, затем неторопливо поплевал себе на руки, придвинул пишущую машинку и с вдохновенным лицом стал быстро-быстро отстукивать на ней статью, мастерски соблюдая меру чувствительности и сенсационности: «В сыром мраке камеры смертников у нас, в большом городе Уортли, ожидая повешения, сидел невинный человек. С тюремного двора до него доносился стук молотков – там воздвигали виселицу. Через несколько часов они явятся, свяжут ему руки за спиной, выведут на студеный рассветный воздух. Поставят под перекладиной виселицы, веревка обовьет его шею, на голову ему накинут белый мешок…»

Назавтра, в девять часов утра, Данн проснулся на редакционном диване. Заспанный, небритый, без пиджака, он понес свою рукопись Макивою.

– Вот, – сказал он, – первая из новой серии статей Еретика. В то же время она подводит итог тем девяти предыдущим, которые составляли прежнюю серию. Прочитайте ее. А я схожу позавтракаю.

Вернувшись через полчаса, Данн застал редактора погруженным в размышления за своим письменным столом. Через некоторое время он медленно повернул голову. Редактор был стройный, худощавый человек в синем рабочем костюме. Его темные волосы с проседью на висках аккуратно разделял прямой пробор. На носу красовалось пенсне без оправы, от которого к карману жилета тянулся белый шнурок. Макивой всегда гордился своей невозмутимостью, но сейчас был чрезвычайно взволнован, хотя и старался это скрыть.

– Ради Господа Бога, откуда вы это добыли?

– Я ничего не добывал.

– Если не вы, так кто же?

– Сын Мэтри. Все раздобыл он.

– Где он сейчас?

– Выпущен под залог на поруки и очень болен.

– Вы уверены, что это правда?

– Абсолютно. Я проверил все, о чем написал.

Макивой потер острый подбородок. Беспокойство, нерешительность и глубокое волнение одолевали его.

– А можем мы это напечатать?

– Как вам будет угодно! – пожал плечами Данн.

– Но, Бог ты мой, ведь здесь прямая дорога через высшие судебные инстанции к министру внутренних дел. А как насчет… насчет мистера О?.. Тут уж нам не уйти от ответа. Вы подумали о диффамации? Против нас, несомненно, возбудят судебное преследование.

– Вовсе нет. Разве вы не заметили, как у меня это построено? Мы приберегаем его под конец. Не вдаемся ни в какие подробности. Просто говорим: мистер О. Или еще того лучше: мистер X. Потом мы складываем руки и ждем, что из этого выйдет. Это же потрясающая история! Ничего более грандиозного нам еще не попадалось. Вы только подумайте… Человек пятнадцать лет сидит в Стоунхисе… ни за что.

– А может быть, он все-таки у-убил? – От волнения педантичный Макивой даже стал заикаться.

– Нет! Я готов присягнуть, что он невиновен.

– Они никогда этого не признают, никогда!

– Мы их заставим. – Данн зашагал из угла в угол. – Докажем, на что способна свободная печать. И сила общественного мнения. Я поведу такую атаку, что все, кого это касается, будут посрамлены, сколько бы они ни прикрывались своим официальным положением. Мы принудим их пересмотреть дело. Заставим начать новое расследование. Молодой Мэтри месяцами стучался к ним в двери – они даже не приоткрыли их. Почему? Потому что они знают: была допущена ошибка. И не желают вытаскивать ее на свет. Какая же это, черт подери, демократия, если нами верховодит кучка бюрократов?! Закрыть глаза на этот случай, допустить несправедливость, не дать высказаться в печати – это же гибель. Червь заберется в нас и все уничтожит. Поглядите на молодого Мэтри. Он едва не пропал, да и сейчас еще нельзя ручаться, что дело закончится благополучно. А все почему? Да потому, что его не пожелали выслушать. Если мы – свободная страна и хотим остаться свободными, человек должен иметь право возвысить свой голос…

– Ладно-ладно, – кисло ответил Макивой. – Не стоит цитировать всю статью. Мы ее напечатаем, пусть даже себе на погибель. А погибель нам обеспечена. – И он решительным движением нажал кнопку звонка на своем столе.

Данн вернулся к себе в кабинет, надел жилет, пиджак, шляпу и пальто. Внизу заработали печатные машины, от их тяжкого стука теперь вибрировало все здание. Он задумчиво потер рукой подбородок. Ева всегда сердилась на него за неряшливый вид, надо, пожалуй, побриться. Это его освежит. Кроме того, ему хотелось пить. Глаза Данна блеснули: скоро двенадцать, значит можно выпить пива у Ханнигана.

Глава 11

В тот вторник, после ухода Данна, Пол без сил повалился на подушки и уснул. Лена с тревогой смотрела на него и вынуждена была признать, что он болен, очень болен. Какое-то непонятное чувство, которое она не могла побороть, заставляло ее желать, чтобы он оставался здесь, подле нее, в целости и сохранности. Душа ее, сломленная жестокостью настолько, что Лена трепетала даже перед мыслью о любви, теперь ожила, взволновалась чувством, которое она считала для себя немыслимым и запретным. Могла ли она думать, одинокая, болезненно уязвимая, сторонившаяся мужчин, что любовь снизойдет на нее, как снизошла теперь, перевернув всю душу и наполнив ее боязливой, робкой нежностью. Но горе придало ей сил.

Лена села на стул возле кровати, не отрывая глаз от лица Пола. Время от времени она поднималась, чтобы вытереть испарину, обильно выступавшую у него на лбу. Она считала это признаком того, что жар начал спадать, и понемногу успокаивалась. Под вечер Лена дала Полу стакан горячего молока и яйцо всмятку. Уходя к себе на ночь, она надеялась, что завтра сможет пойти на работу, ей очень не хотелось потерять место в «Бонанзе». Утром, когда она вошла к Полу, он объявил, что чувствует себя лучше и смело может остаться один. Уже одетая для улицы, она поставила на плиту кастрюльку с бульоном, предназначавшимся ему на завтрак, и ненароком дотронулась до его руки, – рука пылала. Лицо Лены не дрогнуло, но сердце забилось в испуге. Она стояла в берете и плаще, держась за ручку двери:

– Может, мне все-таки остаться дома?

– Все будет в порядке, – покачал он головой.

– Вы уверены?

– Да.

Она неохотно ушла и весь день, хлопоча у своей стойки, с тревогой возвращалась мыслями к Полу. В четыре часа она заставила себя обратиться к Харрису с просьбой, нельзя ли ей уйти. Он высоко вскинул брови, улыбнулся своей неприятной, обидной улыбкой, но не возразил. Она торопливо вышла и задержалась только в лавке зеленщика, чтобы кое-что купить. Дома, взбегая по лестнице, она почувствовала необычное стеснение в груди – так сильно билось у нее сердце.

Пол сидел в постели, опершись спиной о подушки, и пристально смотрел в окно на ряды труб. С лица его исчезло отсутствующее, смятенное выражение, и он слабо улыбнулся, когда увидел ее. Тем не менее Лена тотчас заметила, что симптом, так ее напугавший, не только не исчез, но стал еще очевиднее. На щеках Пола пылали два ярких пятна. Он прерывисто вздохнул, прежде чем поздороваться с ней.

– Вы ушли раньше времени?

– Сегодня было мало посетителей. – Она неторопливо сняла плащ. – По-моему, вам надо лечь.

– Я чувствую себя лучше, когда сижу.

– Съели вы свой бульон?

– Полную чашку.

Она поправила на нем одеяло, стараясь скрыть беспокойство.

– Я принесла вам бисквитов… и немножко фруктов. Хотите, я сделаю лимонад?

– Очень хочу. – Он подавил кашель. – Меня мучает жажда. А есть я ничего не могу.

Судорожный вздох приподнял ее грудь.

– Пол, – сказала она, – по-моему, надо пойти за доктором.

– Нет! – запротестовал он. – Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Если бы вы знали… после всего, что было… только покой…

Она смотрела на него с мучительной нерешительностью: здравый смысл вступил в борьбу с ее страстным желанием быть с ним вдвоем, без чужих людей. Ведь это из-за него она страшится постороннего вмешательства, которое может снова поставить его в затруднительное положение, более того – вернуть в руки полиции. О Боже, как ей поступить?

Все еще в нерешительности она зажгла свет и опустила штору. Пол наблюдал за Леной как бы издалека, отчего все ее движения казались странно нереальными. Весь день его одолевала дремота, а придя в себя, он подумал о Данне. Он, собственно, не надеялся, что этот новый знакомый поможет ему. Да и неудивительно: вспоминая свои усилия в продолжение последних месяцев, Пол лишний раз убеждался, что это ни к чему не приведет. Он прошел свой путь до конца и больше ничего не мог сделать. Отчаявшийся и подавленный, он внезапно подумал о Лене. Ее тесная дружба с Данном и явное взаимопонимание, существовавшее между ними, почти не оставляли сомнений в характере их отношений. Пол внушил себе, что этот скромный женатый человек, уже в летах, был отцом ее ребенка и постоянным покровителем. Этот вывод заставил его вздрогнуть, пронзил острой болью, мучительно усилившей ту, которую он ощущал при каждом вдохе и выдохе. Непреодолимое желание еще усугубить эту боль принудило его заговорить:

– Лена…

– Да?

– Вы так много для меня сделали. И я все спрашиваю себя: почему?

Она быстро отвернулась.

– Потому же, почему люди что-то делают друг для друга.

– Мне хочется, чтобы вы знали, как я вам благодарен.

– Это все пустяки.

Несколько секунд оба молчали.

– Вы, наверное, давно знаете Данна?

– Около трех лет.

– Он добр был к вам?

– Да, я всем в жизни обязана ему.

– Понятно.

Ему почудился вызов в гордом, печальном взгляде Лены. И в то же время на ее тонком лице отразилась такая бесконечная покорность судьбе, что ему стало страшно. Он отвернулся к стене.

– Так или иначе, – сказал он, – это несущественно. Я все понял.

Лена вздрогнула, побледнела, хотела было что-то сказать, но промолчала и только смотрела на него с неосознанной мольбой, но тут же поборола эту мимолетную слабость и решительно сжала губы.

Наступило долгое молчание. Пол закрыл глаза, стараясь подавить отрывистый горловой кашель.

– Мне очень нехорошо!

На этот раз она не стала раздумывать и, ни слова не говоря, выбежала в прихожую, надела плащ и выскочила из дому.

Ближе всего была приемная доктора Керра – всего в каких-нибудь двухстах ярдах по Уэйр-стрит. Доктор Керр был еще молод, недавно получил право практиковать и недавно же прибил дощечку у своей двери: он очень старался сколотить практику в своем районе. Лена слышала, что это человек приятный и знающий.

Приемная оказалась закрытой, но на двери висело печатное объявление, сообщавшее, по какому телефону можно разыскать доктора Керра. Она побежала к автомату на углу и набрала указанный номер. К телефону подошла какая-то женщина. Она сказала Лене, что доктор ушел к больному, но пообещала передать ему вызов, когда бы он ни вернулся.

Лена вышла из будки с бледным, искаженным лицом. Правильно ли она поступила, положившись на столь неопределенный ответ? Не лучше ли разыскать другого врача где-нибудь поблизости? После долгой проволочки, за которую она жестоко корила себя, ей казалось необходимым найти врача без промедления.

Когда она вернулась домой, Пол, видимо, спал. Она ждала, томясь беспокойством и напряженно вслушиваясь, не идет ли врач. Вскоре после одиннадцати – томление ее уже дошло до предела – он наконец явился. Она видела, что доктор очень устал, вопросы он ей задавал кратко и отрывисто, но Пола осмотрел внимательно. Покончив с осмотром, он отошел от постели больного и взглянул на часы.

– Что с ним, доктор? Это серьезно?

У Керра сегодня выдался трудный день, он даже не успел пообедать, но ответил ей терпеливо и обстоятельно:

– У него был сухой плеврит – отсюда боль. Затем начала выделяться мокрота – масса жидкости стала давить на легкое.

– Плеврит?

Это звучало еще не так скверно.

Но врач быстро взглянул на Лену и тут же отвел глаза:

– Боюсь, у него гнойный плеврит. А это значит – госпитализация.

Лена изменилась в лице и прижала руку к сердцу:

– Не могли бы вы наблюдать за ним здесь?

– Бог мой, конечно нет! Может потребоваться резекция ребра. Надо осушить всю полость. Тут работы недель на шесть, не меньше. Есть у вас телефон?

– Да. В прихожей.

Керр пошел вниз. Лена услышала, как он говорит с больницей, подчеркивая серьезность случая, и настаивает на неотложной госпитализации больного. Вся дрожа, она спустилась к нему.

Найти свободное место оказалось очень трудно. Большинство бесплатных больниц было переполнено, а так как доктора Керра еще мало знали в районе, то ни в одной больнице не торопились пойти ему навстречу. Наконец он все-таки договорился и, сообщив необходимые сведения, со вздохом облегчения отошел от телефона.

– Его поместят в больницу Святой Елизаветы. В трех милях отсюда, на Оакден-роуд… Больница небольшая, но хорошая. За ним уже послали машину.

Санитарная машина прибыла через пятнадцать минут. Еще через десять она уже скрылась из глаз.

Все еще в страшном напряжении, сбитая с толку, измученная и подавленная собственными чувствами, Лена поднялась наверх. В маленькой комнатке было душно и пахло лекарствами. Она выключила газ, подошла к окну, распахнула его и стала глубокими глотками пить влажный ночной воздух, потом отвернулась и, верная своей привычке, принялась убирать комнату.

Потертый пиджак Пола, который он носил все это время и в котором спал под Арками, аккуратно сложенный, лежал на стуле возле кровати. Она взяла его, намереваясь повесить в шкаф, но в это мгновение потрепанный бумажник выпал из внутреннего кармана, раскрылся и все его содержимое – в основном это были разрозненные бумажки – рассыпалось по полу.

Лена нагнулась собрать заметки – они все без исключения касались «дела» Пола – и стала класть их поштучно в карман пиджака. Внезапно среди бумажных листов ее пальцы нащупали фотокарточку. Инстинктивно она взглянула на нее. Это был портрет Эллы Флеминг, выполненный сепией на редкость лестно – Элла уж об этом позаботилась, а внизу под портретом стояло библейское изречение. Это и правда был подарок Эллы ко дню рождения Пола – ему тогда исполнилось девятнадцать лет, и можно не сомневаться, что она с многозначительным и нежным взглядом сама вложила эту фотографию ему в бумажник, надеясь, что он будет всегда носить ее на груди.

Пол забыл даже о существовании фотографии. Но в глазах Лены эти красивые черты, выразительный взгляд, волосы, лежащие мягкими волнами, и прежде всего надпись внизу – нежная и в то же время говорившая об определенных правах – мгновенно сделали этот портрет самым дорогим достоянием Пола.

Даже вздоха не вырвалось из груди Лены, но в ее неподвижности, в оцепенелом лице, которое точно застыло – лишь подергивались уголки рта, – таилось безмерное горе. Наконец она вложила фотографию в бумажник, а бумажник – во внутренний карман пиджака. Затем она надела пиджак на плечики, повесила в шкаф и ушла на кухню. Там она облокотилась о доску камина, прикрыла глаза и отвернулась к стене. Все последнее время она боролась со страхом, что положение, в которое она себя поставила, постыдно и немыслимо. Но никогда она не думала о такой возможности, тривиальной и все же неожиданной, разом убившей все ее надежды. Лену бросало в дрожь при воспоминании о бессмысленной борьбе с самой собой, о жалком своем малодушии. Как это глупо – принять благодарность за иное чувство! Еще немного, и она выставила бы напоказ трагедию своей жизни, но теперь она уже ничего ему не скажет. Никогда. Бесконечно униженная, она закрыла глаза, вновь во власти знакомых чувств – ненависти к себе и стыда. Сравнивая себя, долго тащившуюся по житейской грязи, с ангелоподобным созданием, связывавшим свою судьбу с Полом, она подумала: умереть бы сейчас, немедленно, чтобы страшная боль, сдавливавшая ей грудь, поторопила конец. Не помня себя от отчаяния, Лена долго стояла неподвижно. Потом огромным усилием воли стряхнула с себя оцепенение, отбросила волосы со лба и присела на скамеечку. Глаза ее были сухи. Сжав губы, твердо решив не идти ни на какие компромиссы, она обдумывала, как быть дальше. Минуты бежали за минутами, и вдруг ее смятенный ум нашел решение. Иного выхода нет. Так она и поступит, чего бы это ей ни стоило. Ей хотелось бежать, забиться в какую-нибудь дыру, вытравить все из памяти. И, съежившись на скамеечке, она принялась намечать план действий.

Глава 12

В понедельник, 21 февраля на первой полосе «Хроники» появилась первая из статей Данна о деле Мэтри.

Вопреки своим привычкам – Данн обычно вставал поздно и не торопился выйти из дому – он на этот раз рано пошел в «Хронику». На улице мальчишки выкрикивали заголовки статей, размахивали специально отпечатанной Макивоем рекламой. Услышав эти крики и увидев фамилию Мэтри, набранную крупными буквами и колышущуюся на ветру, Данн почувствовал, как от радостного возбуждения по его телу побежали мурашки. Он был не слишком тщеславен и не питал особых иллюзий насчет своей профессии, но твердо верил, что газета должна обо всем говорить и в умелых руках может стать большой силой. «Ну вот, нарыв вскрыт, – размышлял он. – Это явится хорошенькой встряской».

Когда он пришел в редакцию, Макивой был уже там – они решили вместе работать над этой серией статей, – и Данн, естественно, поделился с ним своими мыслями:

– Хотелось бы мне посмотреть на рожу Спротта… и Дейла, когда они увидят, что им подано к завтраку.

Макивой был настроен менее восторженно. Он с довольно мрачным видом пожал плечами:

– Теперь мы влезли в это дело по самые уши. Будем молить Бога, чтобы все сошло благополучно.

За день ничего особо существенного не случилось. Несколько киоскеров по телефону затребовали еще двести-триста экземпляров газеты. И все они были распроданы. Отправившись в ресторан на ланч, Данн видел, что на улицах, в трамваях – всюду люди читают его статью. Но пока все было спокойно: затишье перед бурей, сказал он себе. На следующее утро около одиннадцати зазвонил телефон. Во второй статье, которая была гораздо сильнее первой, где излагались лишь основные факты, уже прямо говорилось об ошибке, допущенной судом. Глядя на Данна, Макивой поднес трубку к уху, затем многозначительно кивнул, и губы его беззвучно произнесли: «Дейл». Вслух же он сказал:

– Да, это редактор «Хроники». А, доброе утро, господин начальник полиции. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

Наступила пауза. Поскольку в редакции не было отводной трубки, Данн не мог слышать того, что говорилось на другом конце провода. Он слышал лишь одного из собеседников, а о том, что говорит другой, мог судить по выражению лица Макивоя.

– Мне это крайне неприятно, господин Дейл. Но о какой, собственно, статье вы говорите? Ах о деле Мэтри. Ай-яй-яй! Надеюсь, она не слишком вас огорчила? – Лицо редактора продолжало оставаться бесстрастным. – Право, не понимаю, против чего тут возражать. Наша обязанность рассказывать о любых событиях. Ничего другого мы и не делаем. Что-что? Нет, сомнений на этот счет у нас нет. Зато есть кое-какие любопытные факты. – Последовала более продолжительная пауза, и Макивой заговорил уже менее любезно: – Мы не боимся обвинения в диффамации или в чем-либо подобном. Мы считаем, что публика должна знать об этом деле. И, клянусь Богом, позаботимся о том, чтобы она узнала!

Опять пауза. Глаза редактора сверкнули за стеклами пенсне.

– Я бы на вашем месте не стал этого делать, Дейл. Видите ли, мы можем напечатать остальные статьи в газетах Говарда Томпсона, то есть в пяти провинциальных и в одной лондонской ежедневной. Они уже предлагали нам купить весь материал Данна. Нет, на вашем месте я не стал бы этого делать. И постарайтесь держать себя в руках. Вам еще потребуется самообладание. Кстати, если хотите прочесть признание инспектора Сванна, то оно будет опубликовано в нашей очередной статье. Вы найдете ее завтра в «Хронике».

Лицо Макивоя, когда он опустил трубку на рычаг, пылало. Он закурил сигарету, чтобы немного успокоиться.

– Дейл взбешен. Да оно и понятно. Я счел за благо продемонстрировать ему нашу непреклонность.

– Дейл – неплохой малый, – заметил Данн. – И в общем, честный. Он действует сейчас под нажимом тех, кто стоит над ним. Но сделать он все равно ничего не может.

– Мог бы, – возразил Макивой. – Но не станет. Ополчившись на нас, они фактически признают свою вину. Мы их приперли к стенке. Могу поспорить на бокал вина, что завтра или послезавтра сам босс пожалует к нам. – Он взял листок бумаги, который только что положили ему на стол. – Так или иначе, бизнес от этого не страдает. Мы напечатали сегодня лишних двадцать тысяч экземпляров. И все раскуплены.

На следующее утро дело Мэтри было уже у всех на языке. Почта принесла целый мешок писем от читателей «Хроники», несколько газет высказалось по поводу статей Еретика. Комментарии в большинстве своем были весьма осторожные, а бланкширская «Гардиан» даже решила сделать внушение Данну: «Мы опасаемся, что наш уважаемый коллега, взяв на себя миссию исправить мир, зашел в данном случае слишком далеко». Однако в лондонской «Трибьюн», либеральной газете с весьма солидной репутацией, на эту тему была опубликована передовица, которая начиналась так: «„Уортлийская хроника“ выступила с серьезнейшими обвинениями, и если эти обвинения верны, то они не могут не потрясти всю страну». И заканчивалась: «Как и все предыдущие статьи, вышедшие из-под талантливого пера Еретика, здесь каждое слово исполнено горячей убежденностью. Мы с величайшим интересом ждем дальнейших статей этой интересной серии».

– Началось. – Макивой протянул Данну вырезки. – Обождите, что еще будет, когда они прочтут про Сванна. Кстати… на вашем месте я не задерживался бы вне дома допоздна.

– Ну что вы! Они никогда не осмелятся.

– Конечно нет, – подтвердил редактор каким-то странным тоном. – Но вы можете простудиться.

Раздался стук в дверь. Вошел молодой человек – секретарь Макивоя.

– Извините, сэр. У телефона секретарь сэра Мэтью Спротта. Сэр Мэтью был бы вам очень признателен, если бы вы зашли к нему сегодня в любое время.

Данн и Макивой обменялись взглядами. Макивой вытянул ноги под столом.

– Скажите секретарю сэра Мэтью, что, к сожалению, это невозможно. Мы очень заняты. Но если сэр Мэтью пожалует к нам, то мы будем рады его видеть.

– Хорошо, сэр. – И секретарь вышел.

– Он ни за что не придет, – заметил Данн.

– Может быть, и нет. – Макивой передернул плечами. – Но вот уже пятнадцать лет, как он держит людей в страхе. Пора постращать и его.

В следующих двух статьях весьма недвусмысленно говорилось о том, что на суде не был учтен срок беременности убитой и что представитель обвинения весьма странно вел себя по отношению к свидетелям. Вот тут уже хлынула лавина. Почта мешками прибывала в «Хронику», и столько шло телеграмм, что Макивой посадил в соседнюю комнату специальную группу для сортировки корреспонденции, в то время как сам он и Данн, сняв пиджаки, работали у него в кабинете. Телеграммы были самые разные – от сумасшедших, от обществ по борьбе с одним, с другим и с третьим, иные были оскорбительного содержания (возмущенные авторы заявляли, что статьи Еретика подрывают основы закона и порядка), но в основном корреспонденты со всех концов страны от души желали газете успеха в ее начинании. Однако среди мусора попадались и жемчужные зерна. Так, например, преподобный Фостер Боулз, известный публицист и проповедник Лондонской епархии, прислал следующую телеграмму:

ГОРЯЧИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ СВЯЗИ ВАШЕЙ ВЕЛИКОЛЕПНОЙ КАМПАНИЕЙ ТЧК СЛЕДУЮЩЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ВЕЧЕРОМ ВЫСТУПАЮ ПРОПОВЕДЬЮ ДЕЛУ МЭТРИ ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС БОГ БРАТ БОУЛЗ

– Он-то чего суется? – не без ревности буркнул Данн. – Хитрая лиса – сам только и умеет, что сотрясать воздух.

Макивой с шутливым неодобрением покачал головой:

– Где ваша любовь к ближнему, брат мой? Боулз как раз то, что нам нужно. Уж если он поднимет звон, так не только в Лондонской епархии, но и далеко за ее пределами будет слышно. Он втемяшит это в головы тысячам людей на Олд-Кент-роуд.

Макивой взял следующую телеграмму:

– А вот, смотрите-ка.

ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОДОБРЯЮ ВАШУ КАМПАНИЮ В ПОДДЕРЖКУ МОЕГО ЗАПРОСА 19 НОЯБРЯ ТЧК ВВИДУ ПРЕДСТОЯЩИХ ВЫБОРОВ ВЫСОКО ЦЕНЮ ВАШЕ ПРИЗНАНИЕ МОИХ УСИЛИЙ ТЧК ВСЕ-ТАКИ Я ПЕРВЫЙ ЭТО НАЧАЛ ТЧК БУДУ ПРОДОЛЖАТЬ ДОБИВАТЬСЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ – ИСКРЕННЕ ВАШ ДЖОРДЖ БЕРЛИ

– Славный старина Джордж, – без тени улыбки заметил Данн. – И он хочет участвовать в благом деле.

– И нанести ответный удар Анкастерам. Они его тогда так крепко стукнули, что он чуть не вылетел из игры. «Буду продолжать добиваться справедливости». Это мило. – Редактор взял другую бумажку, пробежал ее глазами, затем передал через стол Данну. – А на это что вы скажете?

Данн, нахмурившись, прочитал телеграмму от редактора «Трибьюн»:

ДОРОГОЙ МАКИВОЙ УЧИТЫВАЯ БОЛЬШОЙ ИНТЕРЕС ДЕЛУ МЭТРИ ПРЕДЛАГАЮ НЕМЕДЛЕННО ОПУБЛИКОВАТЬ СТАТЬИ ЕРЕТИКА СОГЛАСЕН ЛЮБУЮ ЦЕНУ ИСКРЕННЕ ВАШ ЛЛОЙД БЕННЕТТ

На минуту в кабинете воцарилась тишина. Оба были газетчиками и думали об одном и том же… Макивой полистал блокнот, затем поднял голову:

– Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Вы – рыбак и нашли чудесный уединенный пруд, и вдруг на противоположном берегу появляется какой-то субъект и говорит: «Дай-ка и я попытаю счастья!» А все-таки это большой комплимент… «Трибьюн»… и Ллойд Беннетт – мастер удить рыбу… Вы, надеюсь, меня понимаете…

Данн вскочил, подошел к окну и остановился возле него – спиной к редактору.

– Тут ведь дело не только в личном тщеславии, – наконец сказал он. – Придется принять предложение.

– Прекрасно, – отрубил Макивой. – Я так и думал, что вы согласитесь. Но цену мы заломим фантастическую.

– Да замолчите вы, Джимми. – Данн все продолжал стоять у окна. – Это ведь не наш материал. Мы тут с вами устраиваем скачки и, точно два букмекера, подсчитываем да рассчитываем… в то время как этот несчастный парень, проделавший всю работу и в поте лица раскопавший зерна правды, лежит в больнице без двух ребер и с дыркой в легком. Нехорошо получается.

– Он все еще плох?

– Очень плох. – Данн мотнул головой. – Но врачи все-таки надеются. Вот если бы он прочитал мои статьи! Они принесли бы ему больше пользы, чем любое лекарство.

– Хм!.. Ну и вой бы поднялся… – Редактор не мог удержаться, чтобы не высказать своих мыслей вслух. – Я хочу сказать… какое бы это произвело психологическое впечатление… если бы он вдруг умер…

Данн резко обернулся, но редактор уже спохватился и поспешил нажать на кнопку звонка:

– Подобные мысли невольно приходят в голову – так уж устроен человеческий мозг. Я хочу сейчас же послать телеграмму Ллойду Беннетту.

На следующее утро лондонская газета «Трибьюн» вышла с приложением в одну страницу, где были напечатаны три первые статьи Еретика. На другой день она нагнала «Хронику», опубликовав еще три. Седьмая статья появилась одновременно в обеих газетах. Поздно вечером, когда Данн и Макивой уже собирались домой, мальчик принес в редакцию ленту телетайпа:

МИСТЕР ДУГЛАС ГИБСОН (ЛЕЙБОРИСТ), ЧЛЕН ПАРЛАМЕНТА ОТ НЬЮТАУНА, ВЫСТУПИЛ В ПАЛАТЕ ОБЩИН С ЗАПРОСОМ, НАМЕРЕН ЛИ МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, ВВИДУ ШУМА, ПОДНЯВШЕГОСЯ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ В ПЕЧАТИ И ПОВСЮДУ В СТРАНЕ, ПЕРЕСМОТРЕТЬ СВОЕ РЕШЕНИЕ ПО ДЕЛУ МЭТРИ.

МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СЭР УОЛТЕР ХЭМИЛТОН ОТВЕТИЛ, ЧТО ПРОСИТ ИЗЛОЖИТЬ ЗАПРОС В ПИСЬМЕННОМ ВИДЕ.

В кабинете воцарилась наэлектризованная тишина; двое мужчин молча смотрели друг на друга. Они провели утомительный день, пока не принесший особых плодов, и сейчас напряжение начало сказываться на обоих.

– «Просит изложить запрос в письменном виде», – наконец повторил Макивой срывающимся от радостного возбуждения голосом. – На этот раз нет категорического отказа. Они хотят выиграть время для размышлений. Телефонная связь между Лондоном и Уортли будет сегодня работать всю ночь. А завтра надо ждать гостя.

Они молча, но горячо пожали друг другу руки, взяли шляпы и ушли. Назавтра был четверг; около четырех часов, когда руководство «Хроники» обычно взбадривало себя крепким чаем, приготовленным мальчиком-рассыльным, который подавал его в толстых чашках с отбитыми краями, раздался стук в дверь.

– Войдите.

Но это был не мальчик с подносом, а крайне взволнованный секретарь Макивоя Тед Смит; по пятам за ним следовал сэр Мэтью Спротт. Ни в манерах, ни в облике сэра Мэтью, одетого весьма тщательно и элегантно, не было ничего необычного. Его лицо, хранившее, как всегда, сдержанное высокомерное выражение, было совершенно спокойно. Секунду длилось молчание.

– Садитесь, прошу вас, – предложил редактор.

– Благодарю. – Сэр Мэтью опустился на стул. – Вас трудно застать в последнее время, мистер Макивой. Я проходил мимо и решил заглянуть на минутку. Конечно, неофициально.

– Разумеется, – кивнул Макивой, бесстрастно глядя в лицо собеседнику. – Не угодно ли сигарету?

– Нет, благодарю вас. – Спротт жестом отстранил серебряный портсигар. – Я очень рад, что и вы здесь, мистер Данн. То, что я хочу сказать, в известной мере касается и вас.

Наступила более продолжительная пауза. Спротт великолепно владел собой, все у него было заранее обдумано, и он не проявлял никаких признаков тревоги. Он даже слегка улыбнулся, желая показать, что вполне спокоен.

– Джентльмены, – начал он, – я пришел сюда не для дидактических споров. Все ведь очень просто. К тому же я признаю, что вы имеете право помещать в своей газете все, что вам заблагорассудится. Тем не менее должен сообщить вам, что серия статей, которую вы последнее время печатаете, поставила в несколько затруднительное положение правительство его величества.

Молчание. Оба – Макивой и Данн – смотрели на Спротта. Под его напыщенным высокомерием чувствовалась тревога, которую ему уже не удавалось скрыть. И когда он снова заговорил, в его тоне звучала наигранная сердечность:

– Мы с вами, джентльмены, люди светские. Я уверен, что каждый из нас понимает, как трудно управлять страной в нынешние смутные времена. Через какие-нибудь три месяца предстоят выборы. Я не делаю никаких выводов, просто хочу, чтобы вы помнили об этом. Учтите, что правительство его величества весьма сочувственно относится к поднятому вами вопросу. Это не подлежит сомнению.

– В самом деле? – заметил редактор.

– Смею вас уверить. – Сэр Мэтью внушительно кивнул. – Вчера вечером я целый час разговаривал по телефону с министром внутренних дел. – (Незаметно для Спротта Макивой переглянулся Данном.) – И повторяю: сэр Уолтер, будучи человеком большого ума, хочет со всей гуманностью подойти к этому странному и запутанному делу.

– Вот как!

Сэр Мэтью посмотрел на обоих, и его благожелательная улыбка стала еще шире.

– Как я уже сказал, джентльмены, я пришел к вам неофициально. Да и как могло быть иначе, учитывая занимаемое мной положение? Но, по правде говоря, хотя и это тоже между нами, я пришел сделать вам одно предложение, можно сказать, более чем великодушное, которое, думается мне, раз и навсегда положит конец всей этой истории и приведет дело к справедливому разрешению. – Спротт облизнул губы и нагнулся ближе к своим собеседникам. – Я уполномочен сообщить вам, что, если вы немедленно прекратите публикацию этих статей, в которых, кстати сказать, учитывая дальнейшее развитие событий, не будет и нужды, сэр Уолтер согласен амнистировать заключенного Мэтри и немедленно выпустить его из Стоунхиса.

Слащавая улыбочка, казалось, была прочно приклеена к лицу сэра Мэтью. Данн и Макивой даже не взглянули друг на друга.

– Так как же, джентльмены, принимаете вы мое предложение?

– Нет. Мы отказываемся.

Спротт неторопливо вытащил носовой платок и вытер ладони. Улыбка сбежала с его лица.

– Отказываетесь? Я очень удивлен. Разрешите спросить: по каким причинам?

Редактор в упор смотрел на него:

– Во-первых, мы нарушили бы основной принцип «Хроники», если бы на данном этапе склонились к компромиссу. А во-вторых, невинного амнистировать нельзя.

Снова молчание. Спротт аккуратно вложил платок в нагрудный карман.

– Вы сказали: «на данном этапе». Могу я поинтересоваться: какова ваша конечная цель?

– Добиться полного оправдания и освобождения заключенного Мэтри, – громко и четко ответил Макивой. – Добиться досконального, открытого и беспристрастного расследования обстоятельств, приведших к его осуждению… и, если была допущена несправедливость… добиться полного возмещения и приемлемого удовлетворения за страшные страдания, причиненные невиновному человеку.

Сэр Мэтью поднял брови и улыбнулся. Во всяком случае, попытался изобразить снисходительную усмешку, но лицевые мускулы уже не до конца повиновались ему, и его черты исказила кривая, растерянная гримаса. Он поспешно поднес руку к подбородку. И некоторое время держал ее так: казалось, его поразил тяжелый, нервный шок. Наконец усилием воли он заставил себя подняться.

– Я могу лишь надеяться, джентльмены, что вы не пожалеете об избранной вами линии поведения, – холодно сказал он. – Нет нужды говорить, что я буду препятствовать вам в пределах моих возможностей. И советую помнить, что борьба с высшей властью – дело, которое может вам дорого обойтись.

Слишком он был опытен, слишком хорошо умел играть перед публикой, чтобы не суметь сейчас до конца совладать с собой. Он медленно кивнул каждому поочередно и спокойно вышел из комнаты. Но лицо у него было серое. И шел он тяжелой походкой больного человека.

В конце недели Макивой предусмотрительно повел на страницах «Хроники» кампанию по организации Фонда борьбы за освобождение Мэтри законным путем. Деньги начали поступать со всех концов королевства. Потирая руки, редактор взволнованно заметил:

– Дело принимает общенациональный характер. События назревают. Если общественному мнению дать волю, событие, взволновавшее народ, может вызвать гигантскую волну протеста. Начинается все порой с еле слышного шепота, с нескольких слов, произнесенных вполголоса каким-то человеком, но шепот этот нарастает, ползет и ширится, с невероятной быстротой набирая силу, пока не превратится в ураган. Когда возникает такая буря, людям, находящимся у власти, нечего и пытаться ее остановить. Они должны либо подчиниться этой силе, либо она сметет их со своего пути. Вот тогда-то и выясняется, чьим интересам служит правительство – интересам народа или своим собственным.

Так получилось и с делом Риза Мэтри. В свое время поговорили в той местности, где шел суд, и вскоре забыли – оно кануло в забвение на пятнадцать лет. А теперь, пользуясь выражением Макивоя, оно «приобрело общенациональный характер». Одна за другой газеты больших городов стали требовать беспристрастного расследования фактов. Миллионы слов прошли через уставшие линотипы, отстаивая Мэтри. Писатели и политики, проповедники всех вероисповеданий, публицисты, лекторы, университетские профессора, руководители профсоюзов, крупные ученые, известные актеры, знаменитые врачи – все присоединили свои голоса к общему хору. В различных городах возникли Общества спасения Риза Мэтри. Были выпущены и распроданы по всей стране «пуговицы Мэтри». Дети, которые еще не родились, когда он был осужден, целыми школами выходили на демонстрацию с плакатами «Свободу Мэтри!». Никакое существо из плоти и крови, а тем более шаткое правительство не могло противостоять подобному натиску. Однажды серым, унылым днем в конце месяца Макивой и Данн сидели в кабинете редакции, вернее, не столько сидели, сколько молча и бесцельно шагали по комнате, измученные непрерывным напряжением предшествующих дней, как вдруг из коридора до них донеслись крики. Минуту спустя в комнату вбежал секретарь Смит, а вслед за ним и другие сотрудники редакции.

Смит взволнованно протянул ленту телетайпа:

– Это только что поступило, сэр.

Снизу, из помещения верстальщиков, и еще ниже, из подвала, неслись ликующие возгласы.

– Да читайте же, Бога ради! – воскликнул Макивой.

И Смит громко прочитал:

– «В пять часов в палате общин министр внутренних дел объявил, что Риз Мэтри будет выпущен на свободу из Стоунхиса в последний день сего месяца, а через четыре недели в помещении местного суда начнутся заседания специального трибунала. Сообщение было встречено продолжительными аплодисментами».

Словно в ответ на эти слова, раздался новый взрыв восторженного ликования. Редактор посмотрел на маленькую группу, сгрудившуюся в дверях. Он был настолько измучен, что его даже удивили восторг и возбуждение, читавшиеся на лицах сотрудников. Он почувствовал, что должен что-то сказать.

– Все вы хорошо поработали, – начал он, как это положено в таких случаях, усиленно стараясь изобразить на лице радость. – И сейчас, получив эти добрые вести, я хочу поблагодарить вас за вашу поддержку. Каждый сотрудник получит премию в тот день, когда Мэтри будет освобожден.

И Данну, и Макивою было ясно: решение, принятое министром внутренних дел, говорит о тщательно продуманной попытке «увильнуть» от ответственности. Министр не мог противостоять общественному мнению и не мог не выпустить на свободу Мэтри – об этом он прямо и объявил. В то же время освобождение Мэтри влекло за собой безусловное осуждение лиц, повинных в его заключении, а министр внутренних дел не был так уж уверен в его невиновности. Поэтому он решил своей властью поручить апелляционному суду по уголовным делам выяснить официальным путем, на открытом заседании, есть ли новые факты, позволяющие даровать помилование. И естественно, заседание суда назначить в Уортли, чтобы утихомирить разыгравшиеся там страсти.

Макивой отпустил сотрудников и повернулся к Данну. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, и сосредоточенно рассматривал свои ногти. Он чувствовал себя бесконечно усталым и опустошенным. Теперь наступила реакция.

– Ну вот, мы своего и добились, – сказал Макивой. – Я чертовски устал! Пойду домой. – И он принялся медленно надевать пиджак. – Мне хотелось бы иметь для завтрашнего номера небольшую передовицу. Что-нибудь насчет того, как был сломлен парламент, о силе гласа народного и тому подобное. Сделаете?

– Хорошо.

– Спасибо. Приезжайте с Евой ужинать. Надо же отметить такое событие. – Он взял пальто, помедлил. – Мы ведь выиграли, правда? Мы должны пожимать друг другу руки и танцевать фанданго. А мы… Что с нами происходит?

– Реакция, наверное. Слишком нелегко нам все это далось. Зато Мэтри свободен… Мы вернули его к жизни.

– Интересно… Интересно, что чувствовал Лазарь, когда выходил из могилы. – Произнеся эти слова, Макивой покачал головой и ушел.

Данн написал передовицу за пятнадцать минут. Он позвонил, отдал напечатанный на машинке текст Смиту и пошел к себе в кабинет. Он хотел было позвонить в больницу, чтобы сообщить Полу счастливую весть. Эту минуту он давно уже предвкушал. Но неожиданно ему пришла в голову мысль, которая удержала его. Он улыбнулся с той теплотой, которую никак не мог в себе вытравить, надел шляпу, сдвинул ее на затылок и вышел на улицу.

В доме номер шестьдесят один на Уэйр-стрит он застал миссис Хэнли, которая уже вернулась из своей поездки в Лондон и сейчас гладила белье в кухне возле топившейся печки.

– Миссис Хэнли, – сказал Данн, – отца Пола скоро освободят. Эти сведения вполне определенные и официальные. Я хочу, чтобы Лена сходила в больницу и сообщила Полу добрую весть. Я полагаю, она справится лучше меня. Позовите-ка ее сюда скорее.

Миссис Хэнли не шелохнулась. Поджав губы, она посмотрела на Данна:

– Лена здесь больше не живет. Когда я вернулась на прошлой неделе, комнаты ее были пусты. Она оставила записку, что уехала навсегда.

Глава 13

Утро второго марта было ясное и тихое; среди желтых крокусов, пестревших на лужайке перед больницей Святой Елизаветы, чирикали воробушки. Стояла отличная весенняя погода – солнце уже начинало припекать, в вязах, выстроившихся вдоль короткой подъездной аллеи, пробудился сок, и редкие перышки нежно-зеленых молодых побегов украсили верхние ветки. Влажная земля, в которой журчали невидимые ручейки, казалось, набухла, распираемая жаждой жизни. В этот день Пол должен был выйти из больницы.

Задолго до полудня, когда Данн обещал заехать за ним, Пол уже сидел в больничной комнате отдыха, распрощавшись со всеми и особенно тепло поблагодарив пышногрудую, краснощекую и всегда такую веселую сестру Маргарет, которая ходила за ним, – ей он дважды крепко пожал руку. Он думал, что не выберется отсюда живым, но теперь ребра у него зажили, с легкого уже сняли пневмоторакс и кашель прошел. И вот, хотя силы еще не вполне вернулись к нему и слабость давала о себе знать, его признали здоровым. Точно в условленный час Данн приехал за ним на такси. После затянувшегося прощания – добрые сестры, видимо, с особым уважением относились к Данну, и ему пришлось употребить немало усилий, чтобы избежать несколько назойливого гостеприимства преподобной матери настоятельницы, предлагавшей подкрепиться коньяком и бисквитами, – они наконец выбрались из больницы. Такси помчало их к городу, и Пол, вдыхая в открытые окна напоенный ароматами воздух, почувствовал трепет радости от предвкушения того, что его ждет. Ведь ради этого он мучился и страдал все эти долгие месяцы.

– Я снял для вас комнаты в «Виндзоре», – нарушил молчание Данн. – Это далеко не лучшая гостиница, но там тихо. На первых порах, во всяком случае, сойдет.

Пол с благодарностью посмотрел на него, всем своим видом говоря, что заранее согласен с любым решением Данна.

– Вообще, – продолжал тот, – поскольку завтра приезжает ваша матушка, я думаю, вам есть смысл там и остаться до окончания следствия. Расходы берет на себя «Хроника». Нет, не благодарите меня. Это уж наша забота. И поэтому вот вам тридцать фунтов. Возьмите их. Вам ведь придется купить отцу кое-какие вещи и одежду. Вы можете потом вернуть их редакции, если захотите, после того как получите возмещение.

– Какое возмещение?

Данн искоса взглянул на него:

– Я считаю, что ваш отец может предъявить иск правительству. По мнению адвоката, это составит около пяти тысяч фунтов.

Пол молча выслушал неожиданную новость. Хотя в его нынешнем состоянии перспектива подобной компенсации не представлялась ему столь уж важной, но так легче было принять пачку банкнот, которую протягивал спутник. Как приятно будет употребить ее на то, о чем говорил Данн. И думая об этом предстоящем удовольствии, Пол радовался еще и тому, что сможет пробыть наедине с отцом целый день, до завтрашнего утра, когда должна приехать из Белфаста мать.

– Вы его видели? – после некоторого молчания спросил он.

– Он сейчас в гостинице, – кивнул Данн. – С ним один наш сотрудник – Смит.

– Вы все предусмотрели.

– Хотел бы, да не смог, – уклончиво заметил Данн; он был очень внимателен к Полу, но несколько резковат; помолчав немного, он переменил тему разговора: – Вы давно не видели Лену?

– Давно. – По лицу Пола пробежала тень. – С того вечера, когда она отвезла меня в больницу.

– Значит, вы ничего про нее не знаете, – перебил его Данн. – А пора бы узнать.

И, глядя прямо перед собой, он в нескольких коротких фразах все рассказал Полу, ничего не скрыв от него.

У Пола, потрясенного до глубины души, встал комок в горле. Как же неверно он судил о ней! Вот дурак… Слепец, болван! Перед ним возникло ее лицо – грустное и правдивое.

– Я должен ее увидеть, – сказал он, когда почувствовал наконец, что к нему вернулся голос.

– Она уехала.

– Уехала?

– Бросила работу. – Данн, казалось, получал злобное удовлетворение от своих слов. – И исчезла.

– Но почему?

– Откуда мне знать?

– Но вы хоть знаете, куда она уехала?

– Не знал… Теперь знаю. – Данн искоса взглянул на своего спутника. – Она работает официанткой в дешевеньком ресторанчике в Шеффилде.

– У вас есть ее адрес?

– Если и есть, то не для разглашения.

Данн так это сказал, что продолжать разговор было бесполезно.

Такси обогнуло деловой центр Уортли и, переехав через Ноттингемский мост, запетляло по южной окраине города. Многие из этих улиц были знакомы Полу. Здесь он бродил в самую тяжкую пору своей жизни, когда она, казалось, не сулила ему ничего, кроме разочарования. Но вот они добрались до района Фейрхолл и остановились у «Виндзора» – облупленного старого здания с деревянными балконами, несколькими башенками и красной черепичной крышей. Это была своеобразная гостиница дачного типа, построенная с большим размахом лет десять назад, но так и не оправдавшая своего назначения; постепенно она превратилась в своего рода постоялый двор, вполне респектабельный, но почти всегда наполовину пустой и, казалось, засиженный мухами. Пол с Данном прошли через вращающиеся двери, поднялись по устланной зеленым ковром лестнице. Когда они на секунду остановились перед номером люкс на втором этаже, Пол почувствовал, что Данн смотрит на него, словно хочет что-то сказать. Но он уже не мог ждать. Весь дрожа от волнения, он толкнул дверь и вошел.

В гостиной, у столика возле окна, под наблюдением секретаря Макивоя, расположившегося в сторонке, сидел мужчина лет шестидесяти – массивный, расплывшийся, с могучим торсом и мускулистыми руками – и ел яичницу с ветчиной. Голова его на ссутулившихся широких плечах, спереди лысая, с торчащими ушами, за которыми виднелась коротко остриженная щетина сальных седых волос, была круглая, как пушечное ядро. Шею, с желтой, точно пергамент, кожей, загрубелой и обвисшей, испещренной голубоватыми точками, перерезали глубокие складки. Лоснящийся коричневый костюм, кое-где лопнувший по швам, старомодный и до нелепости узкий, делал его похожим на бывшего моряка, приодевшегося ради праздника. Пол остановился с сильно бьющимся сердцем. Незнакомец поднял коротко остриженную голову, сдвинул брови и, продолжая жевать крепкими желтыми зубами, ледяным враждебным взглядом посмотрел на него. С минуту – ох, какая это была томительно долгая минута! – Пол не мог произнести ни слова. Тысячи раз и на тысячу ладов он представлял себе, как они встретятся, как узнают друг друга, кинутся друг другу в объятия, расплачутся, что вполне простительно. Какой бесконечно нежной рисовал он себе встречу с любимым в детстве отцом! Он, бесспорно, понимал, что годы не могли пройти для отца бесследно, но ему и в голову не приходило, что эти перемены могут быть такими страшными. Усилием воли он совладал с собой, подошел и протянул руку. Пальцы, после минутного замешательства ответившие на его пожатие, были толстыми и мозолистыми, шершавыми, как щетка, с потрескавшимися желтыми ногтями.

– Ну, сэр! – воскликнул Данн с наигранным радушием, до того ненатуральным после его недавней сдержанности, что ухо Пола сразу уловило фальшь. – Надеюсь, вы всем довольны?

Мужчина у стола перевел взгляд на Данна, но ничего не сказал, продолжая жевать с таким мрачно-сосредоточенным видом, словно задался целью извлечь из пищи все, что можно. Спас положение Данн. Он повернулся к Смиту:

– Тед, вы проследили за тем, чтобы все было в порядке?

– Да, мистер Данн, – ответил Смит.

– Вы не позволили репортерам слишком мучить мистера Мэтри?

– Нет, сэр… Я им роздал подготовленное вами заявление.

– Отлично.

Наступила пауза. Секретарь взял шляпу, лежавшую на полу у его ног.

– Ну-с, – изрек Данн, переступая с ноги на ногу. – Вы давно друг друга не видели. Мы со Смитом не будем вам мешать. Зайдем завтра. А если что-нибудь понадобится – позвоните мне.

Волна неподдельного страха нахлынула на Пола. Чего бы он не дал, чтобы задержать Данна и Смита. Но те явно спешили уйти.

Когда дверь за ними закрылась, он с минуту постоял в нерешительности, затем взял стул и присел к столу. Незнакомец – этот Риз Мэтри, его отец, – продолжал есть, низко пригнувшись к тарелке, проталкивая пищу в рот быстрыми движениями большого пальца и время от времени вопросительно и озадаченно поглядывая на Пола. Одни только глаза и жили на этом лишенном выражения лице. Пол не выдержал. В отчаянии, сбивчиво, с трудом выдавливая из себя слова, он заговорил:

– Я и сказать вам не могу, как я рад… увидеть вас, отец. Это такое счастье! Конечно, после стольких лет… нам обоим трудновато. Вы, наверное, чувствуете себя так же скованно, как и я. Нам столько нужно сказать друг другу, что я просто не знаю, с чего начать. А сколько еще предстоит сделать! Прежде всего, необходимо купить вам приличную одежду. Когда вы покончите с завтраком… мы отправимся по магазинам. – Пол умолк, чувствуя, что говорит что-то не то. И когда его собеседник откликнулся, он даже вздрогнул от неожиданности и облегчения.

– А деньжата у тебя есть?

Хотя Пола, как ножом, резанула прямолинейность вопроса, он ответил:

– На первое время хватит.

– Мне ни гроша не удалось вытянуть из этого Данна. – И, как бы размышляя вслух, он добавил: – Но ничего, я свое получу. Я заставлю их за все со мной расплатиться. – Голос у него был грубый и хриплый, словно заржавевшая труба, но куда страшнее были горечь и темная, мрачная злоба, звучавшая в нем; Пол почувствовал, как у него еще сильнее забилось сердце. – У тебя нет сигареты?

– К сожалению, нет. – Пол покачал головой. – Я бросил курить.

Мэтри испытующе поглядел на сына из-под нависших бровей, придававших его лицу сходство с маской; казалось, он хотел удостовериться, что тот говорит правду. Затем нехотя достал из кармана пачку сигарет, и Пол сразу признал в них те, которые обычно курил Данн. Вытащив одну из них, Мэтри вдруг пригнулся, словно намереваясь укрыться от посторонних глаз, и закурил. Он быстро курил, пряча сигарету в кулаке, глубоко втягивая дым. Глядя на это насупившееся, напряженное лицо, Пол впервые с ужасом заметил его каменную неподвижность. Особенно неприятным был рот под длинной, плохо выбритой верхней губой – тонкий как лезвие. Ни слова не говоря, Мэтри вдруг потушил сигарету и сунул окурок в карман.

– Который теперь час?

Пол посмотрел на свои серебряные часы и почувствовал, как тот, другой, впился в них алчным взглядом. Чувства не обманули его, ибо почти тотчас Мэтри заметил:

– А у меня вот нет часов.

Пол немедленно отстегнул цепочку и вручил часы Мэтри:

– Можете пользоваться моими. Пока не купите себе что-нибудь получше.

Ни слова благодарности. Мэтри взвесил на руке часы, раз, другой, затем быстрым, вороватым движением сунул их во внутренний карман.

В эту минуту раздался стук в дверь и вошла горничная, чтобы убрать со стола.

Пол встал. Он понимал, чем объясняется такое поведение отца, и тем не менее на душе у него было тяжело. Еле слышно он предложил:

– Пойдемте… Надо вам кое-что купить.

– Правильно, – сказал Мэтри. – Мне охота принарядиться.

Они вышли на улицу, залитую ярким весенним солнцем, взяли такси и отправились на Леонард-сквер в «Дронс» – один из крупнейших в городе магазинов готового платья. Если Пол надеялся, что поездка может разрядить атмосферу, то его ждало горькое разочарование. По мере того как шли часы, положение становилось все кошмарнее. Прохожие оборачивались на небритого, неопрятного человека – его отца. В магазине грубость Мэтри чуть не довела до слез обслуживавшую их молодую продавщицу. Но хуже всего был дух злобного противоречия, с каким Мэтри выбирал самые нелепые вещи. Он непременно решил купить себе клетчатый костюм, подходящий разве что совсем молодому человеку; рубашку выбрал яркую, из искусственного шелка, галстук – пронзительно-желтый, ботинки – коричневые, остроносые. Добрый час он провел в ювелирном отделе, привлеченный ярко блестевшими под стеклом украшениями, и только после того как Пол купил ему кольцо с печаткой, согласился оттуда уйти.

Вернулись они в «Виндзор» около шести часов, и Пол, усталый, вконец павший духом, опустился в гостиной в первое попавшееся кресло, Мэтри же, забрав покупки, которые он ревниво не выпускал из рук, направился в спальню. Он отсутствовал минут двадцать. Когда же он появился – на нем было все новое: костюм, часы с цепочкой, кольцо с печаткой, лицо его дышало неприкрытым самодовольством.

– Как видишь, я еще не конченый человек! – воскликнул он. – Им со мной не удалось разделаться. Эх, если бы эти свиньи видели меня сейчас, особенно Хикс. Ну пошли: кутнем как следует, сходим в театр.

– Но мы ведь только что вернулись, – поспешно возразил Пол. – И ужинать сегодня будем здесь.

Мэтри посмотрел на него, и сухая, как пергамент, кожа на его лбу пошла складками.

– Надо чего-нибудь выпить.

– Конечно выпьем, – согласился Пол. – Что вы хотите?

– Виски.

Мэтри растянулся на диване и развернул вечернюю газету, которую заставил Пола купить, когда они возвращались в гостиницу.

– Тут должна быть моя фотография. Они ведь снимали меня. Я заставлю их за все, что они напечатают, мне заплатить.

Он нажал кнопку звонка, и через несколько минут появилась горничная – та самая, которая раньше убирала со стола. Пока Пол заказывал ужин и бутылку виски, Мэтри, развалясь в новом костюме на диване, поверх газеты разглядывал горничную. Девушка была высокая, с грубоватым, скуластым лицом, и такое внимание со стороны человека, о котором все сейчас говорили, заставило ее покраснеть и смущенно хихикнуть.

– А она знает, кто я такой! – хвастливо заявил Мэтри, как только девушка вышла.

Когда принесли ужин, Пол почти не притронулся к нему. Мэтри же, наоборот, ел жадно. Покончив с едой, он откупорил бутылку виски и, перейдя через комнату, уселся в кресло с высокой спинкой, стоявшее у стены. Он сидел выпрямившись, в полном молчании, глядя куда-то в пустоту невидящим, постепенно стекленевшим, жутким взглядом. Время от времени он плескал виски в стакан и губы его шевелились, словно он разговаривал сам с собой. Казалось, он совсем забыл про Пола и, когда горничная вошла, чтобы убрать скатерть, к явному ее разочарованию, не обратил внимания даже на нее.

Молчание становилось все томительнее, и Пол в страхе смотрел на грузную, мрачную фигуру отца. Неужели это тот самый человек, который был таким мягким и элегантным, когда, держа сына за руку, ходил с ним в Джесмонд-Дин, где они пускали по пруду кораблики, который так старался доставить ему удовольствие – рисовал и вырезал разные фигурки, а в конце недели всегда приносил какую-нибудь забавную игрушку, неужели это тот самый человек, все действия которого некогда были пронизаны любовью и лаской! Сколько он, должно быть, претерпел, чтобы так опуститься!

И когда Пол начал перебирать в уме все, через что прошел за эти пятнадцать лет его отец: заключение в крошечной камере, арестантская одежда и отвратительная еда, железная решетка на окнах, долгие часы одиночества в кромешной тьме, крики и стенания страдальцев, неослабный надзор тюремщиков, бесконечная, изнурительная работа зимой и летом, в снегу и под палящим солнцем, безрадостные дни и бесконечные ночи – в груди его затеплилась искорка жалости. Но неумолимая действительность – вид застывшей фигуры на другом конце комнаты – тотчас загасила эту искру.

Внезапно Мэтри вынул из кармана часы. Долго, с нежностью смотрел на них и наконец сказал:

– Уже девять. Теперь там темно… и все лежат на своих дощатых перинах. Целый день они потели под дождем, надрывались в каменоломне. На ужин им подали водянистый суп… Счастливчик, кому попался в нем кусочек жира… и макароны… макароны, от которых несет мылом. Вечно эти макароны, серые, слипшиеся… От одного их вида все кишки выворачивает. Темно. Только слышно, как он ходит по коридору; вперед – назад, вперед – назад и посматривает в глазок. Может, там сегодня Хикс дежурит… Ну, так они живо узнают, почем фунт лиха, если это он. Хикса все как огня боятся.

У одних болят пальцы, покалеченные в каменоломне, у других содрана кожа и болит спина – там у всех ревматизм от проклятого тумана. Но все это чепуха в сравнении с тем, что творится у них в голове. А думают они о воле… лежат на своих досках и пытаются вспомнить, как там за высокими стенами, вспоминают все хорошее, что было в их жизни, вспоминают о мягкой постели, о бифштексе на обед, о многом, многом другом. Старожилы перестукиваются через стенку, сообщают новости: кому всыпали, кто прибыл, кто выходит. Только большинство никогда не выйдет оттуда, и они это знают. Они там на всю жизнь. Им не на что надеяться… Они заживо погребенные.

Но может, им сейчас и хуже, может, они вовсе не лежат в своих камерах. Может, они что-то натворили, в чем-то провинились. Тогда они – в карцере: восемь на шесть, глубоко внизу, в подземелье. Там черно, как в могиле. И даже макарон не дают. Хлеб да вода… Черствый хлеб да вода. Повернуться негде: два шага – и ударяешься башкой о цементную стену. Вот тут-то ты и начинаешь думать… кто ты есть… и где ты находишься… и что же ты такое натворил, что очутился здесь. Вот тут-то и говоришь себе, что, если эти стены когда-нибудь чудом раздвинутся, ты уж с лихвой возьмешь свое… заставишь кого-нибудь заплатить за все, что ты выстрадал… возненавидишь весь этот проклятый мир… будешь хватать все, что ни попадется под руку… если только стены раздвинутся. И вот они раздвинулись для меня. Теперь ты можешь догадаться, как я намерен себя вести.

Высказав все это, он встал и, не попрощавшись, даже не взглянув на Пола, вышел из комнаты. Слышно было, как он тяжело шагает по коридору, направляясь к себе в номер. Некоторое время царила тишина, затем до слуха Пола донесся приглушенный звонок и вскоре звук более легких шагов по коридору. Пол пытался преодолеть овладевшее им оцепенение, но не мог. Он слушал, слушал, напрягая слух. Шаги не возвращались. Из груди Пола вырвалось рыдание. Он не смел подойти к двери и проверить свои подозрения, но тут, по ассоциации, в его мозгу возникло воспоминание о том, как отец толкнул его в толпе, когда они выходили из магазина. Пол инстинктивно сунул руку в карман пиджака. То, что оставалось от полученных им денег – около пятнадцати фунтов, – исчезло.

Глава 14

На следующий день стояла такая же великолепная погода, и при ясном утреннем свете все показалось Полу менее мрачным. Вопреки своим предположениям, он спал хорошо и, проснувшись, почувствовал себя готовым встретить любые трудности. Мать должна была приехать из Белфаста в одиннадцать часов, и, приведя себя в порядок, он подумал, что ее прибытие не может не повлечь за собой существенных изменений к лучшему. В конце концов, тюрьма неизбежно должна была сказаться на отце, и только в том состоянии вполне естественного волнения, в каком находился Пол, он мог этого не учесть. Но время, доброе отношение, внимание со стороны семьи должны смягчить, заставить переродиться самого зачерствелого человека.

Пол позавтракал внизу в ресторане, затем прошел по коридору до второго номера и повернул ручку двери. В этот момент в нем снова шевельнулись вчерашние опасения. Дверь легко подалась, и Пол, облегченно вздохнув, вошел. Мэтри еще спал мертвым сном. Его сальные седые волосы торчали из-под согнутой в локте руки, которой он прикрыл голову, простыни были сбиты и смяты, подушки валялись на полу. С внезапным приливом жалости Пол смотрел на свернувшегося клубком отца, такого беззащитного в своем забытьи. Он решил не будить его. Вырвав листок из гостиничного блокнота, лежавшего на бюро в углу, он написал:

Ушел встречать поезд. Надеюсь, Вы уже встанете, когда мы приедем. Пол.

Он положил листок на самое видное место – на стул, где висела новая одежда. И вышел.

Шагая в город, Пол почувствовал себя лучше и бодрее. Путь его пролегал по берегу канала, где царило большое оживление: у причалов стояла под погрузкой вереница барж и небольшая прогулочная яхта готовилась к отплытию. Когда Пол добрался до вокзала, выяснилось, что экспресс опаздывает: лишь через двадцать пять минут из-за поворота показался паровоз и, пыхтя, остановился у главной платформы. На перрон из первого вагона вышла небольшая группа – мать Пола, Элла и Эммануэл Флеминг. Пол вздрогнул: он никак не ожидал увидеть пастора и его дочь. Он так давно не вспоминал о них, что даже смутился и почувствовал себя неловко. Но размышлять было некогда – они уже увидели его: Флеминг приветственно поднял руку, а Элла замахала белым платочком. Через несколько минут они миновали барьер и сгрудились вокруг Пола, восторженно поздравляя, говоря все сразу, так что ничего нельзя было понять. В глазах матери стояли слезы, Элла дольше обычного задержала руку Пола, а пастор одобрительно и понимающе улыбался ему.

Они двинулись по улице к автобусной остановке; Флеминг с миссис Бёрджесс шли впереди, а Пол, как того, видимо, все хотели, пошел с Эллой. Легкая краска волнения выступила на ее восковом личике, обрамленном короткими, должно быть, только что вымытыми и завитыми волосами. На ней был новый сиренево-серый костюм и скромная серая шляпка, из-под которой радостно блестели глаза. Она тотчас взяла Пола под руку и задушевным тоном заговорила:

– Итак, Пол, мы должны просто на коленях просить у тебя прощения. И право же, готовы это сделать, если хочешь. Во всяком случае, я готова. – Она игриво посмотрела на него сияющими глазами. – Конечно, мы и представить себе не могли, что так получится, а то повели бы себя иначе. Мы считали, что ты портишь открывающуюся перед тобой неплохую карьеру и ни за что губишь свою жизнь. А поскольку мы тебя любим, это, конечно, было для нас ужасно. Нам казалось, что, если мы станем помогать тебе или поощрять тебя, это все равно ни к чему хорошему не приведет. Я уже говорила, что мы и подумать не могли… И вдруг – смотри, что произошло, что ты сотворил, удивительный ты человек! Когда до нас дошла эта весть, я чуть в обморок не упала – от радости, конечно. Я была на кухне – варила какао, когда отец пришел из церкви и сказал мне. Я вынуждена была прилечь. Ах, Пол, дорогой мой, я все это время так скверно себя чувствовала, я чуть с ума не сошла, волнуясь за тебя! Ведь это был такой позор! Но не будем говорить обо мне, хотя я по-своему, втихомолку, тоже немало выстрадала. Будем говорить о тебе, Пол, о тебе – замечательном, необыкновенном человеке. Если бы ты почитал белфастские газеты, а я уверена, что то же самое пишут и здесь, ты бы узнал, что думают о тебе люди. Твое имя у всех на устах, по всей стране. Не сочти меня вульгарной или падкой до сенсаций, но я, конечно, была рада, что нас не встречали фотографы, хотя, по правде сказать, ожидала их увидеть. А как тебе нравится мой новый костюм? Я считаю, что он хотя и весенний, но достаточно строгий и приличествует случаю. Сегодня, Пол, день твоего триумфа, и я хочу, чтобы ты насладился им сполна. Помогла тут, конечно, и молитва – мы оба это прекрасно понимаем, а ведь я каждый вечер молилась за тебя перед алтарем. – Во взгляде ее появилась нежность, и, как всегда, говоря о религии, она закатила свои светлые зеленоватые глаза. – До чего же чудесно, Пол, что мы снова вместе и все еще у нас впереди! Конечно, в своей радости мы не должны забывать и о твоем отце. Бедный, бедный человек! У меня сердце исходит кровью при мысли о нем. Нам трудно даже понять, как такое могло случиться. Но мне кажется, иные испытания ниспосылаются нам свыше, чтобы проверить человека, очистить и укрепить его дух. Я просто не дождусь той минуты, когда увижу твоего отца и смогу выразить ему свое сочувствие. И я хочу заверить тебя, Пол, что, если я могу быть чем-то ему полезной, прикажи – я все сделаю.

Еще раз подняв глаза к небу, она умолкла. Они как раз подошли к автобусной остановке. Пол прикусил губу, слушая эту тщеславную и пустую болтовню. Какой мелкой и ничтожной была Элла! Неужели он и в самом деле так неразрывно связан с ней, как она это изображает? Его удивляло, что он когда-то мог ею увлечься. Видимо, он очень изменился с тех пор! Он вспомнил о Лене, и сердце у него сжалось. Когда они все вчетвером уселись на верхнем этаже автобуса, Пол решил, что надо рассказать им о перемене, совершившейся с Мэтри. Пастор, более сдержанный, чем обычно, смотрел в окно, словно обсуждая сам с собой какой-то вопрос; он слегка нахмурился, когда Элла снова принялась болтать. Казалось, только у него и были какие-то опасения, тогда как обе женщины явно ничего не подозревали, ведь еще недавно ничего не подозревал и сам Пол. Его долг – предупредить их. И тем не менее, пока автобус мчался вперед, с каждой минутой приближая их к гостинице, Пол упорно молчал. Бездушные восторги Эллы, даже взволнованное нетерпение, с каким ждала встречи с мужем его мать, тоже надевшая – не без перезрелого кокетства – свое лучшее платье, почему-то вызывали у него озлобление, побуждали встать не на их сторону, а на сторону отупевшего, озверелого человека, который ждал их. Нет, пусть сами все узнают.

У «Виндзора» они вышли из автобуса, и Пол, не говоря ни слова, повел их наверх, где со слегка иронической усмешкой распахнул дверь в гостиную и пропустил их вперед. Мэтри уже покончил с завтраком и курил сигарету. Он сидел за столом, все еще уставленным грязными тарелками, в одних брюках, без пиджака; рубашка на груди у него была распахнута, новые коричневые ботинки не зашнурованы. С застывшим, ничего не выражающим лицом он медленно повернулся к вошедшим. Глядя на них в упор, он поднес ко рту чашку и проглотил кофе; кадык на его морщинистой, обветренной, как у матроса, шее при этом опустился и вернулся на прежнее место. Затем он поставил чашку и, обращаясь к Полу, единственному человеку, которого он признавал и с присутствием которого мирился, спросил:

– Чего им надо?

Пол постарался ответить так, чтобы не вызвать вспышки гнева:

– Видите ли, отец… они хотят побыть с вами.

– А я не хочу быть с ними. Ты хоть сделал для меня что-то. А они ничего не сделали. Сколько лет я там гнил – они и не почесались. А сейчас, когда я вышел, приползли лизать мне сапоги: авось что-нибудь и им обломится.

Пастор шагнул вперед. Хотя он и побледнел, но казался меньше других ошеломленным этой встречей. Быть может, подумал Пол, он ничего другого и не ожидал. Тихим, вкрадчивым голосом пастор сказал:

– Вы правы, упрекая нас. И нам остается лишь уповать на ваше великодушие и умолять о прощении.

Мэтри бросил грозный взгляд на Флеминга:

– А вы не изменились… Я ведь хорошо вас помню. И не желаю слушать вашу слащавую болтовню. Достаточно наслушался в свое время. Простить вас! – Его потрескавшиеся губы раздвинула усмешка, скорее похожая на гримасу. – Был у нас там один тюремщик по фамилии Хикс. Однажды мы работали в каменоломне. Это был мой первый месяц в тюрьме. Работать я не умел и буквально погибал от непосильного труда. Но Хикс был рядом, он ни на шаг от меня не отходил и подгонял, подгонял. Пот заливал мне глаза. Я почти ничего не видел. Взмахнул кайлом, а оно скользнуло по граниту и угодило Хиксу по сапогу. Самого-то Хикса даже не поцарапало, только сапог разрезало. Вы думаете, он мне это спустил? Он клялся и божился, что я хотел убить его. Потащил меня к начальнику. Но и этого ему показалось мало. Он преследовал, ругал меня, плевал мне в лицо, сажал в карцер, следил за каждым моим шагом, пятнадцать лет делал все, чтобы превратить мою жизнь в пытку. А вы тут толкуете о прощении.

– Я знаю, что вы много страдали, – промямлил Флеминг. – Ужасно страдали. Тем естественнее наше желание помочь вам найти себя, обрести покой в лоне своей семьи.

– У меня на этот счет другие планы. – Лицо Мэтри сделалось сосредоточенным и упорным, как в магазине, когда они с Полом выбирали ему костюм. – Я еще не конченый человек. И собираюсь пожить в свое удовольствие.

– Каким образом?

– Погодите – и увидите, вы, блеющий лицемер. Там надо мной вволю натешились. Теперь настал мой черед.

Флеминг смешался и бросил беспомощный взгляд на мать Пола, которая в изумлении, приоткрыв рот, не сводила глаз с Мэтри. До сих пор она еще не произнесла ни слова. Но сейчас под напором дотоле неведомых чувств, а может быть повинуясь голосу далекого прошлого, жалобно вскрикнула и протянула к Мэтри руки:

– Риз… Давай начнем все сначала.

Он так на нее посмотрел, что она сразу осеклась.

– Нечего ко мне приставать! – Он хватил по столу кулаком. – Между нами все кончено. Мне нужна жена молодая, горячая. – И он окинул взглядом вспыхнувшую Эллу, затем снова посмотрел на жену; губы его скривились в горестной усмешке. – Ты мне всю жизнь отравляла своим хныканьем да уговорами идти в церковь, когда мне хотелось выпить кружку пива с приятелями. Да если бы из всех баб ты одна на земле осталась, я бы и то на тебя не позарился.

Она присела на стул, глубоко уязвленная, обливаясь слезами. Элла подбежала, опустилась рядом с ней на колени и в знак сочувствия тоже принялась всхлипывать. Мистер Флеминг молчал, уставившись на ковер. Пол взглянул на согбенную фигуру матери. Но не сделал ни шагу к ней – казалось, он и сейчас больше сочувствовал отцу. Мэтри еще некоторое время неподвижно сидел у стола, нахмурившись, опустив глаза, словно что-то обдумывал. Затем тяжело поднялся и пошел к двери. Однако, прежде чем выйти, оглядел присутствующих своими бесцветными глазами.

– Вот дерануть бы вас раз восемь «кошкой», – буркнул он, – то-то вы распустили бы нюни. Я-то знаю, каково это.

И он хлопнул дверью. В комнате раздались рыдания. Флеминг подошел к окну и с мрачным видом посмотрел на улицу.

– О Господи, Господи… – простонала мать Пола. – Лучше бы мне умереть…

Элла плакала в испуге:

– Я ничего не понимаю, я ничего не понимаю… Я думала, все будет хорошо, как писали в газетах. Я хочу домой.

Мать Пола всхлипнула:

– Не надо было нам приезжать сюда, уедем, сейчас же уедем…

Пастор Флеминг медленно отвернулся от окна.

– Нет, – сказал он приглушенным, но твердым голосом. – Мы должны остаться и посмотреть, что будет дальше. Один раз мы отвернулись от него. Но больше так поступать нам нельзя. Может быть, еще не поздно. И если мы будем надеяться и молиться, возможно, он будет спасен.

Глава 15

В понедельник, двадцать пятого марта, к десяти часам утра – а утро было теплое и влажное – высший уголовный суд Уортли был набит до отказа, люди стояли даже на улице. Все места на галерее для публики были заняты, люди толпились на ступеньках, в проходах, их возбужденные лица ряд за рядом уходили ввысь, под самую крышу. Не меньше народу было и внизу. Целая армия корреспондентов уже трудилась, вооружившись перьями, склонившись над блокнотами. Первые ряды на галерее заполняла уортлийская знать и всякого рода знаменитости. Среди них – лорд Омэн и сэр Мэтью Спротт. Генеральный прокурор со своим помощником и другие лица, представляющие обвинение, расположились слева от судьи, напротив сидел адвокат апеллянта мистер Найджел Грэхэм, а также его помощник и стряпчий, подготавливавший дело. Пол и его мать, Элла и пастор Флеминг, Данн, Макивой и кое-кто из их друзей заняли места в переднем ряду, а рядом со своим адвокатом – на этом, вопреки советам доброжелателей, он настоял – на виду у всех сидел, покусывая губу и хмуро посматривая вокруг, бывший каторжник, проведший пятнадцать лет в Стоунхисе, – Риз Мэтри.

Внезапно гул разговоров в зале стих, и, когда воцарилась полная тишина, двери распахнулись. Все встали, когда пять лордов-судей по апелляциям следом за лордом – главным судьей вошли в суд, торжественные и внушительные, в длинных развевающихся мантиях. Среди полной тишины судьи заняли свои места. Затем, шурша одеждой, сели все остальные. Раздался голос:

– Слушается дело Риза Мэтри.

Сдавленный со всех сторон, Пол напрягся, точно струна, и судорожно глотнул воздух. День за днем, живя только нервами, он следил за кропотливой подготовкой Найджела Грэхэма к процессу. И сейчас ему с трудом верилось, что разбор дела начался. Вот поднялся Грэхэм, и перед глазами у Пола поплыл туман. Высокий, прямой, спокойный, держась – сообразно традиции – одной рукой за отворот мантии, молодой адвокат повернулся к судьям. Тон у него был непринужденный, лишенный какой бы то ни было риторики, манеры свободные.

– Милорды, пятнадцатого декабря тысяча девятьсот двадцать первого года Риз Мэтри, подавший сейчас апелляцию, предстал перед судом присяжных по обвинению в том, что восьмого сентября тысяча девятьсот двадцать первого года в городе Уортли им была убита Мона Сперлинг. Хотя ваш апеллянт заявил, что он невиновен, слушание дела под председательством уважаемого лорда Омэна продолжалось, и двадцать третьего декабря тысяча девятьсот двадцать первого года наш апеллянт был приговорен к смертной казни. Позже министр внутренних дел заменил смертную казнь пожизненным тюремным заключением, и Мэтри был препровожден в Стоунхис, тюрьму его величества, где и пробыл пятнадцать лет. Министр внутренних дел в соответствии с полномочиями, данными ему королем, созвал настоящий суд для расследования обстоятельств, приведших к обвинению апеллянта, и, принимая во внимание некоторые факты, дал указание вести процесс на открытом судебном заседании. Я выступаю от имени апеллянта и намерен доказать, что он невиновен в возведенном на него обвинении, что, следовательно, приговор ему был вынесен ошибочно и несправедливо и явился серьезным нарушением норм правосудия.

Пол исподтишка поглядел на троих вершителей закона, сидевших так близко, что ему достаточно было слегка податься вперед, чтобы дотронуться до каждого из них вытянутой рукой. Начальник полиции Дейл восседал с невозмутимо-бесстрастным видом; на лице Омэна читалась высокомерная скука; Спротт сидел, слегка развалившись, красный, храня, однако, наигранно безразличную мину. С этой троицы Пол перевел взгляд на одинокую нескладную фигуру отца, которому вновь предстояло пройти через все муки судебного процесса, и сердце его забилось с такой силой, что ему стало больно дышать. Но сейчас отец, по крайней мере, будет отомщен, и, боясь утратить присутствие духа, Пол поспешно отвел от него глаза.

После вступительного слова Грэхэм сделал паузу и пристально посмотрел на судей. А затем все так же спокойно продолжил:

– Милорды, год тому назад дело Риза Мэтри лежало погребенным в пыльных архивах министерства внутренних дел. Пятнадцать лет никто о нем не вспоминал, осужденный отбывал свое пожизненное, я бы сказал – посмертное заключение в тюрьме его величества. Словом, все обстояло прекрасно.

Затем, по чистой случайности, сын осужденного, понятия не имевший о случившемся, вдруг обнаружил, что на его отце лежит страшное темное пятно, в известной мере бросающее тень и на него. Молодой человек, потрясенный до глубины души, склонился перед законом и, содрогаясь от ужаса, признал позорный факт, что его отец – убийца. Однако, движимый любовью и состраданием, он стал доискиваться правды, желая узнать, какие страшные обстоятельства привели его отца к преступлению. Потратив на это несколько месяцев, в течение которых он вынес немало страданий и наткнулся на отчаянное противодействие, он шаг за шагом раскрыл все подробности забытого дела. Благодаря усилиям этого молодого человека, а также результатам, к которым они привели, мы, милорды, и собрались здесь.

Слова Грэхэма, его спокойные, простые манеры произвели сенсацию. Пол сидел, не поднимая глаз. Чувствуя, как все внутри у него дрожит от напряжения, он слушал Грэхэма, а тот, помолчав немного, продолжил речь и, время от времени заглядывая в свои записи, изложил и проанализировал обстоятельства, предшествовавшие задержанию обвиняемого, рассказал, как протекал суд и какой приговор был вынесен Ризу Мэтри в декабре 1921 года. Пол, прекрасно знавший эти давно забытые факты, вновь ощутил волнение и жалость, слушая, как Грэхэм пункт за пунктом, спокойно, в логичной последовательности излагал обстоятельства дела, которые привели к осуждению его отца. Эта блестящая речь длилась – с перерывом на обед – почти три часа. Окончив ее и решив воспользоваться произведенным эффектом, Грэхэм не стал садиться. Не выказывая ни малейшей усталости, с присущим ему достоинством и скромностью, он поклонился судьям, давая понять, что хочет приступить к допросу свидетелей.

– Милорды, – сказал он, – я предлагаю прежде всего вызвать для показаний самого апеллянта. На суде из-за беспрецедентного поведения прокурора, действовавшего на психику обвиняемого, Риз Мэтри не имел возможности в полной мере защитить себя. А теперь вы услышите, что он ничего не знал об убийстве, и его показания внесут ясность во все вопросы, связанные с обвинением.

Генеральный прокурор вскочил в знак протеста. Пока Грэхэм произносил речь, он все время нервничал и беспомощно ерзал на стуле. Сейчас же он воскликнул:

– Милорды! Я стремлюсь, больше того – жажду содействовать законному расследованию апелляции. Но мы не должны заново разбирать дело. Я решительно протестую против того, чтобы обвиняемому разрешено было давать показания.

Гул возбуждения прокатился по залу. Пол увидел, как отец выпрямился и обратил посеревшее, напряженное лицо к Грэхэму. Господа судьи, низко пригнувшись друг к другу, совещались. Наконец лорд – главный судья объявил их решение:

– Настоящий суд созван для того, чтобы расследовать любые новые факты, которые могут повлиять на ранее вынесенный приговор. Не нужно, да и нежелательно, слушать самого обвиняемого. Факты, фигурировавшие на предыдущем суде, нам досконально известны. Достоверность же показаний обвиняемого была установлена судом присяжных. И мы призваны сейчас не решать вопрос о том, насколько правильным было вынесенное им решение, а установить, существуют ли дополнительные данные, которые могут повлиять в ту или иную сторону на это решение. Эти-то дополнительные данные вы, мистер Грэхем, и должны представить на наше рассмотрение.

Подавшись вперед и все больше волнуясь, вслушивался Мэтри в слова судьи. Сейчас он вдруг вскочил, дрожа всем телом. К ужасу Пола, Мэтри погрозил кулаком судьям и, перекрывая поднявшийся шум, грубым, хриплым голосом закричал:

– Неправильно это! Дайте мне слово. Я много чего расскажу. И я хочу, чтобы все это слышали. Как со мной расправились! Как пятнадцать лет меня морили в тюрьме! – Голос его поднялся до визга. – Вы не можете заткнуть мне глотку… как это сделали они тогда. Я требую, чтоб меня выслушали. Я требую справедливости… справедливости!

Грэхэму и нескольким приставам с трудом удалось усадить отчаянно жестикулировавшего Мэтри. Несколько минут в зале стоял страшный шум, затем всем как будто стало неловко, и воцарилась тишина. Придя в себя, Пол заметил, что сидевшие рядом с ним Элла и мать плачут. Чуть подальше Данн и Макивой встревоженно поглядывали друг на друга. Спротт и Дейл, впервые за этот день проявившие какие-то чувства, явно ликовали. Лорд – главный судья, сурово нахмурив брови, обратился к Мэтри:

– Мы готовы проявить снисходительность. Но я должен предупредить апеллянта, что подобные выходки не могут повлечь за собой благоприятного отношения суда к его делу. Более того, я должен предупредить апеллянта, что, если это повторится, ему будет предъявлено обвинение в неуважении к суду.

– Милорды, – поспешил вмешаться Грэхэм, уже севший на свое место, – от имени апеллянта я приношу искренние извинения суду за эту прискорбную, но, пожалуй, объяснимую выходку. А теперь, с вашего разрешения, я вызову первого свидетеля защиты – известного эксперта министерства внутренних дел сэра Малкольма Гаррисона.

Генеральный прокурор снова вскочил на ноги:

– Милорды, я протестую! Мы можем выслушать мнение эксперта лишь в том случае, если он сообщит нам какие-то новые факты.

Лорд – главный судья наклонил голову в знак согласия:

– Какие основания имеются у мистера Грэхэма для вызова свидетелем сэра Малкольма Гаррисона?

– Милорды, – отвечал Грэхем, – как вам известно, сэр Малкольм является крупнейшим нашим криминалистом. К нему в свое время поступило описание ран, нанесенных убитой. Он видел снимки трупа, сделанные на месте преступления, а также бритву, которая, по утверждению прокурора, была орудием преступления, и категорически заявляет, что этот инструмент не имел ни малейшего отношения к убийству.

Лорд – главный судья нахмурился и посовещался с коллегами. Через несколько минут он из-под нависших бровей снова взглянул на Грэхэма:

– Вы, мистер Грэхэм, по-прежнему неправильно толкуете нашу задачу. Мы собрались здесь не для того, чтобы заново рассматривать дело, в каковом случае были бы уместны показания экспертов. Мы собрались для того, чтобы выслушать и изучить новые факты, которые вы можете нам представить и которые могут в ту или иную сторону повлиять на ранее принятое решение. Нет такого дела на свете, когда бы защита по окончании судебного разбирательства не могла для подтверждения своей правоты привлечь новых и новых экспертов. Но ведь это не новые доказательства, а лишь новые предположения.

Пола бросало в жар и в холод от возмущения. Неужели им на каждом шагу будут чинить препятствия? Но Найджел Грэхэм поклонился, спокойно соглашаясь с решением суда:

– Милорды, я вижу, вы решили елико возможно ограничить число свидетелей, а потому я вызову лишь пять человек, против которых вам нечего будет возразить. Теперь по поводу тех, кто видел тело. Хочу напомнить вам, милорды, – и это вы можете проверить по досье, – что доктор Тьюк, видевший убитую женщину сразу после смерти, не был вызван в суд в качестве свидетеля. Милорды, из всей вашей практики вы не сможете назвать ни одного случая, когда бы врач, первым обследовавший труп, не был вызван в качестве свидетеля. Почему же в данном деле был оставлен без внимания этот важнейший свидетель? Доктора Тьюка уже нет в живых, но здесь присутствует его вдова, готовая ответить на этот весьма существенный вопрос.

При этих словах по залу прошло волнение. Минуту спустя на свидетельское место поднялась степенная пожилая женщина в черном; ее простое, изборожденное морщинами лицо дышало честностью и порядочностью. Она вдумчиво произнесла слова присяги, затем повернулась к Грэхэму, который непринужденным тоном начал допрос:

– Вы – вдова доктора Тьюка, скончавшегося в тысяча девятьсот тридцать третьем году? Правда ли, что ваш муж в течение нескольких лет практиковал в Уортли, в районе Элдон?

– Совершенно верно, сэр.

– Вам известно, что ваш муж был вызван на квартиру мисс Сперлинг в тот вечер, когда было совершено убийство?

– Да.

– Он говорил вам что-нибудь об этом?

– О да, это была страшная история, и мы не раз с ним о ней толковали.

– Выражал ли когда-нибудь ваш супруг удивление по поводу того, что не был вызван в суд в качестве свидетеля?

– Да. Он говорил, что это очень странно. Он говорил… – Она умолкла, бросив боязливый взгляд в сторону судей.

– Не бойтесь, миссис Тьюк. Ведь суд затем и собрался, чтобы выслушать ваши показания. Так что же говорил ваш муж?

– Он говорил, что власти пренебрегают его мнением.

По залу снова прокатился гул, и взоры присутствующих впервые обратились на сэра Мэтью Спротта. И хотя Пол давно все это знал, его снова захлестнуло волнение.

– Расскажите нам, миссис Тьюк, – продолжал Грэхэм, – какие предположения высказывал ваш муж во время ваших бесед с ним на эту тему.

Наступила пауза. Свидетельница отпила воды из стоявшего перед ней стакана.

– Понимаете ли, сэр, – начала она, – доктор Тьюк все время считал, что орудием убийства была не бритва, а более заостренный и отточенный инструмент, нечто вроде хирургического скальпеля.

– На основании чего он пришел к такому выводу?

– На основании тщательного изучения ран. Видите ли, сэр, с правой стороны шеи была глубокая рана, а дальше – до левого уха – шел длинный разрез.

– Следовательно, доктор считал, что каким-то острым инструментом была сначала нанесена глубокая рана и повреждены шейные сосуды, а уж потом был сделан разрез?

– Да, сэр.

– Ну а с помощью бритвы, лезвие которой заканчивается тупым закруглением, это невозможно проделать?

– Именно так он и говорил, сэр. Кроме того, он считал, что убийство было совершено человеком очень сильным и порывистым. А судя по местонахождению ран и по тому, как был обрызган кровью ковер возле тела, он считал – да не только считал, а был совершенно уверен, – что раны нанесены левшой.

– Левшой, – повторил Грэхэм, сделав особое ударение на этом слове, и сурово посмотрел на свидетельницу. – Вы ясно и четко помните эти его слова?

– Вполне ясно. – Губы вдовы слегка дрогнули, и с трогательным достоинством она продолжила: – Доктор Тьюк был мне хорошим мужем, сэр. И я чту его память. Неужели вы думаете, я стану приписывать ему слова, в которых не уверена?

– Нет, я этого не думаю. Я просто хотел, чтобы и суду было ясно, насколько вы убеждены в достоверности своих показаний.

Словно почувствовав вызов в этих словах, а также во взгляде, который бросал на него Грэхэм, генеральный прокурор раздраженно заявил:

– Я не понимаю, какой смысл так долго допрашивать эту свидетельницу. У меня лично вопросов к ней пока нет.

– В таком случае вы свободны, миссис Тьюк. Очень вам благодарен. А теперь я попрошу следующего свидетеля защиты.

По знаку мистера Грэхэма старушка сошла с возвышения, и на него поднялся профессор Валентайн.

Это был низенький нагловатый человек лет пятидесяти в слегка поношенном фраке с атласными лацканами, в высоком белом воротничке и черном галстуке. У него было бледное, болезненное лицо, высокий лоб и копна черных волос, которые он носил очень длинными, что придавало ему сходство с второразрядным импресарио. После присяги он встал в позу – одна рука на бедре, другая на ограждении свидетельского места, откинул голову и, казалось, приготовился ко всякого рода неожиданностям.

– Мистер Валентайн, – мягко начал Грэхэм, – насколько мне известно, вы разбираетесь в почерках?

– Я дипломированный профессор графологии, – с достоинством заявил Валентайн. – И вообще, думается, смело могу сказать, что я широко известен как эксперт.

– Прекрасно. Помнится, вы заявили на суде, что записка, в которой покойной назначалось свидание и которая была найдена у нее на квартире, была написана Ризом Мэтри?

– Да, сэр… Я был специально вызван для этой цели прокурором.

– Я убежден, что вы полностью отдавали себе отчет в весомости и важности вашего мнения и, очевидно, были абсолютно уверены в том, что оно правильно?

– Да, сэр. У меня большой опыт в установлении подлинности серьезнейших государственных и частных документов.

– В таком случае, может быть, вы сообщите нам, мистер… прошу прощения: профессор Валентайн, как вы пришли к такой уверенности?

– Путем рассмотрения указанного документа сквозь лупу, сэр, и заснятия на пленку с последующим увеличением элементов каллиграфии, которые я сравнил с почерком арестованного на открытке, по собственному его признанию написанной им. Мои познания в этой области позволили мне в результате произведенных исследований прийти к твердому убеждению, что записка была также написана Мэтри, но только измененным почерком.

– Что значит – измененным почерком?

– Он его изменил очень простым и распространенным способом, а именно: держа перо в левой руке.

– Вот как! Значит, записка, в которой назначалось свидание, была написана левой рукой?

– Несомненно. И написана заключенным Мэтри.

– И написана Мэтри. – Грэхэм мягко улыбнулся. – Такая убежденность весьма успокаивает. Я недостаточно подготовлен, профессор, чтобы постичь тайны вашего искусства. Однако крупные авторитеты в этой области утверждают, что не всегда можно безоговорочно доверять доказательствам, основанным на дедукции и теоретических выкладках. Вы, возможно, слышали о деле Адольфа Бека? – (Профессор надменно промолчал.) – На этом процессе, профессор, довольно известный эксперт по почерку под присягой показал, что определенные письма были написаны человеком по фамилии Адольф Бек, и на основании этих показаний Бек был приговорен к пяти годам каторжных работ. А после того как Бек полностью отбыл свой срок, со всей очевидностью было установлено, что он не писал этих писем, что он совершенно невиновен и что эксперт-графолог совершил страшную ошибку, из-за которой ни в чем не повинный человек был обречен пять лет выносить жесточайшие страдания.

Валентайн с оскорбленным видом отбросил назад волосы:

– Я не имел никакого отношения к делу Бека.

– Конечно нет, профессор. Вы имели отношение к делу Мэтри, а как раз это дело нас сейчас и интересует. Итак, ваша экспертиза устанавливает три положения: во-первых, что записка была написана левой рукой; во-вторых, что почерк был изменен; в-третьих, что ее написал Мэтри. Не можете ли вы сказать нам, какие из этих трех положений основаны на фактах, а какие – на умозаключениях?

Профессор сейчас, казалось, утратил все свое самообладание.

– Даже новичок, сэр, – раздраженно отвечал он, – может по наклону и конфигурации букв сказать, что записка написана измененным почерком и левой рукой. Третье положение требует, однако, больших технических познаний в этой области… можно даже сказать: интуиции… наличия своеобразного шестого чувства, которое позволяет эксперту опознать тот или иной почерк среди многих других.

– Благодарю вас, профессор, – спокойно произнес Грэхэм. – Именно это я и хотел узнать. Короче говоря, знания позволяют вам утверждать, что записка была написана измененным почерком и левой рукой. А интуиция говорит вам, что ее написал Мэтри. Только и всего.

Профессор, донельзя взбешенный, открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но счел за благо промолчать и покинул свидетельское место.

– Милорды, – обратился к судьям мистер Грэхэм, – с вашего разрешения я вызываю доктора Добсона, полицейского хирурга.

И снова генеральный прокурор, несмотря на свой внушительный вес, стремительно вскочил на ноги:

– Милорды, я протестую! Мы собрались не для того, чтобы пересматривать дело. Полицейский хирург был выслушан на первом суде. Вторичный опрос свидетеля недопустим!

– Если, как вы сами сказали, – спокойно перебил его Грэхэм, – свидетель не может сообщить нам новых фактов.

Наступила минута напряженного молчания – две воли схлестнулись в единоборстве, которое нарушил голос лорда – главного судьи:

– А вы для этого желаете вызвать хирурга?

– Да, если позволит Ваша честь.

Судья кивнул, и через переполненный зал стал быстро пробираться живой, темноволосый, атлетического сложения человек в синем костюме, с приятным, мужественным лицом; спокойно, словно это было для него привычным занятием, он поднялся на свидетельское место.

– Доктор Добсон, – начал Грэхэм, пуская в ход все свое обаяние, – вы слышали здесь об умозаключениях, к которым пришел доктор Тьюк касательно ран, нанесенных покойной. Его вдова очень четко и ясно изложила их суду. Что вы об этом думаете?

– Ерунда!

Он произнес это без тени презрения, с обезоруживающей улыбкой, и на галерее для публики захихикали. Хотя смех тотчас утих, Мэтри стиснул зубы и злобно посмотрел на весельчаков.

– Ерунда, доктор? Не слишком ли это сильное выражение?

– Вы спросили, что я об этом думаю. Я ответил.

Пол затаил дыхание. Вызов полицейского хирурга казался ему бессмыслицей: едва ли Грэхэму удастся чего-нибудь добиться от этого самоуверенного, твердо стоящего на своем свидетеля. Но молодой адвокат, нимало не горячась и не смущаясь, продолжал:

– По-видимому, вы вообще против теоретизирования.

– Если я вижу женщину, у которой перерезано горло так, что голова почти отделена от тела, я не нахожу нужным пускаться в теоретические изыскания.

– Ясно. Вы просто приходите к выводу, что орудием убийства была бритва.

– Я ни разу не упомянул о бритве.

– Но решающую роль в обвинении сыграла бритва как орудие убийства.

– Это уже меня не касается.

– Вернемся в таком случае к тому, что вас касается. Отбросив в сторону всякие теории, к какому выводу вы пришли касательно орудия, которым было совершено убийство?

– Я пришел к выводу, что раны были нанесены чрезвычайно острым орудием. – Хирург начал злиться, что было вполне понятно, хотя и напрасно.

Грэхэм слегка улыбнулся:

– Следовательно, как и утверждал доктор Тьюк, убийца вполне мог воспользоваться тонким острым инструментом вроде, скажем, скальпеля.

На лице врача отразилась борьба между честностью и досадой.

– Да, – наконец произнес он, – думаю, что мог. При условии, что он обладал кое-какими познаниями в анатомии.

– Кое-какими познаниями в анатомии, – многозначительно, хотя и спокойно, повторил Грэхэм. – Благодарю вас, доктор… Очень вам благодарен. Но пойдем дальше: ведь это вы вскрывали убитую?

– Разумеется, я.

– Вы обнаружили, что она была беременна?

– Я указал это в моем отчете.

– А срок беременности вы указали?

– Конечно, – раздраженно ответил полицейский хирург. – Уж не намекаете ли вы, что я нерадиво отнесся к своим обязанностям?

– Отнюдь нет, доктор. Сколько бы мы ни расходились в вопросе о метафизике, я убежден в вашей абсолютной порядочности. Какой же был срок беременности у жертвы?

– Три месяца.

– Вы в этом уверены?

– Так же уверен, как в том, что я стою на этом месте. Я указал в своем отчете, что у нее была трехмесячная беременность… Может быть, на день или два больше.

– И ваш отчет был направлен прокурору?

– Безусловно.

– Благодарю вас, доктор. Это все. – Грэхэм с приятной улыбкой отпустил Добсона, затем повернулся к судьям. – Милорды, с вашего позволения, я вызову четвертого свидетеля.

Свидетельское место занял тощий человек, с узким длинным лицом, лысый, преждевременно состарившийся, в чересчур широком для его иссохшей фигуры клетчатом костюме.

– Ваши имя и фамилия?

– Гарри Рокка.

– Чем занимаетесь?

– Работаю конюхом… на Ноттингемских бегах.

– Это вы пятнадцать лет тому назад сообщили полиции о том, что Мэтри с вашей помощью пытался установить ложное алиби?

– Да.

– Вы хорошо знали Мэтри?

– Мы нередко вместе проводили свободное время.

– А где вы с ним познакомились?

– У кассы тотализатора на скачках в Шервуде… примерно в январе двадцать первого года.

– А позднее вы познакомили его с этой Сперлинг?

– Совершенно верно, сэр.

– Можете ли припомнить точно, когда именно состоялось это знакомство?

– Прекрасно помню. Это было в тот день, когда в Каттерике проходил большой июльский гандикап. Я помню это совершенно точно, потому что выиграл тогда пять фунтов на победителе… а победителем в забеге вышел Уорминстер.

– Значит, знакомство произошло на июльском гандикапе?

– Да, сэр. На забеге четырнадцатого июля.

– А вы сообщили полиции о том, какого числа состоялось это знакомство?

Наступила пауза. Рокка опустил голову:

– Не помню.

– В свете медицинских показаний эта дата, указывающая, что Мэтри был знаком со Сперлинг всего семь недель, была чрезвычайно важна. Неужели вас об этом не спрашивали?

– Не помню.

– Попытайтесь вспомнить.

– Нет. – Рокка упрямо покачал головой. – Не помню. Они этим не интересовались… видимо, не считали важным.

– Ясно. Не считали важным, что наиболее темное пятно на репутации обвиняемого, наиболее опорочивающий его факт вообще не имел места. Благодарю вас. Это все. – Рокка покинул свидетельское место, и Грэхэм бросил простодушный взгляд на судей. – Милорды, следующий свидетель защиты – Луиза Бёрт.

Судьи разрешили вызвать свидетельницу, один из служителей вышел в комнату для ожидания и минуту спустя вернулся с Бёрт.

Она вошла с довольно развязным видом – лишь в глазах притаилось смущение, поднялась на свидетельское место, приосанилась и с наигранным безразличием, так хорошо знакомым Полу, оглядела зал. Она не заметила его и ни разу не посмотрела в сторону Мэтри, тогда как тот сразу устремил на нее горящий ненавистью взгляд.

– Вас зовут Луиза Бёрт? – самым любезным тоном спросил ее Грэхэм, как только она приняла присягу.

– Да, сэр. Во всяком случае, так меня звали. – Она намеренно сделала паузу. – Вам, конечно, известно, что я недавно вышла замуж.

– Разрешите вас поздравить. Мы вам весьма обязаны за то, что вы явились по нашему зову, тем более в первые дни брака.

– Должна сказать, мы очень удивились, когда нас задержали на пароходе. Но я с полным моим удовольствием готова помочь вам, сэр.

– Благодарю вас. Могу вас заверить, что лишь серьезные причины заставили суд вызвать вас. Вы, конечно, понимаете, что показания, которые вы давали на суде пятнадцать лет назад, имели первостепенное значение и сыграли, по всей вероятности, главную роль в обвинении заключенного.

– Я, сэр, сделала все, что могла, – скромно ответила Бёрт.

– Итак, насколько мне известно, в тот вечер, когда было совершено убийство, погода стояла пасмурная и шел дождь.

– Да, сэр. Я помню все так ясно, точно это было вчера.

– И человек, появившийся из дома номер пятьдесят два на Ошо-стрит, бежал очень быстро.

– Совершенно верно, сэр.

– Так быстро, что буквально вихрем промчался мимо вас.

– Должно быть, так, сэр, – нерешительно произнесла Бёрт.

– И тем не менее вы успели совершенно отчетливо и ясно разглядеть этого человека. Вы заявили, что на нем был серый макинтош, клетчатая кепка и коричневые ботинки. Теперь расскажите нам, пожалуйста, как это в одно мгновение, да еще в темноте, вы сумели настолько хорошо его разглядеть?

– Видите ли, сэр, – уверенно отвечала Бёрт, – он пробегал под фонарем. И свет падал прямо на него.

– И это было без двадцати восемь.

– Совершенно верно, сэр. Я вышла со своим приятелем из прачечной в половине восьмого, а до дома номер пятьдесят два оттуда меньше десяти минут ходу.

– Значит, вы совершенно уверены в том, что это было именно без двадцати восемь?

– Могу подтвердить это под присягой, сэр. Да я ведь уже приняла присягу.

– В таком случае как же вы могли видеть бежавшего при свете фонаря? Согласно постановлению муниципалитета от тысяча девятьсот двадцать первого года уличное освещение включается только после восьми часов вечера.

Впервые Бёрт была сбита с толку; она исподтишка метнула взгляд на Дейла, который сидел, намеренно отвернувшись от места для свидетелей.

– Фонарь, по-моему, горел, сэр, – наконец выдавила из себя Бёрт. – Уж больно хорошо я все помню. Мне это прямо врезалось в память.

– Тогда почему же эта врезавшаяся в память картина так существенно отличается от тех показаний, которые вы в конце концов подписали после многочисленных допросов в полицейском участке? – (Бёрт молчала, понурившись.) – А может быть, кто-нибудь из сильных мира сего подсказал вам, что нужно говорить?

– Протестую, милорды, против таких ничем не оправданных и непростительных намеков! – выкрикнул генеральный прокурор.

– Хорошо, оставим это, – благоразумно согласился Грэхэм. – Если я не ошибаюсь, вы говорили, что человек, пробежавший мимо вас, был без усов и без бороды.

– Да, – немного помедлив, согласилась Бёрт.

– Вы так сказали, это было опубликовано в печати и от этого, не дискредитируя себя, вы уже отступить не можете. – Грэхэм помолчал. – Однако у Мэтри – человека, которого вы опознали в Ливерпуле как преступника, пробежавшего тогда мимо вас, – были усы, которые к тому времени он носил уже шесть лет.

– Ну а я-то тут при чем! – огрызнулась Бёрт. – Я ведь потом вспомнила, что у него вроде были усы. Я уже говорила, что сказала тогда все, что знала.

– Бесспорно, – примирительно заметил Грэхэм. – Это становится все более очевидным. Хорошо, оставим в покое такие пустяки, как негоревший фонарь, усы, вдруг изменившуюся одежду и перейдем к вещам более любопытным.

Напряженная тишина воцарилась в суде. С Бёрт слетела вся ее самоуверенность. Она пыталась найти хоть у кого-нибудь поддержку – поймать взгляд Спротта или начальника полиции, но, увидев, что оба упорно отворачиваются от нее, в отчаянии окинула взглядом зал и заметила Пола. Она вздрогнула. Глаза ее расширились, и бледные одутловатые щеки посерели.

– Речь у нас пойдет, – продолжал Грэхем, – о ваших отношениях с Эдвардом Коллинзом. Вы с ним были друзьями?

Бёрт разрыдалась. Она ухватилась за перила, ограждающие свидетельское место.

– Мне плохо, – простонала она. – Я больше не могу. Мне надо прилечь. Я ведь только недавно вышла замуж.

Лорд – главный судья нахмурился, и легкий смешок, пробежавший по залу, тотчас стих.

– Вы больны? – осведомился он.

– Да, сэр, да, Ваша честь, мне надо прилечь.

– Милостивые государи, – резонно заявил Грэхэм, – с вашего разрешения, я не возражаю против того, чтобы свидетельница немного отдохнула. Но я вынужден буду вызвать ее еще раз для показаний в связи с одним обстоятельством, имеющим первостепенное значение.

Посовещавшись, судьи согласились. Пока Бёрт, поддерживаемая приставом, покидала свидетельское место, лорд – главный судья взглянул на часы под потолком – они показывали без пяти минут четыре – и объявил перерыв до следующего утра.

Глава 16

Как только судьи встали, Спротт, с трудом дождавшийся перерыва, мгновенно вышел из зала, прошел в пустую комнату судей и оттуда через боковую дверь вышел на улицу. Он ни в коем случае не хотел попасть в лапы корреспондентов или задержаться из-за какого-нибудь пустого разговора и велел подать себе машину к четырем часам. Она уже ждала у подъезда, и на душе у Спротта сразу стало легче, когда он, с радостно забившимся сердцем, увидел на заднем сиденье свою жену. Усевшись, он велел ехать домой, поднял стекло, отделяющее от него шофера, и, откинувшись на мягкие серые подушки, взял Кэтрин за руку.

Этот день был для него, привыкшего к тому, что все идет согласно его воле, сущей пыткой. Особенно издергало его вступительное слово Грэхэма. Более того, профессиональный инстинкт подсказывал ему, что это еще не все. Он с ужасом думал о Бёрт и о том, что Грэхэму завтра удастся извлечь из нее во время допроса. На секунду он прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной. Затем сказал:

– Как мило, что ты приехала, Кэтрин. Ты у меня верный друг.

Она молчала.

Приподняв усталые глаза, он заметил, что она как-то необычно бледна и на ней скромное шерстяное пальто и фетровая шляпа, низко надвинутая на глаза. Она отняла свою руку. Спротт выпрямился.

– Не так уж все плохо идет, – заметил он как для собственного, так и для ее успокоения. – Конечно, Грэхэм произвел сенсацию. Этого мы ожидали. Разрывал навоз и целыми лопатами швырял в нас. Грошовый фигляр!

– Не надо, Мэт.

Пораженный, он нагнулся к ней:

– В чем дело?

Кэтрин отвернула от него побледневшее лицо и посмотрела в широкое окно автомобиля. Наконец она сказала:

– Я не считаю, что к мистеру Грэхэму применимо слово «фигляр».

– Что?!

– Я считаю, что он человек честный и искренний.

Румяные щеки Спротта побагровели.

– Ты бы этого не сказала, если бы слышала его сегодня.

– А я его слышала.

Она отвернулась от окна и, опершись щекой на длинные тонкие пальцы, впервые посмотрела мужу в лицо. Глаза у нее были печальные, затуманенные.

– Я сидела на галерее, в заднем ряду. Я не могла не пойти. И пошла я для того, чтобы быть подле тебя, чтобы поддержать тебя своей любовью, чтобы услышать, как с тебя будут смыты все эти позорные наветы. И вместо этого…

Он в испуге смотрел на нее, и кровь отхлынула от его лица. Меньше всего он хотел, чтобы она была там и все слышала.

– Не надо было тебе приходить. – Голос его звучал раздраженно. – Я ведь говорил тебе. Сегодняшний суд не место для женщин. Неужели я недостаточно ясно это объяснил? Каждому чиновнику приходится раз в жизни проглотить горькую пилюлю. Но это вовсе не значит, что его жена должна присутствовать при том, как он ее глотает.

– Я не могла не пойти, – повторила она еле слышно. – Что-то гнало меня туда.

Оба замолчали. Спротт старался задушить в себе гнев. Он слишком любил ее.

– Впрочем, это не так уж важно. – Спротт попытался снова завладеть ее рукой. – Скоро все закончится. Этому типу Мэтри дадут какую-нибудь подачку. Потом поставят на деле крест и забудут.

– Забудут ли, Мэт? – переспросила Кэтрин все с той же непонятной вялостью.

Ее манера держаться, ее тон жгли его, точно удары хлыста. Ему хотелось громко выругаться, но в эту минуту машина свернула на подъездную дорожку и остановилась у их дома. Кэтрин первая вышла из машины.

– Вам еще понадобится сегодня машина, сэр? – спросил шофер, когда Спротт выходил из автомобиля.

– Нет, на черта она мне! – злобно огрызнулся Спротт.

Показалось ему или действительно в подобострастном взгляде шофера мелькнул какой-то странный огонек? Сэр Мэтью не мог ни за что поручиться. Как бы то ни было, ему на это наплевать. Он поспешил в дом следом за женой и настиг ее в холле.

– Подожди, Кэтрин! – крикнул он. – Мне нужно поговорить с тобой.

Она остановилась с безразличным видом, наклонив голову. Обеспокоенный ее состоянием, ее необычной бледностью, он помедлил и, вместо того чтобы докучать ей, требуя объяснений, спросил:

– Где дети?

– Я отправила их к маме. Я подумала, что тебе будет неприятно, если они узнают об этой… беде.

Он понимал, что она поступила разумно, вспомнил, что и сам дал на это согласие. И все-таки ему недоставало ласкового поцелуя дочек, неизменно приветствовавших его появление в доме. Оба немного помолчали, затем Спротт искоса взглянул на жену:

– Не очень-то веселое возвращение домой для человека, которого терзали весь день. Неужели ты не можешь взять себя в руки, Кэтрин, и пообедать вместе со мной?

– Я приказала подать тебе обед, Мэт. Но избавь меня от необходимости на нем присутствовать. Я неважно себя чувствую.

Спротт побагровел и угрюмо уставился на нее налитыми кровью глазами:

– Какой черт в тебя вселился?

– А ты не догадываешься? – прерывающимся голосом спросила Кэтрин.

– Нет. И не вижу оснований к тому, чтобы в моем доме меня встречали как прокаженного.

Уже взявшись рукой за перила лестницы, она обернулась:

– Извини меня, Мэт. Я должна прилечь.

– Нет! – крикнул он. – Нет, сначала объясни, в чем дело.

Последовало долгое молчание, затем, все так же держась за перила и стоя на нижней ступеньке лестницы, Кэтрин подняла голову и посмотрела на мужа глазами раненой птицы:

– Я думала… ты сам поймешь… каким это явилось для меня ударом. Все эти годы, когда я слышала, как люди поносили тебя… говорили про тебя всякие гадости… я только смеялась. Я не допускала мысли, что они могут быть правы. Ведь я твоя жена. И я верила тебе. Но теперь… теперь я поняла… что они имели в виду. Сегодня в суде Грэхэм не забрасывал тебя грязью. Он сказал правду, Мэт. Ты приговорил человека к смерти, даже хуже, чем к смерти, в угоду своему честолюбию, для того чтобы выдвинуться. – Она в смятении приложила тонкую руку ко лбу. – О Боже, как ты мог?.. Страшно даже смотреть на этого несчастного, который столько выстрадал.

– Кэтрин! – воскликнул Спротт, шагнув к жене. – Ты сама не знаешь, что говоришь. Ведь это же мой долг – добиваться осуждения.

– Нет, нет! – вырвалось у нее. – Твой долг следить за тем, чтобы вершилось правосудие.

– Но, дорогая моя, – внушительно проговорил он, – я ведь и являюсь носителем правосудия. Когда ясно, что обвиняемый – преступник, я обязан призвать его к ответу.

– Даже если для этого надо закрыть глаза на некоторые обстоятельства?

– Адвокат обвиняемого всегда изображает дело с выгодной ему стороны.

– А ты используешь все средства, чтобы заманить его в западню и осудить. Да ты… ты самый настоящий адвокат дьявола, который только и знает, что выискивать в людях дурное.

– Кэтрин! Хотя ты и возбуждена, но нельзя же совсем терять рассудок. Ты видела сегодня, что такое Мэтри.

– Я видела, каким он стал. И все равно он не выглядит убийцей. Он выглядит… он выглядит скорее человеком, пострадавшим от руки убийцы.

– Не впадай в истерику! – резко сказал Спротт. – Его еще не реабилитировали.

– Но реабилитируют, – еле слышно произнесла Кэтрин.

– Это еще вилами по воде писано.

Губы ее дрожали, но она смотрела на него в упор долгим, пронизывающим взглядом:

– Мэт, ты же знаешь, и ты с самого начала знал, что он невиновен.

При слове «невиновен», которое Спротт так часто слышал в суде, но которое сейчас, в устах его жены, приобрело вдруг страшный смысл, самые противоречивые чувства нахлынули на него: странная смесь гнева и тоски. Ему хотелось ударить ее и в то же время утешить, но сейчас всего сильнее ему хотелось положить ей голову на грудь и выплакаться. Он подошел к жене и попытался обнять ее за талию, но она, вздрогнув, отодвинулась от него:

– Не прикасайся ко мне!

Он застыл, услышав это восклицание; к тому же на лице жены, искаженном горем и страданием, отражалась такая неприязнь, более того – такой страх, какого он никогда не видел. Он стоял и смотрел на нее, а она повернулась и медленно пошла вверх по лестнице. Прозвучал гонг, оповещая, что обед подан.

Спротт направился в столовую, где стол был накрыт на одну персону. Горничная молча принесла суп. На обед подали его любимые блюда: суп из бычьего хвоста, жареный язык, мясное филе с кровью, яблочную шарлотку и пикантный стилтонский сыр. Но пища казалась ему безвкусной, он машинально жевал ее, гнев, как незаживающая рана, жег ему душу. Раза два или три, когда открывалась дверь, до него долетал шелест переворачиваемой газеты и звук голосов, перешептывающихся на кухне. Он вдруг вскипел и на чем свет стоит распушил пожилую горничную за то, что она не так прислуживает. Излив свою злобу, Спротт с грохотом отодвинул стул и прошел к себе в кабинет. Здесь, почувствовав потребность подкрепиться и успокоить расходившиеся нервы, он, вопреки обыкновению, налил себе большой стакан виски с водой и, выпив, упал в кресло. Никогда прежде не было у него такого смятения в мыслях и такой страшной пустоты внутри, такого вакуума, в который он погружался и из которого не было возврата. Он боялся того, что ждало его завтра, и вместе с тем почти не думал о будущем. Он походил на человека, сраженного апоплексическим ударом, – растерявшегося, ошеломленного, тщетно пытающегося понять, что же произошло. Все, к чему он так стремился и чего достиг – богатый дом, книги в красивых переплетах, чудесные картины, – все вдруг потеряло значение. Он думал только о Кэтрин и в тишине дома напряженно прислушивался к малейшему звуку наверху.

Спротт выпил еще виски, и постепенно на сердце у него потеплело, все стало казаться менее мрачным. Кэтрин – крайне чувствительная натура, настоящая голубая кровь, но ничего, все уладится, и она забудет про эту неприятную историю. В конце-то концов, разве она не делила с ним его успехов? Надо подняться к ней. Она нужна ему сейчас больше, чем когда-либо. И кровь быстрее побежала по его жилам, когда он вспомнил, какая она мягкая, нежная, покладистая, какая тонкая у нее душа, как она бесконечно добра. Было одиннадцать часов, слуги уже легли, и дом погрузился в полнейшую тишину. Спротт поднялся с кресла, погасил лампу и тихонько, на цыпочках, пошел наверх. У двери в спальню жены он остановился. Сердце у него стучало – он так желал ее, так нуждался в ее сочувствии. Взявшись за ручку двери, он осторожно ее повернул. Дверь была заперта. В тревоге он тихонько окликнул Кэтрин… Потом позвал громче. Ответа не последовало. В отчаянии он снова и снова вертел ручку, нажимая плечом на дверь, но она была заперта. На секунду его крупное тело напряглось, словно готовясь снести возникшую перед ним преграду, потом расслабилось. Сэр Мэтью повернулся и, оттопырив нижнюю губу, побрел в темноте к себе в комнату.

Глава 17

А для Пола это был бесконечно томительный вечер, и по мере того как тянулись часы, странный импульс все сильнее овладевал им. Мать отправилась с пастором Флемингом к вечерне в ближайший храм искать утешения, и, хотя они на все лады уговаривали его пойти с ними, он наотрез отказался. Элла надулась и ушла к себе. Мэтри, следуя строжайшим наказам Данна и Макивоя, лег спать. Пол сидел один в гостиной «Виндзора», совсем один, и вновь переживал события минувшего дня, подавленный, томимый неотвязным предчувствием.

У его ног валялось несколько газет. Слухи о привлечении к ответственности Освальда быстро распространились, и газетные заголовки пестрели сообщениями об этой последней сенсации в деле Мэтри. С того места, где сидел Пол, были отчетливо видны черные буквы:

ГДЕ ЕНОХ ОСВАЛЬД?

ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

СЕРЕБРЯНОГО КОРОЛЯ.

Он снова перечитал эти слова, чувствуя, как растет в нем, набирает силу, приобретает отчетливую форму импульс к действию. Еще не было девяти часов. Он встал, надел пальто и шляпу и вышел из гостиницы. К этому времени его предчувствие едва ли не превратилось в уверенность.

Вечер был влажный, мостовые отсырели, и сейчас от них поднимался холодный серый туман, окутывавший ватной пеленой улицы, отчего казалось, что на город уже спустилась ночь. Пол направился в Элдон. Точнее, на Ошо-стрит. Вот он вошел в дом номер пятьдесят два и, минуя квартиру Прасти, словно тень, стал взбираться по лестнице. В уши ему ударила тишина. С ясной головой, но быстро бьющимся сердцем он добрался до верхнего этажа и постучал в дверь роковой квартиры.

Никто не отозвался. Неужели он ошибся? Повинуясь некоему инстинкту, Пол вынул из кармана ключ, который дал ему Прасти, и вставил в замок. Ключ без труда повернулся, Пол вошел и закрыл за собою дверь.

Твердым голосом он спросил:

– Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало.

Нигде не видно было ни полоски света. Пол неподвижно стоял в темной передней, остро ощущая царящую вокруг тишину, толщу тумана за окном, которая заглушала все звуки, усугубляя застывшее безмолвие нежилого помещения. Однако квартира не казалась заброшенной – ни сырости, ни запаха плесени. Пол нашел в кармане коробку спичек и осторожно чиркнул. Вспыхнул крошечный огонек. Линолеум на полу был чист, на массивной вешалке из красного дерева не видно было пыли. Прежде чем спичка потухла, Пол успел заметить открытую дверь, за ней – гостиную. Он сделал три шага, вошел и снова спросил:

– Есть здесь кто-нибудь?

И опять никакого ответа. Может, и правда, кроме него, в квартире никого нет?

Он зажег газовый рожок в розовом стеклянном шаре. До сих пор Пол был сравнительно спокоен: нервы повиновались порыву отваги, приведшему его сюда. Но сейчас при виде комнаты, где произошла трагедия, загубившая столько человеческих жизней, кровь застыла у него в жилах. Самым страшным в этой комнате, представшей ему сейчас в неярком свете затененного рожка, была ее обычность. Под бронзовой люстрой стоял круглый дубовый стол. Два плюшевых кресла были придвинуты к камину, в нем, за бумажным экраном, аккуратной стопкой лежали дрова. Железная решетка и щипцы, зеркало и безделушки на каминной полке – все было протерто и начищено; часы указывали правильное время. И вдруг… Пол затаил дыхание. Из соседней спальни донесся скрип половицы – звук очень слабый, но в безмолвном доме прозвучавший как трубный глас. Пол вздрогнул и устремил взгляд на дверь. И когда секунду спустя он услышал звук тяжелых шагов, словно кто-то с трудом передвигался по комнате, ему пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы побороть желание повернуться и опрометью кинуться вон из квартиры. Хотя для Пола это не было неожиданностью и ради этого он пришел сюда, однако ноги у него приросли к полу, когда дверь спальни отворилась и перед ним предстал Енох Освальд, как всегда, в строгом черном костюме, но растерзанный, со сбившимся на сторону галстуком, бледный, с всклокоченными волосами и таким пустым, тяжелым взглядом, словно он только что пробудился ото сна. Медленно, как привидение, подошел он к Полу и пристально посмотрел ему в лицо.

– Это вы, – наконец произнес он; голос у него был низкий и усталый, с резкими интонациями, вполне соответствующий его измученному, странному виду. – Я предполагал, что вы можете навестить меня. Я знал, что у вас есть ключ. – Он опустился на стул у стола и сдержанным жестом указал Полу на другой. – К сожалению, не могу ничем угостить вас. Я только вчера сюда переехал. Повинуясь наитию, можно даже сказать, прихоти. И пока не ощущал потребности в еде. – Освальд говорил, бесцельно блуждая взглядом по комнате, затем в упор посмотрел на Пола. – Скажите, зачем вы пришли?

У Пола сразу пересохло в горле. Как объяснить то, что было у него на уме? Он попытался овладеть голосом и говорить ровно, спокойно:

– Мне казалось, что вы должны быть здесь. И я пришел… сказать вам, что вы должны уехать… исчезнуть, и немедленно.

Молчание. Словно пробудившись от тяжелого сна, на секунду сбросив с себя придавившую его свинцовую тяжесть, Освальд метнул быстрый взгляд на Пола.

– Вы поражаете меня, молодой человек. Я осведомлен о вашей деятельности на протяжении последних месяцев. И у меня создалось впечатление, что вы не слишком-то… расположены… ко мне.

– Я теперь уже не тот, и чувства мои не те, – еле слышно проговорил Пол. – То, что мне довелось пережить, то, что я увидел сегодня в суде, что узнал о механизме закона… изменило мои взгляды. И так уж слишком много страданий и горя повлекло за собой это дело. Пятнадцать лет страдал мой отец. Кому будет легче, если теперь они возьмутся за вас? Уезжайте, пока не поздно. Ордер на арест будет подписан не раньше завтрашнего вечера. В вашем распоряжении двадцать четыре часа – вы еще можете покинуть страну. Так попытайтесь же это сделать.

– Попытаться… – не поддающимся описанию тоном повторил Освальд. – Попытаться. – Он пришел в невероятное возбуждение, нижняя губа его дрожала, желтые щеки окрасились румянцем, глаза увлажнились и беспокойно забегали под седыми бровями. – Молодой человек, не все еще потеряно для человечества! – с неожиданным пылом воскликнул он. – О, я верю… теперь я верю, что есть и для меня искупитель.

Не в силах сдержаться, он вскочил на ноги и стремительно зашагал из угла в угол, потрескивая костяшками пальцев и время от времени поднимая взгляд, словно для того, чтобы воздать благодарность небесам. Наконец он справился с волнением, сел и крепко схватил Пола за плечо.

– Дорогой мой юноша, помимо благодарности, я обязан вам кое-что разъяснить. Я расскажу вам всю трагическую историю. Вы вполне это заслужили.

Продолжая, словно железными тисками, сжимать плечо Пола, Освальд посмотрел ему прямо в глаза и, помолчав, хриплым голосом начал свой до странности архаичный рассказ, с трудом укладывающийся в мозгу современного человека.

– Знайте, молодой человек, меня всю жизнь посещали видения. С детства я был эпилептиком. – Он умолк, глубоко вдохнул и продолжил: – Когда я появился на свет, родители мои уже были немолоды. Я был единственным сыном. Конечно, они во мне души не чаяли, взяли меня зачем-то из школы, и я учился у домашнего учителя, который во всем мне потакал.

Развитие мое шло медленно, но, поскольку я испытывал влечение к медицине, в девятнадцать лет меня послали учиться в университет, а практику я проходил в больнице Святой Марии. Увы, болезнь прервала мои занятия, а потом и начисто лишила меня возможности их продолжать. Я вынужден был вернуться домой. К двадцати пяти годам припадки у меня прекратились, и я взялся за выполнение многочисленных обязанностей в деле моего отца. В тридцать лет меня обручили с молодой особой приятного, доброго нрава. Родители ее, занимавшие примерно такое же положение, как и мои, дали согласие на наш брак, если по истечении определенного срока будет установлено, что моя болезнь прошла.

Освальд помолчал, и тяжкий вздох снова вырвался из его груди.

– Тут, на свою беду, я познакомился с этой Сперлинг. Она, как вам известно, работала в цветочном магазине, куда я случайно зашел заказать цветы для моей невесты. Не буду говорить о тривиальности первой встречи и о том, как развивалась наша связь. Всему виной моя собственная слабость и порочность. Тем не менее должен сказать, что я пал не без помощи моей возлюбленной. Никогда, юный мой друг, не попадайтесь в лапы тщеславной, требовательной женщины. Мона тянула из меня все – туалеты, драгоценности, деньги; она получила от меня квартиру, а когда я под конец предложил ей полностью обеспечить ее и ребенка, которого она ждала, она отказалась в самых грубых и оскорбительных выражениях. Ей нужен был только законный брак.

В это время умер мой отец. От горя я дошел до полного исступления, и у меня снова начались эпилептические припадки. После одного особенно тяжкого я отправился на свидание к Сперлинг, о котором у нас было договорено заранее. Ах, дорогой мой юноша, вы и представить себе не можете, как страшно состояние эпилептика после припадка. Поднимаешься с земли смертельно бледный, с искусанным языком и пеной на губах, ум твой еще одурманен, словно после глубокой спячки, но чувства обострены, возбуждены. Вот в таком отчаянном состоянии, сам себя не помня, я и совершил убийство.

Последовало долгое молчание; на искаженном, безумном лице Освальда проглянула тусклая улыбка, взгляд стал таинственный, нечеловеческая хитрость больного ума отразилась в нем. Полу стало не по себе, и он крепко вцепился в подлокотники кресла.

– Первым моим намерением было немедленно предать себя в руки правосудия. Но тут внутренний голос сказал одно лишь слово: «Воздержись». И я воздержался. Не потому, что боялся кары за преступление, а потому, что увидел впереди необозримое поле деятельности на благо ближним, каковою я смогу хоть отчасти искупить свою вину. – Освальд вдруг горделиво выпрямился. – С тех пор я посвятил свою жизнь служению ближним. Во всеуслышание я возвестил: «Я буду печься о бедных, о калеках, о хромых и слепых, и благословение снизойдет на меня, когда придет праведный судия».

– А подумали вы о том, – перебил его Пол, – кто был осужден вместо вас?

– Ах, – горестно вздохнул Освальд, – это было единственным пятном на начертанной мной схеме искупления. Но такова была воля Господня. Не скрою: несколько раз я порывался отдаться в руки правосудия. Но голос во мраке ночи звучал снова и снова и с каждым разом все настойчивее: «Как?! Ты тоже из тех, кто, начав строить дом, не доводит дела до конца? Пойди отдай себя в руки правосудия, и по закону все твое достояние отойдет государству. Воздержись!» Да, дорогой мой юноша, я сокрушался. Но что я мог поделать? Все мы – в руце Божией. Страдание – наш удел. А цель оправдывает средства. – И снова кривая, чуть ироническая усмешка тронула каменное лицо Освальда. – Внутренний голос подсказывал мне, какие надо делать шаги, какие принимать меры предосторожности, чтобы обезопасить себя и продолжать великое дело. Вы знаете, что были люди, которые подозревали о моей вине и пытались извлечь из этого выгоду. И хотя я подчинил их своей воле, взял к себе в дом, обработал, как горшечник глину, они продолжали оставаться для меня источником тревоги. Ах, не думайте, что моя жизнь была легка. О нет, я то и дело подвергал себя суровым искусам. Нервная болезнь, преследовавшая меня с детских лет, стала теперь моей постоянной бедой: по два и даже по три раза в неделю она валила меня с ног. Но самое страшное: мне приходилось постоянно быть начеку, чтобы в своей благотворительной деятельности не выйти за пределы, установленные обычаями и светом, и не позволить чьему-нибудь излишне зоркому глазу прочесть мою тайну.

Возбужденный собственными словами, Освальд снова вскочил и заметался по комнате – бледный, нахохлившийся, он размахивал руками, рассуждая сам с собой громким, взволнованным голосом.

Дрожь прошла по телу Пола, когда он заметил возрастающее волнение Освальда, темную нестерпимую муку, усиливавшуюся с каждым мгновением. Жутко было смотреть на это изломанное человеческое существо, однако чем большее отчаяние овладевало Освальдом, тем большую жалость вызывал он в Поле. Теперь он ясно понял, что его собеседник не в своем уме.

Внезапно из туманной мглы – должно быть, с дальнего канала – донесся чуть слышный вой пароходной сирены. Этот неземной звук, подобный воплю истерзанной души, казалось, пронзил сердце Освальда. Тяжкий стон сорвался с его уст, он застыл на месте и, устремив взор куда-то вдаль, воскликнул:

– Час мой приходит! Очисти от скверны слугу твоего!..

Последние слова Освальда звучали хрипло. Лицо его посерело, простертые к небу руки будто окаменели. Это был одержимый. Через некоторое время тело его расслабилось, он очнулся, осмотрелся кругом. Схватившись за край стола, чтобы не упасть, он вынул из кармана платок и вытер лоб. Затем улыбнулся Полу тусклой улыбкой.

– Дорогой мой юноша, позвольте еще раз поблагодарить вас за доброе отношение. Вам, наверное, пора идти. Не тревожьтесь, все будет в порядке.

Пол медлил, чувствуя в сердце гнет непонятной нерастраченной жалости.

– Вы обещаете исчезнуть?

– Обещаю. – Освальд снова улыбнулся, кивнул и опустил руку на плечо Пола. – Я ведь все это предвидел. И подготовился. Прощайте. Да благословит вас Бог!

Рука, пожавшая руку Пола, была холодна как лед. Освальд распахнул дверь, и Пол вышел.

Глава 18

На следующее утро заседание суда началось в крайне наэлектризованной атмосфере. В толпе, наводнившей зал, где уже стояла невыносимая духота, шел непрерывный шепоток. Всевозможные слухи носились в воздухе. Когда собравшиеся заметили, что сэра Мэтью нет на месте, стали высказывать предположения. И даже его приход не угомонил шептунов. Спротт быстро прошел на свое место. Вид у него был помятый, невыспавшийся, на щеке виднелся порез от бритвы.

Лишь только судьи уселись, поднялся Найджел Грэхэм, как всегда сдержанный, но сегодня еще более холодный.

– Милорды, с вашего разрешения, я хотел бы возобновить допрос свидетельницы Луизы Бёрт, – заявил он.

После небольшой заминки, связанной с выполнением необходимых формальностей, Бёрт заняла место для свидетелей.

– Надеюсь, – начал Грэхэм учтиво, но ледяным тоном, – у вас было достаточно времени, чтобы прийти в себя.

– Я в полном порядке.

Бёрт ответила почти грубо, без обычной вкрадчивой скромности. Нерешительность, владевшая ею накануне, исчезла, как будто за ночь она успела с кем-то посоветоваться и заручиться чьей-то поддержкой. Она стояла на возвышении и дерзко смотрела на Грэхэма.

– Итак, мы говорили, – продолжал Грэхэм, – о ваших отношениях с Эдвардом Коллинзом, молодым человеком, который приносил мисс Сперлинг белье из прачечной. Вы виделись с ним до и во время суда?

– А то как же, мы почти все время были вместе.

– Вот как! Значит, вы были вместе. И часто вы беседовали с ним о деле Мэтри?

– Нет, – быстро ответила Бёрт. – Мы ни разу об этом не говорили.

Грэхэм слегка приподнял брови и, взглянув на лорда – главного судью, заметил:

– По меньшей мере странное заявление. Но не будем на нем останавливаться. Обсуждали ли вы с Коллинзом дело Мэтри после суда?

– Нет! – отрезала Бёрт.

– Я должен предупредить вас, – спокойно сказал Грэхэм, – что вы дали присягу и что клятвопреступление сурово карается законом.

– Милорды, я протестую против подобных инсинуаций! – Генеральный прокурор привстал с места. – Они рассчитаны на то, чтобы запугать свидетельницу.

– Вы что же, никогда не говорили с Коллинзом об этом деле? – не отступался Грэхэм.

– Видите ли, – Бёрт впервые опустила глаза, – я что-то не помню. Наверно, говорили.

– Значит, все-таки говорили?

– Может быть.

– И часто?

– Да.

Грэхэм перевел дух.

– В тот вечер, когда было совершено убийство и какой-то человек проскочил мимо Эдварда Коллинза на площадке лестницы, он никого ему не напомнил?

– Нет, – очень громко ответила Бёрт.

– А вам? Вы его совсем не знали?

– Нет.

– И вы никогда не говорили Коллинзу, что у вас такое ощущение, будто вы где-то видели этого человека?

– Никогда.

– И ни разу по секрету, шепотом не называли ему никакого имени?

– Нет.

Последовала многозначительная пауза.

– Вернемся к вашим наблюдениям в тот достопамятный вечер… Предположим, что фонарь не горел… и вы не могли различить черты того человека, но вы, конечно, видели, что он делал. Он бежал?

– Да. Мне уже надоело это повторять.

– Извините, если я чрезмерно вас утомляю. Этот человек бежал все время?

– Как – все время?

– Ну, до самого конца улицы?

– Должно быть, что так.

– Должно быть? А он, случайно, не вскочил на велосипед – зеленый велосипед, стоявший у ограды, и не умчался на нем?

– Нет.

Грэхэм сурово взглянул на свидетельницу:

– В свете новых данных, которыми мы теперь располагаем, я должен еще раз предупредить вас быть осторожнее. Повторяю: разве он не уехал на зеленом велосипеде?

Бёрт всю трясло. Она пробормотала:

– Я же сказала, нет. Ничего больше я не могу добавить. – И, вытащив носовой платок, стала сморкаться.

Генеральный прокурор снова вскочил:

– Милорды, я решительно протестую против попыток запугать свидетельницу!

Легкая краска выступила на щеках Грэхэма, и он ядовито ответил:

– Быть может, генеральный прокурор считает, что я вторгаюсь в его область. Было время, когда в этом самом суде обвинитель обращался со свидетелями, как терьер с крысой, приводя их в такое смятение, что они сами не знали, что говорят. Уже по этому одному я отношусь к свидетельнице с полным уважением и, смею вас заверить, что оно еще пригодится ей.

Эти слова были встречены мертвой тишиной. Сэр Мэтью Спротт взглянул на судей, но на этот раз лорд – главный судья воздержался от вмешательства.

Грэхэм выждал, пока Бёрт не вытрет глаза.

– По окончании суда вы с Эдвардом Коллинзом явились в полицейское управление за причитавшейся вам наградой в пятьсот фунтов.

– Да, явились, и ничего дурного вы нам тут припаять не можете.

– Конечно нет. Когда вы прибыли в управление, вас попросили немного обождать, пока не будут выполнены некоторые формальности.

– Совершенно точно. В полиции с нами были очень обходительны, чего не скажешь про вас.

– Я еще раз прошу вас набраться терпения и сосредоточить все свое внимание на том получасе, который вы провели с Коллинзом в приемной полицейского управления. Суд, несомненно, явился испытанием для вас обоих. По-видимому, вы волновались, нервничали и не были вполне уверены в своих показаниях, что и нашло отражение в разговоре, который вы там вели.

– Каком еще разговоре?

– Разве вы не помните?

– Нет, не помню.

– В таком случае, быть может, я смогу освежить его в вашей памяти. – Грэхэм взял листок из лежавшей перед ним кипы бумаг. – Насколько мне известно, между вами и Коллинзом произошел следующий разговор:

Коллинз: Ну вот, вроде бы уже виден конец, и хорошо, что мы до него добрались. А то я думал, не выдержу.

Бёрт: Чего ты волнуешься, Эд. Ты же знаешь, что мы поступили правильно и по чести.

Коллинз: Да, пожалуй. А все-таки…

Бёрт: Что – все-таки?

Коллинз: Ну, ты же знаешь, Луиза. Почему ты не сказала про… Ты знаешь про что!

Бёрт: Потому что никто меня об этом не спрашивал, дурачок.

Коллинз: Так-то оно так. А мы… мы получим награду?

Бёрт: Будь спокоен, Эд, получим. Может, нам и еще чего-нибудь прибавят.

Коллинз: Ты это про что?

Бёрт: Погоди – увидишь. Я попридержала кое-что про запас.

Коллинз: А Мэтри правда тот человек, Луиза?

Бёрт: Да замолчи ты. Сейчас отступать все равно уже поздно. Мы же ничего плохого не сделали. Со всеми этими уликами Мэтри все равно бы не выпутаться. И потом, его ведь не повесили. Неужто ты не понимаешь, дуралей, что против полиции все равно не пойдешь. И все еще может так обернуться, как тебе и во сне не снилось. Я скоро жить буду, точно настоящая леди.

Грэхэм закончил чтение и, спеша опередить судью, сурово обратился к свидетельнице:

– Вы что же, станете отрицать, что этот разговор, который был подслушан и записан, действительно имел место?

– Не знаю. Я не помню. Не могу же я отвечать за то, что говорил Эд Коллинз. – Бёрт пришла в полное смятение, и голос у нее дрожал.

– Что вы делали после того, как полиция выдала вам деньги?

– Точно не помню.

– А вы не отправились отдыхать в Маргит с Эдвардом Коллинзом?

– По-моему, нет.

– И вы с ним не жили в одном номере в отеле «Бич»?

– Конечно нет. И вообще, нечего меня оскорблять, я не за тем сюда пришла.

– В таком случае едва ли вам будет приятно, если я покажу суду книгу записей этого отеля за тот период.

– Милорды, – снова вмешался генеральный прокурор, – я вынужден опротестовать подобные заявления, касающиеся морального облика свидетельницы и не имеющие прямого отношения к делу.

– Однако обвинение почему-то не возражало, когда пятнадцать лет назад делались гораздо более серьезные и менее справедливые заявления относительно морального облика моего клиента.

Наступило молчание. Грэхэм повернулся к Бёрт:

– Отдохнув, вы вернулись в Уортли. Вы обнаружили, что атмосфера здесь изменилась, стала более прохладной. Вы отнюдь не сделались популярной героиней, какой вам хотелось стать. Работу найти было трудно. Тем не менее как раз в это время вам и Эдварду Коллинзу были предложены отличные места, на которые вы и поступили, – в одном из самых высокопоставленных домов Уортли. Правильно я говорю?

– Да.

– Кто был хозяином этого дома?

Бёрт уже держалась без всякого вызова. Она исподтишка метнула взгляд на Пола. Фамилия хозяина, казалось, прилипла у нее к гортани. Затем среди гробовой тишины она пролепетала:

– Мистер Енох Освальд.

– Прав ли я, говоря, что мистер Освальд проявил величайшую доброту по отношению к Коллинзу – женил его на своей старшей горничной и затем отправил супругов в Новую Зеландию?

– По-моему, он красиво поступил с Эдом, – пробормотала Бёрт.

– А с вами? – вкрадчиво спросил Грэхэм. – Разве он отнесся к вам не так же внимательно, хотя, быть может, и несколько круто? Дал вам хорошее место у себя в доме, потом выдал замуж и, оплатив проезд, чуть было тоже не отправил на край света.

Бёрт пробормотала что-то в знак согласия, и по залу пронесся шепот. Интерес у присутствующих был возбужден до предела. Все взоры были устремлены на Грэхэма, когда он задал очередной вопрос:

– Чем же вы можете объяснить такое внимание со стороны мистера Освальда к вам и Коллинзу, двум главным свидетелям по делу Мэтри?

Бёрт покачала головой.

– А не могло ли это в какой-то мере объясняться тем обстоятельством, – сдержанным тоном спросил Грэхэм, – что Енох Освальд является хозяином квартиры, где жила убитая женщина – Мона Сперлинг?

Бёрт снова промолчала. Мертвая тишина царила в зале.

– Мистер Освальд довольно часто бывал в этой квартире: приходил по делам – получить квартирную плату, узнать, не нуждается ли в чем-нибудь жилица. Поскольку приходил он по вечерам, его вполне мог видеть Коллинз, который частенько бывал на улице в вечерние часы.

– Я… я думаю, что мог.

И тут последовал вопрос, неожиданный, как удар из-за угла.

– Освальд приезжал к своим квартирантам на велосипеде?

– Ну, хоть бы и приезжал… и даже на зеленом, – вырвалось у Бёрт. – Ко мне-то какое это имеет отношение?

Зал загудел.

– И последний вопрос, – небрежно проронил Грэхэм, словно эта мысль только что пришла ему в голову. – Вчера, да и сегодня, здесь много говорилось о левше. Мистер Освальд – левша?

Зал затаил дыхание. Бёрт уже не могла больше изворачиваться. Она обвела присутствующих блуждающим взглядом, из груди ее вырвался стон ужаса.

– Да. И мне плевать, пусть все об этом знают.

Со свидетельницей сделалась истерика. Зал мгновенно загудел от возбуждения. Несколько корреспондентов схватили свои блокноты и бросились к телефонам. После того как Бёрт с помощью приставов покинула свидетельское место, наступила драматическая пауза. Затем Грэхэм повернулся к судьям, чтобы произнести заключительную речь. Голос его, звучавший почти все время спокойно и сдержанно, теперь был исполнен страстной убежденности:

– Я должен поблагодарить суд за терпение, с каким меня здесь слушали. Теперь я буду краток. Милорды, мы гордимся тем, что наша система судопроизводства основана на принципе, согласно которому человек считается невиновным до тех пор, пока не установлено обратное. Человека можно подозревать, но обвинение обязано доказать его вину.

А что, если обвинение, милорды, нечестно выполняет свои обязанности? Что, если исполнители закона, выявив подозреваемую личность, используют все имеющиеся в законе лазейки, все средства ораторского искусства, все тонкости и трюки убеждения, все методы давления и запугивания, чтобы доказать, что они правы, что они по справедливости привлекли виновного к ответу?

У государства, представителем которого является обвинитель, имеются, милорды, немалые ресурсы – умные люди, деньги и неоспоримый авторитет. Те, кто выступает от его имени, будучи всего лишь людьми, стремятся не только подтвердить свои вполне законные подозрения, но и продвинуться, быть на хорошем счету у общества. Эксперты, которых привлекает обвинение, люди в высшей степени опытные и достойные, могут тем не менее попасть под влияние уже сложившегося мнения. Начальник полиции, считая, что он задержал преступника, переворачивает небо и землю, чтобы добиться осуждения. Полицейские врачи, вызванные обвинением для обследования ножа, молотка или другого орудия убийства, редко говорят: «На этом предмете нет крови». Они говорят чаще: «Материал, из которого сделан данный предмет, не дает возможности прийти к окончательным выводам». Или далее: «Замечены следы частиц, которые вполне могут быть кровью». Словом, милорды, стоит какому-нибудь бедняге попасть под подозрение или своими действиями непроизвольно навлечь на себя таковое, как к нему уже относятся с предубеждением, с враждебностью, пагубной для него. Давайте рассмотрим, что же произошло с этим ничем не примечательным членом нашего общества, далеко не сильной личностью, немного безответственным, быть может не лишенным тщеславия, но, в общем, человеком не хуже и не лучше других. Несчастливая жизнь дома, холодная атмосфера, созданная строгой женой-пуританкой, естественно привела к тому, что он стал искать более приятное и ласковое лицо, на котором мог бы отдохнуть его взгляд. Тут как раз приятель знакомит его с хорошенькой молодой женщиной. Он затевает с ней легкий флирт, а две или три недели спустя, сидя один в захолустной гостинице маленького городка, решает послать ей открытку – приглашение отобедать с ним, на которой рисует сельский пейзаж. Затем, всего несколько дней спустя, он, к своему ужасу, узнает из кричащих заголовков вечерних газет, что эта женщина зверски убита и полиция повсюду разыскивает того, кто послал открытку, воспроизведенную во всех газетах страны.

Как он должен был поступить? Он понимает, что следовало бы пойти в полицию и добровольно признаться в том, что он отправитель открытки. Но мысль, что все это станет широко известно, нежелание ввязываться в запутанную историю удерживает его. К тому же он наверняка знает: его спросят, где он был восьмого сентября между восемью и девятью часами вечера. Оглядываясь назад, он с тревогой вспоминает, что ходил один в кино и заснул там во время сеанса. Ничего не стоящее алиби! Ну кто видел его там в темноте? Даже кассирша, когда он брал билет, не подняла головы и не взглянула на него. Так что никто не может прийти к нему на помощь в роковой час.

Насмерть перепуганный, он теряет голову и, вместо того чтобы отправиться в полицию, принимает глупейшее решение – состряпать себе алиби с помощью приятеля. В это самое время выясняется, что он отправитель открытки. Он пытается доказать свое алиби, и его тотчас опровергают, уличая во лжи. С этой минуты он пойман: falsus in uno falsus in omnibus[3]. Улики против него громоздятся горой. Но тут всплывают новые данные: например, оригинальный кошелек, найденный возле трупа, зеленый велосипед, на котором, по-видимому, приехал убийца. Мэтри знать не знал о кошельке и велосипеде. Тем не менее это признается несущественным, об этих вещах просто забывают, не учитывают их при обвинении. Раз они не укладываются в нужные рамки, значит их следует отмести. И прокурор, исполненный горячей жажды правосудия, в своей речи даже не упоминает о них.

Милорды, я утверждаю, что в деле Риза Мэтри обвинение всячески стремилось воспрепятствовать – и действительно воспрепятствовало – справедливому суду. Пусть я несовершенно изложил факты, но, милорды, нам никуда не уйти от того, что столь серьезные противоречия не были приняты во внимание. Более того: прокурор в ходе процесса и прежде всего в своем обращении к присяжным высказал ряд достаточно мрачных предположений, гибельных для обвиняемого. Вся речь прокурора была донельзя театральной, к тому же она изобиловала пагубными намеками, рассчитанными на то, чтобы повлиять на присяжных и заставить их вынести обвинительный вердикт.

Милорды, когда на карту поставлена человеческая жизнь, нет места речам, воздействующим не на ум, а на чувства присяжных, речам, которые не озаряют людей ясным светом логики, а возбуждают в них буйные чувства: ужас, гнев, отвращение, жажду мести. Подобные речи иной раз сопровождаются еще более возмутительной комедией, когда ученый муж берет в руки орудие убийства, швыряет его на пол, словно бы даже наносит роковой удар; и эта мелодрама превращает торжественную арену, где вершится правосудие, в дешевый балаган. Я считаю, что речь, произнесенная обвинителем Риза Мэтри, и то, как она была произнесена, подрывают основы нашего правосудия, и полагаю, что суд не замедлит согласиться со мной.

Грэхэм сделал передышку, и Пол, весь напрягшись от волнения, бросил быстрый взгляд на Спротта. Обычно красное лицо сэра Мэтью было смертельно-бледным, губы плотно сжаты. О чем он думал? Об унижении, которому его сейчас подвергли? О нежданно рухнувшей карьере? О разлетевшейся в прах мечте отвоевать себе место на политическом поприще?

– Более того, я считаю, – продолжил Грэхэм, – что председатель суда, напутствуя присяжных, дал им неправильные указания, его заключительная речь была неточной, несовершенной, бестолковой. Как бы вторя обвинителю, он высказал ряд неблагоприятных суждений о характере обвиняемого и не привлек внимания присяжных к тем серьезнейшим упущениям, которые имели место при установлении личности преступника. Что касается полиции, то, хотя ее действия были определены убежденностью в своей правоте, несомненно, что и она при установлении личности преступника пренебрегла важными уликами. И совершенно ясно, что те данные, которыми она располагала и которые были благоприятны для апеллянта, но не были известны ему и его адвокатам, были намеренно скрыты, что, разумеется, нанесло ему огромный ущерб.

И, вытянув правую руку – единственный жест, который он позволил себе за весь этот день, – Грэхэм повернулся к судьям.

– Милорды, Мэтри не совершал этого убийства. Изучение и анализ материалов процесса привели нас к бесспорному выводу, что он невиновен, что он пал жертвой страшной ошибки правосудия. Перед вами свидетельница Бёрт, которая сама обвинила себя в клятвопреступлении и, будучи извлечена из трясины лжи, недвусмысленно показала, кто был подлинным преступником.

Милорды, я не принадлежу к полиции, и в мои обязанности не входит привлекать виновного к суду, но я располагаю достаточно вескими доказательствами, позволяющими мне назвать этого человека. Пусть те, кому надлежит этим заниматься, найдут его, и последняя тень сомнения рассеется. Милорды, всеми священными канонами правосудия заклинаю вас исправить страшную несправедливость, признать вину прокурора и объявить всему свету о невиновности Риза Мэтри.

Грэхэм сел среди глубокой тишины, которую вдруг разорвала буря аплодисментов. Только угроза очистить зал от публики положила конец овации. В глазах Пола стояли слезы: он никогда еще не слышал ничего более волнующего, чем речь Грэхэма. Растроганный, он перевел взгляд со спокойного лица молодого адвоката на своего отца. Тот сидел смущенный, растерянный; он, видимо, не мог понять, как та же публика, которая пятнадцать лет назад всячески поносила его, теперь может столь оглушительно его приветствовать.

Когда порядок был наконец восстановлен, генеральный прокурор после долгого совещания с коллегами нехотя поднялся, чтобы произнести речь. Хотя держался он спокойно и с достоинством, весь его вид говорил о том, что ему не по душе стоящая перед ним задача, но… делать нечего. Его речь, размеренная и сдержанная, длилась меньше часа. В противоположность горячей и мастерски построенной речи Грэхэма это была, быть может намеренно, бесстрастная речь. Как только он сел, лорд – главный судья тотчас объявил перерыв.

В четыре часа суд возобновил заседание. Все затаили дыхание, когда, величественный и непроницаемый, поднялся лорд – главный судья и стал держать речь. Пока он говорил, сердце Пола стучало как бешеное. Он взглянул на отца: тот слушал с каким-то болезненным возбуждением.

– До сведения министра внутренних дел доведено, – объявил судья, – что суду стали известны новые обстоятельства, которые позволяют считать ранее вынесенный приговор неправильным.

Последовала долгая пауза. Пол едва дышал.

– В соответствии с этим нам сообщено, что министр внутренних дел тотчас же обратился к его величеству с рекомендацией даровать полное помилование.

Тут началось столпотворение: в воздух полетели шляпы, раздались неистовые крики «ура». Данн и Макивой улыбаются, пожимают руки друг другу, Найджелу Грэхэму, Полу. Какие-то люди похлопывают Пола по спине. А вот и старик Прасти, прерывисто дыша, обнимает его. Элла Флеминг и мать стоят, прижавшись друг к другу, растерянные, все еще не оправившиеся от пережитого стыда. Пастор сидит, закрыв глаза. Похоже, он молится. У Дейла лицо еще более неподвижное, чем всегда. Спротт, потрясенный, протискивается к выходу. На галерее какой-то невысокий человечек отчаянно жестикулирует… Неужели это Марк Булия?

Пол повернулся и стремительно пошел туда, где среди этой сутолоки сидел, сгорбившись, еще не вполне понимая, что произошло, сломанный жизнью человек, которого теперь уже никто больше не станет называть убийцей.

Глава 19

Пол вернулся в «Виндзор». Они победили, и вся юридическая фразеология законников, все торжественные манеры судей, вся холодная отчужденность царившей в суде атмосферы не могли притушить радости этой победы. Однако нервы Пола были по-прежнему напряжены, все вокруг представилось ему еще смутным и нереальным, а будущее – расплывчатым и туманным.

В коридоре ему попались на глаза чемоданы Эллы – сплошь в наклейках, а в приоткрытую дверь он заметил свою мать, которая укладывала вещи у себя в номере. Это в какой-то мере подготовило его к тому, что предстоит. В гостиной он увидел Эллу – она сидела в перчатках и шляпе, лицо у нее было задорное; в прошлом это бы значило, что она приняла решение за них обоих.

Все колебания Пола закончились. Он налил воды из графина, все время чувствуя на себе взгляд Эллы.

– Ну вот и все.

– Надеюсь. – Она сидела очень прямо, опустив уголки рта, и сейчас вызывающе вскинула голову. – Нельзя сказать, чтобы это быстро закончилось.

– Я знаю, что все это было не слишком приятно, Элла, – заметил он. – Но мы должны были через это пройти.

– Ах вот как, должны! Ты так думаешь. А я нет. Я считаю, что вся твоя затея ни к чему. Никому это не нужно. А все по твоей милости. Ты начал эту историю. Ты на ее завершении настаивал. Вопреки всем. И чего ты добился? Ничего. Ровным счетом ничего.

– Да разве выиграть такое дело – это ничего?

– А что это дало? Ты слышал, как они все повернули. Они горой стоят друг за друга, эти адвокатишки. Каких-то денег удастся добиться разве что через парламент. Да если и удастся, ты-то их все равно не получишь.

Он вспыхнул от возмущения, но заставил себя спокойно, без злобы ответить ей:

– Меня не интересуют деньги. Я никогда о них не думал. Я хотел добиться оправдания отца. И добился.

– Добился на свою голову. Раз уж ты так печешься о его репутации, лучше было бы оставить его, где он был. А сейчас он показал себя во всей красе – мерзкий старый пропойца!

– Элла! Но ведь таким его сделала тюрьма… Не всегда же он был таким.

– Но сейчас-то он такой! И с меня всего этого предостаточно. Конечно, плохо было, когда он сидел в тюрьме. Но по крайней мере, он был далеко. Никто его никогда не видел, никто ничего не знал о нем. А теперь… Как он вел себя в суде! Поэтому и судьи относились к нам так, точно мы грязь у них под ногами. В жизни я не испытывала большего позора и унижения: ведь теперь все приличные люди знают, что я, пусть отдаленно, связана с таким человеком. Я тебе прямо скажу: если бы не ты, я бы давно собрала вещи и уехала.

Пол видел, что она не в состоянии уразуметь всего значения произошедшего. Она не думала ни о страданиях, которые он претерпел, ни о борьбе, которую выдержал. Она принимала в расчет лишь то, что нанесен удар столь милому ее сердцу аристократизму, ее тщеславию и чувству собственного достоинства. И потому осыпала его жалобами и упреками, тем более мелочными, что она считала их вполне справедливыми. Как он мог быть настолько глуп, чтобы увлечься ее хорошеньким личиком, которому болезненная религиозность придавала возвышенное выражение?!

Пол молчал, и Элла по опыту прошлых лет истолковала это молчание как признак того, что он сдается. Смягченная его смирением и отказом от препирательств, она заговорила мягче, со страдальческими интонациями глубоко оскорбленного существа, готового, однако, внять голосу христианского милосердия и простить:

– В таком случае укладывайся скорее.

– Зачем?

– Потому что мы уезжаем, глупенький. Больше ждать нечего. Мистер Данн заплатил за гостиницу – и правильно сделал: его газета заработала на нас немалые денежки. Пароход отходит в семь часов из Холихеда.

– Я не могу оставить его, Элла.

Она посмотрела на него – сначала с удивлением, затем с ужасом.

– В жизни не слышала о такой нелепице. Тебе он не нужен, и ты ему тоже. Он, как только вышел из суда, тут же отправился в какой-нибудь кабак. Пусть там и сидит. А когда он вернется, нас уже здесь не будет…

Пол покачал головой:

– Я не поеду.

Кровь бросилась ей в голову. В глазах загорелся мрачный огонек.

– Если ты отказываешься ехать, Пол, предупреждаю: ты об этом пожалеешь. Я многое терпела из-за нашей любви. Но больше терпеть не намерена…

Она все еще продолжала корить его, когда дверь отворилась. В комнату вошли мистер Флеминг и мать Пола, оба в дорожном платье. Священник посмотрел сначала на Пола, затем на дочь.

– Что случилось? – спросил он.

– О, ты и представить себе не можешь, что! – воскликнула Элла. – После всего, что мы для него здесь сделали, у Пола хватило наглости заявить, что он не поедет с нами.

Во взгляде Флеминга отразилось смущение. В последние недели он немало выстрадал, непрестанно борясь с собой. Он надеялся возродить Мэтри к жизни, но, несмотря на все его усилия, несмотря на все его молитвы, из этого ничего не вышло. Теперь неудача угнетала его, подрывала основы его веры. И вдобавок еще этот разлад между дочерью и Полом. Взволнованный и смущенный, он с трудом произнес несколько избитых фраз, которые всегда ненавидел:

– А не кажется ли тебе, что ты и так уже достаточно сделал, мой мальчик? Ты потрудился столь… столь благородно.

– Да, Пол, – тихим голосом взмолилась мать. – Ты должен поехать с нами.

– В конце концов, с моральной точки зрения ты вовсе не обязан оставаться. – Флеминг подумал и снова пошел на компромисс: – А впрочем… мы ведь едем сейчас, но ты можешь приехать и позже.

– Если он не поедет сейчас, – вмешалась Элла, – то горько об этом пожалеет.

– Помолчи, Элла! – не без досады осадил ее Флеминг. – Неужели нет предела твоему эгоизму?

Но она залилась злыми слезами, и остановить ее было уже невозможно.

– Для меня это, во всяком случае, конец. Значит, этот злобный старикашка ему дороже, чем я. В жизни больше слова ему не скажу.

Бледный и хмурый Флеминг попытался собраться с мыслями и урезонить дочь. Но тщетно.

Глубоко уязвленная Элла была не в состоянии внять его словам. А мать Пола была так сражена всем пережитым, что где уж ей было прийти к нему на помощь. Она жаждала одного: поскорее отсюда убраться.

Наконец священник сдался и для собственного успокоения, а также чтобы хоть отчасти вернуть свое достоинство, подошел к Полу и молча обменялся с ним долгим рукопожатием.

Через несколько минут они уехали.

Пол с трудом этому верил. Ему казалось, что огромная тяжесть свалилась с его плеч. Оставшись один в комнате, он со вздохом облегчения опустился в кресло. Решение не ехать возникло у него внезапно. Но теперь он знал, что больше не увидит Эллу. Он был свободен. Пока он сидел так, не двигаясь, в коридоре послышались тяжелые шаги. Потом дверь отворилась, и в комнату медленно вошел Мэтри.

Пол в изумлении посмотрел на отца: обычно он лишь после полуночи нетвердым шагом являлся в гостиницу. А сейчас Мэтри был совершенно трезв, но выглядел усталым и разбитым. Движения его были медленными, на лице читалось уныние, совсем уж странное, если вспомнить, что этому человеку только что был вынесен оправдательный приговор. Его дешевенький костюм лопнул под мышкой, и лацканы были все в пятнах. На колене присохла грязь – видимо, после очередного падения. Едва передвигая ноги, он подошел к креслу, сел и взглянул на Пола из-под косматых бровей. Казалось, он ждал, что скажет сын, но, поскольку Пол молчал, поинтересовался:

– Смотались они?

– Да.

– Скатертью дорога! – Затем, как всегда грубо, добавил: – А ты чего здесь торчишь? Видно, думаешь поживиться моими деньжонками, когда я их получу?

– Именно так, – спокойно признал Пол.

Он уже знал, что это самая правильная линия поведения при иронических наскоках отца. Его ответ и в самом деле заставил Мэтри умолкнуть. Но он продолжал исподлобья смотреть на сына, покусывая растрескавшуюся верхнюю губу: верно, все-таки ждал, что тот заговорит.

– Ты что, язык проглотил? – спросил он наконец в полном недоумении.

– Нет.

– Ужинал?

– Я как раз собирался что-нибудь заказать.

– Тогда закажи и на мою долю.

Пол подошел к телефону и попросил принести ужин на двоих. Пока накрывали на стол, он перелистывал книгу, не говоря ни слова.

Вскоре был подан ужин: жареный барашек с горошком и картофелем, яблочный пирог, все горячее, под двойными крышками, и отец с сыном молча уселись за стол. Сегодня Мэтри ел мало, без аппетита. Не закончив десерта, он встал из-за стола, пересел в кресло и закурил трубку, которую недавно приобрел. Его грузное тело глубоко ушло в мягкое кресло. Он выглядел разбитым, дряхлым стариком.

– Тебя не удивляет, что я сегодня дома? – наконец спросил он. – Теперь, когда представление окончено, мне бы самое время разгуляться.

– Меня в вас ничто не может удивить, – ответил Пол.

Продолжая выказывать безразличие, которое только и могло заставить Мэтри разговориться, Пол взял стул, поставил его у камина и сел.

– Осточертела мне эта компания, с которой я вожжался! – с неожиданной горечью заговорил Мэтри. – Делают из меня какого-то дурака. Расхваливают до небес, потом закажут выпивку, а я плати за всех. Чертовы паразиты! А бабы и того хуже. Что им до меня? Никому из них я не нужен. Им бы только обобрать меня до нитки, а потом надсмеяться. А все почему? Потому что я теперь ни на что не годен… Взять да выбросить. – Наступила мучительная пауза, затем, не глядя на сына, Мэтри безжизненным голосом продолжил: – Ты представить себе не можешь, каково в каменоломне… Сотни мужиков… сильных, здоровых… и никаких баб. Не очень-то веселая картина, правда? Пол – штука омерзительная, особенно когда ты каторжник. Комитет по наблюдению за тюрьмами… Эти чертовы ханжи… Они над этим даже не задумываются. Но ей-же-ей, им пришлось бы задуматься, очутись они там. День и ночь, неделю за неделей, месяц за месяцем эта мысль грызет тебя так, что кажется, вот-вот с ума спятишь. Против природы не попрешь. Лежишь, бывало, ночью в камере и мечтаешь… мечтаешь о том, что на воле тебя ждет женщина… красивая, молодая, ждет и страдает… И домечтаешься до того, что готов кулаками долбить стены, лишь бы выбраться на волю. И вот я вышел… Какая злая шутка! Я мертвец, и со всеми утехами для меня покончено.

И вдруг, к огорчению и ужасу Пола, грудь Мэтри всколыхнуло судорожное рыдание, лицо его болезненно исказилось.

– Во всем одни сплошные неудачи. Решительно во всем. Вот сегодня в суде: толкли воду в ступе – и ничего больше. Ни малейшего удовлетворения я не получил. А эти разодетые сволочи, адвокаты с их заумными речами! Неужто они не могут придумать что-нибудь получше? Почему мне не дали говорить? Только потешались надо мной. Я старый дурак… ни на что не годный. Никому уже от меня пользы не будет. Я человек конченый. Я никого не убивал, а вот меня убили.

Сердце у Пола заныло от жалости. Но этот надрыв, это проявление слабости, иными словами – неожиданно блеснувший луч надежды нельзя было потерять, ответив на него таким же излиянием чувств. И хотя внутри у него все сотрясалось от рыданий, Пол заставил себя холодно возразить:

– Вы вовсе не конченый человек. – Он выждал достаточно долго, чтобы отец успел осмыслить его слова. – Страдания, выпавшие на вашу долю, очень изменили вас. По годам вы далеко не старик. Вы еще можете устроить свою жизнь и заняться делом, которое вам придется по душе.

– Ничто мне не по душе, – буркнул Мэтри. – И наверное, правильнее всего – прикончить себя. Сегодня, когда переходил через канал, я долго стоял на мосту… Меня так и тянуло в воду.

– Это было бы великолепной отплатой за все, что я для вас сделал.

Мэтри поднял седую голову и покосился на сына.

– Да, – пробормотал он. – Ты был добр ко мне, ничего не скажешь.

– Можете топиться, если хотите, – резко продолжал Пол. – Это самый легкий путь покончить со всеми трудностями. Но по-моему, есть более разумный выход. Скоро вы получите изрядную сумму денег. Да, получите, что бы вы там ни говорили. Почему бы вам не купить небольшую ферму?.. Не поселиться на свежем воздухе, не обзавестись своим домом, своими курами и цыплятами? Вы забудете про ненависть… В деревне здоровье вернется к вам… Вы почувствуете себя моложе душой и телом. – Пол вдруг повысил голос. – Я ведь вытащил вас на волю, правда? Так используйте же как можно лучше те годы, которые я вам подарил.

– Не могу, – глухо отозвался Мэтри.

– Нет, можете! – выкрикнул Пол. – И я помогу вам. Я постараюсь получить место в какой-нибудь школе поблизости. Чтобы быть рядом, если я вам понадоблюсь.

– Нет, ты этого не сделаешь! Неужели правда?

– Конечно.

Мэтри снова бросил на Пола робкий взгляд. Его потрескавшиеся губы дрожали.

– Я очень измучился, – пробормотал он. – Пожалуй, пойду лягу.

Сердце у Пола радостно затрепетало, как после большой победы. Он не знал, что вызвало в Мэтри этот переворот. Ведь он даже не смел и надеяться на такое. А сейчас он увидел возможность создать будущее для них обоих. Наконец-то, когда, казалось, все рушилось, пришла награда! Как он был рад теперь, что решил остаться. Он в упор посмотрел на отца и, стараясь говорить спокойно, сказал:

– Вам надо выспаться как следует, и вы сразу почувствуете себя лучше.

– В деревне… – пробормотал Мэтри, вставая, – с цыплятами и коровой… Это было бы неплохо… Вот только смогу ли я?

– Сможете, – твердо сказал Пол.

Минутное колебание.

– Хорошо. – Мэтри говорил каким-то странным хриплым голосом. – Пойду сосну. – Неожиданно он остановился, словно пораженный какой-то мыслью, поднял голову и устремил взор вдаль, а потом уже совсем другим, мечтательным, теплым, робким голосом сказал: – А помнишь… Пол… как мы с тобой пускали бумажные кораблики в парке Джесмонд-Дин?

Он искоса, стыдливо посмотрел на сына, потер рукой воспаленные, слезящиеся глаза и, волоча ноги, вышел из комнаты.

Глава 20

Пол еще долго сидел в гостиной.

Наконец он мог привести в исполнение свой план, теперь уже очень далекий от идиллии, некогда занимавшей его воображение: домик, увитый розами, на холме, зеленые луга, сельская глушь. На смену сентиментальной юности пришла зрелость, превратившая его в здравого, практичного человека, остерегающегося излишних восторгов. Он должен закончить свое образование – не в Белфасте (об этом нечего и думать), а в каком-нибудь скромном провинциальном университете, быть может в Дареме. Там тоже отличные педагоги, но стоить это будет дешевле. В окрестностях этого городка на севере Англии он, несомненно, сыщет какой-нибудь домик, пусть самый скромный, где оба они смогут жить. При нем будет небольшой участок, отец станет его обрабатывать, и труд снова сделает его человеком. Но сбудется ли это? Пол не знал. Он слышал, что бывали такие случаи: люди, пробывшие на каторге пятнадцать, двадцать, даже тридцать лет, выйдя на свободу, возвращались к нормальной жизни и, смешавшись с толпой других людей, вели спокойное, размеренное существование. Но конечно, не судебная ошибка привела их на каторгу. Пол поспешно встал, чтобы не дать возмущению содеянной несправедливостью опять разгореться в своем сердце. Ему хотелось, чтобы ничто не нарушало этого нового ощущения мира и спокойствия, которое пришло на смену гневу. Было еще не поздно, и, прежде чем лечь спать, он решил немного пройтись. Погасив свет и тихонько ступая, чтобы не разбудить Мэтри, он спустился вниз.

День стал длиннее, и на улице свет еще не совсем померк, борясь с подступающей тьмой. Воздух был теплый, прозрачный и тихий. Завороженный красотой этих сумерек, Пол неторопливо вышел из гостиницы.

Он хотел просто подышать воздухом и, хотя долго кружил по городу, нисколько не удивился, когда полчаса спустя обнаружил, что находится неподалеку от хорошо ему знакомой Уэйр-стрит. Напротив дома, где жила Лена, он остановился и, прислонившись к железной ограде, посмотрел с противоположного тротуара вверх, на неосвещенные окна пустующего этажа.

Дни страшной неизвестности остались позади, нервы Пола понемногу успокаивались. Избавившись от своей навязчивой идеи, он теперь в состоянии был оценить все, что сделала для него Лена. Понял, что без ее помощи отец все еще сидел бы в Стоунхисе, а его самого уже не было бы в живых. Он горько раскаивался в своей черствости, в своей жестокой неблагодарности, и неудержимое желание снова увидеть Лену овладело им. Как было бы хорошо, если бы она вдруг появилась из темноты, без шляпы, в стареньком плаще, с задумчивым тонким лицом, такая великодушная и скромная, нимало не заботящаяся о себе, насквозь проникнутая особой северной прелестью, чем-то напоминающей свежесть росы.

И каким же мальчишеством было его отчуждение от нее из-за надругательства, которому она подверглась! Сейчас он мог более или менее спокойно думать об этом грязном, бесчеловечном деянии, тогда как прежде одна мысль о подробностях происшедшего вызывала в нем болезненную бессмысленную ярость. А может быть, из-за того, что ей довелось претерпеть, в нем росла нежность к ней.

Часы на Уэйр-стрит медленно пробили одиннадцать, молодой месяц зашел за облако, а Пол все стоял, глядя на три темных окна, и перед его мысленным взором одна картина сменяла другую. Лены здесь не было, но никогда еще он не видел ее так отчетливо, как сейчас. И в нем крепло предчувствие, что он скоро вновь свидится с ней. Он подавил в себе порыв пойти к миссис Хэнли, которая, конечно, с радостью ему обо всем поведает. Нет, завтра он узнает у Данна ее адрес. Он вдруг понял, что будет, когда он ее найдет, и, словно эта минута уже наступила, ощутил жгучую радость.

Наконец он повернулся и медленно пошел обратно. На главной улице движение уже стихло, магазины были давно закрыты, и только кое-где на перекрестках мальчишки еще выкликали заголовки вечерних газет. В течение вечера до Пола не раз смутно долетали их голоса, но ему так опостылели сенсации, что он не вслушивался в то, что они кричат. Но вдруг взгляд его упал на снимок, которым размахивал под фонарем оборванный мальчишка. Потрясенный, он протянул мальчишке медяк и в неверном свете фонаря поднес к глазам «Хронику». Здесь, в разделе экстренных сообщений, ему сразу бросились в глаза три строки, напечатанные расплывающейся краской. Полиция взломала двери квартиры на Ошо-стрит и обнаружила там Еноха Освальда. Он повесился на люстре.

Пол не сразу пришел в себя.

– Бедняга, – пробормотал он наконец. – Вот, значит, как он намеревался исчезнуть!

Вместе с этим возгласом, исполненным горестного сострадания, ненависть и вовсе покинула Пола. Он глубоко вдохнул. Ночной воздух был прохладен и насыщен влагой. Из булочной неподалеку, где уже вовсю кипела работа, до него донесся запах свежего хлеба. Луны не было, но над крышами стояли ясные звезды и с высоты смотрели на затихающий город. И на сердце у Пола вдруг стало легко. Быстрым шагом он пошел в гостиницу. Впервые за многие месяцы он ощущал радость жизни, обещание, таящееся в завтрашнем дне.

Северный свет

Часть первая

Глава 1

Был сырой февральский вечер, и часы на церкви Святого Марка показывали уже начало девятого, когда Генри Пейдж, попрощавшись с Мейтлендом, своим помощником, вышел из здания редакции «Северного света». Он дольше обычного просидел над передовицей для очередного номера. Несмотря на двадцатилетний опыт, он писал такие статьи довольно медленно, а кроме того, его отвлек и задержал загадочный звонок Вернона Сомервилла, после которого ему так и не удалось сосредоточиться.

В этот день автомобиль понадобился его жене, и Пейдж собирался пойти домой пешком – в последнее время доктор Бард настоятельно рекомендовал ему побольше двигаться, – но, так как было уже поздно, он передумал и направился к трамвайной остановке. Вечер был субботний, и лишь редкие прохожие попадались ему навстречу, пока он шел по Милмаркету – так назывался старинный торговый квартал Хедлстона, настоящий лабиринт узких кривых улочек и переулков, сходившихся к площади Виктории, где редакция Пейджа и его типография занимали часть дома, построенного во времена Георга III, что подтверждалось слоем сажи и грязи, с XVIII века въедавшихся в стены. Мощенные булыжником улицы были пустынны, и шаги Генри гулко отдавались в тишине. Именно в часы вечернего безмолвия, думал он, древний квартал больше всего похож на ровно бьющееся сердце этого старинного нортумбрийского города, где жили и работали пять поколений Пейджей. Он глубоко вдохнул влажный и чуть терпкий воздух. Пройдя напрямик через Дин-клоуз, он вышел на главную улицу города. Очереди на остановке не было, трамвай, идущий в Вутон, был наполовину пуст, и все же, когда Генри по давно укоренившейся привычке сосчитал экземпляры «Света» в руках пассажиров, их оказалось четыре. Рабочий, у ног которого стоял ящик с инструментами, – человек лет шестидесяти, в очках со стальной оправой, – шевеля губами и подняв газету поближе к тусклой лампочке в углу, читал передовицу. Он, очевидно, пропустил футбольный матч, оставшись на сверхурочную работу, и Генри подумал: «Старики – самый надежный народ». Он не питал никаких иллюзий относительно своего литературного таланта – его сын Дэвид не раз посмеивался над витиеватостью слога отца, – и все-таки на душе у Генри становилось тепло при мысли, что порой ему удается оказать благотворное влияние на простых людей города, перед которыми он испытывал тревожное чувство ответственности.

На Хенли-драйв он сошел. Вдоль улицы тянулись особнячки из красного песчаника, добывавшегося на каменоломне в Элдоне. Они все были одинаковыми и ничем не примечательными, если не считать претенциозных деревянных фронтонов. Однако перед его домом, уродуя вход, стояли два чугунных фонарных столба, витых и позолоченных, на которых красовался герб Хедлстона – три серебряных стрижа на лазурном поле. Пейдж терпеть не мог ничего показного, но его уже дважды избирали мэром, и, не чувствуя себя вправе нарушать традицию, он вынужден был примириться с этими внушительными сувенирами, напоминавшими о годах, когда он возглавлял муниципалитет. Садик, в котором он с наслаждением возился почти все свободное время, уже очнулся от зимнего оцепенения. Медленно поднимаясь по ступенькам крыльца, Генри нащупывал в кармане ключ. Повесив в передней пальто, он прислушался и с облегчением убедился, что в доме тихо и гостей как будто нет. Он вошел в столовую, где для него был оставлен прибор, пошарил ногой по ковру, нащупывая кнопку, и позвонил. Через минуту высокая костлявая женщина в черном, с обветренным лицом и красными потрескавшимися руками, принесла нарезанную ломтиками баранину с картофелем и капустой. Наклонив голову набок, она скривила рот и со сдержанной колкостью, отличавшей ее все двадцать лет, в течение которых она у них служила, сказала:

– Баранина-то, пожалуй, перестоялась в духовке, мистер Пейдж.

– Сейчас попробую.

– Может, сварить вам пару яиц? – помолчав, предложила она.

– Не беспокойтесь, Ханна. На всякий случай принесите мне сыру и крекеров.

Украдкой она бросила на Генри взгляд, исполненный чуть иронического сочувствия, – взгляд доверенной служанки, сознающей, что весь дом держится на ней благодаря ее благоразумию, такту, умению сводить концы с концами и работать не покладая рук. Снисходительная нежность и насмешливая строгость в ее глазах ясно говорили, как она относится к своему хозяину.

В том, что обед невкусен, Генри винил только себя. Приноровиться к его беспорядочному расписанию оказалось совершенно невозможным, и давно уже было условлено, что обед подается ровно в семь, независимо от того, дома он или нет. Сегодня, во всяком случае, он не был особенно голоден. Сыр и крекеры его вполне удовлетворили, и, когда Ханна подала ему домашние туфли, он, по обыкновению, прежде чем подняться к себе в кабинет, прошел в библиотеку.

Алиса, его жена, в нарядной шляпке с вишнями – возвращаясь домой, она часто забывала снять пальто и порой рассеянно усаживалась в гостиной в перчатках и с туго свернутым зонтиком, – сидела на диване рядом с Дороти. Они решали кроссворд. Пейдж был рад тому, что дочь дома. С тех пор как Дороти начала посещать лекции по искусству в Тайнкасле, она часто возвращалась домой слишком поздно для шестнадцатилетней девочки, только что окончившей школу.

– Папуля, – не повернув головы, пожаловалась она, когда он вошел, – ваши кроссворды – типичное не то.

– Они рассчитаны на людей, обладающих определенным минимумом умственных способностей, – ответил Пейдж, нагибаясь, чтобы помешать угли в камине. – Что тебя так затрудняет?

– Таитянское имя Роберта Льюиса Стивенсона.

– Попробуй «Тузитала»… А если бы ты хоть изредка читала книги, то могла бы узнать о нем и больше.

Она тряхнула волосами, собранными в пышный конский хвост:

– Держу пари, ты посмотрел ответ в редакции. А если на то пошло, я видела его фильм «Сокровища острова».

Генри промолчал, в который раз удивляясь тому, как не похожи друг на друга его дети – талантливый, трудолюбивый Дэвид и легкомысленная пустышка Дороти. И он – увы! – был слишком оптимистичен, когда предположил, что она вдруг образумилась, ибо его жена сказала:

– Дорри приглашена сегодня смотреть телевизионную программу к Уэллсби.

Алиса сумела, не теряя достоинства, воздать должное этому громкому имени: сэр Арчибальд Уэллсби, банкир и владелец обувной фабрики, был самым видным лицом среди местной знати, а Элинор, его жена, – наиболее ценимой ее приятельницей.

– Но ведь… – Генри посмотрел на часы. – Сейчас уже почти десять.

– Не будь сухарем, Генри. Раз ты не захотел купить девочке телевизор, то не имеешь права запрещать ей смотреть программу в другом месте.

Дороти уже направлялась к двери. Когда она вышла, Генри не выдержал:

– Она совсем отбилась от рук. Ну зачем ты разрешаешь ей ходить в эту проклятую художественную школу? Ведь все эти мальчишки и девчонки или просто бездельничают в кафе Тайнкасла, сплетничают и пьют кофе, или отправляются в кино… Ты же знаешь, что у нее нет ни на йоту таланта.

– Ну и что? Зато она встречается там с очень приличными молодыми людьми… там учатся дети из лучших семейств графства. В одной группе с Дорри сын леди Эллертон… и мисс де Кресси. Это очень важно. Ведь с нас довольно одной катастрофы, не так ли, дорогой?

Генри ничего не ответил, и она, отложив в сторону кроссворд, взяла свое вышивание. Вскоре она между стежками начала рассказывать ему, как играла сегодня в бридж у знакомых, подробно описывая гостей, платья, шляпы, перчатки, прически, а Пейдж, не слушая этого эпического повествования, умело сохранял заинтересованный вид и думал о другом. Его все еще мучил загадочный звонок Вернона Сомервилла. Он был совершенно сбит с толку. Его как-то представили Сомервиллу на обеде, устроенном благотворительным обществом в пользу неимущих газетчиков, – это было в Лондоне три года назад, – но он никак не думал, что такое видное лицо запомнит незаметного провинциального издателя вроде него, и уж совсем не предполагал, что Сомервилл отзовется о «Свете» столь благоприятно. Владелец «Утренней газеты», скорее, должен был бы придерживаться противоположной точки зрения.

– Генри, да ты не слушаешь?

Пейдж вздрогнул:

– Извини, дорогая.

– Это просто… нехорошо с твоей стороны.

– Видишь ли, – сказал он виноватым тоном, – меня кое-что тревожит.

– Тревожит? Боже мой… что?

Как правило, Генри никогда не рассказывал жене о делах газеты. Вскоре после женитьбы он как-то посвятил ее в свои планы – и последствия были самые роковые, но сегодня он чувствовал потребность с кем-нибудь поделиться.

Он посмотрел на Алису, стройную, сухощавую, с поблекшей, но все еще красивой, чуть веснушчатой белой кожей, какая встречается у белокурых женщин. У нее было узкое лицо и пустые синие глаза под изогнутыми в вечном удивлении бровями. Теперь она с недоуменным интересом глядела на Генри – взгляд женщины, заставляющей себя относиться к мужу снисходительно, несмотря на все беды и разочарования, которые, как она считает, выпали на ее долю по его вине за двадцать лет супружества.

– Дело в том, что сегодня у меня хотели купить газету.

– Купить газету? – Она выпрямилась так порывисто, что вишни на шляпе задрожали; платья и прически были забыты. – Как интересно! Кто же?

– Сомервилл. Издатель «Утренней».

– Вернон Сомервилл! Он был женат на Бланш Джиллифлауэр… Они разошлись в прошлом году.

Алиса, всегда хорошо осведомленная о генеалогии, родственных связях и семейных тайнах великих мира сего, на мгновение задумалась, а потом сказала с тем изысканным прононсом своего родного Морнингсайда – самого аристократического района Эдинбурга, – который она всегда утрировала, когда вела беседу на светские темы:

– Генри, это потрясающе! Он предложил… – Она деликатно умолкла.

– Так как я отклонил его предложение, то могу назвать тебе сумму, дорогая, если хочешь. Пятьдесят тысяч фунтов.

– Боже мой! Такие деньги! – Ее взгляд стал мечтательным. – Подумать только, что можно на них сделать… путешествовать… посмотреть мир. Ах, Генри, ты же знаешь, мне всегда хотелось побывать на Гавайях.

– Как ни грустно, дорогая, но с Гавайями придется подождать.

– Другими словами, Генри, ты не хочешь продавать газету.

– У Сомервилла, кроме «Утренней газеты», есть еще этот низкопробный еженедельник и «Воскресный Аргус». По-моему, их ему должно быть вполне достаточно. А кроме того, он… – Генри сдержался, – он слишком уж современен для нашей маленькой газеты.

Они помолчали.

– Но ведь это замечательная возможность, – начала она, вдевая нитку в иголку и стараясь говорить как можно мягче и убедительнее. – В последнее время тебе все нездоровится. И доктор Бард столько раз повторял, что такая напряженная работа и отсутствие всякого режима очень вредны для тебя.

– Ты хотела, чтобы я удалился от дел и мы поселились где-нибудь в загородном доме… в Торки, например? Я бы там извелся от тоски.

– Я думала совсем не об этом. Ты еще сравнительно молод, и нам вовсе незачем прозябать в провинции до конца наших дней. У тебя есть связи, и ты без труда мог бы получить какой-нибудь пост… ну, скажем, в ООН.

– Запереться в этой вавилонской башне? Ни за что!

– Но послушай, Генри… Я ведь забочусь не о себе, хотя тебе известно, как мне опротивели и Хедлстон, и все его жители. Мне кажется, такой случай… стоит обдумать. Ты же сам знаешь, что никогда не пробовал по-настоящему использовать все свои возможности.

Пейдж покачал головой, пропустив мимо ушей эту прелюдию к давнишней и, по правде говоря, обоснованной претензии, что, если бы он по-настоящему захотел, ему, несомненно, пожаловали бы дворянство, когда истекал срок его вторичного пребывания на посту мэра.

– Вся моя жизнь отдана «Северному свету», Алиса. И мне ведь удалось кое-что из нее сделать.

– Газету можно передать Дэвиду.

– Ну что ты говоришь, Алиса! Если я продам ее Сомервиллу, Дэвида не подпустят к ней и на пушечный выстрел. А ты знаешь, что я многого от него жду… когда он совсем оправится.

– Но все-таки… пятьдесят тысяч фунтов…

– Эта сумма, кажется, ослепляет тебя, дорогая, но, поверь мне, газета стоит по крайней мере вдвое дороже.

На минуту Алиса была сбита с толку.

– Что же… – начала она после непродолжительного молчания, и разочарование на ее лице сменилось понимающей улыбкой, в которой что-то напоминало ее отца, когда он так тонко подводил итог свидетельским показаниям в зале Эдинбургского суда; но вместе с тем эта улыбка была такой наивной, что растрогала Генри. – Если ты не согласился сразу, он, наверное, предложит больше.

– Нет, Алиса, – сказал Пейдж мягко. – Он знает, что мой ответ был окончательным.

Она больше ничего не сказала и снова наклонилась над вышиванием, обдумывая услышанное. Она еще не знала, как отнестись к этому, но ее взволновала и рассердила позиция, которую занял Генри. Как всегда, ее неудовольствие проявилось в долгом подчеркнутом молчании – странном при обычной ее словоохотливости, – в обиженных взглядах, которые она иногда бросала на мужа, и в возмущенном выражении лица, словно она столкнулась с чем-то, чего не могла одобрить.

Пейдж был зол на себя. Казалось бы, эти годы должны были научить его, что пытаться говорить с Алисой о своих сомнениях и надеждах бесполезно. Но все-таки какой-то душевный голод толкал его на это, и всякий раз такая попытка приводила к одному и тому же: Алиса не понимала его и не соглашалась с ним, – и всякий раз он испытывал горечь и досаду, подобно человеку, который, мечтая освежиться в прохладной воде, обнаруживает, что бросился в мелкий пруд.

Наконец она сказала довольно резким тоном:

– Ты едешь завтра в Слидон?

– Разумеется… ведь уже конец месяца. Может быть, поедем вместе?

Алиса покачала головой. Он заранее знал, что она откажется. Женитьба Дэвида была для нее слишком большим разочарованием. Прежние радужные надежды сменились теперь жгучей досадой из-за этой, как она выражалась, когда они бывали одни, «катастрофы». Надо отдать ей должное: она всегда желала для своих детей только самого лучшего, а Кора, по мнению Генри, женщина почти совершенная, не отвечала тем жестким требованиям, какие Алиса предъявляла к жене своего сына. Потрясение, которое она испытала при первой встрече, когда Дэвид неожиданно появился в доме под руку с незнакомой молодой женщиной, высокой, бледной и немного испуганной, забылось, но все же Алиса никак не могла примириться с мыслью о браке сына, и хотя слова «вульгарная особа» ни разу не были произнесены вслух, для этого ей потребовалась вся ее аристократическая выдержка. Но сегодня раздражение против Генри было слишком велико, и она воскликнула:

– Попробуй уговорить их почаще бывать в городе. Пусть приедут на какую-нибудь вечеринку или концерт. Чтобы их видели с нами. Ведь ходят сплетни, ты же знаешь. Так неестественно, что они погребли себя в этой глуши. Я содрогаюсь при одной мысли, что думают наши друзья.

Благоразумие помешало ему произнести вслух напрашивавшийся ответ.

– Хорошо, дорогая, – сказал он, – я поговорю с ними.

Глава 2

На следующий день погода стояла прекрасная: легкие облачка на синем небе, свежий бодрящий воздух. Хотя предки Пейджа были очень набожны, сам он посещал церковь довольно редко. Когда Алиса и Дороти вышли из дому, торопясь к службе, начинавшейся в одиннадцать часов, он срезал в садике букетик ранних цветов для Коры, захватил присланную на рецензию книгу, которая, по его мнению, могла заинтересовать Дэвида, и сел в машину. Он тихонько вывел ее из гаража и свернул в проулок за домами, чтобы не шокировать соседей, но ему все-таки не удалось ускользнуть от зорких глаз миссис Харботл, вдовы Боба Харботла, лучшего друга его отца, и старуха, медленно шествовавшая в воскресном наряде к церкви Святого Марка, ответила на его поклон негодующим взглядом.

Вскоре он выехал на Слидонское шоссе. Тревога, мучившая его накануне, исчезла, он чувствовал себя легко и беззаботно. Пейдж всегда был настолько поглощен своей работой, что не умел развлекаться. Ни гольф, ни теннис его не интересовали; кроме того, подвижные игры были ему вообще противопоказаны. Хотя Пейджу было только сорок девять лет, у него развилась какая-то сердечная болезнь, которая, несмотря на предостережения доктора Барда, скорее раздражала его, чем тревожила. Короче говоря, Генри был тихим и спокойным человеком. По натуре застенчивый, он рос в семье, где строгость и требовательность считались основой правильного воспитания. Когда его избрали мэром, все публичные церемонии были для него пыткой, и Алиса с полным правом могла упрекать его в отсутствии полета, как она это называла. Он любил свой садик и выращивал в крохотной оранжерее неплохие пеларгонии; он любил также бродить по магазинам в поисках старинного стаффордского фарфора, который коллекционировал; а кроме того, он с огромным наслаждением принимал участие в организации осенних симфонических концертов. Он был инициатором устройства этих концертов, ставших теперь в Хедлстоне традиционными. Но самую большую радость ему доставляли редкие поездки к морю, особенно в Слидон, оставшийся, несмотря на близость к Хедлстону, самой нетронутой современной цивилизацией рыбачьей деревушкой на всем северо-восточном побережье. Он бывал в ней еще мальчиком, а теперь там жил его сын. Но не только этим объяснялось то особенное чувство, какое он питал к Слидону: в нем он видел случайно уцелевший островок подлинной Старой Англии.

А страстью Генри, его религией – если угодно, его манией – была Англия, та Англия, какой она была когда-то и какой она должна стать когда-нибудь снова. Он любил свою родину глубокой любовью, даже ее почву, даже соль омывающего ее моря. Эта любовь не ослепляла его, он видел упадок, которым была отмечена вся жизнь нации со времени войны. Но ведь упадок – всего лишь временное последствие этой титанической борьбы. Это так, и не может быть иначе. Англия воспрянет вновь.

Вдали показались низкие крыши Слидона. Над молом стояло облако водяной пыли. Пейдж проехал по берегу мимо рыбачьих лодок у причалов, мимо сохнущих сетей, обогнул выбеленное известкой здание береговой охраны и повел машину по откосу к коттеджу Дэвида.

Перевалив через песчаный гребень холма, он увидел, что у калитки стоит Кора. Она была без шляпы, ветер трепал ее короткие иссиня-черные волосы, темно-красное платье облепляло стройные ноги. Вся она словно лучилась той теплотой и нежностью, которые спасли его сына; Кора обеими руками пожала его руку, и он, еще не услышав от нее ни одного слова, уже знал, что она рада ему.

– Как он? – спросил Генри.

– Молодцом всю неделю. Сейчас наверху… пишет.

Поднимаясь на крыльцо, она взглянула на окно мансарды, откуда доносились приглушенные звуки концерта Бартока.

– Я его позову.

Но Пейдж не хотел мешать сыну. Книга Дэвида о доисламской поэзии, заинтересовавшей его еще в Оксфорде, требовала упорного, напряженного труда. За последние полгода он самостоятельно овладел тремя арабскими диалектами и теперь переводил «Китаб аль-Агани» – «Книгу песен». Лучше не отвлекать его. Кора заметила, что Пейдж колеблется, и улыбнулась:

– Все равно мы через полчаса будем обедать.

Она обрадовалась нарциссам гораздо больше, чем ожидал Генри. Полюбовавшись цветами и поставив их в слишком узкую для них вазочку, она повела его в сад за домом, защищенный от постоянного бриза каменной стеной, и показала, что успела сделать за последнюю неделю. Еще один клочок каменистой земли был тщательно вскопан и превращен в аккуратную грядку.

– А кто копал?

– Да уж я, само собой. – Она засмеялась счастливым смехом.

– Не слишком ли это тяжело? И уборка, и стряпня… и Дэвид.

– Да нет же. Я же вон какая сильная, и работа в саду мне очень уж по душе. – Она застенчиво и доверчиво взглянула на него. – Раньше-то у меня такой возможности не было.

Когда она ушла в кухню, чтобы заняться обедом, Генри стал прогуливаться по узенькой дорожке, без всякого раздражения вспоминая все эти «уж» и «то». Ну и что же? Он без колебаний предпочтет доброе сердце безупречной грамотности, особенно если женщина, о которой идет речь, – Кора. Вскоре она вышла на крыльцо и позвала его. В парадной комнате на покрытом свежей скатертью столе были любовно разложены и расставлены ножи, вилки, фарфор – словом, все те мелочи, которые он им дарил, – а на блюде аппетитно красовался золотистый жареный цыпленок. Все, что делала Кора, она делала весело, умело и заботливо, с огромным желанием доставить удовольствие. Они подождали несколько минут, радиола наверху умолкла, и в комнату вошел Дэвид. Он, как всегда, казался замкнутым и рассеянным, но Пейдж сразу увидел, что сын в хорошем настроении. Выглядел Дэвид отлично, и хотя, как всегда, был одет странно – свитер с высоким воротом, палевые плисовые брюки и старые замшевые башмаки, – сразу бросалось в глаза, что он очень красивый: такой же высокий, как Кора, но только худой – еще слишком худой, – с мягкими светлыми волосами, белой кожей, с чудесными ровными зубами.

– Как идет работа? – спросил Генри, пока Кора разрезала цыпленка.

– Неплохо. – Дэвид небрежно принял из рук жены тарелку с заманчивым крылышком, брюссельской капустой и картофельным пюре, несколько секунд разглядывал гарнир, потом рассеянно взял вилку.

– Нам в редакцию прислали новую биографию Эдварда Фицджеральда…[4] – (Дэвид поднял брови.) – Я подумал, что тебе, может быть, интересно посмотреть ее, – оправдываясь, пробормотал Пейдж.

Дэвид с легкой усмешкой посмотрел на отца:

– Неужели ты поклонник Калифа Восточной Англии… человека, написавшего это неподражаемое двустишие:

Не спорит мяч о том, что нет, что да,

Куда пошлет игрок, летит туда.

Пейдж чуть заметно улыбнулся. Покровительственный тон Дэвида не был ему неприятен: ученый-филолог, кончивший Оксфорд чуть ли не с высшим отличием, имел право смотреть на него сверху вниз. Самому Генри не удалось закончить образование: из-за внезапной болезни отца он должен был взять на себя руководство газетой и, хотя старался восполнить пробелы в своих знаниях, читая множество книг, все-таки не забывал, что пробыл всего два года в Эдинбургском университете, куда поступил по настоянию Роберта Пейджа, который сам там учился.

– Омар Хайям не так уж плох, – попробовал он возразить. – Рёскину он нравился.

Дэвид поморщился и произнес звучную арабскую фразу:

– Вот что я думаю о достопочтенном Омаре.

– А что это значит? – спросила Кора.

– Боюсь, мы не так близко знакомы, чтобы я мог перевести вам это, – ответил Дэвид и разразился таким бурным хохотом, что Генри бросил на него быстрый встревоженный взгляд.

Однако, вспомнив дни, когда его сын, погруженный в глубочайшую душевную депрессию, сидел, опустив голову, зажав руки в коленях и тупо уставившись в пол, он обрадовался и этому смеху. Хуже всего были ночи: бесконечные бессонные ночи, пронизанные страхом перед неведомым врагом. Нельзя сказать, чтобы в армии Дэвиду пришлось тяжелее, чем другим, – он сражался на Крите и при отступлении заболел дизентерией, – и все же в нем развилась обостренная чувствительность, от которой он не мог избавиться, пока учился в Оксфорде, и которая полтора года назад привела к опасному нервному заболеванию. Невроз с параноическим уклоном, как назвал его Бард. Но Генри никак не мог согласиться с доктором, когда тот вдруг заявил, что заметил повышенную нервозность у Дэвида еще в детстве. Возмутительное утверждение, которое едва не привело к разрыву между старыми друзьями.

Но теперь это уже не имело значения. Глядя на оживленное лицо Дэвида, Пейдж снова почувствовал, что этот брак, такой странный и все же такой удачный, спас его сына. Случайная встреча на набережной в Скарборо, где он проходил курс трудотерапии, – и Дэвид, который еще так недавно с тупым равнодушием плел корзины, вернулся домой, правда еще слабый, но здоровый, снова обретший веру в будущее. Вдвойне странно, ведь прежде он никогда не интересовался женщинами, и уж подавно женщинами необразованными, чьи умственные интересы были так далеки от его собственных. А все-таки, пожалуй, именно поэтому Кора и привлекла его. Во мраке бездны он инстинктивно потянулся к первому встреченному им простому существу. Какое счастье, что рука, за которую он ухватился, оказалась рукой Коры!

После обеда, пока Кора убирала со стола, Пейдж и Дэвид сидели у окна, продолжая разговор. Обычно Дэвид не любил рассказывать о своей работе, но сегодня его сдержанность исчезла, он был весел и словоохотлив. В «Меркюр де Франс» был напечатан перевод его эссе «Страна ночи», написанного во время войны, и он показал отцу лестное письмо, присланное редактором. Такое признание его таланта, внушившее ему необходимую бодрость и уверенность, обрадовало и Пейджа, подумавшего, что Дэвид скоро сможет стать его помощником и вместе они сделают «Северный свет» еще лучше. Обычно после обеда они все втроем отправлялись гулять, но на этот раз Дэвид извинился и ушел в мансарду работать – он хотел как можно полнее использовать полученную из лондонской библиотеки рукопись, которую должен был вернуть на следующий день. Кора, однако, уже надела жакет, и они с Генри направились к пристани.

Сперва они не разговаривали. Кора обладала даром дружеского молчания, и ему казалось, что они знакомы уже много лет. Они вышли на песчаный пляж бухточки – под ногами захрустели сухие водоросли, – потом свернули на мол, и Кора, взяв его под руку, с восторгом подставила лицо сильному бризу.

– Вам нужно бы пальто потеплее, – сказал он, поглядев на ее поношенный саржевый жакет.

– Мне ничуточки не холодно. – И потом добавила: – Неужто вам тут не нравится?

– Очень нравится, – сказал Генри.

Когда он бывал с ней, у него всегда становилось тепло на душе.

В конце пустынной пристани они укрылись от ветра за спасательной станцией и стали смотреть на чаек, кружившихся над водой. Перед ними расстилалось безбрежное море, ветер был пропитан солью и острой свежестью волн. Генри охватило странное чувство – ему казалось, что он может простоять здесь вечность. Наконец он прервал молчание:

– Вы так много сделали для Дэвида.

– Это он для меня, – быстро перебила она и, помолчав, глядя в сторону, добавила: – Я ведь тоже была не ахти как счастлива, когда мы встретились.

Генри почудилось, что этим простым утверждением она доверчиво открыла ему свое сердце. Кора с самого начала понравилась ему своей сдержанностью, столь не похожей на болтливую откровенность, которую он терпеть не мог в женщинах. И в то же время он чувствовал в ней робкую жажду привязанности и желание стать своей в семье мужа – верный признак того, что жизнь обошлась с ней сурово. Позднее это подтвердилось: она рассказала ему кое-что о своем прошлом, о том, как несколько лет назад осталась сиротой, жила у тетки в Лондоне и с трудом перебивалась, меняя одну плохо оплачиваемую работу на другую. Тогда в ее тоне не чувствовалось жалости к себе. Но на этот раз казалось, что сквозь ее теперешнее счастье едва заметно, но ощутимо пробивается грусть.

– Вы были очень одиноки?

– Да, – ответила она, – это вы верно сказали.

Генри обнял ее за плечи, защищая от сильного порыва ветра:

– Забудьте об этом. Теперь вы наша. И мы не позволим, чтобы вы когда-нибудь снова почувствовали себя одинокой. Еще вчера моя жена говорила… о том, что вы с Дэвидом, должно быть, иной раз скучаете здесь. Вам все-таки следует иногда приезжать в Хедлстон – хотя бы потанцевать.

– Танцевать-то я не люблю, – сказала она и добавила, словно стараясь загладить странное впечатление от своих слов: – И Дэвид тоже… он не из таких.

– Ну так в театр или на концерт.

Она повернулась к нему:

– Знаете, мне здесь нравится. Тишина мне нравится. Ночью в кровати… – Она вдруг покраснела, словно сказала что-то не то, однако продолжила: – Когда вокруг дома свистит ветер и слышно, как волны шумят, мне все кажется, будто я в замке, – не знаю, понятно ли я говорю. Нет, я теперь Слидон не променяю ни на какое другое место на земле.

Пора было возвращаться. Когда они подошли к автомобилю, Генри услышал в мансарде звуки радиолы, и ему показалось, что это Четвертая симфония ми-бемоль мажор Брукнера, которую он не любил. Однако это означало, что Дэвид ищет вдохновения, и он решил не тревожить сына. Генри постарался незаметно сунуть в карман жакета Коры конверт, который ежемесячно привозил им. Всякий раз он испытывал при этом страшное смущение, хотя и старался проделать это с ловкостью фокусника, избавляющегося от игральной карты, и неизменно добавлял какую-нибудь шутливую фразу – Кора и Дэвид были горды, но ведь нужно же как-то жить. Сейчас он сказал:

– Это на семена для вашего сада.

Кора, однако, не улыбнулась. На ее худощавом, чуть скуластом лице было странное выражение. Темно-карие глаза увлажнились от ветра, черная прядь упала на лоб.

– Вы так добры к нам, особенно ко мне. Я это так чувствую… так… – Она не смогла продолжать.

Неожиданно она подошла к нему вплотную и на мгновение неловко прижала мягкие губы к его холодной щеке.

В сгущавшихся серых сумерках Генри медленно ехал обратно – ему некуда было торопиться, – и всю дорогу его согревало воспоминание об этой неожиданной ласке.

Глава 3

Понедельник всегда был хлопотливым днем – за субботу и воскресенье накапливалось много материала, – и Пейдж пришел в редакцию рано. Он не стал подниматься в свой кабинет, а направился в аппаратную. Это была большая, старомодная, но хорошо освещенная комната, окна которой выходили на мощеный двор. В ней работало большинство репортеров. Старинное здание «Северного света» было невелико – Генри даже арендовал под типографию соседний дом, – но редакция помещалась в нем уже много лет. Генри любил его и считал удобным. Питер Фенвик, младший редактор, стоял рядом с корректором Фрэнком у телетайпа «Ассошиэйтед пресс».

– Что о Египте? – спросил Генри, когда они поздоровались.

– Канал еще непроходим для судов, – ответил Фенвик. – Американцы не могут добиться разрешения поднять баржи с цементом. Король Сауд имел беседу с Эйзенхауэром. Ему обещаны реактивные самолеты и новые «кадиллаки». Насер по-прежнему упорствует… Израиль не желает уступать. У нас начинает чувствоваться нехватка нефти. Иден с супругой прибыли в Панаму…

Пейдж слушал молча, и каждое слово бередило раны, еще не зажившие после унизительного поражения.

– А сообщения по стране?

– Страшное происшествие в Белфасте. Двойное убийство и самоубийство… жена, любовник и муж – у всех троих перерезано горло.

Подробности, с которыми быстро ознакомился Генри, были неописуемо отвратительны.

– Не пойдет, – сказал он.

– Может быть, дать небольшой заметкой на последней странице? – предложил Фенвик.

– Ни единой строчки.

Он быстро проглядел остальной материал – ничего утешительного. Положение на Ближнем и Среднем Востоке стало еще напряженнее, на Кипре явно назревал новый конфликт.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

Фрэнк, чьей обязанностью было выбирать из поступающего с аппаратов материала все, что имело отношение к северо-восточным районам, сказал:

– Может быть, вот это?

Он протянул Генри полученный с телетайпа отчет о субботнем заседании парламента. Четыре строчки были отмечены синим карандашом:

Отвечая на вопрос мистера Берни Кадмуса (Северо-Восточная Англия), мистер Филип Лестер заявил от имени правительства, что, насколько ему известно, слухи, касающиеся того, что достопочтенный депутат назвал проектом АРА, не имеют под собой никаких оснований.

– Проект АРА? – Генри вопросительно взглянул сначала на Фрэнка, потом на Фенвика.

– В первый раз слышу, – сказал последний.

– АРА… – наморщил лоб Фрэнк. – Может быть, это Английская радиоассоциация?

– Ни в коем случае, – отозвался Фенвик. – Скорее всего, ложная тревога. Этот Кадмус вечно что-то сочиняет.

Генри вернул ему лист.

– Все-таки пусть этим кто-нибудь займется. Льюис, например, если он вам сейчас не нужен.

По винтовой каменной лестнице он поднялся к себе в кабинет. Мисс Моффат, его секретарша, ведавшая, кроме того, подпиской, занималась разборкой почты. Это была пожилая, бесцветная женщина с седеющими волосами, похожая на старую школьную учительницу, зимой и летом ходившая в строгой серой юбке и серой вязаной кофточке и совершенно незаменимая – такую разнообразную и ответственную работу она выполняла, не жалуясь и не ворча. В редакции она появилась около тридцати лет назад, еще при Роберте Пейдже, и до сих пор никак не могла признать Генри его преемником. В это утро она держалась особенно сухо. Генри сразу почувствовал, что мисс Моффат чем-то недовольна. Пока он проглядывал письма, она молча снимала бечевку с пакета и сматывала ее в аккуратный тугой клубочек – мелкая экономия была манией мисс Моффат, считавшей сбереженную веревочку, чистый лист бумаги или неиспользованную марку вкладом в банк, – а потом, когда он собрался диктовать, сказала:

– Он опять звонил.

– Кто?

– Сомервилл.

Генри с удивлением посмотрел на нее:

– Что ему было нужно?

– Поговорить с вами. Когда я сказала, что вас нет, – этого он, конечно, и ожидал: он звонил из Суррея в семь тридцать, – он просил передать вам…

– Ну?

Она взяла записную книжку и прочла стенографическую запись:

– «Будьте добры передать мистеру Пейджу мои наилучшие пожелания. Скажите ему, что двое моих доверенных служащих на следующей неделе будут в вашем городе. Передайте, что я был бы крайне обязан, если бы он разрешил им посетить его».

Секретарша замолчала. Стараясь собраться с мыслями, Генри сказал:

– Прочтите еще раз, пожалуйста.

Она повиновалась, и при вторичном чтении тон телефонограммы показался Пейджу еще более приторно любезным. Недоумение, которое мучило его в субботу, усилилось. Он почувствовал смутное беспокойство.

– Как вам кажется, что это означает?

Поджав губы, мисс Моффат сердито и презрительно вздернула голову:

– Он хочет купить «Свет».

– Да. Он почему-то решил, что я собираюсь продать газету. Но я сказал ему, что он ошибся.

– Он не из тех, кто ошибается.

– Что ж… – Генри помолчал. – Даже если вы правы, это ничего не меняет. Может быть, он и собирается купить нашу газету, но я, во всяком случае, не собираюсь ее продавать.

– Все это так просто?

– Ну разумеется. – Пейдж был встревожен и поэтому начинал сердиться. – Если газета не продается, как же ее можно купить?

– Вы знакомы с Верноном Сомервиллом?

– Да… то есть я видел его один раз.

– Ну, так вы знакомы с ним не больше, чем я с премьер-министром. Но вам, по крайней мере, знаком материал, который он публикует. Вы видели сегодняшнюю «Утреннюю газету»?

Все лондонские газеты хранились у него в кабинете, их раскладывали на длинном массивном столе красного дерева у окна. Секретарша взяла «Утреннюю газету» и положила ее перед Пейджем. Первую страницу занимал тщательно отретушированный страшный снимок трех окровавленных трупов – двоих мужчин и полуобнаженной женщины, распростертых на полу в бедно обставленной комнате, – а над ним кричащий заголовок, набранный дюймовым шрифтом: «ПЛАТА ЗА СТРАСТЬ».

– Очень мило, не так ли? – произнесла мисс Моффат неописуемым тоном. – Как это украсило бы нашу первую страницу.

Правда, мисс Моффат была склонна смотреть на вещи мрачно и удивительно легко обижалась, но Генри все-таки не мог понять, что на нее сегодня нашло. Во всяком случае, это следовало прекратить. Он отдал ей газету.

– Займемся ответами на письма, – сказал он резко.

Когда Пейдж закончил диктовать, она ушла в соседнюю комнату и села за машинку, а он прошел по коридору в старинный зал с колоннами, где каждое утро в десять проходило редакционное совещание, на котором отбирался материал для следующего номера и планировалось его размещение. Малкольм Мейтленд, помощник Пейджа, был уже там и разговаривал с Хартли Слейдом, заведующим отделом искусства, а следом за Генри вошли редактор спортивного отдела Пул и заведующий отделом рекламы Хорас Балмер. Все уселись за длинным полированным столом, и первым побуждением Генри было рассказать о звонках Сомервилла, но, почувствовав, что это будет проявлением слабости, он передумал. Они занялись распределением материала, пункт за пунктом обсуждая список Мейтленда и решая, что дать в номер и что выбросить.

Девизом «Северного света» давно уже была фраза, набранная мелким шрифтом и скромно открывавшая первую страницу: «Все новости, которые стоит читать». Упорно восставая против погони за сенсацией, «Северный свет» на протяжении пяти поколений постепенно приобрела прочную репутацию принципиальной, объективной и добросовестной в подборе материала. Газета стала своего рода местной традицией. В этот день, естественно, наибольший интерес представляли сообщения с Ближнего и Среднего Востока. Пейдж и его сотрудники подробно рассмотрели их, обсудили новости национального и местного значения и, наконец, дошли до вечно животрепещущей темы – погоды. Накануне в Линкольншире началось большое наводнение, и было решено послать туда репортера вместе с главным фотографом. Городские происшествия также были распределены между сотрудниками. Боб Льюис уже уехал, получив задание заняться АРА. Через час после того, как каждый высказал свое мнение, обсуждение закончилось и можно было макетировать номер.

Когда все расходились, Малкольм Мейтленд пошел по коридору рядом с Генри. Пейдж питал глубокое уважение к этому исключительно способному, волевому и практичному нортумбрийцу, на которого всегда можно было положиться. Он был сыном шахтера-взрывника, и его детство прошло в типичном шахтерском поселке Бедлингтон. Без всякой поддержки он сумел окончить Даремский университет, где ему были присуждены две стипендии, а на последнем курсе – Уиттингемская премия по политической экономии.

Сначала он служил учителем в Тайнкасле и, будучи горячим сторонником социальных реформ, все свободное время отдавал организованной им вечерней школе для рабочих местных судостроительных заводов. Позднее дважды выставлял свою кандидатуру в парламент от либералов Северного Дарема и оба раза не прошел, не добрав лишь незначительное число голосов. Потом, вынуждаемый материальными затруднениями и утратив некоторые иллюзии молодости, но сохранив в целости чувство юмора, он отказался от политической карьеры и занялся журналистикой. Он был краснолиц, неказист, с детства слегка прихрамывал после несчастного случая в шахте и привлекал не внешностью, а умом и сердцем. Закоренелый холостяк, он снимал квартиру в Вутоне, жил один и, как сам выражался, вел хозяйство вполне успешно. Словно хорошее яблоко северного сорта, он был жестковат, но зато без всякой гнильцы и червоточинки. Здоровая натура простого человека проявлялась и в его страсти к рысистым лошадям, зародившейся еще в те дни, когда ему приходилось иметь дело с лошадьми на шахтах. Он даже платил за содержание на ферме в Моссберне двух одряхлевших рысаков. Пейджу он был ближе всех остальных сотрудников «Северного света».

– Столько актуальных проблем! – с сердцем сказал Генри; они обсуждали тему передовицы, и он был необычно раздражен. – Столько надо сказать, и так мало для этого времени!

– Да, – кивнул Мейтленд, – мы, кажется, увязли, как никогда.

– Если бы только нам удалось избавиться от нашей проклятой апатии. Мы ко всему равнодушны, пока у нас есть бесплатное медицинское обслуживание и футбольный тотализатор. Возьмите Западную Германию – как они вытащили себя за волосы. Когда я в сорок пятом увидел эту страну в развалинах, то готов был поклясться, что с ними покончено… что им больше не встать. А они справились…

– Не забудьте, по сравнению с нами у них было одно преимущество. Они проиграли войну.

– Это не довод, Малкольм. Они добивались своего… пока мы плавали без руля и без ветрил.

– Да, положение не из веселых. Но мы бывали в переделках и похуже.

– Если бы только нашелся у нас человек, который мог бы стать во главе… настоящий государственный деятель… вроде Дизраэли…

Мейтленд остановился перед дверью Пейджа и с сочувственной усмешкой искоса посмотрел на него:

– Вот вам ваша передовица. И заголовок: «Если бы Дизраэли был жив». – Уже повернувшись, чтобы уйти, он взглянул на часы и сухо сказал: – Не забудьте, что в одиннадцать часов к вам собирался зайти служитель Божий.

До одиннадцати оставалось всего несколько минут, и, прежде чем Генри успел спуститься в отдел рекламы на обычное совещание, в кабинет вошел Гилмор, настоятель церкви Святого Марка. Он пожал Генри руку – энергичный, чисто выбритый христианин, излучающий благожелательность.

– Я очень признателен, что вы нашли для меня минутку, Генри. Ведь мы с вами занятые люди.

Он пришел по поводу церковной колокольни, которая в январе покосилась: балки были изъедены жучком-точильщиком. Так как она была красивой и считалась достопримечательностью города, «Северный свет» открыл сбор пожертвований для ее реставрации.

– Я только что получил окончательную смету, – продолжал настоятель, шурша бумагами. – Боюсь, потребуется гораздо больше, чем мы предполагали. Четырнадцать тысяч фунтов.

– Это большие деньги.

– О да, друг мой. Особенно если принять во внимание, что пожертвования в ваш фонд не достигли и пяти тысяч.

Генри немного обиделся. Газета добровольно взялась за это дело, и он сам, хотя был далеко не Крезом, положил начало фонду, внеся сто гиней из своих личных средств. Однако он лишь произнес в ответ:

– Наша страна переживает трудные дни, налоги высоки, а кроме того, весна не время для благотворительности. Подождите до Рождества – тогда сбор, наверное, будет больше.

– Но, мой дорогой Генри, эта нужда не терпит отлагательств.

Настоятель продолжал разглагольствовать в том же духе, и Пейдж все больше и больше раздражался. Неужели он не понимает, что от всех этих никому не нужных проектов, от всех этих личных интересов и вечных требований – «еще, еще!» – необходимо отказаться, пока страна не погибла окончательно? И все-таки Пейдж, стараясь держать себя в руках, выслушал настоятеля, обсудил другие возможности раздобыть деньги и обещал ему место на вкладке. Он очень обрадовался, когда тот наконец встал. Выходя, Гилмор сконфуженно положил перед Пейджем отпечатанный на машинке листок:

– Если позволите, Генри, я оставлю вам пасхальное стихотворение. Надеюсь, вы сочтете его достойным опубликования к празднику.

Когда дверь за настоятелем закрылась, Пейдж по профессиональной привычке взял листок. Едва он успел прочесть первую плачевную строчку: «Лилея, из цветов прекраснейший цветок!» – как зазвонил телефон. Он услышал в трубке голос мисс Моффат:

– Вас опять вызывает Лондон.

– Неужели Сомервилл?! – невольно воскликнул он и тут же почувствовал, что краснеет.

– Нет. Звонят от Мигхилла. Какой-то мистер Джонс.

Немного помолчав, он сказал:

– Соедините нас.

– Мистер Генри Пейдж? Как поживаете, сэр? – Судя по интонации, говорил валиец. – У телефона Тревор Джонс, личный секретарь сэра Итиэля Мигхилла. У меня, к сожалению, до сих пор не было случая с вами познакомиться, но я надеюсь в недалеком будущем иметь это удовольствие. Мистер Пейдж, сэр Итиэль хотел бы, чтобы вы посетили его в Лондоне… или в его загородном доме в Сассексе. И как можно скорее, если это вас не затруднит.

Генри интуитивно почувствовал, что будет сказано дальше.

– К сожалению, я очень занят.

– Сэр Итиэль будет счастлив прислать за вами свой личный самолет.

– Нет, никак не смогу.

– Уверяю вас, мистер Пейдж, это в ваших интересах.

– Почему?

– Но это же очевидно.

– Я спросил вас – почему?

– Насколько известно сэру Итиэлю, вы собираетесь продать «Северный свет». Он был бы крайне обязан, если бы вы ничего не предпринимали, не поговорив с ним.

Генри чуть не задохнулся от ярости. Он бросил трубку. Что, собственно, происходит? И почему два крупнейших газетных магната страны неожиданно заинтересовались маленькой провинциальной газетой? Но как он ни ломал над этим голову, ответа найти не мог. Усилием воли Генри подавил охватившую его смутную тревогу и заставил себя взяться за передовицу. Неожиданно опять зазвонил телефон. Генри чуть не подскочил на стуле. Но это оказался ассистент доктора Барда, который хотел напомнить ему, что доктор ждет его для ежемесячного осмотра. При обычных обстоятельствах необходимость оторваться от работы была бы ему неприятна, однако на этот раз он даже обрадовался. Ему хотелось уйти из редакции. Снова сосредоточившись, он закончил статью и позвонил мисс Моффат. Она вошла с готовыми письмами, он подписал их и отдал ей черновик передовицы.

– Когда перепечатаете, принесите мне.

– Хорошо.

Мисс Моффат говорила ледяным тоном, и Генри понял, что она еще не простила ему недавнюю резкость. Хотя мисс Моффат и не позволяла себе открыто дуться, у нее были свои способы наказывать его за подобные проступки.

– Вы будете пить кофе? – спросила она. – Уже начало первого.

– Нет, я ухожу. Вернусь в два.

– Сначала прочтите вот это.

С непроницаемым видом она протянула ему телеграмму.

СОГЛАСНО УТРЕННЕМУ ЗВОНКУ СОМЕРВИЛЛА БУДУ ИМЕТЬ ЧЕСТЬ ПОСЕТИТЬ ВАС СЛЕДУЮЩИЙ ВТОРНИК. В ОЖИДАНИИ ПРИЯТНОЙ ВСТРЕЧИ ИСКРЕННЕ ВАШ ГАРОЛЬД СМИТ.

Пейдж теперь уже утратил способность удивляться и только судорожно смял желтый листок.

– Знать бы, что у них на уме!

Ни в выражении лица мисс Моффат, ни в ее словах не было ничего утешительного. Она коротко сказала:

– Мы это скоро узнаем.

Он ничего не ответил, и она вышла.

Оставшись один, Генри рассеянно поднял глаза и, нахмурившись, уставился на висевший перед ним дагеротип, на котором был изображен основатель «Северного света» – его прапрадед Дэниэл Пейдж. Старик, одетый в черное, сидел в напряженной позе, заложив одну руку за лацкан сюртука и указательным пальцем другой подпирая лоб. Охваченному тревогой Генри показалось, что это серьезное, властное лицо вдруг помрачнело. Он быстро схватил шляпу и вышел из кабинета.

Глава 4

Самолет приземлился минута в минуту по расписанию – в двенадцать сорок пять по часам Смита, которые он получил в подарок от Христианской ассоциации молодых людей и которые шли у него с точностью до секунды.

– Возьмите чемоданы, – сказал он носильщику. – Для нас заказана машина. На имя мистера Гарольда Смита.

Перелет был очень легкий. Глубоко вдохнув пронизанный свежестью воздух, Смит почувствовал, что рад снова побывать в Тайнкасле. Перед ним остановился красивый черный «даймлер». За рулем сидел шофер в униформе. Чемоданы были уложены в багажник, Смит дал носильщику полфунта, записал эту сумму в свою приходо-расходную книжку и вместе с Леонардом Наем сел в машину.

– Давненько не был я здесь, – сказал он, когда машина тронулась. – Вот уже пятнадцать лет.

Най зажигал новую сигарету – у него была привычка курить не переставая, что, разумеется, не могло нравиться Смиту.

– Им следовало бы встретить вас с городским оркестром, – наконец ответил Най.

Смит слегка нахмурился. Хотя Най при желании умел нравиться, у него был слишком злой язык, и Смит предпочел бы для данного дела какого-нибудь другого партнера. Однако Смит подавил обиду. Он был крупного сложения, хотя довольно рыхлый, и на этом основании считал себя человеком широких взглядов. «Мой девиз, – любил он повторять, – „Ищи в людях хорошее и будь со всеми в наилучших отношениях“». Кроме того, сегодня у него были все основания не жаловаться на жизнь. Они проезжали по Харкорт-стрит, но он не сказал, что в полумиле отсюда стоит убогий домишко, в котором его мать, овдовевшая, когда ему не было еще и восьми лет, боролась с нуждой и приносила множество жертв, чтобы он мог окончить бухгалтерские курсы. И вот он едет – чуть ли не через этот бедный квартал – навстречу тому, что станет поворотным пунктом его карьеры. Когда город остался позади, он наклонился и взял переговорную трубку:

– Как вас зовут, милейший?

– Первис, сэр.

– Нет-нет. Как ваше имя? – Смит считал, что с теми, кто вас обслуживает, надо держаться по-дружески.

– Фред, сэр.

– Отлично. Так вот, Фред, мы поедем в Хедлстон не прямо. У Бэнкуэла сверните и поезжайте через Атли-Мур.

– Это большой крюк, сэр. Да и дорога неважная.

– Ничего, Фред. Поезжайте.

Это были родные края Смита. Лондон он никогда не любил, хотя и неплохо устроился там, вернувшись из Австралии в 1949 году. Владельцам особняков на Керзон-стрит, вроде мистера Сомервилла, у которых есть к тому же поместья в зеленом поясе, лондонская жизнь может показаться привлекательной. Но ему, обитателю предместья Масвелл-Хилл, она представлялась менее заманчивой, особенно с тех пор, как Минни покинула его… Впрочем, об этом он больше думать не станет: с Божьей помощью скоро все можно будет поправить. Они приближались к Атли-Мур. Най сидел, полузакрыв глаза, втянув непокрытую голову – он никогда не носил шляпы – в воротник верблюжьего пальто. Прошлую ночь он кутил и в самолете спал почти всю дорогу, проснувшись только раз, чтобы перекусить. Смит исподтишка разглядывал его и должен был признать, что у Ная хорошая фигура и щеголеватый вид: светло-каштановые волосы, завитые, с искусственной седой прядью, холеные руки, строгий черный костюм, светло-коричневый джемпер из шетландской шерсти, гладкий серый галстук, заколотый булавкой с черной жемчужиной, часы на узком браслете и перстень с печаткой, герб для которой он облюбовал в «Книге пэров» Берка и хладнокровно присвоил, – словом, настоящий денди. Он был бы даже красив, если бы его не портили чересчур полные губы и выпуклые зеленоватые глаза, окруженные морщинками, из-за которых он выглядел старше своих тридцати двух лет. Держался он так уверенно и непринужденно, был так подчеркнуто невозмутим, так изыскан в своих вкусах, так аристократически сорил деньгами и при желании казался таким беззаботным малым, что никто никогда не заподозрил бы в нем незаконнорожденного, и этого Смит при своих пуританских взглядах никак не мог понять: для него такая ноша была бы непосильной. Все-таки следует отдать Наю должное: он не был способен на подлинно глубокие чувства, но производил впечатление человека хитрого и опытного – такого в трудном положении приятно иметь на своей стороне, хотя с ним и нелегко ладить.

– Проснитесь, Леонард. Мы уже на Атли.

Смит хотел было остановить машину, но подумал, что шофера может удивить их интерес к этому пустынному месту. Дружеский тон дружеским тоном, но вовсе незачем посвящать этот народ в свои дела. Ехали они медленно, подпрыгивая на ухабах, и могли подробно рассмотреть огромную, поросшую папоротником и вереском местность, кое-где пересеченную низкими каменными изгородями, – подлинную вересковую пустошь северного края.

– Вот этот участок, – сказал он вполголоса, – просто загляденье. Даже досада берет, когда подумаешь, во что его превратят: трубы и сборные дома, куда ни глянь.

– Подумаешь! А на что еще он годен? И тут чертовски холодно! Скажите-ка Фредерику, чтобы прибавил скорости.

– Сейчас только четверть второго. Пейдж ждет нас не раньше четырех. Сначала заедем в отель.

– Какая-нибудь обычная провинциальная дыра?

– Нет, он принадлежит тресту. Называется «Красный лев». Первоклассный отель.

– Тем лучше. Я предчувствую, что мы провозимся с этим делом гораздо дольше, чем вы предполагаете.

– Не беспокойтесь, – сказал Смит. – Раз Мигхилл отступился, все будет очень легко.

– Хотел бы я знать, почему он так быстро вышел из игры, – задумчиво протянул Най. – На старика Итиэля это не похоже.

– Новый иллюстрированный еженедельник влетает ему в копеечку. У него просто нет таких денег, какие готовы предложить мы.

– Это что-то слишком просто. Вернон и Мигхилл любят друг друга, как мангуста и гремучая змея. А что касается денег, то и у Вернона сейчас лишних нет.

– Он ассигновал на это дело вполне достаточную сумму.

– И вы понимаете почему?

– Он хочет приобрести «Северный свет».

Най посмотрел на своего спутника так, словно тот сказал необыкновенную глупость.

– Вернее, он ему позарез нужен.

Оба умолкли. Машина начала спускаться с холма, и внизу, в ясной после дождя дали, заблестели шиферные крыши Хедлстона, над которыми высились зеленый купол ратуши и изящный серый шпиль церкви Святого Марка. Белый плюмаж пара поднимался над стоящим у вокзала паровозом.

– Вот, значит, наш город, – заметил Смит. – Очень неплохое местечко. Здесь нет безработных, а два главных промышленных предприятия пользуются весьма солидной репутацией – завод Северной станкостроительной компании и обувная фабрика Стрикленда.

На Ная это не произвело ни малейшего впечатления. Когда они проезжали окраины, он то и дело бросал саркастические замечания, как вынужден был признать Смит, нередко очень остроумные. Сам же Смит молчал, пока они не подъехали к «Красному льву». Тут он заметил:

– Послушайте, Леонард, нельзя сказать, чтобы завтрак, которым нас угостили в самолете, был особенно сытным. Не перекусить ли нам сейчас?

Улыбка Ная стала еще более сардонической.

– Какой вы, однако, чревоугодник, Смит. Это что-то патологическое. И все только потому, что мир отверг вас, когда вы были ребенком.

– Зато теперь он меня не отвергает, – улыбнулся Смит, скрывая обиду.

Выбившись в люди, он, как это нередко бывает, гордился своей прежней бедностью и частенько преувеличивал ее, когда об этом заходил разговор.

Он предупредил дежурного портье, что им нужны две хорошие спальни с общей гостиной.

– Вы собираетесь прожить у нас долго, джентльмены?

Най смерил его взглядом:

– Узнаешь в свое время, приятель. Где тут у вас бар?

Когда Най ушел, Смит поднялся в свой номер. Он был очень чистый, в нем пахло паркетной мастикой. Над умывальником висели свежие полотенца; похлопав по кровати, Смит убедился, что матрас не продавлен. Он распаковал чемодан, аккуратно убрал одежду, потом поставил на комод кожаную рамку с фотографией жены. Это был любительский снимок, сделанный несколько лет назад: анемичная, но довольно хорошенькая молодая женщина в нарядном платье с благочестивым видом держала Библию в руке, затянутой в перчатку. Смит несколько секунд умиленно глядел на фотографию, затем, удовлетворенный наведенным порядком – он был человек аккуратный и любил, чтобы все стояло на своих местах, – позвонил и заказал два сэндвича с ветчиной и стакан молока. То, что Най отправился в бар, его не слишком беспокоило: сколько бы тот ни выпил, это никак не проявлялось в его поведении. Леонард Най был ловкий малый, ничего не скажешь, – может быть, слишком ловкий. Смит решил при первом удобном случае дать ему понять, что мистер Сомервилл поручил ведение этого дела именно ему, Смиту. Он съел сэндвичи, с аппетитом откусывая большие куски, умылся, почистил костюм и, внимательно оглядывая себя в большое зеркало, еще раз перебрал в уме аргументы, которые собирался пустить в ход в разговоре с Пейджем. Он помнил наизусть все данные и цифры – последние три недели он занимался только этим делом – и был настроен весьма оптимистично. Он знал силу денег. И даже если покупка сорвется, у них был наготове другой план действий, разработанный на нескольких заседаниях главной редакции и учитывавший все возможные обстоятельства. Нет, Смит, как он нередко самодовольно заявлял, не был «одним из этих ваших интеллигентов», и, когда доходило до дела, он знал, что к чему. А как же иначе смог бы он оправиться после катастрофы, которая чуть не оборвала его успешно начатую карьеру?

После смерти матери, решив поискать счастья в колониях, он отплыл из Ливерпуля в Мельбурн на пароходе «Орест». Во время плавания он познакомился с мистером Гленденнингом, австралийским дельцом, который, помимо производства сухого молока, занимался и многим другим: он был владельцем нескольких фирм, вечерней газеты «Мельбурнское эхо» и пляжным клубом в Бонди-Бич недалеко от Сиднея. Вечером накануне прибытия он попросил Смита съездить в Бонди-Бич и заняться клубом.

Молодой бухгалтер обнаружил, что клуб в критическом положении, бухгалтерские книги невероятно запущены, а управляющий настолько нечестен, что сразу же предложил новоприбывшему взятку. Смит с негодованием отверг ее и принялся приводить дела клуба в порядок с таким успехом, что через полтора года Гленденнинг продал это заведение с хорошей прибылью и в качестве награды перевел своего протеже в редакцию «Мельбурнского эха». Стремление выдвинуться во что бы то ни стало заставило Смита быстро освоить новое дело, и через три года он был уже коммерческим директором газеты. Как раз тогда он женился на Минни Лэнгли, дочери проповедника, с которой познакомился на пикнике Христианской ассоциации молодых людей штата Виктория, – он был уже видной фигурой в этой организации. Следующие девять лет он успешно работал в «Мельбурнском эхе» – это по его инициативе был начат выпуск еженедельного многокрасочного приложения, приносившего газете двадцать тысяч фунтов чистой прибыли ежегодно. Он уже твердо рассчитывал стать совладельцем «Мельбурнского эха», как вдруг Гленденнинг скоропостижно умер, газета была продана соперничавшему с ней тресту «Меркурий», и не прошло и нескольких недель, как Смит оказался на мели, без положения, без будущего, он даже не был упомянут в завещании старика – жесточайший удар, отразившийся на нем «определенным образом». Испытывая чувство глубокого унижения при воспоминании о своем срыве, он никогда не рассказывал о случившемся ничего более конкретного.

Месяца три спустя он решил вернуться в Англию вместе с женой. Среди пассажиров парохода был и Вернон Сомервилл, незадолго перед этим купивший «Утреннюю газету». Присмиревшему Смиту почудился в этом перст судьбы: может быть, благодаря новому пароходному знакомству удастся связать порвавшуюся нить его карьеры. Хотя Сомервилл держался в стороне от остальных пассажиров, как-то после обеда Смит все-таки сумел начать с ним разговор на прогулочной палубе. Сперва газетный магнат был холоден, если не сказать груб, но, по мере того как Смит произносил свою заранее приготовленную речь, начал искоса поглядывать на него со все большим любопытством. В конце концов, загадочно улыбнувшись, словно обнаружив какое-то необычное явление, которое стоит понаблюдать, он назначил ему свидание в Лондоне. Смит начал свою деятельность в «Утренней газете» со сравнительно скромной должности, но в течение семи лет благодаря настойчивости и трудолюбию настолько преуспел, что был уже первым после Кларенса Грили, коммерческого директора. А теперь перед ним открылась блестящая возможность стать главным редактором «Северного света». И он не собирался ее упускать.

Пора было идти. Выпрямившись во весь рост, он закрыл глаза и, сложив руки, воззвал к Господу, моля Его, чтобы встреча с Пейджем закончилась успешно. Он нашел Ная в баре. Тот допивал пиво и болтал с барменом.

– Уже скоро три. Разве вы не хотите немножко привести себя в порядок?

– А зачем? – отозвался Най. – Пусть туземцы привыкают любить меня таким, какой я есть. – Когда они вышли, он добавил: – Я кое-что выведал у этого олуха. У Пейджа есть жена – дама со светскими замашками и, судя по всему, набитая дура, молоденькая дочка, которая любит танцевать, и еще полоумный сын, который не желает работать в газете.

– Очень жаль, – сказал Смит просто. – Я бы с радостью оставил этого молодого человека в числе сотрудников, когда газета перейдет к нам.

Най кисло посмотрел на него:

– А, бросьте!

Автомобиль уже ждал их. Фред закрыл дверцу, и машина рванулась с места. Смит собирался сохранять полное самообладание, но, пока они катили по Куин-стрит, почувствовал, что его шея и ладони становятся влажными. Он всегда потел, когда волновался, а предстоящая встреча с каждой минутой казалась ему все более важной и решающей. Най, наоборот, был совершенно спокойным. Через пять минут они уже входили в редакцию «Северного света», и их тут же – вежливость, которую можно было счесть хорошим предзнаменованием, – провели в кабинет Пейджа.

Глава 5

Когда Смит и Най вошли, Генри отослал мисс Моффат, подшивавшую подписные квитанции, и пригласил их сесть. Смит зажал свою папку между колен и, расстегивая пальто, быстро оглядел Пейджа. Владелец «Северного света» произвел на него самое благоприятное впечатление. Перед Смитом сидел невысокий, спокойный человек с задумчивым лицом. Он был в тех годах, когда у мужчин начинает расти брюшко и лысина. Глаза у него были карие – такого же оттенка, как и его костюм, – лучившиеся теплым светом и окруженные добродушными морщинками. Ободренный, Смит сел, откашлялся, произнес несколько любезных фраз, а затем тактично перешел прямо к делу:

– Мистер Пейдж, разрешите сказать вам, что мы явились сюда, исполненные самых лучших и дружеских намерений. Вы, несомненно, знаете, что привело нас к вам. Группа Сомервилла весьма интересуется вашей газетой.

Генри, казалось, на минуту задумался:

– Я не понимаю одного: чем объясняется такой интерес к «Северному свету».

Очевидно, Пейдж ничего не знал о проекте АРА, и Смит решил, что он не обязан просвещать его. Поэтому он просто сказал, нисколько не погрешив против истины:

– Мы заинтересованы в расширении. И, кроме того, нам известна превосходная репутация вашей газеты, мистер Пейдж.

– Вы считаете, что она так уж превосходна?

– О да, сэр. – (Это был удобный случай ввернуть комплимент.) – Мы считаем, что «Северный свет», безусловно, занимает первое место среди газет своего класса.

– Так зачем же мне ее продавать?

– Я отвечу вам, мистер Пейдж. – Смит наклонился вперед и продолжил медленно и внушительно: – До сих пор благодаря исключительным обстоятельствам вам удавалось выдерживать конкуренцию с большими лондонскими газетами. Но такое положение не может сохраняться долго.

– Я не согласен с вами. Наше положение вполне устойчиво. Судя по последним данным, подписка на этот год превысила соответствующие цифры прошлого года на четыре тысячи. «Северный свет» расходится в восьмидесяти тысячах экземпляров, а вашу «Утреннюю газету», если не ошибаюсь, вы продаете здесь в количестве не больше девяти тысяч. Что касается «Глобуса» Мигхилла, то к нам едва ли поступает семь тысяч, из которых добрая половина остается непроданной.

– Не отрицаю. Мы знаем, что вы преуспеваете, мистер Пейдж, и вовсе не хотим преуменьшать ваши успехи. Но времена меняются – и очень быстро. Раз мы твердо решили расширяться, то благодаря нашему огромному техническому преимуществу и находящемуся в нашем распоряжении железнодорожному и воздушному транспорту конкурировать с нами будет почти невозможно. Сейчас сохранилось лишь шесть независимых провинциальных газет вроде вашей, и, можете мне поверить, не пройдет и двух-трех лет, как все они будут поглощены.

– Другие – возможно, но «Северный свет» останется.

– Ваша уверенность вполне естественна, мистер Пейдж. Думаю, нам не стоит вспоминать глубокую старину, но, во всяком случае, вряд ли вы забыли тот год, когда только в Мидлендсе закрылось пять провинциальных газет.

– И сотни людей, в том числе около ста журналистов, были вышвырнуты на свалку.

– Совершенно верно, сэр. Возьмем для примера Хенбридж. Всего три года назад там выходила утренняя газета, две вечерние и еженедельник. Из них уцелела только одна вечерняя, но и она больше не принадлежит местному издателю, как это было раньше.

– Хенбридж – не Хедлстон.

– Мистер Пейдж, минуточку терпения, и вы убедитесь, что я говорю в ваших же интересах. Вы, вероятно, помните, что случилось в прошлом году с «Бюллетенем Юго-Западной Англии»?

– Конечно помню. Возмутительное беззаконие!

– Разумеется, мы здесь ни при чем. Вы ведь знаете, это действовала группа Джонатана. Но как бы то ни было, все сложилось очень, очень печально… маленькая газета попробовала сопротивляться богатой лондонской организации; рабочие лишились средств к существованию, местные акционеры разорились – и только потому, что вначале кто-то не захотел трезво взвесить обстоятельства. Мне кажется, любой здравомыслящий человек сделал бы все от него зависящее, чтобы это не повторилось еще раз.

Генри пристально посмотрел на Смита, и тот решил, что зашел слишком далеко.

– Это угроза?

– Что вы, дорогой мистер Пейдж, – поспешно сказал Смит, – как раз наоборот. Я просто стараюсь показать вам, какую выгоду вы могли бы извлечь из данного положения вещей. Прошу вас, выслушайте меня внимательно. – Он открыл свою папку, извлек оттуда пачку бумаг и быстро пробежал взглядом цифры, которые собрал за последние три недели из разных источников: сумма подписки, стоимость типографского оборудования и другого имущества. – Мы считаем, что вашу собственность можно оценить в семьдесят пять тысяч фунтов. Само собой разумеется, наше первое предложение было чисто предварительным. Теперь я имею полномочия удвоить эту сумму и предложить вам за «Северный свет» сто тысяч фунтов.

Генри ответил не сразу. Он молча поглядывал то на одного, то на другого, пока Смит не проникся уверенностью, что Пейдж решил согласиться. И тут Генри сдержанно сказал:

– К вам, господа, у меня нет никаких претензий. Вы ведь просто исполняете свои обязанности. Но все же… вы должны понимать, что происходит с нашей прессой. Несколько мощных групп, жаждущих любой ценой расширить сферу своего влияния, стремятся поглотить нужные им газеты с малоблагородной целью увеличить свой сбыт и одержать верх в современной бешеной борьбе за существование. – Смит попытался перебить его, но Генри продолжал: – И вы, и я знаем, что пресса – огромная сила, которую можно превратить в орудие и добра, и зла. Могущество ее трудно переоценить. Она может создать и уничтожить репутацию, создать и уничтожить правительство, она может даже – сохрани нас от этого Бог! – развязать войну. И то, что иные газеты, которые читаются по всей Англии, пускают в ход эту силу для достижения недостойных целей, ни перед чем не останавливаясь, не чувствуя никакой ответственности, составляет сегодня несчастье нашей страны, а завтра может привести к ее гибели.

Пока Пейдж говорил, Най начал проявлять все большее нетерпение. Зная, что коммерческие переговоры – дело Смита, и не сомневаясь, что сначала Пейдж непременно откажется, он до сих пор безучастно молчал, развалившись на стуле, и, втянув голову в поднятый воротник, рассеянно смотрел перед собой. Но теперь он неожиданно вмешался:

– А ваша лилейно-непорочная газетка, по-вашему, будет, конечно, к этой гибели непричастна?

– Да, – серьезно ответил Пейдж. – В своих малых масштабах она следует примеру тех великих газет, которые остаются верны своим принципам, тех газет, которые стараются повышать культуру читателей и прилагают все усилия к тому, чтобы воспитывать граждан с широким кругозором, а не невежественных дикарей, вскормленных на смеси нездоровой эротики, низкопробной сенсации и скандальных сплетен.

– Ах, так вам не нравится эротика?

– Конечно, когда мне изо дня в день навязывают ее в бюстгальтере и купальных трусиках.

– Ну-ну, господа, – поспешно вмешался Смит, пытаясь пролить масло на бушующие воды. – К чему этот спор?

Однако Най уже закусил удила.

– Позвольте сообщить вам, – сказал он ядовито, – поскольку в вашем высоконравственном захолустье это как будто еще не известно, что некоторым из наших сограждан нравится рассматривать молоденькую шлюшку в купальном костюме, им нравится представлять себе, что ночью они спят с ней, а не со своей жирной старухой. Секс и деньги – вот ради чего живет человечество. Зачем же закрывать на это глаза? Вам ли не знать, как расходится газета, если в ней описывается пикантное прелюбодеяние? Так дайте же им то, чего они хотят. Как вы думаете, что нужно рабочему, когда он в шесть часов утра пьет чай, а на улице туман? Уж никак не сладенькие проповеди, которыми вы его пичкаете, а острая приправа, которую он находит у нас в «Утренней газете»!

– О да! И вы поднимаете его тонус тремя окровавленными трупами, как в прошлый понедельник. – Пейдж побледнел, на шее у него дергалась жилка, но он по-прежнему не терял хладнокровной сдержанности; взяв со стола несколько газетных вырезок, он продолжил: – Вы почтили своим вниманием дела моей газеты. Я, со своей стороны, за последние четыре дня собрал несколько выдержек из вашей. Вот кое-какие заголовки: «НАГИЕ МОНМАРТРСКИЕ НАТУРЩИЦЫ ЗАМАНИВАЮТ ОДИНОКИХ ТУРИСТОВ», «СТЫДЛИВАЯ НОВОБРАЧНАЯ ИЗОБЛИЧЕНА В ДВОЕМУЖЕСТВЕ», «ШИКАРНЫЕ ТЕДДИ-БОЙЗ ПРИСТРАСТИЛИСЬ К ДУХАМ», «ТАНЦОВЩИЦА-НУДИСТКА ПОСТРИГАЕТСЯ В МОНАСТЫРЬ», «ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТНЯЯ СТАРУХА РОДИЛА ДВОЙНЮ», «ИЗНАСИЛОВАННАЯ СИДЕЛКА НЕ МОЖЕТ ОБЪЯСНИТЬ ОТСУТСТВИЕ СИНЯКОВ», «ПРЕСТУПЛЕНИЯ СУМАСШЕДШЕГО САДИСТА», «БЕЛЫЕ РАБЫНИ ИЗ ГАРЕМА», «ШПИОНКА-БЛОНДИНКА, СОБЛАЗНИВШАЯ КОРОЛЯ», «СТАРАЯ ДЕВА УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ЕЕ ДОЧЬ ЗАЧАТА НЕПОРОЧНО», «У МЕНЯ НЕ БЫЛО НИ ОДНОГО ЛЮБОВНИКА, ГОВОРИТ МИСС ТОМПКИНС», «ЖЕНАТЫЙ МУЖЧИНА СТАНОВИТСЯ ЖЕНЩИНОЙ». Я не стану продолжать перечень вашей вредоносной мерзости, а просто скажу вам, что даже если бы я был на краю гибели, то и тогда не продал бы «Северный свет» вашей фирме.

– Послушайте, мистер Пейдж, – Смит от волнения сполз на самый кончик стула: все, казалось, шло не так, – не надо торопиться. Обдумайте наше предложение хорошенько, ответьте через несколько дней.

– Мое решение бесповоротно.

– В таком случае, – сказал Най, – нам придется показать вам, что такое настоящая конкуренция. И поверьте, мы дадим вам жару.

– Боюсь, вы делаете серьезную ошибку, мистер Пейдж. – Смит посмотрел на Ная с запоздалым желанием остановить его. – Мы твердо решили обосноваться здесь с помощью самых законных и честных методов. Мы предлагаем самую высокую цену за вашу газету. Вы отказываетесь. Таким образом вы вынуждаете нас начать издание новой газеты. Мы живем в свободной стране. Согласитесь, что мы имеем право конкурировать с вами.

– Вы имеете на это право, – очень медленно произнес Генри, – но вы потерпите неудачу. Во-первых, наш город слишком мал для двух газет. А во-вторых, «Северный свет» пустил здесь такие крепкие корни, что никому не удастся его вытеснить. Неужели вы не понимаете, что наша газета была основана в тысяча семьсот шестьдесят девятом году Дэниэлом Пейджем, человеком, который вместе с Уилксом боролся за свободу печати и за право публиковать парламентские отчеты… и что Джеймс Пейдж, мой прадед, возглавлял борьбу против незаконного налога на газеты – налога на знание, как он его назвал, – и был за это привлечен к суду? Нет-нет, у вас ничего не выйдет. Не стоит и пытаться.

– Поживем – увидим, – заявил Най. – Хотите пари? Ставлю два против одного, что через полтора года вы вылетите в трубу.

– Я не держу пари. И вам не удастся меня запугать. С новой газетой у вас ничего не получится.

– Вот тут вы ошибаетесь, мистер Пейдж, как ни жаль мне вас разочаровывать, – сказал Смит. – У нас есть свои методы, о которых, боюсь, вы не имеете ни малейшего представления. Измените свое решение, умоляю вас.

– Нет. – Генри решительно покачал головой.

Наступило молчание. Смит шумно вздохнул и встал:

– Ну, сэр, как ни печально, мы не смогли прийти к дружескому соглашению и предотвратить неизбежный теперь конфликт. Это огорчает меня тем более глубоко, что, хотя наша встреча и была столь короткой, я, если вы разрешите мне так выразиться, проникся к вам искренней симпатией и уважением. И я обещаю вам одно: мы будем вести борьбу честную и открытую. Позвольте же мне пожать вам руку.

Смит протянул руку и, когда Пейдж подал ему свою, крепко потряс ее. Най, разумеется, обошелся без этого вежливого жеста. Он закурил сигарету, бросил обгоревшую спичку в корзину для бумаг и первым вышел из кабинета. Усаживаясь со Смитом в машину, он сдержанно выругался:

– Я же говорил вам, что он откажется.

– Вы ничем мне не помогли! – окрысился на него Смит. – И только зря его раздразнили.

– Он все равно уперся бы. Такой упрямый старый дурак ни за что не сдастся – и сантименты не позволят, и самолюбие. Нам придется его сломать. Сюсюкающий ханжа, служитель общества! Как вам понравилась эта дыра? Прямо какой-то каменный век. Ни единого подъемника на всю лавочку. А заметили старушенцию на заднем плане? Просто дух мамаши Гамлета. И бородатые предки по стенам… и побуревшая литография «Открытие Манчестерского судоходного канала, 1894 год» над столом…

Смит перестал слушать. Ему надо было подумать о многом. Он, естественно, испытывал глубокое разочарование – вместо быстрого завершения дела им предстояли теперь многие месяцы напряженной и ответственной работы, – но нисколько не пал духом. Зато у него будет больше возможностей показать Сомервиллу, чего он стоит. Как только они вернулись в отель, он позвонил в главную редакцию и доложил о результатах мистеру Грили, своему непосредственному начальнику. После долгого разговора, получив новое подтверждение прежних инструкций, он сообщил Наю:

– Продолжаем действовать точно по плану. Не беспокойтесь, может быть, и не так скоро, но мы с вами доведем это дело до конца.

– «Мы с вами»! – передразнил его Най. – Теперь мы просто марионетки. Господа в Лондоне будут дергать ниточки, а мы здесь – расхлебывать эту кашу.

– Нет, нам предоставлена полная свобода действий. Грили сам так сказал.

– Ну, будь по-вашему. Но если мы это дело провалим, нам конец.

Смит взглянул на часы. Было уже начало пятого, и, хотя ему больше всего хотелось как следует подзакусить и выпить чая, он решил, что времени терять нельзя.

– Поедем сейчас же в Моссберн. Чем скорее мы внесем там задаток, тем лучше.

Глава 6

Вскоре после того, как Смит и Най ушли, Генри покинул редакцию и поехал прямо домой. Он не застал ни жены, ни Дороти. Они, как сообщила ему Ханна, пошли с миссис Бард в «Одеон» смотреть новый фильм. Почти не притронувшись к ужину, Генри поднялся в свой кабинет – бывший чердак, выходивший окном в сад, – где хранились его книги и коллекция стаффордского фарфора. Генри сидел там до позднего вечера, пытаясь, несмотря на тяжесть в голове, обдумать события последних дней, которые неминуемо должны были в корне изменить привычный уклад его жизни и в лучшем случае надолго омрачить ее тревогой и страхом. Он старался убедить себя, что обещание основать новую газету – только пустая угроза. Но нет, это было не так. Старший из них, Смит, – тот, кто вел переговоры, – неуклюжий, нескладный толстяк с лунообразным серьезным лицом, производил впечатление человека рассудительного, правда не особенно умного, но, вероятно, добросовестного и, несмотря на некоторое самодовольство, доброжелательного и честного – итог получился скорее положительный. Его спутник, к несчастью, казался гораздо более опасным: невозмутимый и цепкий, злой и острый на язык, с колючим взглядом – короче говоря, одинокий волк. Генри инстинктивно чувствовал, что этот человек сильнее и несравненно умнее первого, что именно его и следует опасаться. Слово «опасаться» вдруг показалось Генри таким нелепым, что он разом опомнился и успокоился. Теперь положение представлялось ему куда менее тревожным, будущее – более светлым. Позиции его газеты были на редкость прочными, она пользовалась поддержкой – даже любовью – всего города. Так как же сможет ее вытеснить какой-то грязный листок, основанный самой бульварной из всех бульварных лондонских газет? «Северный свет» перенес на своем веку много невзгод. Перенесет и эту.

На следующее утро Генри пришел в редакцию в бодром настроении. Он был готов ко всему. Ждать пришлось недолго. Мисс Моффат, не успев поздороваться, протянула ему предназначенную для раздачи прохожим афишку, покрытую подтеками еще не просохшей типографской краски, и сказала:

– Они купили «Моссбернскую хронику».

Он мог бы это предвидеть! Моссберн находился всего в двенадцати милях от Хедлстона, а Герберт Рикаби, престарелый издатель «Хроники», еженедельника, печатавшего материалы, касающиеся только этого сельскохозяйственного района, давно уже хотел продать ее. Хотя возможности «Моссбернской хроники» были пока очень невелики, однако ее можно было использовать для начала кампании и дальнейшего расширения операций. Генри просмотрел афишку. В ней сообщалось о переходе газеты в новые руки, а также о том, что теперь она называется «Ежедневной хроникой» и ее всегда можно будет найти в Хедлстоне и его окрестностях. Затем шли преувеличенные восхваления ее будущих достоинств.

Мисс Моффат внимательно следила за выражением его лица.

– Человек десять с биржи труда раздают эти афишки сотнями, а у вокзала расхаживают сэндвичмены.

– Ну что ж, – сказал Пейдж, – по крайней мере, мы знаем теперь, чего нам ждать.

Сперва ему захотелось собрать всех сотрудников и обратиться к ним с речью, но в этой идее было что-то театральное, глубоко чуждое его натуре, и он тут же отбросил ее. Он дождался десяти часов и, как обычно, пошел по коридору на утреннее совещание. Все пятеро заведующих отделами были уже там и встретили его таким глубоким молчанием, что, хотя ему было совсем невесело, он заставил себя улыбнуться:

– Ну, господа, кажется, у нас появился соперник. Насколько я могу судить, вы все уже видели это. – И он показал им афишку.

– Еще бы! Ими весь город наводнен, – сказал Хорас Балмер, заведующий отделом рекламы. – Обклеены все щиты братьев Халли. И это после всего, что мы для них сделали. Просто непорядочно.

– Деньги Сомервилла не хуже всяких других, – отрезал Мейтленд, – и, судя по всему, он собирается тратить их не скупясь.

– Интересно, сколько они заплатили Рикаби? – спросил Пул и, не получив ответа, добавил: – Гроши, наверное. Старикан спал и видел, как бы скорее уйти на покой.

– Но на что они рассчитывают при таком оборудовании? – Балмер пожал плечами, и его накрахмаленные манжеты с тяжелыми запонками съехали до кончиков пальцев. – Фенвик говорит, что там есть только плоскопечатная машина «Варфедейл». Из нее больше шести тысяч экземпляров не выжмешь.

– Не беспокойтесь, они как-нибудь устроятся. – Только Мейтленд отнесся к новостям вполне серьезно, остальные, испытывая недоумение или любопытство, отнюдь не тревожились и были даже склонны подшучивать над случившимся; он продолжил: – А если вы думаете, что они собираются по-прежнему печатать цены на мясной скот, прогнозы погоды для фермеров и виды на урожай брюквы и картошки, то глубоко ошибаетесь.

– Малкольм прав, – сказал Генри. – Нам предстоит долгая и тяжелая борьба. К их услугам будут все материалы репортеров «Утренней газеты», сообщения ее заграничных корреспондентов, статьи их синдиката – об этом позаботится их главная редакция. Кроме того, они постараются как можно выгоднее использовать городские происшествия и пустят в ход все известные им уловки и ухищрения, чтобы завоевать читателей. Я считаю, что они должны потерпеть неудачу. Я готов даже утверждать, что они непременно потерпят неудачу. Однако нам придется работать на пределе, ни на минуту не ослабляя своих усилий. Если у вас есть какие-нибудь практические предложения, я был бы рад их услышать.

Скользнув взглядом по лицам, он заметил, что Пул, который сидел, засунув руки в карманы и вытянув длинные ноги, собирается что-то сказать. Пул был высок, долговяз и отличался торчащими светло-рыжими усами и насмешливо презрительным видом. И то и другое он приобрел, пока служил в частях коммандос, вместе со страстью к спортивной тренировке, которая заставляла его вставать в шесть часов утра, чтобы успеть перед работой пробежать пять-шесть миль с секундомером в руке. Порой с ним бывало трудно ладить – как и многим отставным офицерам, ему казалось, что послевоенная жизнь обошлась с ним сурово; короче говоря, он принадлежал к тем сердитым молодым людям, которые готовы сердиться на всех, кроме себя. Но, несмотря на свою угрюмую самоуверенность, он нравился Генри, знавшему, что на него можно положиться. Теперь Пул обычным вызывающим тоном сказал:

– Я считаю, что нам надо пойти с их собственного козыря. Оживить газету. Давать материал поострее, позабористее.

– С этим я не могу согласиться, – возразил Генри. – Именно сейчас политика «Света» должна оставаться неизменной. Мы должны выстоять или погибнуть такими, какие мы есть.

Его слова были встречены одобрительными восклицаниями.

– Однако вы не можете не согласиться… я ведь говорю так не потому, что это мой отдел, а потому, что читатели любят спорт. А мы в иные дни отводим ему всего два столбца. Я предлагаю помещать более полные отчеты об играх Северной лиги и о боксерских матчах в Тайнкасле. И побольше сообщений о скачках, – добавил Пул.

– Но это же не прибавит нам рекламных объявлений! – запротестовал Балмер.

– Но именно так будут поступать они.

– Если мы спустимся до их уровня, – резко произнес Мейтленд, – с нами скоро будет покончено.

– Ну ладно, ладно, – сказал Пул обиженно и пробурчал себе под нос: – Немножко перцу нам не повредило бы.

– А не попробовать ли выпускать иллюстрированное субботнее приложение? – Это предложил Лоуренс Хедли, низенький толстяк лет пятидесяти, с розовой блестящей лысиной и застенчивыми манерами, с такой скромностью возглавлявший отдел фотоиллюстраций, что о его существовании, казалось, вспоминали, только когда он появлялся со своим треножником делать групповые снимки на ежегодном пикнике.

Мейтленд коротко рассмеялся:

– Если каждый из нас будет смотреть на дело лишь со своей колокольни, мы далеко не уедем.

– Я ведь только спросил, – пробормотал Хедли.

– Ну разумеется, Лоуренс, – примирительным тоном произнес Пейдж. – Но поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

Наступило молчание, а потом снова заговорил Мейтленд, низко наклонив над столом кирпично-красное плоское лицо и задумчиво теребя нижнюю губу:

– Вот как я смотрю на все это, и я по опыту знаю, что дела обстоят именно так. Кого-то из редакции «Утренней газеты», может и самого Сомервилла, по ему одному известным причинам вдруг осенило… заграбастать «Северный свет». Ну а такие большие организации на судьбу не полагаются… все хладнокровнейшим образом рассматривается с финансовой точки зрения… разрабатывается план, определяются сроки, подбираются исполнители и – что самое важное – на операцию ассигнуется известная сумма. Ее можно истратить до последнего пенса, но, помяните мое слово, если уж она будет истрачена, к ней не добавят ни единого фартинга, план сочтут неудавшимся, провалившимся, списанным в архив – называйте это как хотите, – а тех, кто его провалил, тоже спишут в архив. Следовательно, при создавшихся обстоятельствах от нас требуется только одно: не поддаваться панике, не уступать и продолжать выпускать газету. Они могут повредить нам, но на это у них уйдут большие деньги – очень большие! Я не берусь предсказывать точные сроки, но в один прекрасный день, – если нам повезет, через год, а может, через полтора, – касса опустеет, и нашим друзьям придется свернуть свои палатки и молча убраться восвояси.

Пейдж с большим облегчением выслушал эту спокойную и трезвую оценку положения, особенно потому, что она исходила от Мейтленда. Он наклонил голову в знак согласия:

– Еще одно – наше отношение к ним. Мне кажется, нам следует полностью их игнорировать.

– Вот именно, – кивнул Мейтленд. – Вести себя так, словно их не существует.

– Но, может быть, все-таки поручить кому-нибудь следить за их газетой? – спросил Пул. – Надо же знать, что они будут делать. Они-то уж наверняка устроят за нами слежку.

Предложение Пула слегка покоробило Пейджа. Это значило шпионить за противником, а ведь Смит заверил его, что они будут действовать только честно и открыто.

– Я думаю, об этом пока говорить не стоит.

– Мы и так о них достаточно услышим, можете не сомневаться, – сухо сказал Мейтленд, когда совещание закончилось. – Подождите только их первого номера.

Этого первого номера со все возрастающей тревогой и ждали сотрудники «Северного света» в течение следующих нескольких дней. Ведь только тогда они наконец узнают, что представляет собой их противник. Слухов по городу ходило более чем достаточно – источником их был сам Най, взявший на себя ведение кампании и всячески подчеркивавший быстроту и энергию, с какими он заканчивал подготовительную работу. Из Лондона прибыло множество сотрудников новой редакции, в том числе Тина Тингл, женщина-репортер, прославившаяся по всей стране своей женской страничкой в «Утренней газете». Для них немедленно стали подыскивать жилье и в городе, и в Моссберне. За этим последовал новый ураган рекламы – все время расклеивались афиши и объявления, а вечером в субботу, 16 марта по городу прошла процессия, участники которой несли многоцветные плакаты:

БОЛЬШОЕ СОБЫТИЕ!

СО СЛЕДУЮЩЕГО ПОНЕДЕЛЬНИКА В ХЕДЛСТОНЕ

«ЕЖЕДНЕВНАЯ ХРОНИКА»!

Эти суббота и воскресенье были тяжелыми днями для Генри. Шел сильный дождь, и угрюмое серое небо вполне гармонировало с его настроением. Он всегда спал плохо, а за последние две ночи едва ли продремал и шесть часов. Наконец наступил понедельник. Когда Генри ехал в редакцию, он то и дело нервно оглядывал улицы, ожидая увидеть какое-нибудь необычное оживление. И действительно, напротив Северного банка мальчишки-газетчики расхватывали кипы газет из новенького ярко-желтого фургона «Хроники». Поднимаясь в свой кабинет, Пейдж почувствовал, что у него начинается сердцебиение. Он не сомневался, что мисс Моффат приобрела экземпляр «Хроники». Да, вон она лежит на его письменном столе возле вазы с цветами, которые секретарша каждую неделю привозит из своего загородного домика. Генри быстро, почти украдкой, бросил взгляд на газету, и вдруг у него перехватило дыхание.

Половина первой страницы была занята броским футуристическим изображением установки для выделения плутония, а под ней на бело-красном фоне выделялся заголовок, набранный огромным шрифтом:

АТОМНЫЙ РЕАКТОР ДЛЯ НОВОГО АТОМНОГО ЦЕНТРА

НА АТЛИ-МУР ПОД ХЕДЛСТОНОМ

На Атли-Мур близ Хедлстона предполагается строительство нового большого атомного центра, а также городка для обслуживающего персонала. «Хроника» гордится тем, что в своем первом номере может довести до сведения читателей эту новость, специально сообщенную ей лицом, занимающим высокий пост в Комиссии по атомным исследованиям. Это до сих пор сохранявшееся в тайне событие, помимо своего общенационального значения, несомненно, принесет неизмеримую пользу и будет содействовать преуспеянию, благополучию и экономическому процветанию города…

Генри бросил читать и растерянно взглянул на мисс Моффат. Да, это действительно была новость первостепенной важности. Уже полстолетия в Хедлстоне не случалось такого выдающегося события, и он не просто упустил этот материал – им воспользовались его соперники.

Связь событий стала теперь ясной как день. Сомервилл с самого начала знал о проекте АРА, результатом которого, несомненно, будет бурный расцвет экономической жизни всего края, и, конечно, именно этим, а не высокой репутацией «Северного света», как дали понять Генри, объяснялось его предложение. Заранее предвидя, что число жителей Хедлстона, так же как и их благосостояние, сразу возрастет, Сомервилл не был смущен его отказом продать газету – он решил любой ценой проникнуть в этот район. Хотя раздобытые им сведения были, вне всякого сомнения, секретными, он без колебания пустил их в ход, приурочив это к самому выгодному моменту – к началу своей атаки на «Северный свет». Генри подумал о главной новости, которую в это утро предлагала своим читателям его газета, – подробный отчет о весенней сельскохозяйственной выставке в Вутоне, безусловно важном ежегодном событии, не шедшем, однако, ни в какое сравнение с сенсационным сообщением «Хроники». Охваченный мучительными мыслями, он впервые почувствовал, что за этой продуманной тактикой кроется невидимая всесокрушающая сила, и на его душу легла невыносимая тяжесть.

В дверь постучали.

– Войдите!

Через порог шагнул Льюис, вид у него был удрученный и виноватый.

– Мне очень неприятно, сэр, что я не разобрался с этим АРА, – начал он. – Если бы только я догадался, что второе «А» означает Атли…

Пейдж редко выходил из себя. Ему нравился Боб Льюис, способный и усердный юноша, учившийся в той же школе, что и Дороти, да и теперь иногда заходивший к ним, чтобы пригласить ее куда-нибудь, но сейчас вид этого неопытного мальчишки, казалось воплощавшего в себе весь безнадежный провинциализм, всю отсталость средств, находившихся в распоряжении «Северного света», привел Пейджа в бешенство. Он задал Льюису головомойку и отослал его.

Взяв себя в руки, Генри повернулся к мисс Моффат. Она сидела в позе, выражавшей немедленную готовность писать под его диктовку, но тем не менее внимательно наблюдала за ним, в тысячный раз сравнивая его с Пейджем-старшим, которого боготворила, для которого была готова работать дни и ночи и который, по ее мнению, конечно, никогда не оказался бы в подобном положении.

– Боб не виноват, – сказала она. – У него же нет связей в Атомной комиссии.

Пейдж уже и сам жалел, что так вспылил, но промолчал.

– Мне надо знать, сколько экземпляров этой газеты, – он не смог заставить себя произнести название «Хроника», – было продано. Попросите Мейтленда послать кого-нибудь и выяснить.

– Не нужно. Фенвик пятнадцать минут назад прислал записку. Не было продано ни одного экземпляра.

– Что?

– К шести утра они напечатали десять тысяч экземпляров. В девять ожидается еще десять тысяч. Все – для бесплатной раздачи. Им нужно, чтобы их газету читали, и ее читают.

В комнате воцарилась гнетущая тишина.

– Что ж, – произнес Генри, – цыплят по осени считают. Давайте работать.

Вернувшись к своему столу, он услышал, как старый Том Гурли, слепой газетчик, еще во времена Роберта Пейджа обосновавшийся перед зданием редакции, выкликает:

– «Северный свет»! «Северный свет»!

И этот голос показался Генри слабым и одиноким.

Глава 7

Удар, нанесенный первым номером «Хроники», был не таким страшным, как опасался Пейдж. Даже если жители Хедлстона и не имели ничего против подобной подачи главной новости, сама она не пришлась им по вкусу. Хотя это, конечно, обещало некоторые коммерческие выгоды, все же никому не понравилась мысль ни об атомной установке почти в самом городе, ни о новом предместье, которое изуродует вересковую пустошь Атли-Мур. А когда несколько дней спустя помощник министра заявил в парламенте, что работы по новому проекту начнутся не раньше января, непомерно раздутая сенсация сошла на нет. Однако бешеная атака на «Северный свет» началась и больше не прекращалась. Генри прежде и в голову не приходило, сколько дешевых уловок можно пустить в ход, чтобы увеличить тираж английской газеты. «Лотереи», когда экземпляр со «счастливым номером» выигрывал набор столовых ножей, сервиз или какие-нибудь другие предметы домашнего обихода, бесплатные полеты до Уитли-Бей и обратно, розыгрыши призов, конкурс красавиц в купальных костюмах на звание «Мисс Хедлстон 1956 года» – не было предела ни крикливой пошлости этой кампании, ни изобретательности Ная, который ею руководил. Да и сама «Хроника» изощрялась вовсю, используя сенсации «Утренней газеты» и подкрепляя их неподражаемыми шедеврами женщины-репортера, чей звучный псевдоним Тина Тингл скрывал тот факт, что она, как невозмутимо сообщил Пейджу Мейтленд, была крещена Элси и носила фамилию Киджер. На тихих улочках степенного северного городка дама эта являла собой весьма необычное зрелище. Коротко подстриженные волосы, зеленая тирольская шляпа, горчичного цвета суконный костюм, плотно облегающий мужеподобную фигуру, и резкие энергичные движения в сочетании с грубыми ботинками почему-то внушали прохожему мысль, что перед ним бывшая чемпионка по гольфу. Каждый день она выступала с очередной статьей. Статьи эти, судя по темам, которые варьировались от мук деторождения до страданий, причиняемых менопаузой, предназначались для лиц ее собственного пола и, однако, как узнал Генри, были излюбленным чтивом молодых шалопаев, завсегдатаев бильярдной Антонелли. Кроме того, она с неукротимой энергией вела колонку тошнотворно-интимных вопросов и ответов под названием «Трибуна Тины Тингл», и ее корреспондентки автоматически делились на две четкие категории: одни предвкушали радости брака, другие жаловались на его тяготы. Все это очень мешало сохранять хладнокровие и проводить намеченную политику полного игнорирования «Хроники». Генри утешала только мысль, что Най и его коллеги тратят бешеные деньги. С другой стороны, «Северный свет» начал расходиться хуже, чем раньше. Пока, правда, еще не было ничего угрожающего, но все же с каждой неделей продавалось на несколько сот экземпляров меньше, и в глубине души Генри все сильнее тревожил вопрос, как далеко это зайдет.

Как-то утром, после обычного совещания, прошедшего не слишком весело, он принялся угрюмо перелистывать страницы «Хроники», которую мисс Моффат неизменно оставляла на его столе. Мисс Тингл, как он с отвращением заметил, была особенно в ударе. Отвечая на волнующий вопрос, начинавшийся так: «Дорогая Тина! Мой друг, с которым я давно гуляю, считает, что нет ничего плохого в том, чтобы до свадьбы позволить себе все…» – она с невозмутимой серьезностью писала: «Дорогая Глэдис! Ваш друг просто хочет воспользоваться вашим телом для удовлетворения своей половой потребности. Советую вам отвести его в сторонку и сказать ему спокойно: „Не прелюбодействуй“. У ваших подруг, которые легко идут на это и смеются над вашей здоровой нравственностью, несомненно, разовьется комплекс вины. И смеяться последней будете вы». А на жалобу: «Дорогая мисс Тингл! Вот уже двадцать лет мой муж, у которого ужасный характер, грубо бранит меня по любому поводу…» – она ответила в том же бодром тоне: «Моя дорогая, ваш муж эмоционально ущербен, но продолжайте окружать его любовью, несмотря на то что это трудно, и вы познаете счастье исполненного долга. Даже самая, казалось бы, безнадежная ситуация таит в себе неисчислимые возможности. Попробуйте затычки для ушей. И развейте в себе какую-нибудь страсть. К музыке, например, или к пению». Генри с отвращением перевел взгляд на колонку кратких сообщений, где изобретение надувного бюстгальтера давалось под заголовком: «ДЕВУШКИ, А ВЫ ЕГО УЖЕ ПРИОБРЕЛИ? ОН ОКРУГЛИТ ВАШЕ „ЭГО“». Потом Генри без особого восторга узнал, что какой-то человек в Брадфорде за тридцать лет брака поцеловал свою жену пятьдесят две тысячи раз, а некая мексиканка родила двухголового ребенка, но тут раздался стук в дверь, и в комнату вошел Хорас Балмер. По выражению его лица Генри догадался, что тот явился сообщить нечто неприятное, и, так как настроение Генри отнюдь не было радостным, он поглядел на вошедшего с неожиданной враждебностью. Балмер принадлежал к типу громогласных индивидуумов, которые при первой встрече обычно производят сильное впечатление. Он легко завязывал дружбу со случайными знакомыми, состоял в Клубе деловых людей, был членом всех обществ и организаций, имевшихся в Хедлстоне, начиная от масонской ложи и кончая «Благородным орденом верных северян». Он был склонен к полноте и носил двубортные голубые пиджаки, пожалуй излишне яркие. У него была странная походка: он скользил на каблуках, приподняв правое плечо, и, словно для сохранения равновесия, плавно взмахивал левой рукой, на которой, точно белый плавник, топырился мизинец, обремененный перстнем с печаткой. Никто не умел пожимать руки с большей сердечностью, никто не умел произносить избитые истины с большим самодовольством.

– Генри, у меня начались неприятности, – заявил он с обычной фамильярностью. – Нам не хотят платить за объявления по прежним расценкам. – Так как Пейдж ничего не ответил, Балмер продолжил: – Они повсюду сбивают наши цены. Ей-богу, некоторые объявления они помещают бесплатно.

– Но ведь это просто глупо.

– Не могу согласиться. По-моему, это ловкие ребята. Они везде твердят, что скоро останутся единственной газетой в городе, и предлагают долгосрочные контракты с большой скидкой. На прошлой неделе мы потеряли компанию «Хендерсон и Байлс». Даже наши самые старые клиенты заколебались. Когда я сегодня утром отправился к Уэллсби – а ведь вы знаете, как важна для нас эта фирма, – я получил заказ, но Холлидей посмотрел на меня как-то странно. Боюсь, нам остается одно.

– Что именно?

– Тоже понизить расценки.

– Нет.

– Но почему же?

– Это неэтично. И бессмысленно: если мы понизим, они понизят еще больше. Сто пятьдесят лет наши клиенты не имели никаких оснований жаловаться на нас. У нас свои деловые методы, и я не допущу, чтобы мы отступили от них, ввязавшись в разбойничью войну цен.

На лице Балмера появилось обиженное выражение.

– По-моему, вы совершаете ошибку. Но конечно, решать вам. Мое дело – предупредить. На днях я повстречался с их мистером Смитом – он ведь член моего клуба, – и, поверьте мне, у него есть голова на плечах.

– Рад это слышать, Хорас. Но ведь и вы человек деловой и опытный. Постарайтесь справиться при наших обычных расценках.

«Их мистер Смит… член моего клуба», – подумал Генри, когда Балмер ушел. У этой простой фразы был грозный подтекст. Раза два он встречался со Смитом на главной улице возле «Хроники», снимавшей этаж в здании страховой компании, и тот кланялся ему чопорно и почтительно, что, казалось, говорило о его желании сохранить дружественные отношения. Но совсем другое дело, если Смит заводит приятелей среди сотрудников «Северного света».

Разговором с Балмером начался один из тех неудачных дней, когда все не ладится. Мисс Моффат была невозможна, продажа сократилась еще на двести экземпляров, а проклятое сердце никак не хотело стучать ровно – то билось тяжело и редко, то делало рывок, как бегун на сто метров. Пейдж боялся привыкнуть к нитроглицериновым пилюлям, которыми его снабдил доктор Бард, и за весь день не принял ни одной. Но к пяти часам он решил, что больше терпеть не в состоянии, и отправился домой, надеясь хоть там найти покой. К несчастью, домашняя атмосфера за последние месяцы значительно ухудшилась. Почти сразу после свадьбы Генри понял, что совершил непоправимую ошибку, что Алиса не подходит ему ни в духовном, ни в физическом отношении, и философски принялся, говоря его собственными словами, приспосабливаться к обстоятельствам. Алиса не соответствовала его идеалу, но что в жизни соответствует идеалам? И в течение всех этих лет благодаря такту, самообладанию и терпеливой снисходительности к капризам Алисы, к ее легкомысленной непоследовательности и довольно частым истерическим взрывам он сумел сохранить с ней дружеские отношения и наладить довольно сносную семейную жизнь. Однако в последнее время и Алиса, и Дороти, которая, по выражению Ханны, пошла в мать, держались с ним враждебно, говорили ледяным тоном, то и дело обмениваясь многозначительными взглядами. Поэтому он был удивлен, когда на этот раз его встретили почти радостно. Алиса и Дороти пили чай в гостиной. Алиса даже улыбнулась ему:

– Генри, налить тебе чая? Как хорошо, что сегодня ты вернулся рано. У нас такие чудесные новости!

– Прекрасно, – сказал Генри, – я уже давно не слышал ничего приятного.

Взяв чашку, он сел и принялся размешивать сахар.

– Ну, сколько бы ты ни думал, ни за что не отгадаешь, ни за что! – Алиса остановилась, чтобы перевести дыхание. – Дорри получила приз в двадцать гиней!

– Правда, мне повезло?! – воскликнула Дороти. – И какая я умница!

Генри был утомлен и соображал с трудом. На минуту он подумал, что она каким-то чудом получила приз в художественной школе.

– Молодец, Дорри, – произнес он рассеянно, но тут же осознал, что это невозможно, и посмотрел на дочь. – А за что?

– А вот. Я, по обыкновению, шла домой со станции. И вдруг вижу, на углу нашей улицы стоят двое, какие-то незнакомые личности – понимаешь? – и совещаются, словно сбились с дороги. Так оно и было: едва я поравнялась с ними, тот, у которого был черный чемоданчик, и спрашивает меня: «Простите, мисс, это Хенли-драйв?» – «Да», – говорю и тут замечаю, что у него в петлице красно-бело-синяя ленточка, и меня словно осенило: «А вы – Человек-лотерея!» Он мне ужасно мило улыбнулся и сказал: «Он самый. А вы очень наблюдательная барышня, раз догадались об этом».

– Настоящее приключение, правда, Генри? – И пока он, ошеломленный, пытался собраться с мыслями, Алиса, которая больше не могла оставаться просто слушательницей, перебила Дороти и продолжила сама: – Тут он говорит: «Так как меня никто не мог опознать четыре дня, вы получите не пять гиней, вы получите двадцать», открывает свой чемоданчик и отсчитывает Дорри двадцать одну новенькую фунтовую бумажку.

– Это был момент! – вмешалась Дороти. – А потом мы разговорились. Второй оказался даже интереснее первого. Настоящий красавец… и держится так невозмутимо, немножко небрежно и говорит с американским акцентом. И они меня сняли… Что с тобой?

– Но почему они дали тебе эти деньги? – Генри говорил напряженно и глухо. – Чтобы получить приз, ты должна была держать в руках «Хронику».

– Я и держала.

– Так, значит, ты покупаешь их газету?

Сияние на лице Алисы угасло, и она слегка покраснела.

– Ах, Генри, – сказала она. – Нельзя ли без морали? Я люблю знать, что происходит на свете.

– И Дороти покупает для тебя эту газету?

– А что тут такого? – Ее лицо стало совсем пунцовым, однако она защищалась, призвав на помощь весь свой аристократизм. – Мне нравится, как они дают светские новости, а ведь из твоей газеты нельзя узнать решительно ничего. Кроме того, Тина Тингл очень забавна. Скажи, пожалуйста, что здесь дурного?

– Что дурного? – Хотя Генри и знал, что несбывшиеся честолюбивые мечты сделали Алису любительницей всяческих светских сплетен, все же он еле сдерживался. – Эти люди стремятся уничтожить нашу газету, а ты как ни в чем не бывало поддерживаешь их. Это уже переходит все границы! А ты, – он повернулся к Дороти, – как дурочка, хвастаешься своей удачей! Неужели ты не понимаешь, что они специально подстерегали тебя, что все это было подстроено? Конечно, получился очень милый разговор. Мне страшно подумать, что ты могла им наболтать! Ничего, завтра мы узнаем это во всех подробностях. Я заставил бы тебя немедленно отослать им эти злосчастные деньги, но тогда они поднимут еще больше шума.

Он встал и, задыхаясь от гнева, направился к двери; Дороти расплакалась.

– Вот ты всегда такой злой! Всегда все испортишь!

Но на этот раз сбитая с толку и присмиревшая Алиса ее не поддержала.

– Я одного не понимаю, – сказала она, словно рассуждая сама с собой, – как… если они против тебя так настроены… то есть я хочу сказать, зачем же тогда они дали Дороти двадцать гиней?

Генри решил, что дальнейшие разговоры бесполезны. Он и так уже сердился на себя за свою вспышку и с горечью думал, что эта грязная война, начавшаяся не по его вине, озлобляет и деморализует всех, кого коснется. Он знал, что должно последовать за этим происшествием, и на следующее утро его опасения полностью подтвердились. На средней полосе «Хроники» красовалась фотография его дочери в полный рост и подпись: «ДОРОТИ ПЕЙДЖ ПОЛУЧАЕТ НАШ ДЖЕКПОТ». Дороти улыбалась, держа в одной руке развернутый экземпляр «Хроники», а в другой – веер фунтовых бумажек. Собравшись с духом, Генри прочел помещенную ниже заметку:

Семнадцатилетняя Дороти Пейдж, очаровательная, живая и хорошенькая брюнетка (Почему вы не приняли участия в нашем конкурсе красоты, гадкая девочка? Как знать, быть может, вы сорвали бы и другой джекпот!), вчера сумела обнаружить нашего таинственного Человека-лотерею и упорхнула домой, унося в клювике двадцать золотых гиней. Поздравляем, Дороти!

Мисс Пейдж – Дорри для своих близких друзей (и, между прочим, дочь мистера Г. Пейджа, издателя нашего высокочтимого соперника – «Северного света») – сообщила в разговоре с нашим репортером много интересного. И она, и ее мать – благодарим вас, миссис Пейдж, – постоянные и верные читатели «Хроники», которая, по их общему мнению, наконец-то принесла в Хедлстон и вообще в здешние края дыхание молодости. Дорри, представительница младшего поколения, учится в художественной школе и не отстает от других в танцах, она любит хорошие фильмы, пластинки Джеки Диббса и – еще раз приносим извинения – «Хронику». Как и многим, многим другим, ей не по вкусу тихая застойная жизнь, ей надоела та унылая патриархальщина, которая столько лет душила все новое и передовое в нашем городе. «В конце концов, – улыбнулась Дорри, – мы живем в атомном веке, а не в каменном, мы не хотим ползти по-черепашьи, как в добрые старые дни дилижансов. Я – за рок-н-ролл! И считаю, что „Хроника“ нам очень полезна». Хорошо сказано, Дорри! И мы особенно ценим ваши слова, потому что их произнесла дочь Генри Пейджа. Наверное, наши читатели согласятся, что это – поистине высокая хвала.

Когда Генри пришел на утреннее совещание, в комнате царило уныние. Мейтленд, не поднимая головы, бросил на него исподлобья быстрый взгляд. Пул, теребя усы, внимательно рассматривал потолок, а Хедли, казалось, изо всех сил старался показать, что его здесь нет совсем. Только Балмер сидел прямо, и на его лице было написано сознание собственной правоты. Пейдж почувствовал благодарность к Мейтленду, когда тот нарушил общее неловкое молчание:

– Очень неудачно получилось, Генри, ничего не скажешь, но слезами делу не поможешь. Они ловко обработали бедную Дороти.

– Она сама во многом виновата.

– Конечно, но не могла же она догадаться, что все это означает.

– По крайней мере, они не облили нас грязью и ограничились намеком, что мы сильно устарели.

– Я бы сказал, что любая ругань была бы лучше, – угрюмо проворчал Балмер.

– Это штучки Ная, – сказал Пул. – Он у них заправляет всей лавочкой. Я на днях видел, как он играл на бильярде в «Красном льве». Ловкий тип.

– Придется просто посмеяться над случившимся, – заметил Мейтленд.

– Как же мы можем над собой смеяться, если игнорируем их! – разъярился Пул. – Подумать только, пока я парился в Северной Африке, этот франт прохлаждался в Нью-Йорке, якобы трудясь для информационной службы! Так бы и проломил ему башку!

– Чего бы лучше! – улыбнулся Мейтленд. – Кто еще поддерживает это предложение?

– Только не я, – кисло отозвался Балмер. – Если у них хватает ума придумывать такие штуки, нам нужно придумать что-нибудь похитрее. Кулаками тут не поможешь.

Генри почувствовал, что надо прекратить обсуждение, пока все не перессорились.

– Желание дать сдачи вполне естественно, – сказал он. – И эти нападки неминуемо причинят нам некоторый вред. Но я убежден, что наша сдержанность в конце концов принесет свои плоды. Она обеспечит нам уважение города. А ведь выдержать эти издевки, дешевые насмешки – всю ту грязь, которой они будут нас поливать, – мы можем, только если нас будут уважать простые люди.

– Простые люди! – закинув голову, Пул разразился хохотом.

– Не сбрасывайте их со счетов, – произнес Мейтленд спокойно. – Я верю, что в трудную минуту мы найдем у них поддержку. И я согласен с Генри: мы должны отдать все силы нашей газете и ждать.

– От души надеюсь, что вы правы, – сказал Пул, – но если продажа будет сокращаться и дальше, как бы не оказалось, что мы ждали слишком долго.

Наступило мрачное молчание, затем без дальнейших разговоров они перешли к делу. И все же весь день Генри не мог избавиться от мучительной мысли, что его не просто перехитрили, но и поставили в смешное положение в глазах всех, кто его знал. Поэтому, выйдя из редакции в шесть часов, он повернул к Клубу северных графств. В последнее время он старался избегать знакомых – ему было бы неприятно обсуждать свои трудности, а в ободрении или сочувствии он не нуждался. Но теперь он решил, что ради газеты обязан показаться на людях, проявив тем самым полное равнодушие к недавнему происшествию. Клуб северных графств, который в Хедлстоне чаще называли просто Клубом, был старинным и весьма почтенным учреждением несколько либерального оттенка, признанным местом встреч наиболее уважаемых граждан города. Здание клуба, построенное из серого тесаного камня, с плоской крышей и портиком, который поддерживали две массивные кариатиды, снаружи больше всего напоминало пышную гробницу, и, по правде говоря, в годы войны, дежуря там во время воздушной тревоги, когда кругом рвались бомбы, Генри не раз думал, что оно в конце концов оправдает свой внешний вид. Внутри, однако, было светло, тепло, и в воздухе чувствовался успокоительный аромат хорошего табака. Кивнув швейцару Дункану, Генри по привычке бросил взгляд на доску объявлений, увешанную множеством бумажек, и вдруг застыл от неожиданности, заметив на одной из них имя «Гарольд Смит». Да, Герберт Рикаби рекомендовал коммерческого директора «Хроники» в члены клуба, а вторую рекомендацию дал не кто иной, как настоятель церкви Святого Марка. Какой-то миг Генри стоял неподвижно, совершенно ошеломленный. То, что Смит за такое короткое время сумел проникнуть в избранный круг города, было новым и совершенно непредвиденным ударом. Однако Пейдж наконец взял себя в руки и, решив ничего не говорить по этому поводу, прошел в зал. Народу там было мало, и все-таки ему почудилось, что его появление вызвало некоторое замешательство. Между помпезными колоннами поддельного мрамора, которые поддерживали лепной викторианский потолок, он заметил сэра Арчибальда Уэллсби и доктора Барда, стоявших у камина, и направился к ним.

– Так, так! – Уэллсби дружески хлопнул его по спине в знак приветствия. – А вот и сам гордый папаша.

Арчибальд Уэллсби, или – как он предпочитал, чтобы его называли, – сэр Арчи, был невысок, толст, краснолиц, и его маленькие, налитые кровью добродушные глазки поблескивали насмешливо и цинично. Он казался простодушным весельчаком, что не мешало ему обладать острой деловой сметкой, которая помогла нажить состояние на производстве обуви и, как он был втайне убежден, обещала в будущем еще много всяческих благ.

– Ходят слухи, что вы совсем запугали газетчиков из «Хроники», Генри. Они всего только три месяца в городе, а уже начали осыпать вас гинеями. Как вы это устроили, а?

– Об этом надо спрашивать Дороти, – улыбнулся Генри.

– Она ловко отгадала, кто перед ней, – весело вставил Бард.

– И сумела показать себя с выгодной стороны, – засмеялся Уэллсби. – Моих девиц на это не хватило бы, как ни жаль.

Несмотря на их шутливый тон, Пейдж, разумеется, знал, что они прекрасно понимают, как все это ему тяжело, – слишком уж горячо они уверяли его, что он выйдет победителем из борьбы. Добряк Бард, его старейший друг, поспешил переменить тему разговора, но Генри заметил, что Уэллсби бросает на него испытующие взгляды, оценивая его положение и прикидывая, насколько пострадал престиж «Северного света». В глубине души он всегда сознавал, что Уэллсби относится к нему со снисходительным презрением, как к человеку, который не пьет, не курит, не занимается рыбной ловлей, не охотится и не рассказывает пикантных анекдотов. Сам сэр Арчи предавался всем этим занятиям с необыкновенной энергией и увлечением. Пейдж был просто человек не его склада. И все-таки, пока они разговаривали и позже, когда к ним присоединились другие члены клуба – майор гражданской обороны Ситон, управляющий Станкостроительной компанией Харрингтон, адвокат Пейтон и банкир Фрэнк Холден, – Генри сумел сохранить бодрый вид и ушел через полчаса, убежденный, что приходил сюда не напрасно. Доктор Бард вышел вместе с ним, и на улице они на секунду остановились. Вдруг доктор смущенно сказал:

– Мы ведь все на твоей стороне. Комитет не очень-то хотел принимать Смита. Но… – Бард пожал плечами. – Он, кажется, вполне добропорядочный человек. И он привез весьма лестные рекомендательные письма… – Затем, быстро перейдя на обычный тон, доктор добавил: – Ты выглядишь очень неплохо. Только не переутомляйся. И не спеши с выводами.

– Хорошо.

– Как Дэвид?

– Великолепно. Он совсем здоров.

Бард отвел глаза, постукивая зонтиком по тротуару. Его седеющие виски, длинное серьезное лицо, тонко вырезанные ноздри и плотно сжатый рот говорили о вдумчивости и рассудительной осторожности.

– Не спеши с выводами и в этом отношении, Генри. Помни, что я тебе говорил, всегда возможен рецидив.

– Но почему же? – Эта настойчивость начала раздражать Пейджа. – Он болел и выздоровел.

– Да, но первопричина осталась.

– Какая первопричина?

Эдвард Бард заколебался, посмотрел на своего друга, затем опять отвел глаза. Несомненно, он вспомнил свой диагноз, из-за которого они чуть не рассорились. Но сейчас Генри не хотелось снова начинать этот спор. Он сказал отрывисто:

– До чего ты любишь каркать, Эд! Если бы ты посмотрел на мальчика… Он совсем здоров.

– Ну… – замялся Бард. – Я рад это слышать.

Помолчав, они попрощались и разошлись в разные стороны – доктор направился на Виктория-стрит проводить свой вечерний прием, а Генри повернул к Хенли-драйв.

Глава 8

Лето в этом году было сырое и холодное. И жизнь Пейджа – на работе и дома – была столь же безрадостной, как погода. Он так устал от дел и забот, что Алиса в роли страдающей добродетели начинала действовать ему на нервы. По-детски капризная, она обижалась на Генри, если его поступки не совпадали с ее желаниями, и вполне искренне считала себя женщиной недооцененной и непонятой. Когда в конце июня он сказал, что в этом году не сумеет поехать в отпуск и предложил ей вместе с Дороти отправиться в ее любимый Торки, она лишь укоризненно улыбнулась и покачала головой:

– Нет, дорогой. Если мы не можем поехать вместе, как полагается, так уж лучше я совсем не поеду.

Дороти выказывала свое недовольство более открыто и, встречаясь с Генри на лестнице, пробегала мимо, едва буркнув что-то. Он не ждал от своей семьи сочувствия, и все-таки ему очень не хватало дружеской поддержки. Шли недели – и то ли это казалось Генри, то ли знакомые и в самом деле начали сторониться его. Впервые такая мысль пришла ему в голову в самом начале августа, когда он встретил преподобного Гилмора на Виктория-стрит. Священник, заметив Генри, явно хотел перейти на другую сторону, но избежать встречи было уже невозможно, и он попытался загладить свой промах преувеличенным радушием:

– А, Генри, как поживаете, любезнейший?

Пейдж уже давно ломал себе голову над тем, чем объяснить поведение Гилмора, рекомендовавшего Смита в члены клуба, и теперь решил откровенно поговорить с ним об этом.

– Мне сейчас очень трудно приходится, – без обиняков начал он. – До того трудно, что я был бы вам очень признателен, если бы вы могли морально поддержать меня.

– Каким образом? – осторожно спросил Гилмор, стряхивая с зонтика капли дождя.

– Приняв мою сторону в борьбе против этого грязного листка. Я ведь не раз помогал вам в прошлом… почему же теперь вы не хотите помочь мне?

Отряхнув зонтик и обозрев небеса, дабы убедиться, что они прояснились, священник искоса взглянул на Пейджа:

– Видите ли, Генри, Церковь не вмешивается в политику. Вы же знаете, нам это не разрешено, и у меня будет множество неприятностей с епископом, если я вдруг стану участвовать в таком деле. К тому же не кажется ли вам, что вы действуете в какой-то мере под влиянием предрассудков? В нынешние времена надо иметь более широкий взгляд на вещи. Согласен, наши друзья из «Хроники» иной раз перебарщивают, но таков дух времени. Этот их мистер Смит – человек самых благих намерений. Не успев приехать к нам, он тут же пришел ко мне, и у нас была интереснейшая беседа о его деятельности в Христианской ассоциации молодых людей в Австралии. Каждое воскресенье я вижу его в церкви Святого Марка. И знаете… они прислали мне крупную сумму на восстановление нашей колокольни.

– Ах вот оно что, – сухо заметил Пейдж.

– Конечно, мы все с вами, Генри. Но надо быть справедливым. Есть все-таки бальзам в Галааде. Недавно, – и он хитро глянул на Пейджа, – «Хроника» напечатала кое-что из плодов моего вдохновения. И надо сказать, они пользуются успехом, и немалым. Я получил письмо от мистера Ная, где он так и пишет: «Это сногсшибательно».

Кипя от негодования, Генри продолжил свой путь в редакцию. Только на Мейтленда, казалось, он и мог опереться, но от этого молчаливого, упрямого стоика, хотя Генри и высоко ценил его достоинства, сочувствия едва ли дождешься.

Ненастная осень постепенно сменилась зимой. Дождь, гололедица, потом сильнейший снегопад в феврале, когда улицы добрые две-три недели были покрыты грязным месивом, – все это мало способствовало бодрости духа сотрудников «Северного света». Пейдж никогда в жизни столько не работал: он придумывал и составлял планы на будущее, подбадривал других, боролся за экономию, которая была бы не слишком обременительной и все же способствовала бы снижению расходов, первым приходил в редакцию и последним из нее уходил, вставал среди ночи, если ему не спалось, и начинал писать и править передовицы – словом, напрягал всю свою энергию, чтобы довести каждый номер до максимального совершенства. А изнуряющая борьба не на жизнь, а на смерть все не прекращалась. Он с самого начала сказал Смиту, что Хедлстон слишком мал для двух газет. Не один месяц прошел с тех пор, как доходы стали падать, и хотя, по его подсчетам, «Хроника» теряла куда больше, его собственные потери за последние пять недель стали поистине угрожающими.

Издавая «Свет», Пейдж – такова уж была традиция в их семье – ставил на первое место интересы самых широких кругов читателей, а вовсе не собственное обогащение. Он продавал газету по минимальной цене, пользовался самыми высококачественными материалами и щедро платил своим служащим, особенно когда дело касалось пенсии для старых работников. Себе он выделил скромное жалованье в полторы тысячи фунтов и, если не считать дома на Хенли-драйв, который был записан на имя его жены, не имел иной собственности. Все достояние фирмы, кроме ее доброго имени, очень высоко ценимого им, было вложено после Первой мировой войны, по патриотическому решению его отца, в облигации военного займа на сумму в сто тысяч фунтов. Эти облигации Генри всегда считал своим резервом, надежным и не таким уж маленьким.

Но сегодня, утром 1 марта, просматривая последний отчет о финансовом состоянии «Северного света», он со всей очевидностью увидел, как истощились его фонды. Долго сидел он задумавшись, потом, улучив минуту, когда мисс Моффат вышла из комнаты, с подавленным вздохом снял трубку и договорился о встрече с Фрэнком Холденом, управляющим Северным банком.

В одиннадцать часов утра он уже входил в кабинет Холдена, маленькую комнатку за конторкой кассира, всегда производившую мрачное впечатление из-за панелей красного дерева и матовых стекол в окнах: на полу здесь лежал шерстяной ковер, вытертый до блеска ногами почтенных и преуспевающих нортумбрийцев. При появлении Генри управляющий отпустил клерка, с которым разговаривал, сердечно пожал Генри руку и предложил присесть. Высокий, сухощавый, с коротко подстриженными усами и в очках с роговой оправой, Холден производил впечатление человека неглупого и приятного, старавшегося и клиенту понравиться, и своей выгоды не упустить. Он был на двенадцать лет моложе Генри и происходил из старинной хедлстонской семьи: они были людьми одного круга, более того – отец Фрэнка, Роберт Холден, являлся самым близким другом отца Пейджа, и их вместе с Робертом Харботлом, входившим в это тесное содружество, так и прозвали: «три Боба».

Поэтому-то Генри и было не так уж трудно завести речь о том, что занимало его мысли, и после нескольких общих замечаний он прямо приступил к делу:

– Фрэнк, я пришел к вам по поводу займа.

– Да? – заметил Холден. – А я-то думал, что вы зашли поболтать. – Последовала короткая пауза, затем, поскольку Пейдж продолжал молчать, управляющий улыбнулся, как бы желая смягчить то, что собирался сказать: – Видите ли, мистер Пейдж, в последнее время вы довольно основательно прибегали к нашей помощи. В понедельник я случайно заглянул в ваш счет. Он… словом, я думаю, вам самому известно, насколько вы превысили свой кредит.

– Конечно, – кивнул Генри. – Я немножко перехватил. Но ведь у вас есть в качестве гарантии мой военный заем.

– М-да, военный заем. – Холден, казалось, что-то обдумывал. – Сколько вы тогда за него платили… примерно по сто четыре за сто, да?

– Кажется, так.

– А сейчас стофунтовая облигация и шестидесяти пяти не стоит… красная цена ей – шестьдесят три с половиной. И по-видимому, она упадет еще ниже. Почему вы не продали их, когда я советовал?

– Да потому, что, как всякий сознательный гражданин, я считал своим долгом держать их.

Холден как-то странно посмотрел на Пейджа:

– В наше время сознательные граждане заботятся прежде всего о себе. Неужели вы не понимаете, что инфляция, которой мы не сумели положить конец, разоряет держателей таких правительственных бумаг? Нечего сказать, надежные ценности… Вот таким-то образом доверчивые патриоты вроде вас и разоряются. – Генри хотел было возразить, но Холден продолжил: – Словом, вы потеряли свыше тридцати девяти тысяч фунтов вашего капитала, и если я что-нибудь понимаю в такого рода делах, то потеряете еще. При таком положении вещей через семь или восемь недель вы лишитесь вашего обеспечения.

– Я это прекрасно учитываю, – сказал Генри. – Потому-то я и пришел договориться о займе.

– А подо что?

– Ну, естественно, под «Северный свет»… под здание, типографию и доброе имя фирмы.

Холден взял линейку из слоновой кости, лежавшую на блокноте, и, с явным интересом рассматривая ее, принялся вертеть в руках. Молчание царило довольно долго, затем, не глядя на Генри, он сказал:

– Извините меня, мистер Пейдж. Видит Бог, я хотел бы помочь вам. Но никак не могу.

Генри был потрясен. Мысль, что он может получить отказ, ни на минуту не приходила ему в голову.

– Но почему же? – еле слышно пробормотал он. – Вы знаете меня… знаете «Северный свет»… наше имя… У нас есть капитал. И уже столько лет у нас счет в вашем банке…

– Знаю, все знаю… и поверьте, мне трудно отказывать вам. Но деньги нынче в большой цене. Мы столько роздали в кредит, что, по сути дела, не имеем права больше никого авансировать. Правительство не хочет, чтобы мы давали ссуды.

– Но ведь дело это не общегосударственное, а, можно даже сказать, личное, – возразил Генри. – Давайте хотя бы подумаем, нельзя ли что-нибудь предпринять.

– Это ни к чему не приведет. – Он с извиняющимся видом поглядел на Генри. – Я не имею права давать обязательства от имени банка. Вам придется поговорить с нашими директорами. – Он помолчал и снова внимательно осмотрел линейку. – Почему бы вам не пойти к председателю нашего совета директоров?

– Уэллсби?

– Да. Вы же хорошо с ним знакомы. Он сейчас должен быть на фабрике. Хотите, я позвоню ему и скажу, что вы придете?

Генри молчал. У него было неприятное ощущение, что Холден старается вежливо отделаться от него. Он медленно поднялся, размышляя: «Уэллсби… Пожалуй, это последний человек, с которым я хотел бы говорить о своей беде. Но другого выхода нет. Мне нужен заем, и я должен получить его».

– Хорошо, – сказал он. – Я буду вам весьма обязан, если вы позвоните ему.

Через двадцать минут он уже подходил к конторе Уэллсби, помещавшейся в многоэтажном административном здании, недавно выросшем на пустыре рядом с фабрикой. Этот участок, издавна известный в Хедлстоне под названием Коуп, был приобретен фабрикантом обуви благодаря одной ловкой махинации и теперь, когда от площади Виктории ответвилось несколько улиц, многократно возрос в цене. Войдя в кабинет Уэллсби, Генри увидел, что тот стоит у большого зеркального окна, выходящего на Виктория-стрит, и, посмеиваясь и покашливая, курит сигару.

– Подите-ка сюда, Пейдж, взгляните, что творится.

По площади, остановив движение, медленно тянулась длинная вереница женщин, кативших перед собой самые разнообразные детские коляски и повозочки, в каких только мог уместиться ребенок. Во главе процессии ехал грузовик с установленными на нем репродукторами, которые орали на всю улицу, а по бортам его красовались плакаты:

БОЛЬШОЙ ПАРАД ДЕТСКИХ КОЛЯСОК!

СЕГОДНЯ В ЗАЛЕ ГОРОДСКОЙ РАТУШИ

КОНКУРС НА САМОГО КРАСИВОГО МЛАДЕНЦА.

ЧИТАЙТЕ «ЕЖЕДНЕВНУЮ ХРОНИКУ»

– Недурно, а? – И он похлопал Генри по спине.

Уэллсби был в брюках гольф и красных в желтую клетку носках, отчего его толстые икры казались еще толще. Он выглядел сегодня даже краснее, приземистее и плешивее, чем всегда, и был в особенно хорошем расположении духа: от него так и веяло самодовольством преуспевающего дельца, сознающего, что своим богатством он обязан лишь самому себе.

– Что вы на это скажете?

– Ловко, конечно. – Пейдж выдавил из себя улыбку. – Но не слишком солидно.

– Ну а что вы, черт побери, видите здесь дурного?! По-моему, это блестящая идея для привлечения покупателей – завоевать сердца матерей. Просто они ищут способ продвинуть на рынок свой товар, так же как и я. Возьмите хотя бы этого парня Ная. Кто, как не он, обмозговал всю эту затею. Тот, другой, Смит, – полнейшее ничтожество. А вот Най кое-чего стоит. Мой Чарли ездил с ним в субботу на машине в Тайнкасл и вернулся в восторге от него.

– В самом деле? – сухо заметил Пейдж, а про себя подумал, что ничего нет удивительного, если Чарли Уэллсби, первый заводила среди местной золотой молодежи, нашел общий язык с Наем.

– Конечно. И они здорово провели время. Так что смотрите за Наем в оба, – шутливо добавил Уэллсби; отойдя от окна, он уселся во вращающееся кресло и с трудом скрестил коротенькие ножки. – Так чем могу быть полезен? Я сегодня сражаюсь в гольф, времени у меня в обрез, поэтому перейдем прямо к делу.

Генри перешел прямо к делу и постарался изложить свою просьбу кратко и как можно более убедительно. Однако, еще не договорив всего до конца, Генри почувствовал, что Уэллсби известна цель его визита, больше того – фабрикант был осведомлен о его делах не хуже, чем он сам. Несмотря на сердечность, с какой держался Уэллсби, его глубоко сидящие глазки внимательно и зорко всматривались в просителя. Когда Пейдж умолк, сэр Арчи вынул изо рта сигару и уставился на ее тлеющий кончик.

– Вы крепко запутались, Генри. Вы перечислили то, что у вас есть в активе. Ну а если вы потерпите крах… что все это будет стоить? Здание редакции такое ветхое, что за него не дадут ни гроша. Вообще, все эти дома времен Георга Третьего следовало бы давно снести. Ваша типография кое-чего стоит, согласен, но ведь она – собственность миссис Харботл, а вы ее только арендуете. Так что под нее тоже ничего не получишь. А доброе имя вашей фирмы… Кто же даст за него хотя бы медяк, если «Хроника» разорит вас?

– Это им не удастся.

– Вы так думаете? А что показывает дело? Возможно, эти парни из «Хроники» ведут себя и не очень благородно, но сейчас они на коне. И газета у них не такая уж дрянь. Конечно, с «Северным светом» ее не сравнишь, – поспешил добавить он. – Но она… как бы это сказать… подает события в несколько ином плане. – Он улыбнулся, словно припомнив что-то. – Вчера, например, они поместили одну чертовски любопытную статейку, с душком конечно, но занятную… по поводу той истории о клевете… ну, вы, конечно, слышали про итальянского графа, который занимался контрабандой героина, и его любовницу – их еще застали голыми в ванне.

– Да, – с горечью заметил Пейдж. – Этим они и живут… шантаж… подлоги… и клевета. Как вы не понимаете, ведь журналистика – благородная профессия. На этой ниве подвизались, да и сейчас подвизаются замечательные люди, которые идут в газету по призванию и сознают свой долг перед читателем. А этот Най… Поймите же, ведь просто позор, когда в городе выходит такая газетенка.

– Ну, не надо, не надо так, Генри. Это вы уж слишком. Я только хотел показать, с кем вы имеете дело. В прошлом году в Канне мы с женой видели яхту Сомервилла, она выходила в море, – великолепная штука… – Уэллсби понизил голос и заговорил как человек, который стремится дать добрый совет: – Ведь я ваш друг и сосед, и мне бы не хотелось видеть, как вы сами себе перережете горло. Почему бы вам не выйти из борьбы, пока не поздно? Будьте благоразумны. Выпутывайтесь, еще есть время. Если хотите, я попробую повлиять на них, чтобы вы получили ту же цену, которую они предлагали вам сначала.

Генри понимал: Уэллсби хочет помочь ему и говорит так, потому что убежден в своей правоте. Но никакая логика не могла поколебать Генри: доводы разума на него просто не действовали.

– Нет. Мое решение неизменно.

Уэллсби вынул изо рта сигару и указательным пальцем принялся подправлять влажный лист табака; при этом он то и дело поглядывал на Пейджа, словно проверяя свое мнение об этом человеке, и, судя по выражению его лица, видимо, изменил его к лучшему. Неужели Уэллсби смягчился? Тревога, сомнения, неуверенность, унижения – все, что пришлось пережить Генри за последнее время, слилось вдруг воедино и достигло такого накала, что он не мог произнести ни слова. Едва осмеливаясь дышать, он ждал ответа. Наконец Уэллсби сказал:

– Я всегда считал вас умным человеком, Генри, хотя, извините меня, немножко тряпкой. Сейчас я вижу, что вы круглый идиот, но у вас, по крайней мере, есть характер. Позвольте мне сказать даже, только между нами, конечно: я восхищаюсь вами.

– Раз так, дайте мне взаймы. Двадцать тысяч фунтов. Мне нужны эти деньги к началу будущего месяца.

– Нет, нет. Этого я обещать не могу. Я попробую поговорить с Холденом и с остальными. Мы дадим вам знать.

– Когда?

– Потом… потом.

Уэллсби поднялся с кресла и неопределенно махнул рукой, словно давая понять Генри, что больше его не задерживает. На самом же деле фабрикант обуви просто обдумывал, как повести себя в этом вопросе. С некоторых пор Уэллсби почувствовал, что стал крупной рыбой в тихих водах Хедлстона, и, естественно, ощутил потребность выплыть на широкий морской простор, иными словами – выдвинуть свою кандидатуру в парламент и стать известным всей стране в качестве сэра Арчибальда Уэллсби, члена парламента. Решив баллотироваться на следующих выборах, он прекрасно понимал, что ему потребуется поддержка местной газеты. Но какой – «Северного света» или «Хроники»? Почти несомненно – последней. А раз так, зачем же поддаваться чувству жалости? При подобных обстоятельствах просто нелепо давать взаймы.

Хотя это и были глубоко затаенные мысли, но все же, видимо, они отразились на лице Уэллсби, и надежда, которая затеплилась было в душе Генри, погасла. В глазах Уэллсби он прочел отказ. Это подтверждалось тем чрезмерным дружелюбием, с каким фабрикант похлопал его по плечу, потрепал по руке и, предупредительно осведомившись о здоровье Алисы, проводил до дверей.

Было бы по меньшей мере нелепо отрицать, что этот отказ подействовал на Пейджа самым удручающим образом. В то же время, наперекор всему, он, как ни странно, окончательно утвердился в своем решении не отступать, и ум его заработал еще энергичнее, выискивая пути и способы продолжать борьбу. Он будет бороться, бороться, бороться. Если банк не авансирует его под здание редакции, то уж Хедлстонское строительное общество наверняка окажется более сговорчивым и даст что-нибудь под земельный участок. Но поскольку на это потребуется время, придется попросить Алису заложить дом. При одной мысли об этом ему становилось не по себе, но иного выхода не было. Чем больше он встречал препятствий на своем пути, тем больше крепла его решимость, тем сильнее росла в нем самом непонятная уверенность, что он одержит верх. Одному Богу известно, как важно ему одержать победу. Он не пробыл в своем кабинете и пяти минут, как вошел Мейтленд.

– Видимо, – сказал Малкольм, – на нашем сегодняшнем совещании будет одним человеком меньше. Балмер ушел.

– Ушел?

– Ушел, удрал, сбежал – можете называть это, как вам угодно. Вот его заявление.

Генри тупо уставился на конверт, который Мейтленд бросил на стол. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было. Последнее время Балмер стал просто невыносим, и Генри все труднее было с ним ладить.

– Но… он ведь должен был предупредить нас за месяц.

– А зачем это ему… когда он просто пересел из одного кресла в другое.

– Неужели… неужели в «Хронику»?

– Кажется. – Мейтленд помолчал. – У него, видно, не хватило духу сказать вам об этом, вот он и написал очень милое, вежливое письмо о том, что-де весьма сожалеет… Я чувствовал, что этим дело закончится. Понимаете, уж очень он сдружился с их мистером Смитом. Балмер куда угодно пойдет, лишь бы денег платили побольше. А там, очевидно, ему больше дали. – Пейдж никак не отреагировал, и Мейтленд добавил: – Хотя это и неприятно, Генри, но придется сообщить еще одну дурную новость. Двое наборщиков, Перкинс и Додд, тоже ушли.

Вот уж этого Пейдж просто не мог понять.

– Но почему? Неужели они так убеждены, что мы идем ко дну?

– Нет… Не думаю… хотя они знают, что нам приходится туго. Очевидно, дело в деньгах… и в том, что им предложили контракты на более длительный срок… от имени «Утренней газеты». Должно быть, они решили, что такой случай упускать нельзя.

Генри крепко стиснул зубы, стараясь сдержаться. Если он и рассчитывал на что-либо, то, уж конечно, на преданность своих служащих. Даже в лучшие времена «Северный свет» не был укомплектован полностью: хороших работников всегда трудно найти.

– Придется немедленно обратиться на биржу, – наконец сказал он.

Мейтленд, который все еще стоял у стола, задумчиво потирая подбородок, направился к двери.

– Я сейчас же пошлю SOS в Тайнкасл.

– Попробуйте прощупать также Ливерпуль и Манчестер.

– Как-нибудь перебьемся, – кивнул он. – Я зайду к вам потом.

Весь этот день они усиленно искали замену, и в конце концов им повезло: удалось договориться с наборщиком из Ливерпуля и к началу следующей недели обещали прислать второго из Тайнкасла. А после разговора с Льюисом Генри и вовсе повеселел: молодой человек зашел к нему и сказал, что готов работать сверхурочно и выполнять любые задания, лишь бы помочь. Генри подумал, что и на Пула, несмотря на его переменчивый нрав и вспышки раздражительности, можно положиться: он клянется, что отомстит Наю, ходит хмурый и только и ждет случая загнать наглеца в угол. Хедли тоже вполне заслуживает доверия, хотя вид у него весьма озабоченный – шутка ли, прокормить троих детей; его и можно будет послать к местным рекламодателям. Что же до разверстки материала – ближайшие несколько недель придется заниматься этим самому. Такое перераспределение обязанностей несколько облегчило положение, но людей все-таки было мало, и, поразмыслив как следует, Генри в конце концов пришел к выводу, что настало время призвать на помощь своего сына. Другого выхода нет. Придется Дэвиду хотя бы ненадолго покинуть Слидон и пополнить опустевшие ряды.

Глава 9

В пять часов Генри отложил работу и поехал в Слидон. Новости, обрушившиеся на него утром, вызвали сильнейшую головную боль, которая не оставляла его весь день, и только освежающая прохлада моря принесла некоторое облегчение. Когда он проезжал по знакомой, круто поднимающейся вверх дороге, подул легкий вечерний ветерок, на дюнах зашевелилась чахлая трава. Поскольку он не дал знать о своем приезде, Кора не встречала его у калитки. Вообще, домик был погружен в необычную тишину. Но вот он увидел Кору: она сидела у окна, склонившись над какой-то работой. Заслышав шум машины, она подняла голову, и лицо ее, озабоченное и странно задумчивое, просияло от радости. Она вскочила и через минуту появилась в дверях. Сейчас больше чем когда-либо Генри был рад ее видеть. Впервые за много дней он почувствовал, что у него становится легче на душе.

– Я решил заглянуть к вам на часок. Не помешаю?

– Что вы! – Она взяла его за обе руки. – Для меня ведь такое удовольствие видеть вас. А я-то как раз собиралась проскучать весь вечер.

– Вот уж ни за что бы не поверил. Вам, по-моему, никогда не бывает скучно.

– Да нет, бывает. Но сейчас мне уже не скучно. Заходите.

– А где Дэвид? – спросил Генри, снимая пальто.

Он ожидал услышать, что Дэвид работает. Но Кора смотрела на него и медлила с ответом:

– Он уехал в Скарборо… сегодня утром… к доктору Ивенсу.

Это известие настолько ошеломило Генри, что он остановился как вкопанный в маленькой, тесной передней.

– Он себя так плохо чувствует? – наконец спросил он.

– Нет. Во всяком случае, не очень уж плохо. Но в последнее время стал немножко беспокоиться.

– О чем?

– О себе. Просто беспокоится – и все тут.

– Быть может, он опасается, что хорошее самочувствие у него ненадолго? – спросил Генри. – Я хочу сказать, боится возврата болезни?

– Пожалуй, да. – Она заговорила медленно, с трудом и в то же время как бы испытывая облегчение оттого, что может излить душу: – Началось все недели две назад. Сначала он забросил свою книгу. А потом все стал вспоминать, как ему было худо, пока мы не встретились. Я старалась, чтоб он об этом не думал: я-то ведь знала, что это вредно для него. Но ничего не получалось: «Если со мной снова случится такое, Кора…» А в прошлый понедельник спустился со своей мансарды и спрашивает: «С кем это ты разговаривала?» Я говорю: «Ни с кем». – «Но я же слышал, я точно слышал, – говорит он. – Ведь не сама же с собой ты разговаривала?» Я сказала: «Конечно нет» – и стала шутить над ним. А он-то не унимается: обшарил все уголки в доме, заглянул во все ящики, не прячется ли где кто. Ну, понятно, никого не оказалось… никогошеньки. Тогда он посмотрел на меня как-то чудно. «Кора, – говорит, – я слышу голоса». Я сказала, что это ему просто померещилось. А сегодня он объявил, что должен ехать к доктору. И не позволил мне сообщить вам об этом. Даже не позволил поехать с ним. Я-то хотела… но только он не позволил. Он сказал, что должен сам о себе заботиться, а не зависеть от других, иначе уж ему никогда не отделаться от своей болезни.

Она замолчала, молчал и Генри, пытаясь примириться с мыслью о крушении своих надежд. Ведь он пришел сюда за помощью, а оказалось, что помощь требуется от него. Вдруг он заметил, что на глазах Коры блестят слезы, и подумал, что между ней и Дэвидом, должно быть, что-то произошло, о чем она не упомянула в своем коротком и сбивчивом рассказе. Он взял ее за локоть:

– Пойдемте погуляем. Свежий воздух нам обоим сейчас не повредит.

Они пошли, как всегда, вдоль мола, и, хотя за это время не обменялись почти ни словом, обоим стало легче на душе. По ту сторону маяка ветер почти не ощущался, вечерний воздух был прозрачен и тих. Легкая дымка скрывала горизонт, и казалось, что море, покрытое легкой рябью и блестящее, как стекло, уходит в бесконечность. Прорезав тишину, нежный, призрачный звук рожка донесся с пробирающейся сквозь туман рыбацкой плоскодонки. Стоя молча рядом с Корой, Генри острее, чем когда-либо, чувствовал, как схожи они друг с другом. Уже у самого домика она с любовью и признательностью посмотрела ему в лицо:

– Ну, где же справедливость? У вас и своих-то забот не оберешься.

– Ничего, как-нибудь выживу. – Он остановился на пороге и нарочито демонстративно посмотрел на часы. – Ну… мне, пожалуй, пора.

– Нет-нет, нельзя вам так уехать, а то я никогда не прощу себе этого. – И настойчиво добавила: – Вы должны зайти и немного перекусить.

Никаких возражений она и слушать не желала, впрочем, Генри и возражал-то не очень настойчиво. Ему самому не хотелось уезжать так рано, да к тому же, когда она предложила перекусить, он почувствовал, что очень голоден. В прихожей Кора решительно закрыла за собой дверь, как бы отрезая для него всякую возможность уйти.

– Подождите в гостиной, а я приготовлю ужин.

– Я лучше сяду в кухне и буду глядеть на вас.

Смотреть на нее было истинным удовольствием, даже на душе стало не так мрачно, хотя то, что Генри услышал о сыне, и было для него тяжким ударом. Ее уверенные, гибкие движения радовали глаз. От Коры исходила какая-то таинственная сила, заставившая его забыть о напряжении последних недель. И вдруг он сказал, сам удивляясь тому, что говорит:

– А знаете, Кора… когда я с вами, я снова чувствую себя молодым.

– Господи Боже мой! – Она улыбнулась ему. – Да вы совсем и не старый! И не похожи-то на старика. Я вот никогда вас стариком не считала… нет… никогда.

Ужин, который она подала, многократно повторяя, что, к сожалению, у нее ничего нет в доме, был самый простой и состоял из яичницы с ветчиной, чая, гренок и компота из ревеня, выращенного в собственном саду. Мальчиком Генри не раз проводил лето в Слидоне, и когда, просидев целый день с удочкой на молу, приходил домой, ему подавали точно такой же ужин. И сейчас, захлестнутый волной воспоминаний, он с аппетитом, как в далекие дни юности, принялся за еду.

Он заставил и Кору разделить с ним трапезу: ему давно была известна ее способность все отдавать другим, ничего не беря себе, и он догадался, что, если бы он не приехал, Кора, безусловно, ограничилась бы черствым на вид пирожком и стаканом молока, которые она поспешно убрала со стола, едва он вошел в кухню. Стремясь немножко отвлечь ее от мрачных мыслей, он старался в разговоре не касаться того, что так тревожило их обоих. Утром он позвонит доктору Ивенсу, а там видно будет. Что же до его собственных проблем, то он слишком ценил этот украденный час отдыха, час бегства в другой мир, чтобы потратить его на размышления о неприятностях. Он даже не стал спрашивать себя, откуда у него появилось это чувство облегчения. Хорошо уже и то, что он хотя бы на время сбросил тот груз, который носил месяцами, забыв о том, что придется снова взвалить его на плечи, едва только он выйдет из этого дома.

Болтая с Корой, Генри заметил на стуле возле окна, где она обычно сидела, раскрытую книгу – «Sartor Resartus»[5] Карлейля. Она проследила за его взглядом и виновато покраснела:

– Я сегодня так и не успела дочитать главу. Дэвид очень рассердится. Глупо, но я не могу заставить себя читать.

Генри изумленно уставился на нее. Неужели Дэвид, стремясь развить ум Коры, заставляет ее читать? Видимо, да, ибо она с грустью продолжила:

– Почему-то мне это не интересно. Я люблю что-нибудь делать, двигаться. Никогда я не стану ученой.

Сердце Пейджа окончательно растаяло.

– У вас бездна здравого смысла, Кора, а это куда важнее. К тому же такая книга кого угодно в тоску вгонит.

Она промолчала, а когда они закончили ужинать, поднялась и разожгла огонь в очаге, где уже лежали дрова.

– До чего же холодные эти мартовские вечера, – сказала она. – А я люблю огонь. С ним уютнее. И запах дыма люблю. Как вспомню те комнатушки, где я раньше жила… ржавые батареи. А вот Дэвид не любит огонь. Он заставляет себя обходиться без тепла. Это тоже его новая причуда.

– Какая причуда?

Она долго молчала, опустив глаза, потом нерешительно, через силу заговорила:

– На него находит такое. Он называет это воздержанием. А по-моему, это зря. Не для того мы родились на свет, чтоб во всем себе отказывать. Если бы он был хоть немного покладистее и смотрел на жизнь проще… нехорошо ведь, когда человек идет против своей природы… и для него нехорошо, да и для меня тоже. – Она замолчала и обеспокоенно взглянула на Генри, словно испугавшись, что сказала слишком много.

Он, конечно, понял, чего она недоговаривает, и почему-то почувствовал острую боль. До сих пор он смотрел на этот брак, только исходя из интересов своего сына. А сейчас он подумал о Коре. И вдруг спросил:

– Вы счастливы, Кора?

– Да, – тихо ответила она. – Если, конечно, Дэвид счастлив. Я делаю для него все, что могу. Но иногда он ведет себя так, точно я ему вовсе не нужна…

– Это у него просто манера такая. Я уверен, что он вас любит.

– Надеюсь, – сказала она.

Снова наступила пауза; нервно проведя рукой по лбу, словно отгоняя непрошеные мысли, Кора нагнулась и помешала поленья.

– Дрова надо бы еще подсушить. Я собираю их на берегу во время прилива. Все-таки экономия… и потом, уж больно мне нравится разыскивать их.

– Вы любите гулять?

Она кивнула:

– Иногда я на много миль ухожу, иду берегом… кругом ни души. Вы бы удивились, если бы я рассказала вам, что я нахожу.

– Что же, например?

– Ни за что не догадаетесь.

– Старый рыбацкий сапог? – попытался он пошутить, желая хоть немножко развеселить ее.

– Нет… К примеру, на этой неделе я нашла корзиночку с яйцами.

– Не может быть, Кора.

– Правда… Должно быть, ее снесло с палубы какого-нибудь корабля.

– И они не были тухлыми?

Лицо ее просветлело. Если бы не грустное выражение глаз, можно было бы подумать, что она вот-вот улыбнется своей тихой, скупой улыбкой.

– Два из них вы съели за ужином. Видите, как хорошо, что они у меня были. И опять спасибо приливу. Иной раз он бывает такой сильный. Все смывает, особенно на нашем северном берегу… решительно все.

Говорила она просто, открыто, так же естественно и свободно, как и двигалась. Пламя, танцевавшее в очаге, отбрасывало языки света в полумрак комнаты, окрашивая в теплые тона ее лицо.

Наступило молчание. Уже много лет Пейдж не знал в своей семье настоящей любви. Дороти – эгоистичная, как большинство молодежи, с жестким, изломанным взглядом на жизнь – мало интересовалась им. С присущим новому поколению легкомыслием и бессердечием она игнорировала его или, в лучшем случае, терпела – до тех пор, пока он безропотно платил за нее в художественную школу, где она, вместе с другими подобными ей девицами, лишь попусту тратила время, испещряя непонятными мазками листы бумаги и делая вид, будто занимается абстрактной живописью. Кто знает, изменится ли она когда-нибудь…

Его теперешние отношения с Алисой тоже, как видно, установились прочно и не сулят ничего нового. Пейдж всегда презирал мужчин, которые утверждают, что жены не ценят и не понимают их. Зная свои недостатки, он делал все для того, чтобы поддерживать с Алисой ровные, дружеские отношения. И вдруг он сейчас словно прозрел и понял, каким неполноценным был их брак, сколько лет он прожил в атмосфере фальши и лжи. Как быстро развеялась его юношеская иллюзия любви! Произошло это во время краткого и безрадостного медового месяца, который они проводили в западной части Шотландии, когда целых две недели непрерывно моросил дождь. Алиса строила из себя оскорбленную добродетель – из-за погоды и прочих обстоятельств – и думала главным образом о том, не телеграфировать ли домой, чтобы ей выслали теплое белье. Супружеские отношения давно превратились для нее если не в пытку, то, как она говорила, в величайшую неприятность. И хотя ее все меньше тянуло к нему, однако собственнический инстинкт в ней все возрастал. Сколько раз Генри приходилось страдать от ее переменчивого нрава, когда она то начинала жалеть себя, то по-детски обижалась; сколько раз приходилось мириться с ее нелепыми затеями, быстро преходящими восторгами и ужасающим отсутствием логики, болезненной страстью к пустякам и полным безразличием к его работе, с припадками необъяснимой раздражительности, портившими нервы ему, да и ей самой.

Как не похожа на нее, думал он, эта высокая, молчаливая молодая женщина, внешне такая уравновешенная и вместе с тем так глубоко чувствующая. Вот она сидит сейчас, глядя на огонь, руки спокойно сложены, хотя в глазах притаилась тревога. Она щедро дарит людям свое участие и словно призывает ответить ей тем же. В ее тихом спокойствии чувствовались доброжелательность и понимание. А жестокая борьба, которую в последнее время вел Генри, возбудила в нем почти болезненное желание быть понятым. Он сознавал, что всему виной – мягкость и слабость его характера, но ничего не мог с собой поделать: он жаждал нежности, жаждал изливать ее и получать. А Кора как раз обладала этим качеством, этим редким и бесценным даром, тем, что так нужно было ему теперь. Наконец Пейдж почувствовал, что пора ехать. Кора молча проводила его до машины. Под холодным небом цвета индиго, усыпанным яркими звездами, на пустынный берег с грохотом набегала волна. Они прислушались к шуму прибоя: удар – медленно шуршат камешки, увлекаемые в море схлынувшей водой. Элдонские холмы в лунном свете казались совсем голубыми. Грудь Коры высоко вздымалась. Внезапно она тихо спросила:

– Вам в самом деле надо ехать?

– Уже поздно, – сказал он.

– Да нет, еще совсем не поздно… когда вы уедете, мне будет очень уж тоскливо.

Внезапно ее охватило волнение. Она вздрогнула, рука ее, все еще державшая его руку, была мягкая и холодная.

– Вы не больны? – спросил Генри. – Пальцы у вас совсем ледяные.

Она загадочно усмехнулась:

– Признак горячего сердца, говорят. Посмотрите, какая ночь! Просто стыдно сидеть в комнате. Не хотите прогуляться по берегу?

– Мы уже гуляли, моя дорогая.

– Да… но сейчас так красиво, светло. – Она говорила запинаясь. – Там, в конце мола, есть маленькая хижина… Рыбаки хранят в ней сети. Я бы показала вам ее. Она пустая… И там совсем сухо… мы могли бы посидеть и поглядеть на волны.

Она как-то странно и взволнованно посмотрела на него, и во взгляде ее был тревожный вопрос. Он покачал головой, и она опустила глаза.

– Право, уже поздно, дорогая Кора… скоро десять. Боюсь, мне пора. Мы пойдем туда как-нибудь в другой раз.

– Пойдем?

– А сейчас постарайтесь приободриться. Все будет хорошо… у вас с Дэвидом… и у всех нас.

Слышала ли она его? Она ничего не ответила. Только сильнее стиснула его руку и прижала к груди, потом сказала:

– Вы хороший… очень. – И добавила: – Приезжайте скорее… Уж пожалуйста.

Эти слова проникли ему в душу. Он нежно поцеловал ее волосы.

Пейдж включил мотор, и, пока машина не отъехала, Кора стояла и глядела на него. Минут пять Генри мчался сквозь прозрачную пелену лунного света, от которого длинная прямая дорога казалась молочной рекой, потом вдруг нажал на тормоза и резко остановил машину.

Мысль о Коре, грустно, одиноко стоявшей у калитки, вдруг пронзила его. Как он мог уехать? Он ведь ничего не сделал, чтобы помочь ей. Им овладело безумное желание повернуть машину назад и успокоить Кору. Но нет, нет, это невозможно, это выходит за рамки разумного, такой поступок может быть неправильно понят. Он может скомпрометировать ее. У него пересохло в горле от усилий, которых стоила ему эта внутренняя борьба: его тянуло назад – пусть только для того, чтобы обменяться с ней хотя бы словом. Он вздохнул и после долгого, мучительного раздумья завел мотор, включил скорость и продолжил свой путь в Хедлстон.

Глава 10

Весь этот вечер миссис Пейдж просидела в библиотеке на Хенли-драйв, тщетно пытаясь развеять тоску одиночества. Ханна была отпущена на всю вторую половину дня, Дороти простудилась и рано легла в постель, а Кэтрин Бард, жена доктора, которую она пригласила выпить после ужина чашечку кофе и сыграть вдвоем в бридж, в последнюю минуту отказалась прийти на том малоубедительном основании, что к ней неожиданно приехала тетушка из Тайнкасла.

Алиса принадлежала к числу тех, кто любит общество и никогда не радуется одиночеству. А потому настроение у нее теперь было отнюдь не веселое. Она считала себя покинутой, всеми забытой и хотела, чтобы, на худой конец, хоть Генри поскорее пришел. И куда это, спрашивала она себя, он запропастился? В последнее время он стал какой-то странный. Она позвонила в редакцию сразу после семи, но его там уже не было. В те дни, когда она отпускала прислугу, он частенько ужинал в клубе. В восемь часов она вызвала по телефону швейцара, но оказалось, что Генри и там нет. Оставалось только одно предположение или, вернее, уверенность – Слидон. Должно быть, он опять там. Право, это уже слишком: при малейшей возможности он бросает ее и мчится в Слидон.

Алиса поправила за спиной подушку и, поскольку с кроссвордом ничего не получалось, в третий раз взялась за вышивание. Но тонкая работа утомляла глаза, да и вообще ей уже надоел этот рисунок, и она решила поручить вышивание Ханне – пусть докончит в свободное время. Стремясь привести в порядок мысли, она начала раскладывать пасьянс. Однако из этого тоже ничего не вышло – она была слишком расстроена, ей стало бесконечно жаль себя, и она, по обыкновению, далеко унеслась мыслью – только не в будущее, а на сей раз в прошлое, которое воображение расцвечивало самыми необычайными красками. Она все еще держала в руках карты, а воспоминания роились вокруг, разворачивая милые ее сердцу картины юности, такой яркой и беззаботной. Как она была счастлива тогда в Бэнксхолме, маленьком имении, которое отец ее купил в Ист-Лотиане и куда они перебрались из Морнингсайда. Там было так тихо и живописно, из дома открывался вид на реку Форт и остров Басс-Рок, и к тому же столица со всеми ее удовольствиями и развлечениями – совсем рядом. У них был широкий круг друзей, и все люди незаурядные. Отец ее и до назначения в Верховный суд Шотландии считался одним из популярнейших адвокатов Эдинбурга. Когда Алисе минуло семнадцать лет, умерла мать, и семья какое-то время была в трауре, но вскоре старшая сестра Роза с успехом стала выполнять роль хозяйки дома. Ах, тогда будущее казалось таким многообещающим. Думала ли она когда-нибудь, что жизнь ее так повернется или что брак ее, от которого она столько ждала, сведется к унылому существованию в провинции, что она станет женой, которой пренебрегают и которую – в этом она уже теперь не сомневалась – ожидает разорение?

Слезы обожгли глаза Алисы, когда в памяти ее всплыла их первая встреча с Генри – такая неожиданная и оказавшаяся такой роковой. В университете, который она посещала вовсе не для того, чтобы получить диплом, а просто потому, что заниматься искусством было принято среди девушек ее круга, Генри был «не их поля ягода» и никак уж не принадлежал к той компании, куда входила она вместе с самыми приятными своими однокурсниками. До чего же было весело, когда в полдень, после лекций, взявшись под руки и треща как сороки, подружки отправлялись на ланч в кафе «Добро пожаловать к Маквитти» на Принсесс-стрит; там они всегда садились за один и тот же круглый столик у окна, который оставляла для них официантка из Перта, с такими волнистыми черными волосами – как же ее звали? – ах да, Лиззи Дьюар, премилая была девушка и знала свое место. А потом Алису всегда ждало что-нибудь интересное и захватывающее. Ни одно значительное событие не обходилось без нее, и она вечно была занята – либо устройством очередных танцев, либо подготовкой собрания Дискуссионного общества совместно с Университетом королевы Маргарет.

Подготавливая одно из таких собраний, она и познакомилась с Генри, застенчивым, тихим, нескладным юношей, на которого никто особенно не обращал внимания, хотя он написал уже одну или две хорошие статьи для студенческого журнала. Эти статьи навели ее на мысль попросить его придумать тему для диспута и подсказать ей несколько идей для вступительной речи – видит Бог, она никогда не строила из себя ученую женщину. Генри с такой готовностью выполнил ее просьбу, что она решила проявить к нему внимание, – так она узнала, что он живет в меблированных комнатах и почти на собственные средства. Тогда она пригласила его в Бэнксхолм.

Затем его стали часто приглашать туда, и каждой раз, когда он приезжал, они много гуляли, например ходили в Галлан, где были площадки для гольфа, не затем, чтобы играть, – Генри вообще не любил игр, – а просто машинально, увлекшись беседой подчас о самых необычных вещах. Порой, когда их застигал дождь, они прятались тут же на площадке и, усевшись рядом, смотрели на противоположный берег Форта. Генри был не из пылких молодых людей, и это ей нравилось: тех, кто дает рукам волю, она терпеть не могла… просто не выносила. А потом они пили горячий чай с пресными лепешками, песочным печеньем и сдобными булочками с изюмом в маленьком кафе под названием «Уголок», уединенно стоявшем за старой мельницей по дороге на Норт-Берик. Генри его очень любил.

Затем они шли домой, и ее отец, вернувшись из Эдинбургского суда или из очередной двух-трехдневной поездки по округе, хлопал Генри по плечу и шутя говорил: «Послушайте, молодой человек, а не пора ли вам признаться, что ваши намерения сугубо бесчестны?» Потом начинались долгие споры о книгах или о политике, в которые отец втягивал Генри, а когда тот уезжал в свою конуру на Белхавен-Кресент, она ловила на себе взгляд отца. «В этом молодом человеке что-то есть, Алиса, – говорил он. – Я бы на твоем месте не упускал его».

И она поверила в Генри, хотя понимала, что это не ее идеал. Однако она считала, что благодаря своим светским знакомствам и возможностям сумеет помочь ему сделать имя. Вот почему, когда старый мистер Пейдж внезапно заболел и Генри пришлось расстаться с университетом и вернуться в Хедлстон, где ему предстояло взять на себя руководство газетой, они перед самым его отъездом обручились. Могло ли ей тогда прийти в голову, что в награду за более чем двадцатилетнюю верность и преданность муж станет пренебрегать ею, а порой и вовсе забывать о ее существовании?!

Алиса уже готова была снова расплакаться, как вдруг услышала, что внизу хлопнула входная дверь. Она едва успела придать лицу спокойное выражение, спрятать карты и взяться за работу, как в комнату вошел Генри.

– Ты еще не спишь? – спросил он, словно это очень удивило его. – А Дороти дома?

– Она уже давно в постели. – Алиса многозначительно посмотрела на часы, стоящие на каминной доске, которые показывали четверть одиннадцатого, и нарочито сдержанно добавила: – Я уже начала беспокоиться за тебя.

– Но разве в редакции тебе не сказали? – Он с усталым видом опустился в кресло и прикрыл рукой глаза от света. – Я был в Слидоне.

– Вот как! – Она решила, что этим все сказано.

– Дэвида не оказалось дома. Он уехал к доктору Ивенсу… Но я не думаю, чтобы это было что-нибудь серьезное. Утром я позвоню в Скарборо. Однако Кора, бедняжка, очень расстроена, и я решил немного побыть с ней.

Алиса сделала несколько быстрых стежков вкривь и вкось. Она почувствовала, что вся кровь бросилась ей в лицо. Так вот, значит, как он провел последние пять часов! Она постаралась, чтобы голос ее звучал ровно:

– Надо сказать, ты был там довольно долго.

– Да, пожалуй. Мы прогулялись по молу, а потом Кора настояла, чтобы я остался поужинать. Она чудесно накормила меня. А после ужина мы сидели у камина и болтали.

Спокойный, почти небрежный тон, каким это было сказано, навел Алису на мысль, что муж что-то утаивает, и она пришла в ярость. С некоторого времени она начала подозревать, что его родственное чувство к Коре переходит границы разумного и допустимого. С той самой минуты, когда эта Кора переступила их порог – воплощенная кротость и покорность, и взгляд такой молящий: полюбите, мол, меня, – он воспылал к ней нежностью, вечно принимал ее сторону, делал ей подарки – словом, баловал без конца. Но сейчас он зашел слишком далеко. Провести весь вечер в коттедже вдвоем с этой женщиной, пренебрегая женой, заставив ее сидеть дома в одиночестве, – да это же скандал! И Алиса решилась. Надо безотлагательно поговорить с ним – выяснить все раз и навсегда и положить этому конец. Но когда она подняла на него глаза, то увидела, что он как-то странно и даже робко смотрит на нее. И прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он сказал:

– Алиса, дорогая… мне надо с тобой кое о чем поговорить… тут одно дело, которое никак не выходит у меня из головы. Уже поздно, но ты ведь потерпишь немножко и выслушаешь то, что я тебе сейчас скажу?

– Что случилось? – невольно вырвалось у нее, и она тотчас забыла про Кору.

– Ты знаешь, – он помедлил, – что когда я купил этот дом, то записал его на твое имя. Мне хотелось, чтобы у тебя была своя собственность. А теперь… боюсь, мне потребуется твоя помощь. Я откладывал это, сколько мог. Я готов был сделать что угодно, лишь бы не просить тебя… но ты понимаешь, каково мне сейчас. Мне нужны наличные деньги. Если ты подпишешь этот документ, я смогу получить приличную сумму по закладной.

Не сводя с нее глаз, он вынул из внутреннего кармана бумагу и разгладил на коленях. На мгновение Алиса потеряла дар речи. Потом такая волна возмущения поднялась в ней, что она едва совладала с собой. Ее затрясло.

– И тебе не стыдно! – воскликнула она. – Да как ты мог до этого додуматься…

Он сидел, подперев опущенную голову рукой.

– Да… пожалуй, стыдно. Мне это очень неприятно.

– Еще бы! Какого бы я ни была о тебе мнения, но вот уж никогда бы не поверила, что ты способен подарить вещь, а потом попросить ее обратно.

– Но, Алиса… – Он наклонился к ней и говорил спокойно и терпеливо, что лишь еще больше распаляло ее. – Ты же понимаешь, в каком я оказался положении.

– Еще бы не понимать! Вот уже сколько месяцев ты ведешь нас к гибели и разорению… отказался от великолепнейшего предложения, ведь мы могли бы навсегда выбраться из этой дыры и жить в свое удовольствие. Но нет, ты упрям и эгоистичен и поступил, конечно, как тебе вздумалось. Даже и сейчас ты упорствуешь: мало того, что ты, можно сказать, находишься при последнем издыхании и накануне банкротства. Тебе хочется лишить всех нас крова и выбросить на улицу.

– Да нет же, Алиса.

– Дом – это единственная ценность, которая у нас осталась. Но ты хочешь отобрать и его, чтобы спустить вместе со всем остальным.

Он глубоко, мучительно вздохнул:

– Тебе, конечно, тяжело, Алиса. Но прошу, постарайся понять меня. Разве человек может допустить, чтобы его запугали и заставили отказаться от того, что ему по праву принадлежит? Я не в силах с этим смириться. И никогда не смирюсь. Даже если потерплю поражение, хотя я все еще верю, что этого не произойдет. Я должен держаться до конца.

– Ну конечно, до конца! – Голос ее дрожал. – А что будет с Дороти и со мной?

Он посмотрел в сторону и ничего не ответил. Потом сказал совсем другим тоном, словно размышляя вслух:

– Даже если случится самое худшее, я всегда сумею обеспечить вас. – И, помолчав немного, добавил: – Я думал, что моя жена посмотрит на это иначе.

– Твоя жена! Да ты только тогда и вспоминаешь, что я твоя жена, когда тебе что-нибудь от меня нужно. Я весь вечер просидела здесь одна, пока ты любезничал с этим ничтожеством в Слидоне.

Он медленно распрямился, точно не вполне понимая, о чем она говорит, потом вдруг резко поднял голову:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не притворяйся, будто не понимаешь. Я видела, как она строит тебе глазки, как пожимает тебе руку, когда ты ей что-нибудь даришь, да и вообще, как она вьется вокруг тебя, точно ты самый замечательный человек на свете.

На его лице появилось испуганное выражение, но он быстро сказал:

– Все это глупости, Алиса. И потом – почему бы ей не любить меня… так же как и мне – ее? Она ведь жена нашего сына.

– Значит, ты этого не отрицаешь?

– И не хочу отрицать. Кора мне очень нравится.

– Иными словами, ты любишь ее.

– Да, если тебе так больше нравится. В конце концов, она же член нашей семьи.

– Нечего сказать, оправдание! – Алиса с трудом дышала, но остановиться уже не могла. – Ребенок и тот бы все это заметил. Неужели ты не понимаешь, что обманываешь самого себя… что ты с каждым днем все больше и больше запутываешься?

Он с мольбой посмотрел на нее:

– Не будем ссориться, Алиса. У нас и без того хватает забот.

– По-твоему, значит, я ссорюсь, когда отстаиваю свое место в семье и пытаюсь спасти тебя от тебя самого. Я знаю, какими бывают мужчины в твоем возрасте…

– Да как ты можешь говорить такое?! – Он весь вспыхнул. – После того как у нас появились дети, ты сама потребовала отдельную комнату, а я всего себя отдал работе… да я никогда ни на одну женщину даже не взглянул. Ты знаешь нравы нашего городка… то, о чем ты говоришь, просто немыслимо.

– Только не для Коры. – Алису начало трясти, она говорила все быстрее и быстрее. – Можешь утверждать, что я отношусь к ней предвзято, что никогда ее не любила, но в ней есть что-то такое… она простая женщина, но я не уверена, что она порядочная женщина. Слишком много в ней чувственности… уж можешь мне поверить: ты же знаешь, что я этого терпеть не могу. Да она любого мужчину опутает, если захочет. И по-моему, она бы с радостью променяла Дэвида на тебя. Да и ты, не сомневаюсь, в глубине души предпочитаешь ее мне.

Пораженный, Генри раскрыл было рот, но сдержался. Алиса даже испугалась, увидев, как больно она его ранила. Он весь побелел, точно она сказала нечто такое, о чем он ни разу прежде не думал, но что теперь никогда уже не выйдет у него из головы. Алиса вдруг почувствовала, что больше не выдержит. Ей захотелось кричать, она понимала, что сейчас на нее «найдет», и хотела только одного – чтобы это поскорее случилось. Веки у нее задергались, щека задрожала от тика. Она почувствовала, что вся леденеет, и не успела подняться с кресла, как каблуки ее забили дробь по полу.

Генри поспешно пересек комнату и нагнулся над женой:

– Не надо, Алиса, пожалуйста… только не так громко… ты разбудишь Дороти.

– О-о… Генри… Генри…

– Успокойся, Алиса… ты же знаешь, как эти припадки плохо отражаются на тебе.

При виде его бледного, встревоженного лица, низко склонившегося над ней, Алиса со свойственной истеричкам переменчивостью ударилась в другую крайность и обвила его шею руками:

– Ну и пусть! Так мне и надо! Я ревнивая, глупая женщина… но я должна была… должна была выговориться… Прости меня, Генри. Я сделаю для тебя все, что ты захочешь… буду работать, буду голодать ради тебя… пройду сквозь огонь и воду… все сделаю. Ты же знаешь, каких мук стоило мне появление на свет наших детей. Ты знаешь, как я страдала, Генри, я ведь такая маленькая. Доктор Бард может рассказать тебе. Как это говорится?.. Я была уже под сенью смерти. И все ради тебя, Генри. С тех пор как я увидела тебя в аудитории профессора Скотта, я поняла, что ты мой избранник. Помнишь «Уголок», Генри, и пшеничные лепешки, и площадку для гольфа в Галлане? Я подпишу эту бумагу. Я так хочу. Хочу. Дай мне ее сейчас же… и перо… скорее… скорее.

– Утром, Алиса. Сейчас… сейчас ты слишком устала.

Волосы у нее растрепались, и казалось, вот-вот начнется новый приступ, но, к счастью, в эту минуту вернулась Ханна и, не теряя времени, даже не сняв пальто, прошла прямо в комнату. С присущими ей предусмотрительностью и спокойной находчивостью она тотчас принесла нюхательную соль и ароматический уксус, затем молча, без всякой суеты помогла Генри успокоить Алису.

– Ну, вот все и в порядке, миссис Пейдж, – наконец сказала она. – Полежите немножко здесь, а потом подниметесь к себе в спальню.

– Спасибо, Ханна. Вы так добры ко мне, – прошептала Алиса. – Вы все так добры ко мне.

И она улыбнулась Генри. В ней произошла полная перемена, она видела все в более мягком свете; наступила реакция, и ей от души хотелось слушаться мужа, выполнить малейшее его желание. Несколько минут она полежала на диване, потом Ханна пошла в кухню подогреть молоко, а она с помощью мужа поднялась к себе наверх. Когда принесли молоко, Алиса была уже в постели. Она с благодарностью выпила его, ее рука все еще немного дрожала, и она чуть не пролила горячую жидкость на недавно вычищенное пуховое одеяло. Потом она проглотила тройную дозу брома, которую дал ей Генри. И когда Ханна ушла, сказала очень спокойно и тихо, чуть не шепотом:

– Дай бумагу, Генри.

Он посмотрел на нее с прежним странным выражением, затем молча вынул бумагу и снял колпачок с вечного пера. Повернувшись на бок и облокотившись на подушку, Алиса поставила свою подпись там, где был сделан крестик карандашом.

– Вот, Генри. Видишь, на что я ради тебя иду? Спокойной ночи, дорогой, и да благословит тебя Бог!

Он выключил свет и ушел, она закрыла глаза. Ей было покойно и легко от сознания, что она выполнила свой долг. И она тут же заснула, думая почему-то о старенькой мисс Таггарт, которая держала кафе «Уголок» по дороге на Норт-Берик и носила брошь из дымчатого кварца в виде чертополоха – национального символа Шотландии.

Глава 11

Несколько недель спустя, 21 июня утром – дню этому суждено было стать памятным, – Леонард Най в начале одиннадцатого вошел в редакцию «Хроники», расположенную в только что выстроенном здании страховой компании. По утрам Най не отличался разговорчивостью, а потому он даже не ответил на приветствие Питера, молодого человека, сидевшего на коммутаторе. Проходя по коридору, Най слышал, как Смит, узнав его по шагам, крикнул в открытую дверь:

– Это вы, Леонард? – Потом громче: – Зайдите ко мне.

Най не обратил ни малейшего внимания на этот взволнованный призыв. Лучше уж в зародыше пресекать все попытки Смита проявить свою власть, хотя он теперь гораздо реже прибегал к этому. Если Смиту нужен советчик или слушатель, которому он мог бы излить все возрастающий поток своих жалоб, пусть сам к нему придет, решил Най. Он прошел на свою половину редакции, в уютный, просторный кабинет, выходящий на Виктория-Гарденс. Здесь стояли удобные кожаные кресла, телевизор и диван. Заказанный в редкую минуту хорошего настроения, диван этот оказался только зряшной тратой денег.

Хотя держался Най сегодня утром с обычной своей небрежной самоуверенностью, в нем чувствовалось какое-то внутреннее напряжение, с каждой минутой усиливавшееся, словно он ждал чего-то. Войдя в кабинет, он сразу направился к своему письменному столу, на ходу снимая замшевые перчатки, и быстро перебрал корреспонденцию, точно предполагал найти что-то особо важное. Письмо в большом конверте со штампом «Контора городского инспектора» и с городской печатью на обратной стороне, по-видимому, и было предметом его поисков. Он быстро схватил конверт и вскрыл ногтем большого пальца. По мере того как он читал вынутую из конверта бумагу, довольная улыбка все шире расплывалась по его лицу.

«Прекрасно», – сказал он себе. Все было так, как он ожидал, вернее, как предполагал. Прочитав письмо еще раз, более медленно, он старательно спрятал его в бумажник, затем закурил сигарету и, глубоко затягиваясь, остановился в задумчивости у окна. Через несколько минут он кивнул, отошел от окна и, сев в кресло, занялся просмотром остальной почты, которая, как видно, не содержала ничего интересного. Покончив с почтой, он взялся за газеты – сначала за «Северный свет», оставив «Хронику» напоследок: формат ее к этому времени уже более или менее определился, и кто-кто, а Най точно знал, что там напечатано. Он только успел дочитать статью Генри о программе предстоящего музыкального сезона в парке, вызвавшую у него ироническую усмешку, как дверь распахнулась и в комнату стремительно вошел Смит.

– Разве вы не слышали, что я звал вас?

– Когда? – спокойно спросил Най. – Вы и в самом деле меня звали?

Смит недоверчиво покосился на своего коллегу, придвинул к себе стул – не мягкое кресло, а жесткий стул – и многозначительно посмотрел на часы-браслет:

– Вы сегодня немножко опоздали, а?

– Вы же знаете, что я не любитель рано вставать. Не тот характер. Что-нибудь новенькое?

– Да, есть кое-что. – Он мрачно помолчал. – Телеграмма от Грили. Он снова приезжает.

– Когда?

– Сегодня. Поезд приходит в Тайнкасл в половине третьего. Придется выслать за ним машину. Конечно, я сам поеду встречать его. Я очень беспокоюсь, Леонард. По-моему, дело наше худо.

Приезд Грили, коммерческого директора треста, – Най не мог этого не признать – никогда не предвещал ничего хорошего: он с поистине собачьим нюхом умел выискивать все промахи в бухгалтерских отчетах и намертво зарезать статьи расходов. Но сейчас его посещение, третье за последние полтора месяца, грозило куда более серьезными последствиями, Най ждал его и знал, что оно повлечет за собой катастрофу.

– И почему только он не летит? – огорчился Смит, сосредоточенно изучая телеграмму, которую держал перед глазами, словно хотел вызубрить наизусть. – До аэродрома куда проще добираться.

– Коммерческий директор никогда в жизни не летал. Он человек осторожный, вроде вас.

– Сейчас не до шуток, Най. Неужели вы не видите, какими серьезными последствиями грозит это нам обоим? Если, конечно, не удастся его переубедить. Мы уже почти исчерпали отпущенные нам средства. Лондон разговаривал со мной вчера очень странно. Когда они отозвали Тингл, я понял, что это плохой признак. А на прошлой неделе в дирекции Сомервилл и вовсе поставил все точки над i. Когда он в марте вызывал нас обоих, нам уже сильно досталось. А на этот раз он такого задал мне жару. Мы должны любой ценой повысить тираж, иначе… Я ужасно волнуюсь.

Най посмотрел на своего коллегу с плохо скрытым презрением. За эти несколько месяцев, прошедших со времени их приезда в Хедлстон, совместная борьба против Пейджа невольно сблизила их. Но они были люди совсем разные, и Смит, с его ограниченностью, пресными методами работы и отсутствием вдохновения, успел глубоко опротиветь Наю. Откровенно говоря, у него уходило немало времени на то, чтобы улаживать разногласия со своим несговорчивым коллегой, его так и подмывало сказать Смиту, что он о нем думает, более того – что он о нем знает. А печальная истина заключалась в том, что карьера Смита была несколько более запятнанной, чем он об этом говорил, и его манера замалчивать некоторые подробности и с напускным смирением похваляться своими достоинствами возмущала такого реалиста, как Най. Он считал Смита олухом, к тому же невероятно нудным. Правда, его убогая честность и тупая самонадеянность подкрепляли обманчивое впечатление, будто перед вами уравновешенный, преуспевающий человек, тогда как на самом деле он покрывался испариной от страха, без конца все путал, твердил, что ничего не получается, и всячески старался приобрести побольше друзей и придать себе больше веса.

– Вас это, кажется, не очень волнует, – проговорил Смит, нарушая молчание.

– Да перестаньте вы, ради бога, ныть! – взорвался Най. – Неужели вы до сих пор не поняли, что я из этого Пейджа дух вышибу! С той минуты, как я увидел этого благородного защитника моральных устоев и британской Конституции, я решил разорить его. Точка. Только я не кричу об этом на всех перекрестках – не мой стиль.

Последовала пауза, затем Смит с самым несчастным видом, продолжая по-прежнему думать о Грили, заметил:

– Интересно, останется ли он на этот раз ночевать? Или уедет обратно в спальном вагоне?

– Не останется.

– А то, может, придется развлекать его. Почему вы так уверены, что он уедет?

– Потому что знаю, – с издевкой заметил Леонард. – Можете не беспокоиться и не водить его на выставку цветов.

Смит с сомнением посмотрел на коллегу, но ничего не сказал, вскоре он встал и направился к двери.

Когда он ушел, Най отодвинул в сторону бумаги и снова погрузился в раздумье. Хотя он приучил себя при всех обстоятельствах держаться небрежно и непринужденно, в случае необходимости он умел с какой-то дьявольской целеустремленностью сосредоточивать свои мысли на чем-то одном. С самого начала он отлично понимал, что вести наступление и быть инициативной силой придется ему: Смит может заниматься финансовой стороной дела, и только. И если оглянуться назад, придуманная Наем реклама была первоклассной. Выход в свет «Хроники» произвел впечатление разорвавшейся бомбы, и Най, усердно трудясь как редактор и фельетонист, сумел, по его собственному выражению, всколыхнуть этот сонный городишко. Но в последние месяцы появились несомненные признаки того, что надо придумать что-нибудь похлеще, если «Хроника» намерена одержать верх над «Светом». И в то время, как Смит упрямо продолжал прежнюю борьбу с Пейджем, надеясь довести противника до полного истощения, Най уже смекнул, что эта война на измор, во всяком случае с их стороны, не может продолжаться вечно. Все сведения, поступавшие из главной редакции, а они подтверждались теперь и внезапным приездом Грили, достаточно ясно указывали, что Сомервилл не станет или не сможет долго вести такую войну. Най действительно располагал конфиденциальными данными о том, что шеф испытывает финансовые затруднения. Нужно было немедленно придумать что-то сногсшибательное, бесповоротно отказаться от стратегии обычной, повседневной борьбы и нанести сокрушительный удар, который раз и навсегда покончит с Пейджем. Итак, уже с марта, сразу после первого вызова к Сомервиллу, мозг Ная усиленно заработал в этом направлении. Дело было нелегкое. Однако Най был довольно ловок на такие штуки и к концу месяца неожиданно набрел на одну идею. Осторожно и умело проверив свою догадку, он теперь уже располагал материалом, который даже с точки зрения человека вполне беспристрастного не мог быть расценен иначе, как верный козырь. И сейчас, перебирая в уме деталь за деталью, Най не видел ничего, что могло бы помешать успеху его затеи. Он не собирался так быстро раскрывать свой план – забавно было бы подержать Смита еще немного в неведении, – но, поскольку им на голову обрушился Грили, придется раскрыть карты.

Примерно через час после их разговора Смит выехал в Тайнкасл на машине. За рулем сидел Фред. Най тотчас отправился завтракать, сказав Питеру, где его искать. В этом провинциальном городишке жизненные удовольствия были, мягко выражаясь, весьма ограниченны. Негде было, например, даже прилично подстричься, а чтобы сделать маникюр, приходилось ездить в Тайнкасл. Зато кухня в гостинице «Красный лев» была вовсе не дурна… и к тому же там имелся на редкость хороший винный погреб. Хотя Леонард очень заботился о своей фигуре и всегда следил за количеством поглощаемых калорий, сегодня он решил не стеснять себя. Работая на Джохема в Париже в 1949 году, он приобрел вкус к тонким блюдам и частенько завтракал в ресторане «Максим» или «Лаперуз». Ну и в Нью-Йорке несколько хвалебных абзацев, умело вкрапленных в статью, обычно давали ему возможность бесплатно обедать в самых лучших ресторанах и ночных кабачках. Сегодня он заказал консервированные моркабские креветки, затем превосходное филе-миньон с зеленым салатом и напоследок – острый зеленый чеширский сыр. С мясом он решил выпить бутылку «Пуйи» 1947 года, с сыром – бокал портвейна «Доуз» и с кофе – бренди.

Мысль, что он заложил мину под Пейджа и скоро взорвет ее, придавала особую пикантность этому отличному обеду. Дело в том, что под элегантной внешностью Ная – одна остроумная женщина, которую он так и не сумел обольстить, назвала его джентльменом наизнанку – таилась недоброжелательность к людям и неутомимая мстительность, качества не столько врожденные, сколько вызванные к жизни условиями, в которых он рос и воспитывался. Дело в том, что Леонард явился на свет без приглашения: это был случайный плод одной из тех связей, якобы основанных на великой духовной общности, какие время от времени возникают в литературном мире. Его, отца Огаста Ньюолла, крупного, тучного мужчину с желтыми зубами, большого щеголя, обожавшего широкополые черные фетровые шляпы, в начале двадцатых годов превозносили до небес за сборничек ультрасовременных стихов «Черный жеребец», который, выражаясь терминами конюшни, мог бы произойти от случки Бодлера[6] с Гертрудой Стайн[7]. Его мать, Шарлотта Най, высокоинтеллектуальная молодая особа с довольно свободными взглядами на жизнь, незадолго перед тем окончившая Гёртон-колледж, твердо верившая в собственный талант и высокомерно презиравшая буржуазные условности, ощутила настоятельную потребность послать новоиспеченной знаменитости тщательно составленное восторженное письмо, которое достигло цели и свело их вместе.

Это была встреча двух родственных душ. Сначала она сидела у ног великого мастера, а потом согревала их в постели. Они завели общее хозяйство. Но у Шарлотты был ужасный характер; к тому же она была недостаточно красива, чтобы накрепко привязать к себе влюбчивого и избалованного вниманием Огаста, который в пору своего кратковременного расцвета частенько без зазрения совести овладевал своими поклонницами тут же, на ближайшей кушетке. Полтора года длилась эта связь, но злой рок привел к зачатию Леонарда – это нарушило согласие родственных душ, и они, взлетев сначала в заоблачные выси эстетического упоения, опустились вскоре в низины взаимных бурных упреков и обвинений; а после рождения Леонарда два разочаровавшихся эгоиста и вовсе возненавидели друг друга.

Сначала Леонард жил с матерью, которая, решив в отместку Огасту посвятить свой талант сцене, получала время от времени небольшие роли в провинциальных труппах. Она нехотя таскала сына, эту обузу, с собой по стране, пока наконец, решив, что мальчик достаточно вырос, не отослала к отцу, который, исчерпав свой поэтический талант, стал к тому времени критиком и с присущей людям этой профессии свирепостью писал рецензии на работы своих современников. С тех пор родители то и дело перебрасывали мальчика друг к другу, и каждый встречал его со скрытой досадой и отсылал обратно с явным облегчением. Наконец отец, решив перебраться за границу, поселил его у тетки, которая имела табачную лавчонку на Фулхэм-роуд и с которой Огаст до того не поддерживал никаких отношений.

Эта добрая женщина не так уж дурно обращалась с ребенком: она даже продолжала кормить его, хотя Огаст все реже присылал более чем скромную сумму на его содержание. Однако сознание, что он никому не нужен, оказало уже свое действие на характер мальчика, который и без того был раздражительным, озлобленным ребенком. Он видел, что никому ничем не обязан, и по мере того как рос, в нем зрело убеждение, легко объяснимое, хотя и весьма циничное: никому нельзя доверять, никогда не следует считаться с другими людьми и, значит, жить надо только для себя. Когда ему исполнился двадцать один год, он, сам не зная почему, вступил на поприще журналистики, а тогда именно эти качества, дополненные природным умом и умением придавать ядовитую окраску своим мыслям, и помогли ему сделать неплохую карьеру.

Пообедав, Леонард почувствовал прилив вдохновения. Теперь он может спокойно встретить то, что его ждет. Поскольку еще не было двух часов, а Смит вернется не раньше трех, он неторопливо направился в бильярдную и продемонстрировал там несколько трудных бортовых карамболей. Маркер Джо предложил ему сыграть партию, но Наю не хотелось втягиваться в игру, и он пообещал Джо прийти вечером. В половине третьего он зашел в телефонную будку и, тщательно прикрыв дверь, вызвал Хедлстон 7034.

– Алло, алло. – Ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем его соединили, затем он заговорил своим самым мягким и вкрадчивым голосом: – Алло, это вы, миссис Харботл? Как поживаете? Прекрасно. Очень рад слышать. Ревматизм?.. Да, конечно… очень неприятная штука. Послушайте, дорогая миссис Харботл, я хочу предупредить вас, что непременно приеду к вам сегодня вечером с двумя джентльменами… да, оба очень милые люди… чтобы закончить наше дельце. Вы меня слышите? Что?.. Боже мой, нисколько это не подло! Наоборот, вы в полном праве так поступить… Но, миссис Харботл, мы ведь обо всем этом уже говорили, перед тем как вы подписали ту бумажку. Вы помните, не так ли? Теперь вы уже не можете отступить, это не шутки. Нам придется тогда разговаривать с вами через юристов. А главное, вам представляется такая возможность! Что?.. Да, конечно, старые друзья – самые верные, но не тогда, когда они вас подводят или обманывают. Ведь они уже столько лет вас дурачат, а теперь вы и вовсе не получите от них ни пенни. Так что договорились… мы приедем. Прекрасно. Нет, пожалуйста, не беспокойтесь насчет чая. Я приеду выпить с вами чая как-нибудь потом, на неделе, и с удовольствием отведаю вашего чудесного пирога, он у вас получается такой вкусный. Отлично… великолепно… до вечера, миссис Харботл.

Выйдя из тесной, душной будки, где ему стоило буквально физических усилий договориться с этой не только несговорчивой и прижимистой, но и глухой как столб пучеглазой рыбой, как он прозвал старуху, Най почувствовал, что ему необходимо выпить еще бренди, чтобы привести себя в норму. Он выпил бренди и отправился в редакцию.

Пришел он как раз вовремя. И не успел сесть за стол, как прибыли Смит и Грили. Коммерческому директору перевалило за пятьдесят, он был необычайно высокий и необычайно тощий, с длинным, узким, холодным лицом. При виде его у Ная всегда появлялось ощущение, будто Грили только что извлекли из могилы. Впрочем, хотя он и походил на мертвеца, но на чинного и благопристойного, словно его обряжал для погребения почтенный представитель похоронного бюро. Все увлечения Грили и те были связаны с загробной жизнью: во время отпуска он ездил по развалинам, обследовал катакомбы, а прошлым летом даже производил раскопки в пещерах Южной Италии. Несмотря на теплую погоду, на нем было пальто, которое он, изгибаясь всем телом, осторожно снял, предварительно положив в наружные карманы по перчатке, подбитой байкой. Он был, по обыкновению, в темном костюме и жестком крахмальном гладстоновском воротничке, над которым заметно выдавался, точно вставленный в горло, острый кадык, при каждом глотке двигавшийся вверх и вниз. Но, несмотря на нелепую внешность и несколько эксцентричные манеры, Грили обладал острым умом юриста и был довольно известным адвокатом еще до того, как Сомервиллу удалось переманить его к себе.

– А у вас, видимо, не нашлось времени поехать с мистером Смитом на вокзал? – укоризненно глядя на Ная, заметил Грили.

– Надо же было кому-то остаться на защите форта, – пояснил Най.

Совещание началось с просмотра бухгалтерских книг и отчетов о прибылях от продажи газеты за прошлый месяц. Най сидел и наблюдал за двумя экспертами, изучавшими цифры. По мере того как острые, точно у скелета, пальцы Грили перелистывали документы, лицо его вытягивалось, постепенно приобретая то самое выражение, какое бывает у адвоката, готовящегося выступить в роли обвинителя. Наконец он снял очки в роговой оправе и откинулся на спинку кресла:

– Цифры более чем обескураживающие. Даже хуже, чем я ожидал.

– Мы значительно сократили производственный персонал, – промямлил Смит, – и снизили накладные расходы. Вот если бы они наконец приступили к этому проекту по застройке Атли-Мур! Вы же знаете, мы так рассчитывали, что это увеличит приток читателей. Но работы все откладываются и откладываются… Ей-богу, я в этом нисколько не повинен!

– К черту Атли! Вы теряете даже тех читателей, которых уже приобрели. Следовательно, они переходят к Пейджу.

Смит заранее подготовился к этому упреку и теперь начал многословно объяснять, чего они уже сумели добиться, подчеркивая, с какими трудностями им пришлось сталкиваться, и обещая в самом ближайшем будущем выправить положение. Грили дал ему высказаться до конца отчасти потому, что был расположен к Смиту, а отчасти потому, что хотел его выслушать и взвесить все обстоятельства. Затем, двигая челюстями, словно тщательно прожевывая каждое слово, сказал:

– Из той суммы, которая была выделена на эту злосчастную затею, осталось меньше десяти тысяч фунтов. Если считать, что доходы и расходы будут держаться на нынешнем уровне, я полагаю, что эта сумма уйдет у вас меньше чем за полтора месяца. И что, позвольте вас спросить, будете вы тогда делать?

– Мы, естественно, надеемся… мы ведь почти у цели… словом… мы рассчитываем, что нам дадут новые фонды.

Грили энергично покачал головой:

– Мне очень жаль вас, Смит, я знаю, вы хороший и добросовестный работник, но я не осмелюсь посоветовать мистеру Сомервиллу выделить вам дополнительные средства. С моей точки зрения, расходы по этой затее придется списать в убыток, если, вопреки ожиданиям, не подвернется нечто такое, что в корне изменит дело. – Подняв глаза, он заметил, что Най в упор смотрит на него, и недовольным тоном, каким обычно с ним разговаривал, добавил: – Возможно, мистер Най что-нибудь предложит.

– Вообще-то говоря, – сказал Най, – я действительно могу кое-что предложить.

Он не торопясь закурил сигарету. Он не позволит запугать себя этому Грили, который хотя и часто посещал обеды в Высшей юридической корпорации и заседал в коллегии королевских адвокатов, но, по его, Ная, мнению, был скупердяй и сухарь, пытавшийся урезать ему содержание, когда он был в Америке; больше того – однажды Най даже видел, как Грили менял шестипенсовую монету у киоска на Паддингтонском вокзале, чтобы дать носильщику три пенни на чай. Однако сейчас у Ная не было ни малейшего желания озлоблять его. И потому, призвав на помощь весь свой такт и благоразумие, он начал:

– Мне кажется, вы оба смотрите на дело несколько односторонне. Вы до того увлеклись своими цифрами, издержками и процентами, что ничего, кроме них, не видите. Начать выпускать «Хронику» было не так-то легко: этот парень Пейдж оказался куда сильнее, чем мы предполагали, и, несмотря на уйму первоклассной рекламы, над которой, кстати говоря, я немало потрудился, мы потеряли изрядную сумму и не сумели расчистить себе поле деятельности. На это вы сейчас и обращаете прежде всего внимание. Так вот, мистер Грили, пока вы в главной редакции ломали руки, наблюдая за нами, я изучал другую сторону дела. Прежде всего я начал выяснять то, что мне было не совсем понятно. Должен сказать вам, что Пейдж терял капитал так же неотвратимо, как и мы. За последние два месяца он прилагал отчаянные усилия, чтобы добыть побольше денег. Пять недель назад он был в банке и просил о займе. Ему отказали. Он пошел к председателю правления и все равно получил отказ. Что происходит дальше? Он стал выжимать деньги, откуда только мог. Счета сыпались на него со всех сторон, и вот он заложил дом, сдал свою страховку, продал коллекцию фарфора, занял несколько сот фунтов у своего помощника и по договоренности с некоторыми старыми служащими даже уменьшил им жалованье на двадцать процентов. Однако это еще вовсе не означает, что он находится на последнем издыхании и не может доставить нам никаких неприятностей. В то же время это свидетельствует о том, что он в очень тяжелом положении и что достаточно одного последнего удара, чтобы прикончить его.

Грили вначале слушал довольно спокойно, но сейчас он нетерпеливо заерзал от любопытства.

– Если в том, что вы говорите, и есть доля истины, то ведь такое положение может тянуться до бесконечности. Да и откуда, если пользоваться вашей терминологией, может последовать этот удар, который прикончит его?

Най наклонился к нему и заговорил медленно и обстоятельно. Хотя он и очень не любил коммерческого директора, но теперь важно было убедить его и заручиться его поддержкой.

– Здание редакции «Северного света» принадлежит Пейджу. Но ему не принадлежит типография. Она была собственностью некоего мистера Харботла, близкого друга отца Пейджа, и сейчас принадлежит вдове этого Харботла. Многие годы «Свет» арендовал это помещение по более или менее сходной цене на основе ежегодно возобновляемого давнего дружеского соглашения – у меня здесь лежит фотокопия арендного договора.

Грили слушал с напряженным вниманием, но настороженно: Най вступил на знакомую ему территорию. Что же до Смита, тот даже рот приоткрыл, словно загипнотизированный.

– Я разузнал об этом больше месяца назад, и, должен вам сказать, это было не просто. Что же я предпринял? Ничего. Мне не хотелось сразу приниматься за миссис Харботл. Но примерно в начале июня через посредство Балмера – того типа, который перешел к нам от Пейджа, – я сумел познакомиться со старухой. Подладиться к ней было нелегко, я пил с ней чай и как бы случайно заводил разговор об аренде, доказывая, что она изрядно теряет на такой низкой арендной плате, и, немало потрудившись, подвел ее к мысли продать типографию… нам. Теперь можете себе представить, в каком положении окажется Пейдж, которому и без того очень туго приходится, если в один прекрасный день он вдруг обнаружит, что ему негде печатать свою газету!

– Какую чушь вы порете! – воскликнул Грили. – Покажите-ка мне копию арендного договора.

Най вынул документ и молча стал ждать, пока Грили просмотрит его. А тот вскоре снял очки и презрительно фыркнул:

– Этот документ составлен на год и по всем правилам. До возобновления договора еще целых четыре месяца. И даже если предположить, что правила аренды не применимы к зданиям, занятым под предприятия, владелец обязан предоставить арендатору отсрочку на три месяца после окончания срока действия договора и только тогда может порвать его. Таким образом, у Пейджа еще целых семь месяцев впереди. Ваша идея ничего не стоит.

– Подождите минутку, – сказал Най. – Тут есть одно маленькое обстоятельство, связанное с законом о фабричных предприятиях от тысяча девятьсот первого года.

На лице Грили, как и ожидал Най, появилось удивление, и, помолчав, коммерческий директор спросил:

– Так что же?

– Я уже говорил вам, что типография находится в старом здании. Действительно старом. Я внимательнейшим образом обследовал его, можете принять мои слова на веру. Здание это по трем пунктам не соответствует положениям закона о фабричных помещениях. Во-первых, площадь окон не составляет десяти процентов по отношению к площади пола. Во-вторых, в здании нет двух отдельных выходов на случай пожара. В-третьих, стены и потолки за последние четырнадцать месяцев ни разу не белили. Теперь, – поспешно продолжал Най, боясь, что Грили перебьет его, – купив типографию, мы, владельцы, обязаны немедленно проделать необходимые работы и привести здание в соответствие с требованиями закона. Мы идем к городскому инженеру, которому я уже пригрозил, что отдам его под суд за такой недосмотр, и он немедленно объявляет, что состояние здания является угрожающим. Он обязан это сделать и сделает. Таков закон. До тех пор пока мы не произведем требуемых переделок – а мы их начнем, когда нам заблагорассудится, – типография будет закрыта. Таким образом, «Северный свет» окажется на улице, а перед Пейджем встанет непосильная задача отыскать новое помещение для типографии и перебросить туда свои машины – словом, он будет разорен.

Воцарилось молчание. Смит глубоко и судорожно вздохнул.

– Вот это да, – сказал он. – На этот раз вы нашли выход. Все законно, не придерешься.

Грили вопросительно смотрел на Ная. Несмотря на весь свой скептицизм, он был поражен, но не хотел этого показывать.

– Пейдж может найти другое помещение… вывезти туда машины.

– Без гроша в кармане… и весь в долгах?

– Нет, нет! – рьяно запротестовал Смит. – Ему уже никогда не выпустить своей газеты, никогда.

– Но это не очень этично.

– Зато вполне законно. Больше того, – с самым невинным видом добавил Най, – именно мы будем стоять на позициях закона.

Грили неодобрительно покачал головой, но все-таки, поглаживая подбородок, продолжал обдумывать предложение; он думал также и об инструкциях, которые дал ему Сомервилл перед отъездом в Хедлстон.

– Можете вы подсчитать, во сколько приблизительно обойдется нам ремонт?

– Примерно в полторы тысячи фунтов, возможно даже меньше. И потом помещение будет совсем как новенькое, нам останется только въехать.

Новая пауза. Грили проницательно смотрел на Ная:

– А сколько эта особа просит за свою собственность?

Най спокойно выдержал его взгляд. Ответ у него был готов.

– Я, естественно, справился у незаинтересованного лица. Названная им сумма была чуть меньше четырех тысяч фунтов. Миссис Харботл согласилась на три с половиной тысячи. И она готова сегодня подписать акт о продаже.

И снова Грили, подергав шеей, принялся тщательно взвешивать все за и против. Он был одним из первых вдохновителей плана покупки «Северного света», и не в его интересах было, чтобы эта затея провалилась. Слегка откашлявшись, он произнес:

– Не могу сказать, чтобы я полностью одобрял ваше предложение, хотя, если все обстоит так, как вы говорите, против него вроде бы нет законных возражений и оно представляется крайне заманчивым. – Лицо его исказила улыбка, похожая на гримасу: казалось, что улыбнулся мертвец. Он встал с кресла. – Я не беру на себя никакой ответственности за ваши последующие действия, но при данных условиях, мне кажется, стоит вплотную заняться этим.

Он с размеренной медлительностью надел пальто и перчатки и первым вышел из комнаты. Направляясь вслед за ним к двери, Смит незаметно схватил руку Ная своей потной рукой и изо всех сил сжал ее.

– Ты спас нас, Лео, – хрипло прошептал он. – Клянусь богом, у тебя есть голова на плечах!

Най поспешно отвел глаза и резко выдернул руку.

Глава 12

Утром 1 июля Пейдж пришел в редакцию раньше обычного. День обещал быть погожим и жарким – в последнее время было нестерпимо душно и лишь изредка перепадали короткие теплые дожди. Первым побуждением Пейджа, мгновенным и невольным, было взглянуть на цифру дохода. Он удовлетворенно перевел дух. В продаже газеты наметился неуклонный рост – правда, вчера разошлось всего девятьсот экземпляров, но все же с прошлого месяца дела явно пошли на лад, и это ободряло и поддерживало его. Затеплилась трепетная надежда: сомнений быть не может – рост налицо. Если ему удастся продержаться еще немного – он спасен.

Однако никто лучше его не знал, насколько это трудно. Последний месяц был сплошным кошмаром. И как только он все вынес? Несмотря на строжайшую экономию, а ведь ему все время приходилось считать каждый грош и всячески изворачиваться, чтобы оттянуть платежи по всевозрастающим требованиям, перебиваться с помощью обещаний, отсрочек и ссылок на доброе имя фирмы, все больше и больше опираться на поддержку преданного Мейтленда, он почти дошел до предела. «Какое невыносимое мучение, – с болью подумал он, и сердце у него защемило, – эти вечные переходы от надежды к неуверенности!»

Мисс Моффат еще не появлялась: он слышал, как она снимает шляпу и пальто в соседней комнате. Не дожидаясь ее, Генри взял со стола нераспечатанную почту, отбросил в сторону те письма, в которых не могло быть ничего иного, кроме счетов, вскрыл толстый конверт со штемпелем Манчестера – и весь съежился, точно его ударили ножом в сердце. Письмо было от Северной компании бумажных и целлюлозных фабрик, которая на протяжении последних двадцати лет поставляла «Северному свету» бумагу. Компания выражала сожаление, что заказ от 25 июня не может быть выполнен.

Пейдж все еще сидел, уставившись на письмо, когда в кабинет вошла мисс Моффат. Так уж было заведено, что именно она, узнав у Фенвика, сколько нужно бумаги, каждый месяц посылала на фабрику заказы, а через неделю они получали требуемое. Не глядя на нее, Генри сказал:

– Свяжитесь с мистером Спенсером из Северной компании.

– Я уже пыталась это сделать вчера вечером, когда узнала, что наш заказ все еще не прибыл… Мне сказали, что его нет.

– Нет? Спенсер что же, в отпуске?

– Не думаю.

Это было сказано таким тоном, что Генри резко поднял голову:

– Соедините меня с ним.

Через несколько минут его соединили с Манчестером. Выяснилось, что Спенсера нигде не могут найти, и Генри вынужден был разговаривать со старшим клерком, который хотя и делал вид, будто ничего не знает, однако, вопреки логике, утверждал, что заказ не может быть выполнен.

Генри положил трубку, он был очень встревожен. Бумага… Он должен раздобыть бумагу… В противном случае газета не сможет выйти. Мисс Моффат была еще здесь: постукивая карандашом по блокноту со стенографическими записями и стараясь не глядеть на Пейджа, она с решимостью мученицы ждала, что будет дальше. Напряжение последних месяцев сказалось и на ней: она похудела, высохла и выглядела еще более непривлекательно, чем всегда. Хотя работала она с прежней энергией и поистине героической преданностью, характер у нее заметно ухудшился, а в отношении к Пейджу появилось столько критицизма, что по временам оно казалось просто враждебным.

– Вы, конечно, понимаете, что они хотят получить причитающиеся им деньги, – наставительно заявила она, словно напоминая ему об элементарной истине.

– Когда мы платили им?

– В конце апреля. Они уже писали нам несколько раз. Сумма довольно большая.

– Сколько?

– Я ведь дала вам точную цифру на прошлой неделе.

– Знаю. Но не могу же я все запомнить.

– Тысяча девятьсот шестьдесят пять фунтов десять шиллингов. Достать накладные?

– Не надо.

В свою банковскую книжку Пейдж мог не заглядывать: он и без того знал, что на счету «Северного света» лежит ровно 709 фунтов 5 пенсов. Кроме того, он задержал жалованье наборщикам за неделю и целых две недели не платил разносчикам. Пул и Льюис сказали, что могут обойтись пока без жалованья, а Мейтленд не только не получал ни пенса за последние четыре месяца, но еще и сам дал чек на двести фунтов.

– Узнайте у Фенвика, сколько у нас осталось бумаги.

Мисс Моффат вышла из кабинета и почти тотчас вернулась.

– Только на восемь дней. Не больше. Мы исчерпали почти все запасы.

– Быть не может. Почему же мне не сказали об этом?

– Вы велели максимально сократить все расходы… не держать больше трехнедельного запаса материалов. Поэтому у нас и осталось так мало.

Это соответствовало действительности: Генри вынужден был отдать такое распоряжение, потому что у него совсем не было наличных денег. Он до боли закусил губу, стараясь подавить готовый вырваться стон, и принялся ломать голову над тем, как быть дальше. Хотя ограничения в производстве бумаги давно отошли в прошлое благодаря соглашению между предпринимателями, добывать ее все же было не так-то легко. Даже если бы у Генри и были деньги, потребовались бы недели, чтобы установить связь с другой фирмой. Придется самому ехать к Спенсеру.

– Посмотрите, когда уходит ближайший поезд на Манчестер.

– Как же вы уедете? Сегодня к вам придет представитель типографских рабочих по поводу задержки с выплатой им жалованья.

– Постарайтесь под каким-нибудь предлогом отложить эту встречу… по крайней мере до будущей недели.

– Но он может снять рабочих.

– Он этого не сделает, если вы скажете, что я с ним встречусь в понедельник.

– А что изменится к понедельнику? – резко спросила она.

Генри стоило больших усилий не прикрикнуть на нее.

– Пожалуйста, дайте мне расписание поездов.

Утренний экспресс уже ушел, и поскольку до вечера других скорых поездов не было, Пейджу пришлось довольствоваться местным поездом. В половине второго, после поистине бесконечного, томительного переезда, он прибыл в Манчестер и направился прямо на фабрику, находившуюся на Роуз-стрит.

Здесь его почти все знали и обычно проводили прямо в кабинет управляющего. Сегодня его попросили подождать в комнате, где выставлены образцы. Добрых четверть часа просидел он там, прежде чем дверь кабинета открылась и появился Спенсер.

– Я надеялся, что вы не приедете, Генри.

– Что все это значит?..

– Постарайтесь успокоиться. Давайте присядем.

Он взял стул и сел у стола рядом с Пейджем. Спенсер был грузный мужчина в том возрасте, когда люди уже подумывают об уходе в отставку, некрасивый, с размеренными движениями и медлительной речью, – казалось, он с трудом подыскивает нужные слова. Выражение лица у него было озабоченное и несколько растерянное.

– Я пытался избежать разговора с вами. Поэтому-то я и велел не пускать вас наверх.

– Но почему?

Спенсер стряхнул со стола несуществующую пылинку.

– Такому человеку, как я, трудно говорить об этом такому человеку, как вы, Генри. Вы все-таки хотите, чтобы я сказал?

– Я знаю, что немного задержал оплату счетов. – Пейдж покраснел. – Но ведь мое имя еще кое-что значит. Вот уже добрых полгода вы отпускаете мне бумагу в кредит.

– Сейчас положение несколько изменилось.

– Не понимаю в чем. Вы же отлично знаете, что получите свои деньги.

– Получим ли?

Генри почувствовал, как от такого оскорбления кровь горячей волной бросилась ему в голову.

– Я признаю, что сейчас мы испытываем некоторые затруднения, но это временно, дела наши снова пошли на поправку. Вы должны дать нам отсрочку. Ведь мы же одни из самых старых ваших клиентов.

– Мы это учитываем. И не меньше вас огорчены, что обстоятельства складываются таким образом. Но в нынешние тяжелые времена бизнес остается бизнесом. А правила правилами. По соглашению, которое существует у нас с другими поставщиками бумаги, мы не можем отпускать ее предприятию, которое задолжало нам. Таково указание совета директоров, и я не могу нарушить его. Обсуждать это бесполезно, Генри, вопрос решен, и решен окончательно.

Пейдж молча смотрел на него, пытаясь справиться с волнением и привести в порядок мысли.

Но не мог. Наконец он сказал:

– Мне необходима бумага. Столько, чтобы я мог продержаться, пока не расплачусь с вами. Где мне ее взять?

– Право, не знаю, – пожал плечами Спенсер. – Хотя, сами понимаете, мне очень хотелось бы вам помочь. – С минуту он подумал, затем неуверенно сказал: – Есть тут два места в городе, где можно попытать счастье. Это у маклеров. Я дам вам к ним записку. – Достав из жилетного кармана огрызок карандаша, он написал две фамилии и адреса. – Мне очень жаль, что дело приняло такой оборот. Надеюсь, мы останемся друзьями.

Спенсер встал и протянул руку. Пейдж распрощался с ним и вышел на улицу. Так начался день, который не снился Генри даже в кошмарах. Разговор со Спенсером привел его в состояние необычайного волнения, возраставшего с каждым часом. Все его прежние заботы отошли на задний план и казались теперь сущими пустяками по сравнению с одним неумолимым фактом: если ему не удастся достать бумагу, «Северный свет» через десять дней перестанет существовать. Мозг неотступно сверлила только одна мысль: найти, найти немедленно столько бумаги, чтобы избежать катастрофы. Все остальное можно будет уладить позже. В том лихорадочном состоянии, в каком он находился, все прочие беды казались далекими и призрачными.

Главное – обеспечить себя бумагой.

Он отправился по первому адресу, который дал ему Спенсер, куда-то очень далеко, на восточную окраину города, и обнаружил там вполне почтенную торговую фирму. На его несчастье, они еще в начале прошлой недели распродали все свои запасы бумаги и ничего определенного не могли обещать. Тогда он помчался по второму адресу и после долгих блужданий наконец разыскал большой полуразрушенный склад на Хассокс-лейн. Одного взгляда на этот сарай и на его владельца было достаточно, чтобы понять, что здесь пахнет черным рынком. Зато у этого субъекта была бумага, а все остальное сейчас, при такой крайности, не имело значения. После бесконечной торговли о цене и посещения посреднического банка, откуда Генри позвонил по телефону Холдену и попросил выслать заверенный чек на шестьсот пятьдесят фунтов, они договорились, что через два дня ему будет доставлено двенадцать тонн газетной бумаги.

Было около трех часов, когда Генри уладил дело и, поскольку такси поблизости не оказалось, чуть не бегом помчался на вокзал, чтобы успеть на экспресс, отходивший в три десять. Поезд уже тронулся, Генри на ходу вскочил в вагон и, с трудом переводя дух, тяжело опустился на сиденье в уголке одного из купе.

Он страшно устал от всех этих бесконечных унижений, но зато сделал все, что нужно. Он снял шляпу, вытер пот со лба и попытался успокоиться. Несколько минут он чувствовал себя прилично, потом началось что-то неладное. Он перестал задыхаться, но неожиданно появилось сильное головокружение, а в левой руке – какая-то непонятная боль, отдававшаяся в безымянном пальце и мизинце. Боль была острой и ноющей, как зубная. Сначала он подумал, что, видно, неловко повернул плечом и у него началась невралгия, но, поскольку головокружение усилилось, а в сердце начались перебои, он понял, что лихорадочная беготня по городу не прошла для него даром. Он инстинктивно стал шарить по карманам, ища нитроглицерин, но, по-видимому, утром, торопясь на вокзал, забыл взять его с собой. Оставалось лишь откинуться на спинку дивана, прикрыть глаза и постараться не привлекать к себе внимания других пассажиров, которые уже с любопытством стали поглядывать на него.

Кое-как он добрался до Хедлстона, а там, выйдя из вагона на свежий воздух, почувствовал себя лучше. Он взял такси и поехал в редакцию. Надо сообщить, что с бумагой все в порядке. И потом, решил он, стоит проглотить две-три пилюли – и ему сразу станет лучше. Осторожно поднявшись по ступенькам подъезда, он вошел в здание и открыл дверь в свой кабинет. Там сидела мисс Моффат и растерянно перебирала что-то на столе.

– Попросите мистера Мейтленда зайти ко мне. – Поскольку мисс Моффат не двинулась с места, он добавил: – Я уладил вопрос с бумагой.

Она медленно повернулась к нему, и на лице ее было такое странное выражение, что он разом осекся.

– Могли бы не утруждать себя.

– Что это значит?

– Если бы вы утром просмотрели всю почту, то увидели бы вот это. – Она с мрачным, осуждающим видом подошла к его столу, протянула ему письмо и, не дождавшись, пока он прочтет его, продолжала своим бесстрастным, уничтожающим тоном: – Они купили типографию и добились того, что ее опечатали. Мы не сможем работать в ней по крайней мере три месяца: свет, вода, электричество – все отключено. У дверей стоит полицейский. Это конец.

Потребовалось немало времени, чтобы новость дошла до затуманенного усталостью сознания Генри. А когда он наконец понял, снова началось головокружение. Все вещи в комнате по-прежнему стояли на своих местах, только он как-то странно закружился и рухнул в бездну, точно волчок, который крутился, крутился и наконец упал.

Глава 13

Когда Пейдж пришел в себя, то обнаружил, что лежит на полу, воротничок у него расстегнут и, по каким-то непонятным соображениям, известным только ей одной, мисс Моффат приложила ему ко лбу мокрую тряпку. Оба окна распахнуты, а подле него, опустившись на колено, стоит Мейтленд и обмахивает его «Северным светом».

– Ну вот вы и пришли в себя, – сказал Малкольм. – Только не волнуйтесь.

– О господи! – прошептал Генри. – Надо же быть таким идиотом!

Он злился на себя за слабость, и это чувство лишь усилилось, когда он узнал, что мисс Моффат вызвала по телефону доктора Барда.

– Не надо было этого делать, – сказал он садясь и, словно в знак протеста, начал завязывать галстук и приводить в порядок костюм.

Мисс Моффат хотела было возразить, но только сурово поджала губы. Доктор появился в тот момент, когда Генри с помощью Мейтленда перебирался в кресло. Бард бесшумно вошел в кабинет, кивнул Мейтленду и мисс Моффат и, молча пододвинув стул, взял Генри за руку. Считая пульс, он глядел на Пейджа с такой поистине академической отрешенностью, что казался похожим скорее на профессора высшей математики, чем на врача.

– Это все жара виновата, – заметил Генри, смущенный молчанием доктора.

– Да, сегодня довольно жарко.

– Я был в Манчестере, немножко переутомился… только и всего. – Он не мог заставить себя открыть Барду причину своего обморока.

– Да, конечно.

Бард продолжал считать пульс, лишь время от времени поглядывая на Мейтленда, который с озабоченным видом стоял в стороне.

– Я отвезу тебя домой, – наконец сказал он. – А по дороге заедем ко мне.

В машине Генри молчал, весь уйдя в свои мысли. Непродолжительный обморок несколько притупил остроту неожиданного и страшного удара, нанесенного ему «Хроникой». Сейчас его мозг работал ясно и четко, и Генри уже знал, что надо делать. Испытания, которые он перенес в последние месяцы, ожесточили Пейджа, закалили его мягкий характер, сделали непреклонным. Он принял решение, и кровь застучала у него в висках от усилий, которых ему это стоило.

Привезя Пейджа к себе в кабинет, Бард заставил его лечь на кушетку. Хотя Бард не любил укладывать больных в постель и не суетился возле них с тревожным видом, как это делают модные врачи, однако у него была лучшая практика в Хедлстоне и он старательно придерживался новейших методов лечения. Он измерил Пейджу давление и, пока тот лежал, то и дело поглядывая на часы и с трудом удерживаясь, чтобы не вскочить, подкатил к кушетке электрическую аппаратуру на колесиках с вертикально установленным записывающим механизмом.

– Нельзя ли сегодня без этого? – заметил Генри. – Прослушай меня и отпусти.

– Я все-таки попросил бы не перечить мне, хотя бы во имя нашей старой дружбы.

Генри пришлось подчиниться, и, приложив несколько маленьких металлических дисков к его груди и левому запястью, Бард включил аппарат, с которым эти диски были соединены. Затем, вынув из аппарата ленту с нанесенными на нее ломаными линиями, доктор подошел к окну и долго ее рассматривал.

– Генри, – сказал он, возвращаясь к Пейджу и присаживаясь на край кушетки, – ты помнишь, что я говорил тебе, когда ты дежурил во время воздушных налетов?

– Да… помню.

– Тогда ты не хотел меня слушать. А теперь придется. Я требую, чтобы ты немедленно перестал работать и уехал отдыхать по крайней мере месяца на полтора.

– Может быть, но только попозже.

– Я настаиваю на этом.

– Я очень ценю все, что ты для меня делаешь, Эд, но сейчас просто не могу.

Последовала пауза, затем Бард серьезно сказал:

– Выслушай меня, Генри. Твое сердце требует особого внимания. Если ты будешь следить за ним, ты, наверное, переживешь меня. Если же нет… – Он сделал легкий, но весьма выразительный жест.

– Но ведь я стараюсь быть осторожным.

– Тебе так кажется, только ты ошибаешься. Внешне ты, может быть, и спокоен, но каждый нерв у тебя натянут как струна. Вот уже несколько месяцев ты живешь в обстановке невероятного напряжения. А для тебя это равносильно самоубийству. – Он понизил голос и продолжал, как бы взывая к его здравому смыслу: – Человек благоразумный знает, когда надо остановиться. Я твой врач и лучший друг, и я заявляю: тебе не по силам продолжать эту борьбу. В таких условиях сдаться – вовсе не значит признать себя побежденным. Вспомни, что говорил старик Сократ: «Сдаться, когда нет другого выхода, еще не означает признать себя побежденным». Уметь вовремя отказаться от борьбы – это тоже своего рода победа.

– Ты предлагаешь мне самый легкий выход из положения?

– В твоих же собственных интересах…

– Нет, Эд, – сказал Генри. – Мне нельзя сейчас выйти из игры.

Снова наступило молчание, нарушаемое лишь шумом, доносившимся с улицы.

– Ну что же, если хочешь убить себя – продолжай. – Бард спокойно отошел от кушетки, разбил стеклянную ампулу и принялся наполнять маленький шприц. – А пока я введу тебе это болеутоляющее. Затем ты поедешь прямо домой и ляжешь в постель.

Бард сделал укол, Генри встал и начал одеваться. Мрачное предсказание Барда не очень расстроило его – мысли были заняты совсем другим, и, кроме того, он всегда считал, что Эд – человек слишком уж осторожный. Но ему вовсе не хотелось, чтобы доктор подумал, будто он пренебрегает его советами.

– Я постараюсь работать поменьше, – сказал он, – через неделю-другую. – Потом каким-то странным тоном добавил: – А может быть, и раньше.

– Очень было бы хорошо. – Бард слегка приподнял брови. – Пациент ты плохой, но малый, в общем, славный. Загляни ко мне завтра: я начну делать тебе уколы дикумерола. А если почувствуешь себя плохо, – он протянул Пейджу коробочку с обернутыми в вату ампулами, – раздави одну из них и понюхай.

Он вызвал по телефону такси, усадил Генри в машину и велел шоферу ехать на Хенли-драйв. Пейдж подождал, пока машина не свернула на Виктория-стрит в направлении его дома, но, когда они миновали светофор на перекрестке у Парк-стрит, попросил шофера повернуть направо и везти его в редакцию. Он чувствовал себя вполне прилично, даже лучше, чем все последние недели. Голова стала ясная, боль в руке прошла, он больше не задыхался и, должно быть, после укола, который сделал ему Бард, преисполнился удивительного спокойствия, а мозг его заработал четче. Казалось, положение «Северного света» было таково, что хуже некуда: газета находится накануне краха – со всех сторон наседают кредиторы, на фонды наложен арест, жалованье не выплачивается, бумагу можно добыть только за наличные деньги, представитель профсоюза ставит ультиматум: «Продавайте предприятие или платите», а теперь еще и типографию закрыли. Но Генри не намерен ехать домой, никоим образом. Он посмотрел на часы – еще нет пяти. Времени впереди больше чем достаточно.

Он расплатился с шофером и спокойно, без всякого напряжения поднялся по лестнице. За его столом сидел Мейтленд и, погрузившись в мрачные думы, рассеянно чертил что-то в блокноте. Увидев Генри, он вздрогнул.

– Что случилось? – В глазах его промелькнули удивление и тревога. – Зачем вы вернулись?

– Выпускать газету.

Некрасивое красное лицо Малкольма стало белым как мел. Он решил, что Пейдж сошел с ума. С грохотом отодвинув кресло, он подошел к Генри:

– Послушайте, Генри. У вас был тяжелый день. Вам надо отдохнуть.

– Не сейчас, – сказал Генри.

Мейтленд еще больше перепугался. С нескрываемым беспокойством он воскликнул:

– Но послушайте! Вы же знаете, что машины стоят. Мы не можем напечатать ни строчки.

– Это ничего не значит. Да не смотрите вы на меня так, ради бога! Неужели вы не знаете, что за сто восемьдесят восемь лет не было такого дня, когда бы «Северный свет» не поступил в продажу! Даже во время Наполеоновских войн Джеймс Пейдж умудрялся выпускать крошечные бюллетенчики на олеографе. И до тех пор, пока я жив и пока у меня в кармане есть хотя бы два медяка, я любым способом буду выпускать газету.

– Любым способом? – словно эхо, повторил Мейтленд. – Ничего не понимаю.

– Мы размножим газету вручную. Текст переведем на восковку и отпечатаем на стеклографе у себя в редакции.

Лицо Мейтленда заметно просветлело, он уже не считал Генри сумасшедшим, хотя и продолжал с сомнением поглядывать на него.

– С восковки вы получите лишь восемьсот экземпляров, и притом последние двести будут наверняка слепые.

– А мы изготовим несколько восковок. Сократим размер газеты до минимума. Если шесть машинисток будут работать всю ночь напролет, мы к утру будем иметь пять тысяч экземпляров газеты-листка. Хватит разглагольствовать, давайте приступать к делу. Велите мисс Моффат позвонить в бюро мисс Реншоу, чтобы она прислала нам всех свободных машинисток с машинками. Мы заплатим им за сверхурочные полторы ставки. Принесите мне материал с телетайпа. И скажите Фенвику, Пулу и этому мальчику Льюису, что я прошу их немедленно прийти ко мне.

Четверть часа спустя Пейдж уже сидел за своим столом без пиджака, спокойный, с ясной головой, но в состоянии восторженного возбуждения, а Фенвик, Пул и Боб Льюис стояли вокруг, готовясь диктовать материал для сокращенной газеты. У мисс Моффат отобрали стул, и она принесла себе вращающуюся табуретку. Мейтленд сидел рядом с Генри, потирая подбородок, – в глазах его теплилась надежда.

– Мы расскажем всему городу, что эти разбойники сделали с нами.

– Нет, ни слова, Малкольм. Газета будет говорить сама за себя. И вся страна услышит об этом. – Буйный, неодолимый порыв овладел Генри; возможно, в ту минуту он действительно был немножко не в своем уме. – И она заговорит так громко, что, быть может, навсегда заткнет глотку «Хронике». Им, конечно, представляется, что они – великие умники, но, помяните мои слова, на этот раз они здорово просчитались. – Он обернулся к мисс Моффат, которая смотрела на него, словно на привидение. – Мы дадим крупными буквами заголовок: «СЕВЕРНЫЙ СВЕТ», а ниже: «Все новости, какие мы могли напечатать».

Глава 14

На следующее утро, проведя после завтрака обычное совещание на кухне, миссис Пейдж отправилась в город. Несмотря на многократные уговоры Ханны, твердившей, что нечего жалеть себя, настроение у Алисы было неважное не столько из-за того, что она страшилась грозившей ей нищеты, сколько от грустного ощущения, что общество отвернулось от нее.

На прошлой неделе леди Уэллсби устраивала большой прием, но ни она, ни Генри не были приглашены. Это было для Алисы горькой пилюлей, ведь она всегда так гордилась своей особо нежной дружбой с Элинор Уэллсби, и могло быть зловещим предвестником того, что ее отношения с Кэтрин Бард и другими знакомыми тоже ухудшатся. Теперь уже Алисе начало казаться, что даже торговцы стали менее почтительны с ней. Мистер Скейд, мясник, был с ней весьма нелюбезен в прошлую субботу, когда, забыв заказать окорок, она попросила срочно прислать его на квартиру. Поэтому Алиса не очень склонна была разгуливать по шумным улицам, однако надо же как-то развлечься, и она решила сходить к своей портнихе, мисс Дженни Робинсон, которая переделывала ей серое муаровое платье – то самое, что она купила в «Дженнерсе», когда прошлой весной гостила у своей сестры в Эдинбурге, и, как сказала Ханне, терпеть не могла из-за сборок на рукавах.

Пока она шла по Парк-роуд, ничего примечательного не произошло, но неподалеку от центра города внимание ее вдруг привлекло необычное зрелище. У газетного киоска на площади Виктории собралась большая толпа; оживленно переговариваясь и теснясь у прилавка, люди нарасхват покупали какой-то бюллетень.

Любопытство Алисы было возбуждено. Она встала в очередь и не без труда получила наконец листок, оказавшийся маленькой газетой, напечатанной вручную. Только тут она увидела название: «СЕВЕРНЫЙ СВЕТ». Сначала она ничего не могла понять: должно быть, это какая-то реклама, решила она; потом в ее смятенном уме мелькнула мысль, страшная, как удар ножом. Да ведь это же их газета! Она вздрогнула от ужаса. Неуверенно сделав несколько шагов вперед, она, как испуганная курица, закружилась на месте, потом остановилась и, сказав себе: «Нет, это выше моих сил», – решила не идти к мисс Робинсон. Она повернула назад и, избегая людных улиц, пошла домой, повторяя про себя: «Это конец».

Тем временем толпа возле газетного киоска не убывала, и Арчибальд Уэллсби, стоя у окна своего кабинета, из которого виден был угол площади, задумчиво созерцал необычную картину. Он считал, что никто в городе лучше его не может угадать, в какую сторону подует ветер, однако то, как было принято появление отпечатанного на стеклографе «Северного света», поразило даже его. Когда он, по обыкновению, совершал утренний обход фабрики, во всех цехах только и говорили об этом событии. Все были возмущены. Управляющий Холлидей, сопровождавший его во время обхода, сказал, что «Хроника» не имела права опечатывать типографию «Северного света». Стыд и позор, что старую хедлстонскую газету поставили к стенке какие-то чужаки! Джим Дэвис, его главный мастер, детина шести футов ростом, капитан и полузащитник команды, выступавшей на международных состязаниях за «Пятнадцатую лигу регби», важная персона и всеобщий любимец, с чьим мнением считался даже Уэллсби, открыто заявил от имени всех:

– Это грязный трюк, сэр Арчи. И как раз когда у Пейджа дела пошли на лад и он начал одерживать над ними верх. Тут что-то надо бы сделать, только боюсь, никто и пальцем не шевельнет.

Эти замечания, особенно многозначительная и небезынтересная фраза о том, что «дела у Пейджа пошли на лад», все еще вертелись в мозгу Уэллсби, когда он задумчиво стоял у окна, раскуривая свою первую в этот день сигару. Его лично все это не очень волновало, однако было тут одно обстоятельство, которое привлекло его внимание, как человека проницательного и умеющего из всего извлечь выгоду. Его тщеславие – а оно было немалое – нашептывало ему, что он – первый человек в городе. Когда он вручал кубки на местных спортивных состязаниях или выдавал призы в средней школе, троекратное «ура» в честь сэра Арчи отдавалось сладостной музыкой в его ушах, равно как смех и аплодисменты, которыми награждали его, когда он, с сигарой в одной руке и бутылкой портвейна в другой, произносил одну из своих знаменитых речей на ежегодном банкете «Благородного ордена верных северян». Частенько, возвращаясь после такого события домой в своем «даймлере», где можно было так уютно укутать ноги меховой полостью, он весело говорил жене, которая, пожалуй, была наименее восторженной из всех его слушателей: «А знаешь, Элли, твой муж – самый популярный человек в Хедлстоне». И вот сейчас, прищурившись, словно для того, чтобы лучше разглядеть открывавшуюся перед ним перспективу, он со всей ясностью увидел, какая это для него возможность еще больше возвыситься в глазах общественного мнения, не упуская главной цели: попутно принести пользу и себе. Выдать из своего кармана заем в десять, пятнадцать да, пожалуй, и в двадцать тысяч фунтов ему ровно ничего не стоит. Зато Пейджа и «Северный свет» это может спасти. Новость распространится по городу со скоростью степного пожара. Ей-богу, его превознесут до небес за то, что он вовремя пришел на помощь, выступив как поборник справедливости и честности и поддержав правое дело и престиж Хедлстона. Кроме того, весьма логично размышлял далее сэр Арчи, это еще окупится сторицей, когда он выдвинет свою кандидатуру в парламент. Хотя Пейдж не такой человек, которого можно заранее связать какими-либо обещаниями, но он безусловно поддержит его на следующих выборах. Все-таки на Генри можно положиться, чего отнюдь нельзя сказать об этом типе Нае – тот, пожалуй, слишком хитер и не внушает доверия. Человек быстрых решений, Уэллсби несколько секунд отчаянно попыхивал сигарой – признак большого умственного напряжения, – затем, нажав на зуммер, вызвал секретаря.

– Соедините меня с «Северным светом». – Но поскольку секретарь не уходил, ожидая дальнейших приказаний, новая мысль родилась в мозгу Уэллсби: – Нет… сначала я поговорю с леди Уэллсби.

Тем временем миссис Пейдж вернулась домой; от уныния, с каким она утром пустилась в путь, не осталось и следа. Такие переходы были у нее нередки, ибо настроение ее менялось самым удивительным образом. Причиной тому была мысль, что постигшее их несчастье приключилось не по ее вине. Она прошла в библиотеку и, черпая силы в растущем сознании своей правоты, решила во что бы то ни стало быть спокойной, выдержанной, уравновешенной. Эту беду навлек на них Генри, а она с самого начала предупреждала его, но он не обращал внимания на ее предупреждения, и вот теперь – результат налицо. Позволив себе последнюю поблажку в виде трагической улыбки, она вдруг перешла на просторечие своих родных мест, что с ней иногда случалось, когда она разговаривала сама с собой: «Ну-с, моя красавица, не видать вам теперь Гавайских островов, как своих ушей. И прием ваш в честь открытия филармонического сезона тоже тю-тю». Затем, собравшись с духом, Алиса начала думать, как же быть дальше. Она не отвернется от Генри, все-таки она была ему хорошей женой, а если на этот раз и не удержится от упреков, то по крайней мере постарается смягчить их проявлением участия. Алиса уже строила планы, какие жертвы она принесет, чтобы поддержать семью и восстановить ее честь. Само собой разумеется, прежде всего придется продать драгоценности, которых у нее, правда, не так уж много, ибо Генри никогда не стремился приобретать их, да и она сама не любила ярких украшений – не в пример Элинор Уэллсби. Но все же то немногое, что у нее есть, не даст им умереть с голоду.

Однако она может сделать больше, гораздо больше, и чем сильнее разыгрывалось ее воображение, тем увлекательнее были открывавшиеся перед ней перспективы. Разве не может она завести магазин и продавать свое вышивание или, скажем, открыть кафе-кондитерскую, где в спокойной и изысканной обстановке будет собираться каждый вечер избранная публика? Подумав немного, она решила назвать кафе «Цветок лаванды» и уже видела себя и Дороти в очаровательных форменных платьях того оттенка, какой им больше всего к лицу. Но тут ей на ум пришла новая блестящая идея: она вспомнила про чудесные пшеничные лепешки, которые Роза так хорошо пекла в Бэнксхолме и которые, конечно, могут составить гордость нового заведения. Она напишет Розе, своей милой Розе, и попросит прислать рецепт… сегодня же напишет… Но мысли о сестре и о родном доме перенесли Алису из будущего в прошлое. Мечты, рожденные фантазией и возникавшие порой от какого-нибудь слова, запаха, далекого крика, слабого перезвона колоколов, звуков рояля в тихий воскресный полдень, овладели ею сейчас и мгновенно нахлынули волной грустных воспоминаний. Они уводили ее все дальше и дальше в детство: вот она стоит в большой темной кухне, наполненной ароматом свежих лепешек, вот берет одну из них, еще горячую, с золотистой корочкой и, весело смеясь, бежит во двор, к качелям за кустами. Она явственно слышит, как скрипят качели, как цокают по аллее копыта отцовского пони, запряженного в двуколку, как блеют овцы далеко на Чевиотских холмах, как пронзительно кричит торговка рыбой, проходя со своей тяжелой корзиной по дорожке за живой изгородью: «Свежее филе… совсем свежее, сегодняшнее… свежая рыбка из Форта…» Раздался стук в дверь, и вошла Ханна.

– Вы будете завтракать, миссис Пейдж?

Алиса сразу пришла в себя, снова очутилась в Хедлстоне и, вернувшись к взятой на себя роли спасительницы семейства, спокойно сказала:

– Дайте мне поджаренного хлеба с сыром и стакан молока.

– Больше ничего?

– Нет, благодарю вас, Ханна.

«Знает», – подумала Алиса, когда Ханна ушла, и решила, что старая шотландка только больше станет уважать ее – и за воздержание, и за этот первый шаг к экономии. Однако, когда поджаренный хлеб с сыром прибыл на подносе, порция оказалась более чем изрядной, и Алиса с удовольствием принялась за еду. Вообще, это было одно из ее любимых блюд, и Ханна, возможно, еще и для того, чтобы подбодрить Алису в ее воздержании, приготовила его на славу. Алиса съела все до последней крошки, затем поднялась к себе наверх, намереваясь, по обыкновению, отдохнуть.

К своему удивлению, она заснула и проснулась уже после трех от телефонного звонка. Она взяла трубку и тотчас узнала голос леди Уэллсби.

– Алиса, дорогая, это вы? Говорит Элинор Уэллсби. Алиса, мы хотим, чтобы вы с Генри пришли к нам пообедать в четверг. Нет, никаких гостей у нас не будет, просто уютненько посидим вчетвером. Договорились?

Пораженная и еще не вполне проснувшаяся, Алиса не верила собственным ушам. Она только смогла произнести:

– Да… да… по-моему, мы свободны.

– Прекрасно, значит, мы вас ждем. Только сегодня утром Арчи говорил, что мы давно вас не видели…

– Да, в самом деле, – не утерпела Алиса. – Признаюсь, я немножко обиделась, когда на прошлой неделе не получила приглашения к вам на вечер.

– Ах, моя дорогая, была такая скучища! К тому же мы знаем, как занят сейчас Генри, да и вы, я уверена, вряд ли смогли бы прийти. Но сейчас мы хотим видеть вас обоих. Какой необыкновенный человек ваш муж… Он буквально взбудоражил весь город. Так ждем вас в четверг. И приходите пораньше.

Кровь горячей волной прихлынула к лицу Алисы, когда она положила трубку на место. Ее уважают, несмотря на всю глубину постигшего их несчастья, и уважают за ее личные качества. То, что из всех ее друзей именно Элинор Уэллсби в такую трагическую минуту проявила к ней внимание, было самым большим комплиментом, какой она когда-либо получала.

Она причесалась, посмотрела на себя в зеркало и спустилась вниз, куда Ханна принесла ей чашку крепкого чая и несколько сухариков.

– Прикажете сегодня приготовить баранину, миссис Пейдж?

И снова Алиса почувствовала участие, но сдержалась и не откликнулась на него. Она велела Ханне, как всегда, поджарить окорок. В конце концов, он уже куплен, а кто знает, что будет у них на обед завтра?

День медленно клонился к вечеру. Подкрепившись долгим отдыхом и чаем, Алиса решила чем-нибудь заняться. Генри еще не вернулся, и она целый день не имела от него вестей. В ожидании его она решила написать письмо сестре, чтобы не только попросить рецепт приготовления лепешек, но и сообщить о постигшем ее несчастье. Она села к бюро, вынула листок почтовой бумаги и, подумав немного, начала изливать душу:

Дорогая Роза!

Случилось нечто совершенно ужасное…

Шум подъехавшей машины прервал ход ее мыслей. Не успела она поднять голову, как услышала звук отпираемой ключом двери. А через несколько секунд появился и сам Генри. К этому времени Алиса успела обдумать, что скажет ему – и не столько зло, сколько печально, – но, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он уже подошел к ней, поцеловал и взял за руку. Он был очень бледен – лишь на щеках горел яркий лихорадочный румянец.

– Алиса, – без всякого вступления начал он, словно не в силах сдержаться, – я снова обрел веру в порядочность, здравомыслие и исконную доброту людей.

Услышав такое начало, она широко раскрыла глаза: в минуты волнения Генри любил выражаться высокопарно, но сейчас она уж никак этого не ожидала. А то, что он сказал дальше, и вовсе повергло ее в изумление.

– Сегодня утром банк, или, если угодно, Уэллсби, так как это идет из его кармана, дал мне заем. И сумму куда бо́льшую, чем я ожидал. А знаешь подо что? Под доброе имя «Северного света».

– Ничего не понимаю, – пролепетала она, обеспокоенная его возбужденным видом. – Я же видела этот жалкий листок.

– Этот самый листок как раз и сделал все, моя дорогая. – Он говорил теперь более спокойно, стараясь держать себя в руках, и все же еще никогда в жизни она не видела его таким взволнованным. – То, что мы, несмотря ни на что, из последних сил продолжали выпускать газету, заставило наконец людей прозреть. Сегодня в редакции все утро звонил телефон, и нас буквально засыпали телеграммами. В вечернем номере «Эха Тайнкасла» напечатана изумительная передовица… А завтра будет опубликована другая – в «Манчестерском курьере». – И он улыбнулся впервые за много недель. – Даже священники и те в последнюю минуту решили поддержать нас. Глимор позвонил мне и сказал, что посвящает нам свою воскресную проповедь на тему: «Да будет свет…»

– Но, Генри, – еще не убежденная всем этим, возразила она, – как же вы сможете выпускать газету?

– До понедельника будем выпускать ее вручную… Это тоже принесет свою пользу. – Он снова улыбнулся. – Том Гурли сказал мне, что любители-коллекционеры платят ему за номер по полкроны. Он скоро просто разбогатеет. А с понедельника мы снова начнем ее печатать. Майор Ситон отдал в наше распоряжение здание арсенала – на любой срок, сколько нам понадобится; завтра мы перевозим туда машины. Пул с Льюисом, да и все остальные, даже Хедли, горят нетерпением взяться за дело.

– Но, Генри, не можешь же ты вечно выпускать газету в арсенале?

– Конечно нет. Это временная мера, пока мы не подыщем постоянного помещения. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что еще до конца года мы вернемся в прежнее здание. Неужели ты не понимаешь, как это ударило по «Хронике»? Они купили типографию, а договор-то на аренду по-прежнему в моих руках. По закону они обязаны произвести переоборудование в течение трех месяцев. А к концу этого срока, если я еще что-нибудь донимаю, они будут разорены и с радостью продадут типографию кому угодно. Говорю тебе, Алиса, никогда в жизни я еще не был так счастлив. Я расплатился с Северной компанией бумажных и целлюлозных фабрик, выдал жалованье рабочим и оплатил все счета. Слава богу, я выпутался из беды, и если ты еще немного потерпишь, то наш дом скоро снова будет записан на твое имя.

– Ты в самом деле думаешь… – недоверчиво начала она, все еще боясь поверить теперь, когда она почти примирилась с мыслью о крахе, в эту внезапную перемену.

– Я могу лишь сказать, Алиса, что питаю самые радужные надежды… и полон глубочайшей благодарности. А сейчас, – он устало приложил руку ко лбу, – мне надо ехать в арсенал. В шесть часов у меня назначена там встреча с Ситоном. Но мне непременно хотелось заехать и сообщить тебе приятные новости.

– Если все действительно так хорошо, Генри, – и она вопросительно поглядела на него, – то, может быть, мы сумеем открыть и филармонический сезон в этом году?

– Конечно. Я, безусловно, опять займусь концертами. Лучшей рекламы и не придумаешь, а кроме того, мы и сами получим удовольствие.

– В таком случае… Я, значит, как всегда, смогу устроить прием?

Он весело рассмеялся и погладил ее по щеке:

– Конечно, дорогая, и даже непременно. Ты же знаешь, мне так приятно доставить тебе удовольствие. Тут даже поговаривают о том, чтобы устроить в мою честь обед. Это тебя тоже должно порадовать.

Когда он ушел, Алиса долго сидела молча, обдумывая случившееся. Затем, покачав головой, словно признавая, что есть вещи, недоступные ее пониманию, она медленно разорвала начатое письмо и, взяв другой листок бумаги, написала:

Дорогая Роза!

Случилось нечто совершенно необычайное…

Часть вторая

Глава 1

Леонард поставил на место кий и выглянул из окна бильярдной: шел дождь, улица, окаймленная мокрыми деревьями, была почти пуста. Маркер Джо остановился рядом с ним, вертя в пальцах кубик зеленого мела.

– До чего же сыро на дворе, – сказал он. – Могли бы сыграть еще по сотне, мистер Най.

Но Наю уже не хотелось играть – не было настроения, да и стол стоял так криво, что шары проложили дорожку и неизменно катились в одну и ту же угловую лузу. На улице, в сером свете дня, несколько рабочих, забившись под брезентовый навес, пили чай у огня, пылавшего в железной печурке. Казалось, они только и делали, что пили чай, который один из них кипятил в огромном чайнике. Они разворошили мостовую еще две недели назад, но вырытая ими яма по-прежнему продолжала зиять, а вокруг грудами лежали камни, на которых стояли фонари «летучая мышь».

Зрелище этого стоического равнодушия в другое время позабавило бы Ная, но сейчас лишь еще больше обозлило его. Вот в такую примерно яму попали и они со Смитом – с той только разницей, что чай из их чайника быстро и неотвратимо вытекал. «Ну и пусть все катится к черту!» – подумал Най. Взяв на вешалке макинтош и зонт, он вышел из гостиницы и направился в редакцию: ничего другого делать не оставалось. Последний месяц они выпускали «Хронику» уже по инерции: тираж ее упал до двадцати шести тысяч, тогда как «Северный свет» расходился в семидесяти тысячах экземпляров, почти достигнув своего обычного уровня. Наю было совершенно ясно, что им никогда уже не догнать Пейджа. Большинство их служащих вернулись в Лондон, а они со Смитом еще оставались здесь, пытаясь сохранить видимость нормальной работы в несбыточной надежде на то, что, быть может, кто-нибудь купит газету. Они уже пробовали продать ее тому же Рикаби, но он и слышать об этом не хотел. В дирекции кому-то пришла в голову блестящая мысль попытаться спасти хотя бы какие-нибудь крохи: только, по мнению Ная, никакой надежды на это не было, да и не могло быть. Смит продолжал изображать бурную деятельность, но она становилась все более бесцельной и лихорадочной – он выдохся и сам понимал это. При таких темпах падения тиража Сомервилл не долго будет с ними нянчиться, и Най со дня на день ожидал, что их обоих выгонят с треском.

Он усиленно убеждал себя, что для него это не такая уж страшная беда: все-таки он не какой-нибудь средний корреспондентишка, который со всех ног кидается выполнять любое приказание хозяина, получает гроши и почти не имеет надежды когда-либо выбиться в люди. На Флит-стрит знали его умение давать нужный материал, и хотя иной раз, быть может, и приходится срезать угол – чего тут огорчаться, если это позволяет прийти к цели раньше других. Он знал, что не лишен ума, таланта, индивидуальности, что пишет легко и живо. Без особого труда он выучил французский и немецкий, свободно разговаривал на этих языках. Он неплохо разбирался в современном искусстве и мог не хуже иных знатоков написать бойкую статью о Пикассо, Бюффе или Мондриане. Имел он представление и о музыке и, хотя ни разу в жизни не взял ни одного урока, мог сесть за рояль и сыграть что угодно по слуху. Неплохо сражался в теннис, а на бильярде мог в любое время забить сотню шаров. При желании он умел нравиться, и, стоило ему захотеть, лишь немногие – будь то мужчина или женщина – способны были противостоять его обаянию: он, что называется, умел влезть в душу. Работая у Джохема иностранным корреспондентом в Европе, он блестяще показал себя в зарисовках из жизни международной аристократии в Антибе и Довиле – и все благодаря своей способности проникать в такие места, как пляж Иден-Рок и отель «Нормандия», и чувствовать себя как дома там, где любого другого корреспондента уже давно вышвырнули бы за дверь. Вот тогда-то он впервые и проявил свое удивительное умение исказить любое интервью и так преподнести слова своих жертв, что они оказывались героями скандальчика, щекотавшего нервы читателей. А до чего же забавны были их жалкие письма с протестами, которые неизменно помещались где-нибудь в самом незаметном уголке газеты! Время от времени он шутки ради выступал с громовой статьей против какой-нибудь модной книги: надергав из контекста несколько фраз, он умудрялся настолько извратить замысел автора, что тот представал перед читателем либо мерзавцем, либо кретином. Позже, уже работая на Сомервилла, в период довольно натянутых отношений между Англией и США, он с успехом использовал эти свои способности в еженедельных обзорах из Нью-Йорка и так превозносил американское процветание, что еще больше разжигал чувство горечи, владевшее тогда англичанами. Поэтому Най был уверен, что и сейчас сумеет получить назначение в Америку, пожалуй, от Мигхилла и, кстати, избежит этой чертовой английской зимы. А не то, если повезет, может, удастся договориться, чтобы его послали на кинофестиваль в Канн… Над этим, пожалуй, стоит поразмыслить; он завязал немало всяких связей на Ривьере, где – не без гордости вспоминал он – ему довелось интервьюировать всех знаменитостей, начиная с сестер Габор и кончая Ага-ханом. Кто-кто, а уж он-то побывал во всяких передрягах, знает дело и всегда сумеет добыть себе теплое местечко.

Однако, несмотря на все усилия поднять свой престиж в собственных глазах, гордость Ная была уязвлена тем, что на этот раз он провалился, а главное – что верх над ним одержал такой человек, как Пейдж. С первой их встречи неприязнь Ная к владельцу «Света» непрерывно росла, а сейчас и вовсе превратилась в ненависть. Конечно, с яростью говорил он себе, если бы Смит так не церемонился, они бы в два счета одолели этого типа. Правда, идея покупки типографии, которую он подал, бумерангом ударила по ним самим – при одной этой мысли Най взвивался от злости, – и все же в принципе она была правильной. В борьбе не должно быть полумер. Тут уж надо не колеблясь ставить на карту все. А Смит никогда на это не соглашался. В конечном счете ему же больше всех и попадет. Он вообразил, что без труда добьется успеха, возлагал на успех большие надежды, думал, что это вернет ему жену, а теперь просто смешно смотреть, как он скис. За последние недели от его важного вида не осталось и следа, и, хотя он продолжал метаться в поисках выхода, достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что он сел в галошу. Раздумывая над всем этим, Най дошел до Милмаркета. Перед старой ратушей на щите висела афиша, оповещавшая о концерте – первом из серии филармонических концертов, устраиваемых Пейджем для восстановления колокольни Святого Марка. Концерт был назначен на воскресенье, 15 сентября. Хотя Най и решил про себя, что музыканты и певцы, которых откопал Пейдж, – мелкота, второсортный сброд, однако это мало способствовало его успокоению. Он круто повернулся и, пересекая площадь, увидел Пейджа, спускавшегося со ступенек здания, где помещалась редакция «Северного света». В последнее время Най старался не сталкиваться с ним: уже один вид этого человека был ему более чем неприятен. Рядом с Пейджем шла какая-то молодая женщина. И, надо сказать, красотка: высокая, аппетитная, но не слишком пышная – словом, как раз в меру.

Даже на таком расстоянии видно было, что в ней что-то есть. На секунду Най оказался сбит с толку – кто же она такая? – но тут из подъезда вышел сын Пейджа (Най раза два видел его: этакий высокий, длинноволосый тип, смахивающий на поэта), и женщина с улыбкой взяла его под руку. Никто из них не заметил Леонарда – он не хотел попадаться на глаза и лишь исподтишка наблюдал за ними, повернувшись вполоборота к витрине какого-то магазина, чтобы закурить. Они сели в старенькую машину Пейджа – «воксхолл» пятилетней давности, маленькую и старомодную: Най и в ней узрел какую-то нарочитую скромность.

Когда Най прибыл в редакцию, Смит, как он и предполагал, с видом занятого человека сидел за письменным столом. На самом же деле он просто строчил письмо своей Минни – Най догадался об этом по тому, с какой поспешностью Смит сунул письмо под блокнот при его появлении. За последнее время Смит до того похудел, что это бросалось в глаза: точно голодные вороны ободрали с его костей все мясо.

– Есть что-нибудь новенькое? – спросил Най, бросаясь с размаху в кресло.

– Ровно ничего.

Это прозвучало почти трагично, хотя в голосе Смита все еще чувствовалась слабая надежда. Най обозлился: ему захотелось столкнуть Смита лбом с неумолимой действительностью…

– Что слышно от многоуважаемого Вернона?

– Ничего. – Смит несколько раз высморкался; он опять простудился. – Как бы то ни было, лучше никаких вестей, чем плохие. Вот если бы…

– …что-нибудь подвернулось, – докончил Най, передразнивая его.

Смит покраснел.

– Твоя блестящая идея не очень-то нам помогла. Откровенно говоря, попросту сели на мель.

– А откуда я мог догадаться, что Пейдж вздумает выпускать этот чертов листок? От такого ханжи чего угодно можно ждать. Ей-богу, – вскипел вдруг Най, – до сих пор не забуду первую встречу с ним, когда он обрушился на нас с проповедью о священной миссии печати. Вот уж терпеть не могу этих слащавых сеятелей добра! Подумаешь, благородная душа, решил создать на земле Утопию с помощью какого-то паршивого листка. Мне кажется, я знаю человеческую натуру. А газетное дело и вовсе изучил вдоль и поперек. Это такой же чертов бизнес, как и любой другой, и главное здесь – деньги и власть. Чтобы добиться этого, нужен большой тираж. А чтобы был тираж, надо давать читателям то, что они хотят читать. А что они хотят читать?.. Во всяком случае – большинство? Им подавай что-нибудь этакое, со смаком – разврат, скандал или сенсацию. Старик Джохем в полной мере доказал это, доведя свой «Воскресный вестник» до семи миллионов экземпляров, и все благодаря пространным судебным отчетам и всяким разоблачениям. Так зачем же поднимать из-за этого шум? Люди есть люди. Я лично не вижу ничего страшного в том, что человек развлекается, – пусть себе веселится, пока водородная бомба не прихлопнула нас всех. Мир все равно летит в тартарары, и никакие Пейджи и сеятели добра не спасут его.

Смит молча выслушал эту диатрибу и сказал:

– Можешь говорить что угодно, но я лично ничего не имею против Пейджа. Он славный человек.

– Даже очень, – с горечью заметил Най. – Я только что повстречался с ним. Он отлично выглядит… настоящий благодетель рода человеческого. – Он затушил сигарету. – С ним был и сынок. И какая-то бабенка.

– Молодая? Хорошенькая?

– Это слабо сказано. Красотка! Высокая, пышненькая, но не слишком, как раз в меру. Я даже на расстоянии заметил, что в ней что-то есть.

– Это жена Дэвида.

– Дэвида, – иронически повторил Най. – Э-э, братец, да ты говоришь о нем так, точно он твой близкий родственник.

Смиту этот разговор был явно не по душе, и он с недовольным видом принялся перекладывать на столе бумаги. А Най иронически подумал о том, что теперь, когда беда надвинулась на них вплотную, Смит снова впал в набожность. На днях, неожиданно войдя к нему в комнату, он застал своего коллегу на коленях: Смит молился в надежде, что хоть Господь Бог поможет ему… честное слово, даже хуже праведного Итиэля Мигхилла, который по воскресным вечерам устраивал пение псалмов в своем загородном доме в Суррее.

– Почему мы до сих пор ее ни разу не видели? – спросил Най.

– Кого?

– Да эту дамочку, конечно.

– Они живут очень уединенно… в Слидоне.

– Мне она не показалась тихоней.

– О Господи, давай оставим Пейджей в покое! – обрезал его Смит. – Это приличные люди.

– А я ничего не имею против них. Просто ненавижу их нутро, принципиально ненавижу.

– Вот ведь какой великий ненавистник рода человеческого.

– Я человек злой. Согласен. А пока я иду пить пиво.

Леонард встал и, оставив Смита одного, направился в находившийся на той же улице бар «Виктория», где заказал шотландский виски и светлое пиво «Басс». Почему-то у него из головы не выходила жена молодого Пейджа; впрочем, что ж тут удивительного: в таком городе, как Хедлстон, и посмотреть-то не на кого, если не считать нескольких проституток, с наступлением темноты появляющихся у вокзала. Да, она произвела на него впечатление. Най все дивился, почему до сих пор ни разу не видел ее. Должно быть, молодой Пейдж держит ее взаперти: наверняка ревнивец и, конечно, влюблен в нее – это видно с первого взгляда.

Най был не очень падок до женщин. Во-первых, он не доверял им. И потом, как он деликатно выражался, у него было их столько, что они давно перестали его волновать. Поэтому, хотя он и подумал о том, что такая дамочка была бы недурна в постели, она заинтересовала его не только с этой стороны. Уж очень она не похожа на Пейджей – скорее, под стать людям его типа. Он инстинктивно угадывал, что между ними есть некое родство, нечто скрытое и совершенно неожиданное.

Чем объяснить это смутное, странное ощущение? Он снова и снова задавал себе этот вопрос и не мог найти на него ответ. Он вспомнил, правда, хотя это и не могло служить разгадкой, что однажды уже испытал нечто подобное. Как-то вечером, много лет назад, когда он был еще совсем зеленым, молодым репортером, только начинавшим свою карьеру на Флит-стрит, он пошел с приятелями пообедать. Все изрядно выпили, и, когда, расставшись с ними, он направился к себе на Пикадилли, его подцепила проститутка. Они пошли в Гайд-парк, было темным-темно, и он почти не видел ее лица. Десять лет спустя, входя в автобус у вокзала Виктория, он столкнулся вдруг с какой-то женщиной. На секунду-другую взгляды их встретились, оба узнали друг друга, и он понял – не столько потому, что вспомнил ее, сколько по какому-то внутреннему ощущению, – что перед ним та самая незнакомка, с которой он был тогда близок.

Если бы Леонарду дали такое задание, он мог бы написать занятную статейку на две колонки о Фрейде и его теории, однако Най никогда не был силен в психологии, и к тому же он отлично знал, что ни разу в жизни и полсловом не обменялся с женой молодого Пейджа, а тем более и пальцем не дотронулся до нее. Но почему-то встреча с ней вызвала в нем то же самое ощущение, какое он испытал тогда, на ступеньке автобуса, – ощущение, что при каких-то обстоятельствах, не очень для него благоприятных, он видел ее раньше. Он пытался убедить себя, что это просто фантазия. Должно быть, он видел ее, когда она приезжала в Хедлстон за покупками, – ее образ запечатлелся у него где-то в глубине сознания, и теперь она представляется ему давней знакомой. И все же… все же он не был в этом убежден. Неуверенность начинала уже действовать ему на нервы, но тут в бар вошел Смит. Най молча смотрел, как он подошел к столику, сел, снял шляпу и вытер капли дождя на затылке.

– Никаких вызовов нет, – сказал он, – вот я и решил присоединиться к тебе. Питер сидит у телефона. В редакции холодно сегодня.

– Выпьешь?

– Пожалуй, да. – Он нервно облизнул губы.

Най наблюдал за ним. Он уже давно ждал этого. Он знал Смита… Видел его насквозь. Знал, что этот человек строгих правил, этот добрый христианин сдается, когда приходит беда. Вино для Смита было ядом, и потом, после каждой попойки совесть не давала ему покоя. Но дважды на памяти Леонарда он напивался до чертиков – не ради веселья, а просто потому, что иначе не мог. В Австралии, потеряв работу в «Мельбурнском эхе», он запил на целых три месяца. Два года назад, в то лето, когда от него ушла жена, он провел весь свой отпуск в одном пабе Брикстона и чуть не дошел до белой горячки. Вот почему Наю любопытно было посмотреть, что же будет на этот раз.

– Ты что пьешь? – спросил Смит.

– Виски и пиво.

– Ну а я… – Он кисло улыбнулся. – Я выпью медового эля.

«Еще держишься, дружище, – подумал Леонард. – Ну ничего, конец все равно будет тот же».

Они долго молчали. Дождь барабанил в окна. В зале было пусто. У стойки двое мужчин спорили о том, как закончится в субботу футбольный матч: каждый ссылался на таблицу первенства, опубликованную в мигхилловском «Глобусе», в которой ни тот ни другой не могли разобраться. Най попытался переключить свои мысли на Канн: ему так хотелось попасть в число обозревателей кинофестиваля, но из этого ничего не получилось, и он снова принялся думать все о том же.

– Послушай, Смит, – наконец сказал он, – ты, возможно, удивишься, но я считаю, что мы должны пойти на этот концерт.

– На какой еще концерт?

– На благотворительный, который устраивает Пейдж в субботу.

Смит вытаращил глаза на своего коллегу: Най сидел в накинутом на плечи пальто, глубоко уйдя в кресло.

– Ты шутишь!

– Не уверен. Но я за то, чтобы пойти.

– Почему?

– Да просто так, пришла в голову одна идея.

– Ох уж эти твои идеи! – Он мрачно глянул на Ная и одним глотком осушил стакан с элем. – Последняя была просто изумительна.

Най не собирался затевать ссору по этому поводу. Он выжидал, зная, что Смит не вытерпит и попытается выяснить, что у него на уме.

– Так в чем же все-таки дело?

– Мне кажется, – не без едкой иронии заметил Най, – что нам не мешало бы побывать в обществе этих милых людей. Ты ведь из тех, кто любит вращаться в свете. И потом, не убираться же нам из города втихомолку. Давай в последний раз покрасуемся на людях и отбудем с шиком. Ты можешь достать билеты?

Смит неуверенно посмотрел на него:

– Думаю, что да.

– Прекрасно. Постарайся добыть места поближе.

И прежде чем Смит успел задать новый вопрос, Леонард встал, заплатил по счету и вышел.

Глава 2

Через два дня миссис Пейдж, весело сновавшая по дому, столкнулась в холле с Дороти, которая только что вернулась из Тайнкасла и направлялась в кухню выпить, по обыкновению, стакан молока с сухим печеньем.

– Наконец-то, Дорри! Я хочу, чтобы ты отвезла записку Дэвиду с Корой.

– В Слидон?! – возмутилась Дороти, точно ее посылали на Северный полюс.

– Да, милочка. Папа только что звонил из редакции. Мы хотим, чтобы они приехали к нам в воскресенье позавтракать перед концертом.

– Но, мама, у меня сегодня был такой тяжелый день. Ведь ехать в Слидон придется на автобусе. А эта старая колымага, пока на ней доберешься, всю душу из тебя вытрясет.

– Можешь поехать на велосипеде, душенька. Зачем же было тогда его покупать? Да и день сегодня чудесный.

– У него спустила передняя шина.

– Накачай ее. Тебе это полезно. Ты в последнее время мало занимаешься спортом.

Причина этого неожиданного приглашения, равно как и необычного появления Генри с Дэвидом и Корой на улицах Хедлстона, крылась в письме, которое Пейдж получил из Скарборо от доктора Ивенса. Этот жизнелюбивый психиатр, продолжая придерживаться оптимистического взгляда на исход болезни Дэвида, тем не менее рекомендовал, чтобы Дэвид не замыкался в Слидоне, почаще приезжал в город и побольше бывал на людях. Такой совет пришелся очень по душе миссис Пейдж, которая уже неоднократно говорила то же самое мужу, и поэтому она рьяно принялась за дело. Итак, она с улыбкой сунула записку в карман спортивной куртки Дороти.

– Вот, милочка!

– О господи! – сокрушенно вздохнула Дороти. – Если что-нибудь случится, вся вина ляжет на тебя, мама.

Вообще говоря, Дороти с удовольствием отправлялась в Слидон. Делать ей было совершенно нечего. Боб Льюис позвонил ей в школу и сказал, что будет работать допоздна и не сможет пойти с ней в кино. Таким образом, поездка к Коре лишь скрасит вечер, который она все равно проскучала бы. Хотя Дороти не часто виделась с Корой, она любила свою невестку и знала, что та всегда угостит ее вкусным чаем. Итак, Дороти направилась к каретному сараю и вывела оттуда велосипед, затем, уговорив Ханну помочь ей управиться с насосом, резиновый конец которого, как нарочно, всегда соскакивал в самую критическую минуту, покатила в Слидон.

Однако не успела она доехать до угла Дрейкот-авеню и Парк-стрит, как увидела, что кто-то машет ей с тротуара. Она сразу нажала на тормоз и, подъехав к тротуару, соскочила с велосипеда. Только тут она узнала Леонарда Ная.

– Здравствуйте, мисс Дорри. Рад, что вы заметили меня. Какая приятная неожиданность!

– В самом деле? – невольно вырвалось у Дороти.

Она не испытывала особой неприязни к Наю за то, что тот выступал против ее отца. В конце концов, это не слишком занимало Дороти, хотя она с любопытством наблюдала за тем, как Генри, которого она считала не таким уж скверным старикашкой, с присущей ему щепетильностью пытался выкарабкаться из беды. Однажды наступил даже довольно острый момент, когда казалось, они, совсем как в слезливых романах, вот-вот очутятся на улице вместе со всем своим имуществом или, вернее, тем, что от него осталось. Нет, ее отношение к Наю было продиктовано личными причинами. У нее были свои с ним счеты, и, хотя он сейчас улыбался во весь рот, словно все было замечательно в этом лучшем из миров, она прекрасно помнила, что он написал о ней в газете после того, как она опознала их Человека-лотерею. Правда, с тех пор прошло довольно много времени, но тогда ее чуть не до смерти задразнили в школе и потом еще добрых две-три недели то и дело припоминали пикантные подробности из злополучной статьи. С тех пор при встречах на улице он неизменно снимал перед ней шляпу, но они ни разу не разговаривали.

– А я считала, вы уже уехали, – с нескрываемой досадой заметила Дороти.

– Теперь недолго осталось, – невозмутимо сказал он. – Вот я и подумал, что надо бы попрощаться перед отъездом. Просто чтобы вы знали, что никаких злых чувств у меня к вам нет.

– В самом деле?

Он продолжал улыбаться – не очень естественно, словно улыбка была приклеена к его губам.

– Конечно. Ваш папаша заставил нас порядком попотеть. Но что поделаешь, в нашей работе всякое бывает.

Он вытащил из кармана пачку сигарет и предложил ей закурить. Дороти, не желая показаться девчонкой, взяла сигарету. Щелкнув зажигалкой – Най принадлежал к той категории людей, у которых зажигалка всегда работает, – он спросил:

– Решили прокатиться?

– Да.

– Превосходный велосипед. «Хамбер», не так ли? Давно он у вас? – Заметив, что Дороти слегка покраснела, он поспешно добавил: – О, простите… я вовсе не хотел быть нескромным.

– Мне разрешили купить его на те деньги, которые я выиграла в вашей лотерее, а то, что осталось, отец велел отдать на благотворительные цели.

– Что ж, – рассудительно заметил Най, – значит, они все-таки пошли вам на пользу.

Хотя Най делал вид, что не видит замешательства Дороти, ей с каждой минутой становилось все больше не по себе: неловко как-то стоять посреди улицы, неумело попыхивая сигаретой. Она частенько курила, когда с подружками заходила выпить кофе в «Эспрессо», но то было совсем другое дело, а так – это просто непристойно. Если отец узнает, то разбушуется вовсю, и будет прав. Она тщетно пыталась найти какой-нибудь предлог, чтобы распрощаться с Наем, но, прежде чем ей пришло что-либо в голову, он сказал:

– Я как раз иду в гостиницу выпить чая. Не хотите ли присоединиться ко мне?

– Благодарю, но я еду пить чай к своей невестке в Слидон.

– А, понимаю, понимаю. – Он глубокомысленно кивнул. – Я видел ее на днях в городе. Она, кажется, очень мила.

– Очень.

– Странная, однако, штука, – задумчиво произнес он, – вот уже два года, как я в Хедлстоне, а до сих пор ни разу не встречал ее. Должно быть, она живет очень замкнуто.

– Да! – отрезала Дороти. – Вы, наверное, знаете, что мой брат был очень болен. И она считает, что ему лучше всего жить за городом.

– Ах да, я что-то слышал об этом. – Он сочувственно кивнул. – Вашему брату повезло, у него такая хорошая жена. Они познакомились, когда он служил в армии? Она была сестрой милосердия?

– Да нет, что вы! – вырвалось у Дороти.

Она уже готова была, презрительно фыркнув, поправить его, как вдруг ей пришло в голову, что он пытается у нее что-то выведать, совсем как в тот раз. Те же чрезмерно учтивые манеры, те же наводящие вопросы, чтобы она сама все выболтала. Ну нет, решила она, это уже слишком, и, поняв, что может отыграться, не осадила Ная, а с самым невинным видом рассмеялась.

– Над чем вы смеетесь? – спросил он.

– Так, ни над чем. Просто уж очень вы ошиблись. И как только вам могло это прийти в голову?

– Должно быть, я ее с кем-то путаю. Кто же она в таком случае?

– Она? – И Дороти принялась сочинять, стараясь держаться как можно дальше от правды. – Она дочь одного шотландца, маминого старинного приятеля. Они с Дэвидом знают друг друга с детства.

– Вот как! – не без раздражения заметил он.

– Ее родители – наши большие друзья. Мы обычно проводили вместе лето. В Сент-Андрус. Их дом был совсем рядом с… Бэнксхолмом… Конечно, все это было до того, как она окончила колледж и уехала преподавать.

– Преподавать? Где же?

– В женской школе на севере Шотландии… Точнее – в Абердине.

– Понятно. – Судя по его тону, он был вконец разочарован. – А как была ее девичья фамилия?

– Элизабет Каслтон, – ответила Дороти, и глазом не моргнув; она и сама не знала, откуда взяла эту фамилию: должно быть, из какого-нибудь фильма, во всяком случае – фамилия вполне благозвучная. – Ее семья с незапамятных времен живет в Уэст-Лотиане, хотя люди они не очень богатые. Ее дядюшка был присяжный стряпчий.

– Каслтон, – протянул Най, словно пытаясь вспомнить, где он слышал эту фамилию, но, естественно, так и не вспомнил.

Хмуро глядя на ближайший фонарь, он еще раза два повторил ее, но тщетно.

Дороти, страшно довольная тем, что сумела запутать его, решила: теперь самое время пуститься наутек. Она поставила ногу на педаль, намереваясь вскочить в седло.

– Боюсь, мне пора. Элизабет ждет меня.

– Ах да, конечно. – Най очнулся от своей задумчивости и бросил сигарету, забыв, однако, прилепить улыбочку. – Рад был вас видеть. Всего хорошего.

– До свидания, – вежливо сказала Дороти.

Сворачивая за угол, она посмотрела через плечо. Най все еще стоял на прежнем месте, тупо уставившись в одну точку. Вид у него был бесконечно озадаченный. Вскоре Дороти выехала за город и, весьма довольная собой, помчалась по шоссе. Она поквиталась с ним. В каких-то своих грязных целях он хотел, чтобы она открыла ему, кто такая Элизабет, или, вернее, – тут Дороти улыбнулась, – кто такая Кора. И она была бесконечно рада, что сумела натянуть ему нос. Она даже запела, потом, заложив руки за спину и не сбавляя скорости, принялась подбирать рифму к фамилии Каслтон. Так она довольно быстро доехала до Слидона. Спускаясь с холма в деревушку, она увидела Кору, прогуливавшуюся по молу. Через минуту Дороти уже тряслась по прибрежным камням. Кора повернула назад как раз в ту минуту, когда Дороти добралась до конца волнореза.

– Дороти! Какой приятный сюрприз! Только осторожней, дорогая. Здесь опасно ездить на велосипеде.

– Ничуточки! – воскликнула Дороти, но все-таки перестала описывать круги возле Коры и спрыгнула с велосипеда, заметив, что Кора вздрогнула, когда Дороти подъехала к краю волнореза. – Я привезла записку от мамы.

– Дэвиду?

– Нет, тебе. А почему мама не может написать тебе? Что в этом удивительного? – Дороти вынула письмо и протянула Коре.

Кора неуверенно взяла письмо, словно боясь узнать, что в нем написано. Опасение вполне естественное, если принять во внимание то, как относилась к ней миссис Пейдж. Но, когда она вскрыла конверт и прочла записку, выражение ее лица изменилось. Она так и просияла от удовольствия.

– Твоя мама очень добра, Дороти. Она приглашает нас завтра к обеду, то есть я хочу сказать, к ланчу.

– Ну и что же? Ты думаешь, у нас деликатесы подают, что ли?

– Не в этом дело… Мне это просто приятно. – Она аккуратно сложила записку и снова сунула ее в конверт, словно желая сохранить, как драгоценность, затем, подняв голову, добавила: – Пойдем домой.

– Разве ты не хочешь побыть здесь еще и посмотреть на море? Я ведь знаю, как ты его любишь. Ты проводишь здесь уйму времени.

– Только когда Дэвид работает. – Кора улыбнулась. – А сейчас я угощу тебя чаем.

Они двинулись в гору, ведя между собой велосипед. Дороти прежде всего привлекало в невестке то, что Кора, как она выражалась, была порядочной. «Она никогда не притворяется, – думала Дорри, – и не станет делать вид, будто рада тебе, если этого не чувствует, но уж если она рада – так по-настоящему. Она всегда естественна и без конца готова помогать людям. Одни ее заботы о Дэвиде чего стоят: и готовит, и стирает, и белье чинит, и за садом ухаживает, и при этом терпит его напыщенные манеры и причуды, и относится к его литературным трудам так, точно он Шекспир и Мильтон в одном лице». Все это казалось Дорри образцом порядочности. Но было в Коре и нечто такое, что трудно поддавалось объяснению: сквозь внешнее спокойствие прорывалась затаенная нежность и чувствовалась какая-то настороженность, точно ей очень тяжело, но она ни в коем случае не хочет показать это. Однако сейчас она была действительно в отличном настроении. Пока Дороти накрывала в кухне на стол, Кора заварила чай, нажарила целую гору хрустящих гренок и открыла банку сардин. И хотя Дороти умоляла ее не возиться, Кора мигом замесила тесто и напекла пончиков, которые так и таяли во рту.

– Послушай, Кора, – сказала Дороти, когда ее невестка наконец села за стол, – как это ты научилась печь такие пончики?

– Дорри, если ты обещаешь мне помалкивать, то так уж и быть, раскрою тебе секрет, – весело сказала она, обрадованная приглашением миссис Пейдж, Кора оживилась и была сейчас необычайно хорошенькой: щеки ее раскраснелись от возни у плиты, а ветерок, проникавший в открытое окно, растрепал густые волосы. – Я как-то целое лето только и делала, что пекла пончики. Такая уж у меня была работа, понимаешь. И веришь ли, я выпекала их сотнями для проголодавшихся туристов. Сотнями – ты только представь себе.

– Господи боже мой! Но ты, надеюсь, и сама их ела.

– Нет… если ела, то немного. От запаха жира начинает тошнить… когда целый день им дышишь.

Дороти показалось это занятным, и она рассмеялась:

– Жаль, что я этого не знала, когда разговаривала сегодня с Наем. Он так любит совать нос в чужие дела. Если бы я сказала ему, что Элизабет Каслтон пекла пончики, чтобы заработать себе на хлеб, у него, наверное, глаза полезли бы на лоб от удивления.

Кора улыбнулась, хотя ничего не поняла. Пришлось Дороти объяснить, в чем дело, и она, не переставая жевать пончики и запивая их чаем, рассказала Коре во всех подробностях о своей встрече с Наем. Она думала, что ее рассказ позабавит Кору. Но к ее удивлению, Коре это вовсе не показалось смешным. Больше того: с ее лица исчезло довольное выражение, она была явно взволнована, и в ее взгляде снова появилась тревога.

– Что ему нужно? – спросила она. – Зачем он ни с того ни с сего остановил тебя… на улице? Никакого права он не имел.

– О, они все такие… эти журналисты. Так и норовят кого-нибудь высмеять. Ты же знаешь, какую он милую шуточку сыграл со мной.

– Да, – медленно произнесла Кора, словно что-то обдумывая. – Но тут совсем другое. Ведь я-то его даже не знаю. А уж он и вовсе не знает меня.

– Теперь наверняка не знает, – рассмеялась Дороти. – Поверьте, мисс Каслтон, я действительно провела его.

– Правда? Какая ты умница, Дорри! – Кора тряхнула головой, точно пытаясь отделаться от каких-то мыслей, и, видимо, не вполне преуспев в этом, после некоторой паузы задумчиво добавила: – А я думала, они уже уехали… все эти из «Хроники».

– Они и уедут скоро. Он мне сам сказал. Вообще, он со мной уже попрощался.

– Да? – Кора, казалось, несколько успокоилась, и лицо ее прояснилось. – Наконец-то мы от них избавимся. Твой отец… да и все мы. С самого начала они только и выискивали, где бы напакостить. Ну да ладно… Пора поить чаем Дэвида. – Взглянув на часы, стоявшие на каминной доске, она взяла со стола колокольчик и позвонила, затем с улыбкой посмотрела на Дороти. – Это мы такой сигнал придумали. Он сейчас очень занят, дорогая, не забивай ему голову пустяками, не рассказывай, о чем мы тут болтали.

Через несколько минут сверху спустился Дэвид. Дороти давно его не видела и была поражена его худобой: держался он еще более сухо, чем всегда, но, видимо, был рад ей. Он принял из рук Коры чашку и, поставив ногу на каминную решетку, стал медленно потягивать чай, несколько рисуясь, как он это всегда делал в присутствии сестры.

– Попробуй пончиков, – предложила Дороти. – Они страшно вкусные.

– Греки, – с улыбкой заметил Дэвид, – никогда не предлагали троянцам ничего хорошего, если не надеялись урвать частицу для себя. Дай девочке еще пончик, Кора.

– Нет, право же, – запротестовала Дороти, – я думала только о тебе.

– В самом деле, скушай пончик, Дэвид, – сказала Кора. – Ты сегодня так мало ел за ланчем. – Она положила пончик на тарелку и протянула ему.

– Да ну же, Дэвид, – уговаривала брата Дороти.

– Комедия с пончиком. – Он иронически приподнял брови. – Есть или не есть – вот в чем вопрос. И все же… благодарю, дорогая.

Он любезно принял тарелку, но поставил ее на каминную доску и, продолжая потягивать чай, принялся обсуждать программу предстоящего концерта, которую он подверг суровой критике за то, что в нее не были включены произведения Малера и Хиндемита.

«Все такой же, – подумала Дороти, с возмущением глядя на брата. – И почему он вечно парит в облаках? Так и хочется отодрать его за уши». К тому же она заметила, что после его ухода пончик так и остался лежать на каминной доске. Кора молча переложила его на блюдо, накрыла салфеткой и поставила в буфет. Вид у нее снова стал озабоченный, но, пока они с Дороти мыли посуду – дома Дороти и не подумала бы этим заняться, – Коре удалось справиться с собой.

– А теперь, – весело объявила она, – пойдем нарвем цветов для твоей мамы.

Они пошли в сад, и Кора нарезала большой букет астр. Она завернула их в толстую оберточную бумагу и привязала веревочкой к багажнику.

– Мне так понравилось у тебя, Кора. Спасибо за все. Увидимся на концерте.

Ни за что на свете Дороти не позволила бы себе хоть как-то проявить свои чувства, а потому, наскоро простившись, вскочила на велосипед и помчалась вниз по крутой дороге, которая вела в Хедлстон.

Глава 3

В воскресенье, без пяти минут три, Гарольд Смит, директор «Хроники», и ее главный редактор Леонард Най вышли из гостиницы «Красный лев».

– Не понимаю, зачем мы это делаем, – не унимался Смит, спускаясь со ступенек подъезда. – Я по-прежнему считаю, что нам не стоит туда идти.

– Что? – воскликнул Леонард. – Да ведь мы уже одеты!

Сегодня он был в особенно кислом настроении. Последние четыре дня он тщетно ломал себе голову, теряясь в догадках, но ни разу не напал на верный след; и все же, несмотря на собственную неуверенность и на возражения, которые в последнюю минуту вдруг выдвинул Смит, они шли на концерт.

Ни машины, ни шофера Фреда у них больше не было, а потому они отправились пешком и, свернув на Парк-стрит, влились в поток людей, направлявшихся к городской ратуше. Вскоре они уже были в зале. Пришли они как раз вовремя. Оркестранты настраивали инструменты, зал был полон, на лучших местах сидела местная знать со своими разряженными женами. Тут были все: семейство Уэллсби, доктор Бард с миссис Бард и ее тетушкой и, разумеется, священник церкви Святого Марка Гилмор, адвокат Пейтон, майор Ситон, а также Херрингтон из Станкостроительной компании, сидевший рядом с мистером и миссис Холден. Одни пришли, потому что сбор от концерта поступал на благие дела; другие – потому что вынуждены были купить билет, дабы прослыть филантропами, третьи – потому что осенние филармонические концерты стали традиционным событием в светской жизни Хедлстона. Однако многие пришли сюда по той причине, что Генри из года в год со спокойным упорством прививал жителям городка хороший вкус и научил немало честных горожан ценить настоящую музыку. Впрочем, Най придерживался другого мнения.

– Ну и убожество! – сказал он Смиту, обозрев публику. – Все сидят с таким видом, точно серьезная музыка – самая большая страсть в их жизни. Ставлю десять против одного, что они не отличат Шопена от игры на китайском барабане.

Внезапно он умолк. Приветствуемый легким гулом, в зал вошел Пейдж с женой и дочерью, за ними – Дэвид и она.

Най проследил за тем, как они заняли свои места в центре первого ряда, совсем неподалеку от них. Хорошо, что Смит достал приличные билеты. Оказалось, он достал их благодаря любезности самого Пейджа. В последнюю минуту Най чуть было не уступил Смиту и не отказался от своей затеи. За эти два дня, не удовлетворившись беседой с Дороти, он произвел кое-какие дознания, которые, по его же собственным словам, ровно ни к чему не привели. Глупо было все-таки явиться сюда, когда все вокруг знали, что им крышка. Смит тоже как будто чувствовал себя неловко: он уставился в программку, и вид у него был как нельзя более смущенный. Но стоило Наю увидеть ее, и он сразу же снова преисполнился уверенности, что правильно поступил, появившись здесь. В ней было что-то… что-то такое… что задевало его, и довольно сильно.

Сначала она улыбалась: видимо, стесняясь, она тихо говорила о чем-то с мужем, но с явным нетерпением ждала начала концерта. На ней было темно-красное платье, уже не модное, но оно очень шло ей – красный был, безусловно, ее цвет. Она не употребляла помады, и в ее бледном лице, обрамленном темными волосами, было что-то необычное, чертовски притягательное. Обращаясь к кому-то, она обернулась и в эту минуту увидела Леонарда. Выражение ее лица мгновенно изменилось, стало каким-то жестким, улыбка исчезла. И почти тотчас она досадливо отвела глаза. Он смотрел на нее в упор, и не было ничего странного, что она вынуждена была отвести взгляд, однако он готов был поклясться, что, увидев его, она пришла в замешательство.

Начался концерт. Сперва оркестр исполнил увертюру, затем низенькая, полная дама с пышным бюстом спела с большим чувством один из романсов Шумана. После этого на сцену вышел мужчина и исполнил соло на скрипке. Наю показалось, что это вроде бы «Прекрасный розмарин» Крейслера. Но он не слушал, он думал, думал и изучал жену молодого Пейджа, вполне убежденный теперь, что Дороти, этот крысеныш, намеренно направила его по ложному пути.

А молодая женщина, должно быть, почувствовала, что он наблюдает за ней, и, по мере того как шел концерт, становилась все неспокойнее и настороженнее. Это не удивило Ная: ведь она знала, что он из тех, кто боролся против Пейджа, и потому особой симпатии испытывать к нему не могла. И все же он чувствовал, дело не только в этом. Раз или два ему казалось, что она вот-вот обернется, но она неизменно сдерживала себя. Наконец Дэвид заметил, что его жена не слушает музыку. Он нагнулся к ней и прошептал:

– Тебе нехорошо, дорогая?

Най не расслышал ее ответа, но, по-видимому, она заверила мужа, что все в порядке, так как он, раза два взглянув на нее, снова стал смотреть на сцену, где оркестранты настраивали инструменты, готовясь к исполнению главного номера программы – Шестой симфонии Чайковского. Через несколько минут, словно желая узнать, продолжает ли Най наблюдать за ней, она очень медленно и осторожно, чтобы не привлекать к себе внимания, повернула голову. Их взгляды встретились. Теперь Леонард был уверен, что она испугана – да, до смерти испугана. Она побледнела и так сильно вздрогнула, что Дэвид обернулся и заметил Ная. Он бросил на него злой взгляд, нагнулся к жене и взял ее за руку.

– Что-нибудь случилось? – услышал Най.

– Нет… ничего.

– Тебе кто-нибудь докучает?

– Нет… просто здесь очень жарко… и мне что-то стало нехорошо.

– Может быть, выйдешь на минутку?

Най видел, что ей очень хотелось выйти, но она боялась признаться в этом. Она наклонила голову, вынула платок из сумочки и приложила его к носу (до Ная донесся запах духов), но это, видимо, не помогло. Она прошептала:

– Если бы можно было достать воды!

– Конечно, дорогая. – Дэвид не на шутку забеспокоился; он приподнялся с кресла, но, видя, что выйти будет трудно, перегнулся к сестре, сидевшей в конце ряда. Ему пришлось говорить довольно громко, и Най расслышал каждое слово.

– Выйди поскорее, – сказал он, – и принеси Коре стакан воды.

Кора! Имя хлестнуло Ная, точно удар бичом. Ну конечно же! Он сегодня все ближе и ближе подходил к цели. И вот наконец дошел. Кора Бейтс… Блэкпул… Лето… три года назад.

Он не стал дожидаться, пока стакан воды произведет свое благотворное действие. Нагнулся и достал из-под кресла шляпу.

– Пошли, – сказал он Смиту.

– Что?.. Уже? – Смит сидел, полуразвалясь в кресле, прикрыв, словно в дреме, глаза. – Не можем же мы уйти во время исполнения.

– Не важно. Пошли.

– Но…

– Неужели ты не понимаешь, что так нужно?

Он встал и в сопровождении смущенного Смита принялся, к явному неудовольствию своих соседей, пробираться по ряду. Кора, очень бледная, напряженно прислушивалась, понимая, что они уходят, а Пейдж бросил на них возмущенный взгляд. Но Наю было наплевать на это – во всяком случае сейчас.

Всю дорогу до гостиницы Най не произнес ни слова, храня упорное молчание и отказываясь отвечать на настойчивые расспросы Смита, а когда они пришли, повел Смита в бар, заказал пива и принялся рассказывать.

Сначала Смит никак не мог понять, к чему Най клонит. У него был медлительный ум, и мыслил он какими-то совсем другими категориями. Пораженный, он смотрел на Ная, вытаращив глаза, не веря своим ушам, однако, судя по виду Леонарда, все это, наверное, имело куда большее значение, чем казалось на первый взгляд.

– Я просто не могу этому поверить, – наконец несколько растерянно произнес он.

– Не можешь?

Най не собирался вступать в пререкания: к чему тратить слова, когда он совершенно убежден в своей правоте?! Официант принес пинту пива.

Най сделал большой глоток. Никогда еще пиво не казалось ему таким вкусным.

– Ты уверен? – переспросил его до крайности возбужденный Смит.

– Это так же верно, как то, что я сижу здесь. У меня есть некоторая особенность: я никогда не забываю однажды увиденное лицо.

– В таком случае почему же ты не узнал ее сразу?

– Да ведь я видел ее в Блэкпуле всего какую-нибудь минуту. И было это три года назад. К тому же она меня совсем не интересовала… во всяком случае – тогда.

– Но… ты сам говоришь, что видел ее всего какую-нибудь минуту. Ты мог ошибиться.

– Послушай, – сказал Най, – ведь я репортер. Моя обязанность – все помнить. Я только что вернулся из Парижа после дела Лансона. Вернон предложил мне съездить в Блэкпул и написать статейку про Уэйксов. Блэкпул в августе не очень привлекал меня, но я подумал, что сумею там отдохнуть. И действительно, там оказалось не так уж плохо. Мы недурно провели время с одним парнем – его зовут Хейнс, он работал тогда на Мигхилла. Он был репортером и давал информацию о процессе. Я уже говорил тебе, что меня эта история не слишком интересовала. Но как раз в тот день я заехал за Хейнсом… и мимоходом увидел ее. И запомнил.

– Вот уж никогда бы не подумал…

Смит так туго поддавался убеждению, что Леонард вышел из себя и в ярости гаркнул:

– Да неужели ты не заметил, как она волновалась на концерте?! Явно совесть нечиста.

– Ничего не заметил.

– Значит, ты слепой.

– Они такие приличные люди.

– У каждого человека есть своя тайна, Смит.

– Ты думаешь, Пейджи знают?

– Уверен, что нет. И в этом наше преимущество.

Наконец Смит понял, что затевает Най.

– Нет! Нет! – поспешно запротестовал он. – Я не могу с этим согласиться. Даже если ты прав, мы не можем… – Он внезапно умолк.

Как всегда в минуты волнения, его прошиб пот. Он вытер о колени свои большие безвольные руки. Наступило короткое молчание, Най иронически наблюдал за ним; тогда Смит нерешительно заметил:

– Если ты ошибся, последствия будут для нас роковыми. Ведь это же… это было бы подсудным делом, клеветой.

– Успокойся, Смит, – небрежно бросил Най. – Выпей-ка вот это. Я знаю, как тебе доставалось в последнее время. Тебе нужно подкрепиться.

– Нет, Лео, я не стану пить. – Он с трудом сглотнул. – Сейчас у меня должна быть ясная голова. Ведь если ты прав, то это может… в известной мере… изменить наше положение.

– Нечего сказать – изменить! – Най расхохотался так громко, что посетители в баре оглянулись на них. – Мы шли ко дну. А сейчас, при удаче, можем выплыть.

– Нет, нет… не так быстро. Я не хочу торопиться. Прежде всего, ты должен сделать для меня одну вещь. Немедленно отправляйся в Слидон и повидай эту девицу. Если только нам удастся добиться признания, тогда… тогда… ну, понятно, что будет тогда.

– Не беспокойся, я повидаю ее, – сказал Най. – Но сначала я намерен связаться с главной редакцией. Я ничего им не скажу… им не надо знать об этом… Только поклянусь, что, если они дадут нам продержаться еще три недели, мы поднесем им «Северный свет» на блюдечке.

Он допил пиво, встал и отправился в газету.

Глава 4

Вернувшись с Корой вечером домой, Дэвид все еще раздумывал над тем, как странно вела себя его жена на концерте. Такого обморочного состояния у нее никогда еще не было, и, хотя в зале было душно, ее объяснение показалось ему отговоркой. Еще во время концерта он своим обостренным чутьем, которое было истинным проклятием его жизни, понял, что беспокойство Коры объясняется присутствием редактора «Хроники», сидевшего как раз позади них. Да и сейчас Кора казалась необычайно угрюмой. Пока она готовила легкий ужин, он ни словом не обмолвился о событиях этого вечера, надеясь, что она заговорит первой. Ее молчание, неестественная рассеянность указывали на то, что мысли Коры витают далеко, а это лишь подтверждало его подозрения. Вскоре, сославшись на головную боль, она поднялась к себе. Он еще с час попытался работать – не столько из необходимости, сколько из желания, чтобы таблетки аспирина, которые он заставил Кору проглотить, успели оказать свое действие. Но когда он пришел в спальню, она все еще не спала, а едва только он лег рядом, обвила его шею руками и с тревожной настойчивостью, которая после того, что произошло в тот вечер, лишь усилила его смятение, прошептала:

– Ты по-прежнему любишь меня, Дэвид?

– Ты же знаешь, что люблю.

Она тесно прижалась к нему:

– Но я этого больше не чувствую.

Он понял, чего она хочет. Он чувствовал, как бьется ее сердце, точно птица в клетке. Его тоже тянуло к ней, но он решил не уступать и терпеливо сказал:

– Я ведь уже много раз объяснял тебе, Кора. Мне необходимо всемерно укреплять волю. К тому же так мы лишь больше будем любить друг друга.

– Но это же неправильно. И вредно для нас обоих.

– Нет, нет, это только возвысит и сохранит нашу любовь.

– Я не понимаю тебя… Мне это так нужно… особенно сегодня.

– Постарайся справиться с собой, Кора, дорогая… Нас должно связывать не только тело. Надо уметь пренебречь физическим желанием и возвыситься до духовного единения.

– Просто я не нужна тебе, – чуть ли не с горечью заметила Кора, – больше не нужна.

– Да нет же, все и дело-то в том, что нужна. Помнишь, как на днях я отказался от твоих пончиков? А мне так их хотелось.

Она долго молчала, потом тихонько отодвинулась к самому краю постели. Через некоторое время совсем уже другим тоном она сказала:

– Помнишь, ты как-то говорил, что тебе вроде бы надоела твоя книга… и я подумала, не съездить ли нам куда-нибудь. Перемена места пошла бы на пользу нам обоим.

От неожиданности он не сразу нашелся, что ответить.

– Мне казалось, тебе нравится Слидон.

– О, конечно. Но неплохо было бы побывать и в других местах.

– А куда бы ты хотела поехать?

– Да куда угодно. Ты все обещал, что когда-нибудь покажешь мне Францию. Вот мне и захотелось в тихую французскую деревушку…

Хотя тревога его все возрастала, взволнованные нотки в ее голосе тронули его, равно как простота и бесхитростность ее поведения. Он со страхом понял, что встреча с Наем не на шутку испугала ее, раз ей даже захотелось бежать отсюда.

Он едва ли сознавал, что ответил ей, во всяком случае нечто весьма неопределенное. Она не стала настаивать и через некоторое время забылась тревожным сном. Прислушиваясь в темноте к ее дыханию, он пытался отыскать причину ее тревоги и изводил себя, придумывая всякие ужасы. Она, безусловно, знала Ная еще прежде, чем они встретились. Но как близко? Был ли он ее хозяином, коллегой или другом? Мучительная боль пронзила Дэвида. Меньше всего ему хотелось, чтобы Кора была знакома с Наем. Дэвид с первого взгляда почувствовал к нему антипатию – и не только из-за той кампании, которую Най вел против «Северного света», но и из-за каких-то его личных качеств. От этих мыслей у Дэвида точно тисками сжало голову. Он хорошо знал, чем это грозит, и попытался не думать о неприятных вещах, как его учили в больнице. Но мирные, безразличные образы не задерживались на экране его воображения, и он лежал неподвижно, весь напрягшись, снедаемый сомнениями, подозрением, ревностью и больше всего – страхом за себя, непрестанно возвращающимся страхом, для борьбы с которым он старался закалить волю, доводя до крайности свое самоотречение; именно это самоотречение, перемежаясь со вспышками экзальтации, и составляло цикл его психоза.

Года два назад он перенес болезнь, которую, мягко выражаясь, называют нервным потрясением. Началось все с общей слабости, странной апатии, перешедшей затем в тяжелую депрессию… И вот, когда ум Дэвида блуждал в потемках, на него напал страх – страх не только перед тем, что он может сойти с ума, но и перед какой-то грозящей ему страшной бедой. Болезнь прогрессировала, страх перешел в манию преследования: еще находясь дома, Дэвид стал прятать у себя под подушкой револьвер, сохранившийся со времен службы в армии, чтобы в случае необходимости отразить нападение неизвестного врага.

Сначала его лечил доктор Бард, затем он был помещен в частную клинику, находившуюся в окрестностях Скарборо. Там у него наступила полная потеря памяти, и что с ним в ту пору было, он совершенно не помнил. По-видимому, тупо занимался плетением корзин. А как он удивился, когда через полтора месяца – к этому времени окружавшая его тьма начала рассеиваться – узнал, что своими руками сплел из ивовых прутьев более двадцати корзин довольно сложного рисунка, что никогда, конечно, не мог бы сделать в нормальном состоянии.

Однажды лечащий врач, доктор Ивенс, жизнерадостный толстячок, страдавший одышкой и отличавшийся весьма светскими манерами, с веселой улыбкой сказал ему, что он потихоньку выпутывается из беды: «Из лесу вы, мой мальчик, уже выбрались, но пока еще бродите на опушке». Только этим, казалось, все и закончилось. Дэвид по-прежнему плохо спал, по-прежнему всего боялся, был молчалив, мрачен, старался держаться подальше от треволнений жизни.

Тогда Ивенс, стремясь возродить его веру в себя, разрешил ему каждый вечер выходить на час за пределы клиники, советуя побольше гулять и почаще общаться с людьми. Дэвиду не хотелось никуда идти, но, поскольку доктор ему нравился и он привык безоговорочно слушаться его, он шел гулять, только не на шумный бульвар, которого инстинктивно избегал, а на сравнительно уединенную, заброшенную пристань. Там он садился и смотрел, как на берег медленно набегает и откатывается волна.

Однажды вечером он услышал чей-то голос, окликнувший его. Впервые за последние три месяца с ним заговорил человек, не имеющий отношения к клинике и его болезни. Он поднял голову и увидел девушку, высокую, довольно бедно одетую, очень бледную и очень худую. Она смотрела на него сверху вниз большими темно-карими глазами. Что-то в выражении ее лица – какая-то непреходящая печаль – заставило его интуитивно почувствовать, что она отчаялась в жизни так же, а может быть, и больше, чем он. Он ответил что-то довольно банальное, но даже этих слов было достаточно, чтобы побудить ее опуститься рядом с ним на скамью. Ее присутствие, легкое касание острого плеча, прикрытого дешевенькой хлопчатобумажной кофточкой, зародило в нем безотчетное волнение. Он ни о чем ее не спрашивал. Да и она не проявляла того бестактного любопытства, какого можно было ожидать от случайной знакомой. Они приняли друг друга без всяких вопросов, словно две потерянные души, встретившиеся в уединенном закоулке чистилища. Говорили они очень мало и лишь о самых обычных вещах, но и это немногое было утешением для обоих. Когда настало время уходить, Дэвид, запинаясь, точно у него не поворачивался язык, все-таки предложил ей встретиться тут же на другой день. Они встретились и продолжали встречаться. Вскоре они проводили вместе уже каждый вечер, а по средам, когда она работала только утром, – всю вторую половину дня. Темная завеса, скрывавшая от него мир, еще больше приподнялась, и он начал видеть все в несколько ином свете. От молчаливой ласки ее пальцев при встречах и прощаниях стали вновь пробуждаться его чувства. Предметы, казавшиеся ему дотоле такими далекими и чуждыми, словно приблизились: мир снова обрел свои краски, Дэвид снова начал ощущать солнечное тепло, замечать росу на траве, прелесть летнего дождя. Казалось, жизнь возвращалась к нему.

Доктор Ивенс наблюдал за этими изменениями с поистине гениальной проницательностью, и скрыть от него что-либо было трудно. Он знал о встречах с Корой. Предоставив Дэвиду свободу, он на первое время приставил к нему санитара, боясь, чтобы пациент не выкинул какой-нибудь глупости, как жизнелюбивый доктор именовал самоубийство – эту темную тучу, которая так долго омрачала сознание молодого Пейджа. Однако Дэвид не нуждался в таком косвенном поощрении своих чувств – наоборот, это даже обижало его. По-своему он был влюблен в Кору. Он не питал в отношении ее никаких иллюзий, приемля ее такой, какой она была, – со всеми недостатками воспитания, грамматическими ошибками, простотой и неразвитым умом. Больше того, именно в этих явных недостатках он видел те качества, благодаря которым ему было так легко с ней и он не ощущал того напряжения, а главное, не испытывал тех сомнений, затруднений и страхов, которые так мешали раньше, когда он имел дело с другими женщинами. Своей нежностью она вернула ему веру в себя, своей преданностью ободрила его, и, хотя он по-прежнему все еще боялся будущего, теперь по крайней мере он мог сказать себе: «Эта женщина мне поможет». За две недели до его возвращения в Хедлстон они расписались в Бюро регистрации браков в Скарборо. Все это с небывалой яркостью промелькнуло в уме Дэвида, пока он лежал без сна, тщетно пытаясь найти в первых днях своего знакомства с Корой какой-то ключ к ее нынешнему поведению. К утру он на час заснул, а когда проснулся, Кора уже была внизу. Он спустился туда вслед за ней, и они в кухне выпили кофе с гренками. Хотя внешне Кора выглядела как всегда, он понял, что оживление ее неестественно. Разговор между ними не клеился, и ни он, ни она и словом не обмолвились о сделанном ею накануне предложении. После завтрака Дэвид не мог заставить себя сесть за работу. Он готов был поклясться, что Кора вздохнула с облегчением, когда он сказал ей, что намерен прогуляться к молу. Чем больше он думал об этом, спускаясь по извилистой дороге к берегу, тем больше мучила его уверенность в том, что она по какой-то причине хотела, чтобы он ушел из дому. Ему вдруг захотелось вернуться и спросить у нее, что же случилось. Но нет, он этого не сделает. Пусть скажет сама, пусть сама раскроет ему свое сердце. И почему… почему она молчит? Прогулка по молу превратилась для Дэвида в сущую пытку. Снедаемый желанием узнать, что происходит дома, он все же не разрешал себе ускорить шаг. У пристани он, по обыкновению, остановился обменяться несколькими словами с Мартой Дейл, старушкой, державшей газетный киоск напротив единственной в поселке лавки. Наконец Дэвид повернул назад и стал подниматься по склону холма. За поворотом дороги, почти у самой своей калитки, он резко остановился – сердце у него вдруг заныло; его худшие подозрения подтвердились.

Глава 5

В тот самый понедельник Най, позавтракав и просмотрев почту, позвонил в гараж на Виктория-стрит и заказал себе машину без шофера. Лишь только пробило девять, он сел в нее и отправился в Слидон. Он нарочно переждал ночь, чтобы дать Коре время подумать; ему казалось, что тогда она будет сговорчивей. К тому же не было надобности чересчур торопиться: ему удалось убедить главную редакцию, что он на пути к очень важному открытию и, как он заверил Смита, допивая вторую чашку кофе, можно считать, что все в порядке.

Стоял погожий осенний день, солнце уже прорвало легкую дымку тумана и золотило купы буков на Элдонских холмах. Над дюнами с пронзительно резкими криками все время кружили быстрые стрижи. На окраине Слидона Най затормозил машину и, поставив ее в стороне от дороги, возле заброшенного сарая, – он считал необходимым до известного времени соблюдать осторожность, – направился в поселок. Слидон произвел на него впечатление грязной, запущенной дыры, где воняло рыбой и гнилыми водорослями; на берегу валялось несколько облезлых старых шлюпок. В море вдавался каменный мол, у начала которого стоял киоск с полуразвалившейся крышей – в нем продавались газеты, фотопленка «Кодак», почтовая бумага и конверты; ни бульвара, ни эстрады для оркестра, только одна-единственная лавчонка – словом, и смотреть-то не на что, кроме моря. «Совсем не похоже на Блэкпул, – подумал он, – ничего общего». Домик Пейджа оказалось нетрудно найти: тоже не бог весть что. Старик Пейдж, такой великодушный филантроп, а не мог устроить сына получше. Леонард окинул беглым взглядом владения Пейджа, затем прошел по садовой дорожке и позвонил. Настроение у него было преотличное, храбрости – хоть отбавляй, и, по его собственному выражению, плевать он хотел на всех: за последние десять лет не было случая, чтобы он не справился с порученным ему делом. Поскольку на его звонок никто не вышел, он снова дернул за ручку – это был простой старинный звонок. Затем он услышал звук шагов. Дверь открылась. Перед ним была Кора.

– Доброе утро. – Он улыбнулся ей ослепительной улыбкой. – Миссис Пейдж, я полагаю? А я Леонард Най, представитель «Ежедневной хроники». Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

При виде его она не очень изменилась в лице. Заметно было, что она испугалась, хотя и предчувствовала, что он может приехать, и приготовилась к встрече с ним.

– Что вам надо?

Он заранее придумал ответ и с улыбкой заметил:

– Насколько я понимаю, ваш муж пишет книгу. Это всегда привлекает внимание читателя. Мне хотелось бы узнать некоторые подробности.

– Моего мужа нет дома.

– В таком случае, надеюсь, вы мне поможете, миссис Пейдж. – Он энергичным жестом выхватил из кармана блокнот. – Итак, как будет называться его труд?

– Спросите об этом у него самого, – сказала она. – И вообще, мы здесь таких, как вы, не желаем видеть. – И она захлопнула дверь.

Во всяком случае, захлопнула бы, если бы Най не просунул носок ботинка между дверью и косяком: слишком он был опытен в такого рода делах, чтобы дать себя провести. Нимало не смутившись, словно ничего не случилось, он обратился к ней с самой обаятельной и игривой улыбкой:

– В таком случае, миссис Пейдж, расскажите мне о себе. Вы, кажется, недавно замужем? – (Она не ответила.) – А до замужества, если не ошибаюсь, вас звали мисс Кора Бейтс.

Ее лицо стало мертвенно-бледным, а в темных глазах появилось жесткое выражение. По этому взгляду он понял, сколько ей пришлось выстрадать.

– Не слишком ли много вы знаете, а?

– Видите ли, – он улыбнулся, – наша обязанность знать кое-что. Вы ведь были в Блэкпуле в августе три года тому назад?

– Ну а если и была? Что с того?

– Значит, вы признаете, что были.

– Нет, не признаю. Это ложь. Я и близко-то около Блэкпула не была.

– Странно. – Най покачал головой, словно ее ответ озадачил его: вся эта история начинала ему нравиться. – А я могу поклясться, что вы были одной из «хозяек» в «Альгамбре».

– Это одной из тех несчастных, которые за гроши должны отплясывать ночи напролет с такими, как вы?

– Вот именно, – сказал Леонард, очень довольный этим признанием. – Вы весьма точно выразились.

– Только вы-то никогда не бывали в том зале в Блэкпуле. Ни в жизни не бывали. – После замужества Кора стала говорить гораздо правильнее, но сейчас, забывшись, в волнении снова перешла на жаргон с характерными интонациями своей юности.

– Я не из тех, кто увлекается танцами, – сказал Най. – Я просто слышал, что вы там работали.

– Кто это вам сказал?

– Один приятель.

– Разве у такой крысы могут быть приятели?

– Вы правы. – Леонард рассмеялся, точно она сказала ему комплимент. – Я довольно мерзкий тип. Никто меня не любит. Это был, скорее, знакомый по работе. Его зовут Хейнс. Вам это имя что-нибудь говорит?

– Нет, ничего. Ничегошеньки.

– А впрочем, не в этом суть, – небрежно заметил Леонард. – Просто я случайно был с ним в суде, когда вам выносили приговор.

Главный удар он припас напоследок, и удар этот оглушил ее. Все время она надеялась – надеялась, что он знает лишь самую малость. И сейчас весь ее боевой пыл сразу иссяк. Она прислонилась к дверному косяку. Глаза у нее были большие и темные, они казались темнее обычного на ее побелевшем лице, которое вдруг стало совсем маленьким.

– Почему вы не оставите нас в покое? – наконец сказала она так тихо, что он едва расслышал. – У меня есть свои чувства, как и у всех людей, правильно? Чего же вы приходите и суете нос в чужую жизнь?

– Я репортер, моя дорогая.

– И поэтому вы считаете, что имеете право выставлять напоказ все человеческие слабости, несчастья и страдания? О, вы, конечно, здорово умеете рассуждать о нравственности, а сами-то как на этот счет?

– Но, Кора, ведь я еще не причинил вам зла… пока еще нет.

– Впервые в жизни я счастлива… здесь… у меня есть муж, о котором я могу заботиться…

– В таком случае он счастливый человек, ему повезло. Должен признаться, я ему завидую. – Он многозначительно посмотрел на нее, но она, видимо, этого не заметила.

Она долго молчала, затем, пристально глядя на него, тихо, еле внятно спросила:

– Что вам надо?

На секунду Най почувствовал искушение. Чертовски лакомый кусочек, в доме – никого, а ее ненависть к нему лишь придала бы приключению бо́льшую остроту. Но нет, нельзя рисковать, ведь он приехал не для удовольствия, а ради дела, и притом очень важного.

– Мы только хотим, чтобы вы помогли нам, так сказать, договориться со стариком Пейджем, – небрежно заметил он. – Просто признались бы в нужное время, и все.

Очень медленно она сказала:

– У вас не хватит наглости донести на меня, нет, не хватит.

– Ну, будьте же благоразумны, Кора. Ведь все может закончиться вполне благополучно. Если действовать спокойно, никто серьезно не пострадает.

– Теперь я вижу, – произнесла она тоном, не поддающимся описанию. – Вы хороший, вы… в самом деле очень хороший.

Оба долго молчали, затем, так и не подняв на него глаза, она повернулась и медленно закрыла за собой дверь. На сей раз Най и не пытался помешать ей. Он постоял с минуту, почти уверенный, что она вновь откроет дверь, но, поскольку этого не произошло, положил блокнот в карман и вышел за калитку. Он не прошел и десяти шагов, как лицом к лицу столкнулся с молодым Пейджем. Дэвид инстинктивно отступил на шаг и, закинув голову, высокомерно посмотрел на Ная.

– Что вы здесь делаете? – наконец обретя дар речи, спросил он.

– Гуляю, – спокойно ответил Най.

– Вы были у меня в доме.

– Очень рад был бы там побывать, но, к сожалению, весь разговор проходил под открытым небом. Впрочем, не стоит расстраиваться. Доктор сказал, что морской воздух мне полезен.

– Вот что… – У Дэвида задергалась щека. – Я не знаю, что вам надо, но не желаю, чтобы вы тут шлялись.

– Каждый имеет право поступать, как ему заблагорассудится.

– Но вы не имеете права докучать моей жене.

– А кто же ей докучает?

– Вы – вчера на концерте.

– Боже мой! – воскликнул Най. – Да я и слова ей не сказал.

– Я не намерен состязаться с вами в остроумии, сэр. – Голос Дэвида поднялся на две октавы, его тощее тело, такое жалкое в коротких штанах, стоптанных туфлях и свитере, затряслось мелкой дрожью. – Я заявляю вам, что если вы будете приставать к моей жене, то я… я сверну вам шею.

– Побереги-ка собственную шею, приятель, – заметил Най и, презрительно махнув рукой, зашагал прочь.

Совсем не к чему дальше препираться. Леонард не был особенно силен в наступательной тактике, да к тому же этот сумасшедший так сильно взволнован, что мог стать опасным.

Глава 6

Сердце у Дэвида стучало, точно молот. Потрясенный, не в силах двинуться с места, Дэвид стоял и смотрел вслед Наю, спускавшемуся по пыльной извилистой дороге. Эта неожиданная встреча словно громом поразила Дэвида: Най был у него в доме, и она, Кора, ждала его. Это было единственное, что он понимал. Все остальное расплывалось в его пылающем мозгу. Сознание того, что он стушевался перед этим неслыханным фанфароном и дерзким наглецом, хотя у него хватило бы физических сил растерзать противника, еще более усугубляло его горечь и гнев.

Но теперь хотя бы частица тайны была разгадана: Кора и Най знали друг друга давно и, должно быть, близко. Чем же иначе можно объяснить волнение Коры, поспешность, с какой было назначено свидание, наглую самоуверенность Ная? Он почувствовал, как сердце его сжимается от холодной, мучительной ревности. Почему она не доверилась ему? Ее необычная скрытность, жалкая попытка делать вид, будто ничего не произошло, были всего страшнее. Другой на его месте – человек не столь легко уязвимый – обязательно потребовал бы объяснения. Но он не такой, как все, и некий внутренний голос, к которому он обычно прислушивался, запрещал ему это. Если Кора не хочет говорить, он не станет ее расспрашивать. Конечно, она и знать не должна, что он встретил Ная. Она делает вид, будто ничего не случилось, что ж, он будет вести себя так же, пока она сама, по доброй воле, не раскроет ему свое сердце. Приняв такое решение, он медленно направился к дому. Кора сидела у окна, выходившего в сад, и смотрела вдаль. В ярком свете дня черты ее лица казались особенно заострившимися. Сначала она не заметила его, затем слегка вздрогнула, быстро перевела дух и, овладев собой, встала.

– Ты сегодня долго гулял. – Хотя она повернулась спиной к свету, он увидел, что веки ее припухли. – Ты сейчас будешь работать?

– Пожалуй, да.

Оба помолчали. Словно извиняясь за свою праздность, она сказала:

– Я еще ничего не успела сделать, ничегошеньки.

– Разве ты не работала в саду?

– Нет. Во всяком случае, недолго.

Снова молчание. Она отвела глаза.

– Я даже поесть тебе не успела приготовить. Придется бежать в лавочку.

– Ты что-нибудь забыла купить?

– Да.

– Позволь, я схожу.

– Нет, нет… Мне хочется подышать воздухом. Я сейчас вернусь.

Он заметил, что, перед тем как уйти, она вынула из комода свою сумку. Поскольку в лавочке они платили по счету раз в месяц, он сразу догадался, что она пошла звонить по телефону. Все это было настолько очевидно, до такой степени выдавало ее неумение обманывать, что ему стало еще горше.

Он заметался по комнате, впервые за многие месяцы поняв, как ему нужна Кора. С самого начала он принял с ней покровительственный тон и держался с напускным равнодушием, постепенно привыкнув считать ее неотъемлемой частью своей жизни. Сейчас угроза потерять Кору возродила в нем былое чувство. Она принадлежит ему… ему… Никто не должен стоять между ними. Но ему надо быть спокойным – ради себя и ради Коры. Разве доктор Ивенс не предупреждал его, чтобы он не смел волноваться, не поддавался чувству обиды? Но как справиться с ожесточением, которое вызвал в нем Най? В голове у Дэвида стоял такой гул, что на миг ему показалось, будто он теряет сознание. Пришлось закрыть глаза и, чтобы не упасть, ухватиться за край стола. Пытаясь взять себя в руки, он поднялся в мансарду и по привычке поставил пластинку. Но тут же выключил патефон. Сегодня его любимый Берлиоз не приносил успокоения, а, наоборот, еще больше возбуждал. Что же до рукописи, лежавшей у него на столе, то Дэвиду даже смотреть на нее не хотелось. Книга, на которую он возлагал столько надежд, вдруг потеряла для него всякий смысл. Он сел и начал прислушиваться, не идет ли Кора. Через некоторое время, показавшееся ему бесконечно долгим, входная дверь хлопнула и из передней донеслись ее шаги. Она прошла в кухню, и время от времени он слышал, как она там ходит, готовя ланч. Обычно она звонила в колокольчик ровно в половине первого, но сегодня позвала его лишь после часа. Спустившись вниз, он увидел, что она умылась и напудрилась, веки у нее уже не были такими опухшими, но она была очень бледна и казалась совсем больной. Однако с упорством отчаяния она по-прежнему держалась неестественно оживленно и даже заискивала перед ним, что выглядело фальшиво и было совсем ей несвойственно. Сначала она болтала о всяких пустяках, затем неумело завела речь о том, о чем они говорили накануне.

– Ты, наверно, решил, что я совсем одурела, правда, Дэвид, когда предложила уехать куда-нибудь?

– Нисколько. – Он вынужден был отвечать ей в том же притворно веселом тоне. – Вполне естественно, что человеку хочется переменить обстановку.

– Но ты не сможешь поехать из-за книги, да?

– Книга – это еще не самое главное. Если тебе действительно хочется, то, я думаю, мы могли бы поехать.

– Правда? – И прежде чем он успел ответить, она поспешно добавила: – Я тут на днях читала в одном журнале про человека, который поехал в Калифорнию и стал выращивать апельсины. Климат в тех краях замечательный, теплый, солнечный. И он заработал много денег. Вот бы и нам, Дэвид, тоже поехать туда, а?

– Но я ничего не смыслю в этом.

– Мы бы научились. Я бы стала работать, как… как не знаю кто. Да и для твоего здоровья, может, там было бы лучше, чем в Слидоне.

Все это могло бы показаться очень забавным, если бы не было так грустно. Хотя напряжение начинало сказываться, Дэвид все же пытался держать себя в руках.

– А я думал, тебе хочется поехать во Францию.

– Если только так, ненадолго.

– А в Калифорнию – насовсем?

Она кивнула и хотела было что-то сказать, как вдруг горло ее сдавил спазм. Стараясь держаться естественно, она заставила себя есть. Но желудок взбунтовался, и, задыхаясь от приступа тошноты, она закашлялась, потянулась за стаканом воды и разрыдалась.

Он подошел к ней. Вся его решимость исчезла. Он понимал, что не должен задавать ей вопросов, но уже не мог удержаться:

– Ради бога, Кора, что случилось?

Произошло то, чего он больше всего боялся: она уклонилась от ответа.

– Ничего. Ничего не случилось.

– Нет, все-таки что-то есть. Ты так расстроена.

– Нет, нет. – Ей удалось подавить слезы. – Просто сегодня такой день, когда все не клеится.

Он в упор посмотрел на нее:

– Нет, дело не только в этом. Кто-то докучает тебе… это Най.

– Нет, нет. Ничего подобного. Я его и знать-то не знаю. Никогда не знала. Он для меня все равно что пустое место – даже и того меньше…

– Тогда зачем же он приходил сюда сегодня утром?

– Он интересовался твоей книгой. – Она была на грани истерики. – Клянусь тебе, Дэвид… это правда! До сегодняшнего дня я никогда в жизни даже не разговаривала с ним.

К этому времени сам Дэвид уже был в таком состоянии, что едва мог говорить.

– Если он хочет обидеть тебя, то пусть поостережется. Я пойду к нему и выясню, в чем дело.

– Нет, нет… тебе нет нужды идти. Мы его никогда больше не увидим.

– Но я все-таки должен что-то предпринять.

Она положила руки на плечи мужа и крепко прижалась к нему. Он чувствовал, что она вся дрожит. У него самого нервы были напряжены до крайности.

– Только не оставляй меня, Дэвид. Пусть ничто не встанет между нами. И тогда ничего не случится… вот увидишь… увидишь.

Глава 7

Тем временем Най возвращался в Хедлстон. Ехал он медленно, так как надо было обдумать некоторые поправки к намеченному ранее плану, а теплый ветерок, овевавший его, способствовал ясности мысли. Встреча с Корой, ее волнение и горе нимало не заботили его. Он давно усвоил себе, что такое бизнес, и мог хоть каждый день, без малейшего зазрения совести, совершать подлости.

Путешествие заняло у него около часа, и к половине двенадцатого он уже вернул машину в гараж и прибыл в гостиницу «Красный лев». Смита он нашел в пустой гостиной. Против обыкновения, тот не сидел в своем излюбленном уголке, а расхаживал взад и вперед у окна. Най был очень доволен собой и тем, как складываются дела, но не в его привычке было выказывать свои чувства. Он только сказал:

– Все в порядке. Дело обстоит именно так, как я говорил. Она – та самая особа.

– Да… да… – произнес Смит, глядя куда-то мимо Ная, словно думал о чем-то другом.

– Что случилось? Я говорю тебе, что Кора – та самая птица, которая нам нужна.

– Я знаю. Она звонила мне по телефону пять минут назад.

Най сел и уставился на него. Какого черта она это сделала?! Смит был взволнован и явно выбит из колеи: он ни минуты не мог стоять спокойно и все ходил по комнате, засунув большие руки в карманы брюк.

– Она сказала мужу, что ей надо пойти в лавку, а сама помчалась к автомату. Она была так расстроена, что я с трудом понимал, о чем она говорит. Должно быть, ты очень круто обошелся с ней.

– Что ты, Смит, – возразил Леонард, – я был нежен, как ягненок.

– Грязная это затея. – Смит покачал головой, точно гончая, отряхивающаяся от воды. – Омерзительная, гнусная! Я тебе прямо заявляю: я не желаю иметь к этому никакого отношения.

– Ты с ума сошел! – воскликнул Най. – Да они же теперь у нас в руках.

– Нет, не хочу. Я честный человек. Во всяком случае, всегда был порядочным… старался быть.

– Не впадай в мелодраму. Можно подумать, что ты снова стал лицеистом. Мы ведь только предлагаем quid pro quo[8]. Мы же не собираемся оказывать давление на Пейджа. Пусть сам выбирает. Нам-то чего о нем беспокоиться?

– Я говорю тебе, что не желаю принимать в этом участия.

Леонард никогда еще не видел Смита таким взволнованным: он уже несколько недель предчувствовал, что нервы Смита скоро сдадут, – и вот они сдали. Он подумал: «Когда такой слизняк, как Смит, распускается, это за целую милю видно». Но ничего, он справится с ним.

– Хорошо, – сказал он. – Она просила тебя оставить ее в покое. Разыграем из себя двух милых иисусиков и выполним ее просьбу, да поможет нам Бог, аминь.

– Не поминай имя Господне всуе! – прикрикнул на него Смит. – Я этого не позволю. Ты… ты неверующий пес, Най.

– Мы сложим наши чемоданчики, – нарочито смиренно продолжал Леонард, не обращая на него внимания, – и отправимся к Сомервиллу. Я подам в отставку. А тебя выгонят… вышвырнут за шиворот, так что ты шлепнешься на свой толстый зад… и уже больше не встанешь. После такого провала – после того, как ты просадил здесь столько денег, – тебе никогда в жизни не видать другой работы. А уж раз я говорю никогда, значит действительно никогда. На Флит-стрит про тебя никто и слушать не захочет. Ты будешь человек конченый.

Смит перестал расхаживать по комнате и присел на краешек стула. Согнувшись и покусывая ноготь большого пальца, он старался не смотреть на Ная. Запонка, придерживающая сзади воротничок, отстегнулась, и он вздыбился на шее. Не обращая на это внимания, Смит наконец сказал:

– Грили никогда не согласится на такое. Он человек строгих правил. Он любит, чтобы все было по закону.

– Но ведь и мы будем действовать по закону… ни на шаг от него не отступим. Кстати, Грили сейчас в отпуске – копается в каких-то развалинах. Он всегда в это время ездит в Италию. Его замещает Чалонер, а того можно убедить в чем угодно. Когда Грили вернется, все уже будет сделано. И он только обрадуется.

– Но, Леонард, – возразил Смит, – даже если мы поступим… так, как ты предлагаешь… и уговорим Пейджа продать газету, откуда мы возьмем деньги, чтобы заплатить ему? Сомервиллу действительно сейчас туго приходится… Мигхилл изрядно выпотрошил его за последнее время. После того как я, то есть, я хочу сказать, мы истратили здесь столько денег, он просто не в состоянии дать нам еще. Да никогда и не станет этого делать.

– Какой же ты младенец, Гарольд! – Най холодно, но миролюбиво улыбнулся. – Неужели ты не понимаешь, что о продаже сейчас не может быть и речи? И не только по той причине, о которой ты говоришь. Если мы станем владельцами «Северного света», весь город снова ополчится на нас. Нет, нет и нет! Мы предложим ему по доброй воле слиться с нами на паритетных началах. Мы покончим с нашими разногласиями, каждая газета внесет в дело свое доброе имя и свои производственные мощности – не забудь, что типография все еще в наших руках, – а затем Пейдж уйдет в отставку, и мы будем ежегодно выплачивать ему соответствующий процент от чистой прибыли. Таким образом, нам не придется вкладывать в это дело ни копейки.

Потрясенный такой изобретательностью своего коллеги, бывший страховой агент Смит молча уставился на Ная, и его глаза заблестели.

– М-да… это, пожалуй, будет вполне честно… и в то же время выгодно. Мы на равных основаниях сделаем скидку на амортизацию, затем подсчитаем, какой процент причитается Пейджу по состоянию на сегодняшний день. А тут, глядишь, построят атомный завод, тираж поднимется… Нет, нет, – вдруг опомнился он, – я не могу на это пойти.

Последовало молчание. Не пытаясь нарушить его, Най закурил сигарету, затем через некоторое время задумчиво произнес:

– А я считал тебя честолюбивым, Гарольд… я думал, ты хочешь создать себе положение на облюбованном тобой поприще. – Смит ничего не сказал, лишь судорожно вздохнул несколько раз, а Най рассудительно продолжил: – Разве нет у тебя личных соображений для того, чтобы стремиться к успеху… Вспомни о своей жене, например?..

– Да, да… Минни. Не стану скрывать. Я бы многое сделал, чтобы вернуть ее. Но это… – Он продолжал кусать ноготь, хотя обгрыз его уже чуть не до мяса. – Все равно мне это не по нутру.

Най понял, что Смит начинает сдаваться. И решил поднажать:

– Послушай, надо же смотреть на вещи трезво. Ведь все вокруг готовы глотку друг другу перегрызть. Мигхилл охотится за Сомервиллом. Джохем – за Мигхиллом. А Вернон отдал бы полжизни за то, чтобы пырнуть ножом и того и другого. Вопрос стоит так: убить или быть убитым. Ты ни в чем не можешь упрекнуть себя. Ты предлагал Пейджу куда больше того, что стоит его паршивая газетенка. Ему следовало согласиться. Но нет, он решил бороться с нами. И здорово отколошматил нас. А сейчас, когда я дарю тебе возможность прижать его к стенке, ты сидишь и пускаешь слюни, как больная корова. Надо же быть мужчиной. Я тебе прямо заявляю: если ты упустишь этот шанс, потом будешь жалеть о нем всю жизнь.

Смит отвел глаза, затем снова посмотрел на Ная, облизнул губы, помедлил и сказал:

– Эта история меня совсем доконала, Лео. Надо выпить. Как думаешь, мне это не повредит?

– Конечно нет, наоборот, принесет пользу.

Небрежно потянувшись к звонку в стене, Най нажал кнопку. Официант принес две двойные порции виски. Смит взял стакан, сначала отхлебнул, затем одним глотком осушил его до дна. «Словно только что пересек Сахару», – подумал Най.

– Давно надо было выпить. – Смит вздохнул. – А то в последнее время я просто не в себе. И теперь еще это… Я совсем запутался.

– Выпей еще.

– Потом… а впрочем, если ты так настаиваешь…

Най велел официанту принести еще такую же порцию. Тот принес.

– Понимаешь, Лео, – уже сдаваясь, принялся рассуждать Смит, – вся беда в том, что в глубине души я, в общем, человек верующий. Пока жил в Австралии, я все время преподавал в воскресной школе. Моя бедная мама воспитывала меня в большой строгости. В детстве я был очень благонравным ребенком. Мне еще одиннадцати лет не было, а я уже знал наизусть всю Тринадцатую главу Первого послания к коринфянам. Но сейчас, поразмыслив как следует, я смотрю на это несколько по-иному. Только не надо очень их прижимать. Будем действовать возможно тактичнее. Пейджу в самом деле пора на покой, ведь он такой больной человек.

– Ты только окажешь ему дружескую услугу.

– Что же до Коры… – Он умолк.

– Ничего с ней не случится, – поспешно заверил его Най. – Никто не узнает об этом, кроме ее семьи. Сынок любит ее. Он простит и забудет.

– Закажи мне еще выпить. Если все сделать так, как ты говоришь, то тут нечего и раздумывать. Все вполне оправданно… Вот теперь я нашел это слово. С чего же ты предлагаешь начать? Позвонить Пейджу?

– Нет. Пошлем ему письмо с нарочным. Попросим о свидании.

Смит с минуту подумал, потирая подбородок тыльной стороной руки.

– Есть еще одно обстоятельство… очень важное… Нам понадобится твой друг Хейнс. Так что позвони-ка ему сейчас же.

«Совсем недурно для верующего, который когда-то знал наизусть Тринадцатую главу Первого послания к коринфянам», – подумал Най.

– Я уже предусмотрел это, – сказал он. – Хейнс все еще работает у Мигхилла. Но прежде займемся письмом.

Он подождал, пока Смит не допил виски, затем они поднялись и прошли в соседнюю комнату, где имелось все, что нужно для письма.

Глава 8

В тот день в половине третьего Генри Пейдж вышел из Клуба северных графств и не торопясь направился к себе в редакцию. Он только что позавтракал с Уэллсби, пожелавшим обсудить с ним во всех подробностях программу торжественного обеда, устраиваемого в честь издателя «Северного света», – обед этот был назначен на 25 сентября. Они премило посидели, и после отличного шабли, которым Уэллсби непременно захотел угостить его, Генри был в наилучшем расположении духа. Он улыбнулся, вспомнив о том, как ловко Уэллсби объявил о своем намерении баллотироваться в парламент. Что ж, сэр Арчи будет отнюдь не плохим кандидатом, во всяком случае, как верный нортумбриец, он, что называется, постоит за Север.

Завернув за угол на Парк-стрит, Генри решил сократить путь и пройти по Риммерс-лейн. Когда он проходил мимо магазина подержанных вещей Биссета, внимание его привлек фарфор, выставленный в витрине. Он остановился, сразу признав в прелестной, покрытой глазурью раковине, белой, с золотом по краям, редкий экземпляр своего любимого стаффордширского фарфора. Вещица старинная – это бросалось в глаза, и Генри был почти убежден, что вышла она из рук Джона Элерса, старшего из братьев Элерс, которые обосновались в Берслеме еще в 1690 году; на ярлычке значилась цена – всего пять фунтов десять шиллингов.

Вот это находка! С нее, пожалуй, можно будет начать новую коллекцию взамен той, что он принес в жертву тайнкаслскому аукциону. Естественно, Генри не мог удержаться от соблазна. Он зашел в лавочку и, честно поторговавшись с Биссетом, купил вещицу за пять гиней. Придя к себе в кабинет, он развернул свое сокровище и, поставив раковину на письменный стол, залюбовался ею. В эту минуту вошла мисс Моффат и протянула ему письмо, присланное с нарочным. Добродушно посмеиваясь над Пейджем, она выслушала его разглагольствования по поводу формы и происхождения раковины и даже из вежливости задала ему несколько вопросов. Ее мнение о нем явно изменилось к лучшему, хотя в глубине души она была по-прежнему убеждена, что он сумел выплыть лишь благодаря счастливой случайности. Дослушав до конца его рассказ, она направилась к себе. Рассеянно поглаживая прелестную раковину, разомлев после обильной еды, Генри размечтался. После стольких недель напряжения и почти невыносимой тревоги одержанная им победа принесла с собой неизъяснимое облегчение. Высокие нравственные принципы восторжествовали: теперь он может беспрепятственно выпускать газету в соответствии со своими убеждениями – только чувствовать себя при этом он будет тверже и увереннее. Больше того, все домашние разделяли его ликование. Дороти относилась теперь к нему не только с вниманием, но порой даже и с уважением. Он надеялся, что отношения с Алисой тоже наладятся. Видя, как она ждет не дождется приема, намеченного на вторник, а также торжественного обеда, который решили устроить на будущей неделе в его честь и который он обещал почтить своим присутствием, Генри корил себя за то, что с таким безразличием относился раньше к этой стороне ее жизни. С присущей ей наивностью она придавала этому огромное значение. Что поделаешь: такова ее натура, у него тоже есть свои странности, почему же не смотреть сквозь пальцы на ее причуды? Может, тогда она терпимее будет относиться к Коре. Если бы только удалось сплотить семью – больше ему ничего не нужно.

Тут он вспомнил про письмо, принесенное ему мисс Моффат. Он вскрыл конверт и прочел его. Затем с возгласом отвращения разорвал листок на мелкие кусочки и выбросил в корзину для бумаг.

Время от времени в «Северный свет» приходило какое-нибудь оскорбительное, непристойное или даже содержащее угрозы письмо, как правило анонимное. Но это не было анонимным, под ним стояла подпись Гарольда Смита, и все же Генри трудно было поверить, что этот человек мог на прощание так глупо и больно уколоть его. Выбросив эту гадость, не заслуживающую даже презрения, из головы, Пейдж сел за работу: он хотел дать в следующем номере экономический обзор предполагаемого европейского соглашения, которое в свете недавних переговоров в Париже казалось весьма многообещающим. Но он никак не мог сосредоточиться – мысли все время возвращались к странному письму. И чем больше он о нем думал, тем более оно становилось непонятным. В кабинете, кроме него, никого не было. Чуть ли не против воли он нагнулся, достал из корзины для бумаг разорванные клочки и не без труда сложил их. Теперь этот листок, составленный из кусочков, выглядел даже как-то зловеще.

Дорогой мистер Пейдж!

Нам стало известно одно чрезвычайно важное обстоятельство, которое может весьма повредить Вам. В Ваших же интересах советую Вам как можно скорее встретиться со мной и моим коллегой, чтобы мы могли рассказать Вам об этом. Дело важное и не терпит отлагательства.

Поверьте в мое искреннее к Вам уважение, чрезвычайно преданный Вам,

Гарольд Смит.

Генри тяжело вздохнул. На что это они намекают? Неясность выражений, указывавшая на то, что письмо тщательно продумано, сама по себе порождала неуверенность и тревогу. У Генри было такое ощущение, будто он получил пощечину. Почему они написали «не терпит отлагательства», словно намекая на возможность каких-то неприятных разоблачений? И не таится ли в этих двух словах «советую Вам» скрытая угроза? Но нет, нельзя распускаться и давать волю воображению. Он знал, что Смит и его коллега должны со дня на день уехать из Хедлстона. Письмо являлось как бы заключительным ударом и, подобно последнему укусу раздавленной осы, было насыщено ядом. Пейдж твердо решил не обращать на него внимания, скомкал кусочки и снова выбросил их в корзину. Целый час он усердно трудился. Затем к нему зашел попрощаться Малкольм Мейтленд. Он уезжал на два дня в Ноттингем на осеннюю конскую ярмарку, рассчитывая купить там хорошую верховую лошадь.

– Я уже давно приглядываюсь к одной недурной лошадке, – признался он Генри. – Чудесная кобыла от Спитфайера, прямо из «Тысячи и одной ночи». Настоящая красавица. – С тех пор как «Свет» одержал победу над своими противниками, Мейтленд был в исключительно хорошем настроении и сейчас добавил с легким смешком: – Теперь, когда мы снова стали кредитоспособными, я решил позволить себе такую роскошь.

В последнее время Генри необычайно привязался к Мейтленду. Весь этот год он опирался на его знания, опыт, на те сведения, какие тому удавалось собрать, а также в немалой степени на его честный и смелый характер. Нередко Пейдж советовался с ним и по частным вопросам, и сейчас, поскольку мысль о письме все еще бродила где-то в глубине его сознания, ему захотелось поговорить об этом с Малкольмом. Однако Мейтленд на этот раз был всецело занят своими делами и спешил уехать. У Генри не хватило духу задерживать своего помощника, и он решил отпустить его.

– Желаю весело провести время, Малкольм. – Он протянул ему руку и с чувством добавил: – Вы знаете, как мне будет вас недоставать.

Сентиментальность Пейджа смущала Мейтленда – в этом и заключалась разница между ними: он просто не мог выказывать свое уважение шефу, сколь бы глубоко оно ни было, как не мог бы, скажем, поцеловать собственный локоть.

– Я скоро вернусь, – сухо сказал он, поджимая губы, и тут же улыбка осветила его некрасивое лицо. – Только смотрите, чтобы прессы работали, пока меня не будет.

К четырем часам статья была закончена, и Хедли, толстяк с вечно смущенной улыбкой, всегда все делавший на бегу, влетел в кабинет Генри с фотографиями, которые должны были ее иллюстрировать: тут были любопытные снимки новых домов на континенте, аэропортов, мостов и современных заводов. Когда он ушел, Генри только собрался было позвонить мисс Моффат, как вдруг услышал тихий стук в дверь.

– Войдите, – сказал он.

Подняв глаза, он с удивлением увидел Кору.

– Я вам помешала?

На ней было новое коричневое платье, которое он прежде не видел, и нитка жемчуга, подаренная им на Рождество два года назад. Никогда еще она не казалась ему такой красивой – особенно хороши были огромные горящие глаза. Словно извиняясь за свое вторжение, она поспешно продолжила:

– Мне надо было кое-что купить в городе… для Дэвида… ну и как же я могла уехать, не повидав вас? Если вы заняты, я лучше пойду.

– И думать не смейте. Садитесь и рассказывайте, как живете.

Робкая и застенчивая по натуре, Кора очень редко заходила в редакцию, и каждое ее посещение было праздником для Генри. А сегодня он смотрел на нее с особым удовольствием: не часто Кора была такой яркой и оживленной.

– Ну, рассказывайте, как вы живете? – спросил он.

– Я?.. Что ж, я всегда живу хорошо.

– То недомогание, которое вы тогда почувствовали на концерте, совсем прошло?

– Да ничего и не было-то. Просто отвыкла я от людей. Ну и в зале было очень жарко. – Она помолчала, потом спросила: – Главное… как вы-то себя чувствуете?

– Вполне прилично.

– А когда вы были последний раз у доктора?

– Этак с неделю назад… Я, право, забыл когда. Вообще, я бываю у доктора раз в месяц.

– А таблетки все еще глотаете?

– Ну да… Они мне очень помогают.

Будто сомневаясь в эффективности нитроглицерина, Кора покачала головой, но как-то неестественно, словно плохая актриса, разыгрывающая сожаление. Затем она подошла к его креслу. Ее глаза, необычно расширенные, казалось, молили о снисхождении.

– Мы с Дэвидом вчера долго говорили о вас.

– Да? – добродушно протянул он, глядя на нее снизу вверх.

Темно-коричневое платье – в тон глазам – оттеняло нежный цвет ее щек, на которых сейчас играл легкий румянец. От ее участия ему вдруг стало не по себе, особенно когда она с живостью добавила:

– Вы же знаете, как мы любим вас… и мы оба так за вас волнуемся. Очень уж много вы работаете, куда больше, чем нужно. Мы считаем, что для вашего же блага, – тут она быстро перевела дух, – лучше бы вам отдохнуть как следует.

– Что значит «как следует»? – с улыбкой спросил он.

– Ну, – снова мучительная, нервная пауза, – совсем уйти от дел.

Он был так удивлен, что даже слова не мог вымолвить. Немного придя в себя, он сказал:

– Дорогая моя… и в такое-то время… вы советуете мне бросить газету?

– Да, что ж поделаешь.

– Но ведь я только что выдержал борьбу не на жизнь, а на смерть, именно за то, чтобы сохранить ее.

– Вы выиграли. Это правда. Вы показали себя. Не сдались. Это замечательно. Так вот, воспользуйтесь этим. Ведь они дадут вам столько денег… куда больше, чем в тот раз обещали. – Она взяла его руку с ласковой улыбкой, которая тут же исчезла, и губы ее задрожали. – Отдайте вы эту газету… право, так будет лучше… для вашего же здоровья… и для всех вообще.

Генри поразила не столько эта неожиданная просьба, сколько скрытая настойчивость в ее тоне, и он насторожился. Неужели есть какая-то связь между ее посещением и письмом Смита? Обеспокоенный, он отвел глаза. Не мог он заставить себя рассказать ей про письмо, но и думать плохо о Коре тоже не мог; все же он спросил ее:

– У вас, надеюсь, нет никаких неприятностей?

Она вздрогнула, но ведь это могло быть и от удивления.

– Нет… у меня – никаких.

– А если что-нибудь случится, пожалуйста, скажите мне.

– Конечно скажу. Только со мной ничего не случилось… ничего. – Испуганная улыбка едва тронула ее губы. – Да и что могло случиться-то?

– Значит, все в порядке, – сухо заметил Генри. – Что же до моего отдыха, то я действительно намерен скоро взять отпуск. Да и вообще собираюсь уйти от дел и передать все Дэвиду. Но не сегодня и не завтра.

Наступило напряженное молчание. К счастью, обоих выручило появление мисс Моффат, которая, следуя заведенному порядку, принесла пятичасовую почту. Хотя она, видимо, не очень склонна была восторгаться представительницами своего пола, однако с самого начала почувствовала расположение к Коре. Она дружески поздоровалась с ней, и они обменялись несколькими фразами. Затем Кора сказала, что ей надо идти.

В мыслях Генри все еще царила сумятица, когда он снова сел за стол, после того как проводил Кору до дверей и у порога она еще раз попросила его подумать о ее словах. Взгляд, брошенный ею на прощание, какой-то жалобный, полный молчаливой мольбы и покорности, настолько взволновал его, что он не сразу смог приняться за работу. На улице чинили мостовую. Звук пневматического бура сверлил мозг, мешая сосредоточиться. В половине шестого Пейдж вышел из редакции в надежде обрести дома покой и собраться с мыслями. Но не успел он войти в прихожую, как наткнулся на Алису.

– Какой ты умница, Генри, что пришел так рано! – воскликнула она. – Ты мне как раз и нужен. Хорошо, что сумерки еще не наступили.

Она вздумала перекрасить комнату для гостей и, не доверяя местному маляру, решила сама подобрать цвета. Не в силах отказать в ее просьбе, Генри пошел за ней наверх, где она, облачившись в синий комбинезон, добрых три четверти часа с задорным видом смешивала краски, то и дело обращаясь к нему за советом. Под конец, после долгих обсуждений и колебаний, перепробовав все возможные сочетания, она остановила свой выбор на самой первой краске.

Как ни странно, эта возня с красками, которая, казалось бы, могла лишь испортить и без того скверное настроение Генри, произвела на него благотворное действие. В той озабоченности, с какой Алиса выбирала цвет комнаты, было что-то знакомое и успокаивающее, у него сразу стало легче на душе и все тревоги показались выдуманными. И почему он вечно ждет какой-нибудь беды? Смит просто хотел досадить ему. А Кора пришла, потому что они с Дэвидом беспокоятся о его здоровье. Между этими двумя событиями не может быть никакой связи.

На следующее утро в редакции все, казалось, шло своим чередом – ни оскорбительных посланий, ни каких-либо известий от Смита. Генри уже поздравлял себя с тем, что занял совершенно правильную позицию, решив не обращать внимания на письмо, как вдруг в одиннадцать часов ему вручили новую записку, составленную в еще более категорическом тоне:

Если в течение суток Вы не ответите нам, мы будем вынуждены опубликовать имеющиеся у нас сведения самого неприятного свойства относительно Вашей невестки.

Выпрямившись в кресле, Генри смотрел на записку, которую держал в вытянутой руке, точно она жгла ему пальцы, и повторял про себя: «Относительно Вашей невестки»… Он мог бы даже испугаться, если бы самый тон этой бумажонки не вызвал у него сильнейшего возмущения. Чем больше он изучал ее, тем омерзительнее она ему казалась. Она была без подписи и настолько не соответствовала общепринятым нормам поведения – во всяком случае, в его представлении, – что он просто с трудом верил своим глазам. Чтобы он, Генри Пейдж, получил такую угрожающую записку у себя в кабинете в городе Хедлстоне, нет, это просто неслыханно!

Вот теперь уже действительно нельзя больше медлить: необходимо тотчас принять решительные меры. Подумав немного, он велел мисс Моффат позвонить Смиту и сказать, что он готов принять его в три часа. Затем он подумал о Коре: справедливость требует, чтобы она была где-нибудь рядом, под рукой. В домике на берегу моря не было телефона, и связаться с ней было не так легко. А потому он послал ей телеграмму с просьбой прийти в редакцию к тому же часу.

Глава 9

Генри приходилось напрягать все душевные силы, чтобы как-нибудь дотянуть до конца дня, – настолько его мысли были поглощены предстоящим свиданием со Смитом. Охваченный возмущением, он ждал этого свидания, буквально считая минуты. Он не пошел на ланч и съел только несколько галет, жестянка с которыми всегда хранилась в ящике его стола. Он то и дело нетерпеливо поглядывал на стрелки редакционных часов, медленно ползущие по циферблату.

Первой пришла Кора – без четверти три, немного раньше назначенного часа. На ее лице было написано напряженное ожидание, и Генри понял, что она неправильно истолковала его просьбу. Неужели Кора могла подумать, что он, поразмыслив, решил последовать ее вчерашнему совету? Он не дал ей возможности вернуться к этому разговору, однако, боясь взволновать ее, не стал и объяснять, зачем пригласил ее в редакцию. Сославшись на дела, он попросил Кору подождать в комнате мисс Моффат, добавив, что секретарша, несомненно, угостит ее чашкой чая.

Следующие пятнадцать минут тянулись невыносимо долго. Хотя Генри старался во что бы то ни стало сохранить хладнокровие, он чувствовал, как его сердце начинает биться все сильнее и чаще. Он не хотел прибегать к полученному от Барда амилнитриту – доктор предупредил его, что при частом употреблении это средство перестает действовать, – но в конце концов был вынужден раздавить одну из ампул, которые на всякий случай теперь всегда носил с собой в маленьком футлярчике, подвешенном к часовой цепочке. Он только что закончил вдыхать амилнитрит, и с его лица еще не исчез румянец, вызванный лекарством, как в кабинет вошел Смит в сопровождении Ная и еще какого-то молодого человека, совершенно незнакомого Генри. Неожиданное появление этого незнакомца, несмотря на его спокойный и даже любезный вид, почему-то напугало Пейджа: оно словно предвещало новые и непредвиденные осложнения. Все трое стояли, молча глядя на него, а Фенвик, проводивший их в кабинет, задержался у двери. Наконец Смит заговорил:

– Вы получили мои письма?

Голос его звучал хрипло и глухо. Казалось, Смит с трудом выдавливает из себя слова.

– И первое, и второе, – ответил Генри и затем, желая во что бы то ни стало скрыть волнение, добавил: – Садитесь, пожалуйста.

Они сели, словно три автомата, – незнакомец с пугающим безразличием, Най с обычной развязностью. Последний смерил взглядом Фенвика, который придвинул им стулья.

– А он нам нужен?

Пейдж сказал Фенвику, что он может идти.

– Вы еще будете мне благодарны за эту предосторожность, – заметил Най, закурил сигарету, а потом уже вежливо осведомился: – Разрешите?

Наступило короткое молчание. Затем Смит откашлялся. Его лицо, обычно розоватое, как свиное сало, было совсем бледным и лоснилось от испарины. Эта бледность особенно подчеркивалась сизым небритым подбородком и припухлостью под глазами. Казалось, ему было очень не по себе. Потемневший от пота воротничок, развязавшийся галстук – все указывало на лихорадочное возбуждение. Генри никогда прежде не видел его в подобном состоянии.

– Мистер Пейдж, – начал Смит, запинаясь и в то же время так, словно заучил свою речь наизусть, – я не испытываю никакой вражды к вам лично. Я уважаю вас и не хотел бы причинять вам горе. Я даже надеюсь, что вы относитесь ко мне так же. Но с другой стороны, бывают обстоятельства, вынуждающие человека в моем положении решиться на некоторые шаги ради собственных интересов. Мистер Пейдж, мне тяжело говорить об этом… но в нашем распоряжении имеются данные, которые мы считаем себя обязанными довести до вашего сведения.

– Судя по вашим письмам, речь идет о моей невестке.

– Вот именно, – проронил Най, стряхивая пепел с сигареты.

– В таком случае, хотя вам, вероятно, это покажется излишней щепетильностью, я предпочел бы, чтобы вы изложили свои сведения в ее присутствии.

– Погодите, мистер Пейдж. Прежде выслушайте нас. Мы не хотим причинять лишние страдания женщине.

– А, бросьте, Смит! – прервал его Най. – Ради бога, переходите к делу.

– Ну что же, – сказал Генри. – Я выслушаю вас. Но я надеюсь, что вам известен закон о клевете.

– Мистер Пейдж, мне очень неприятно говорить…

– Вот что, – вмешался Най, – дайте-ка я скажу. – Он погасил сигарету и уставился на Пейджа холодными выпуклыми глазами. – Вы издаете чистенькую, высоконравственную газетку. Вам подавай нравственную прессу, нравственное общество и все прочее тоже нравственное. Вы весь такой лилейно-непорочный, что небось и не знаете слова «аборт».

– Оно… оно мне известно, – растерянно пробормотал Пейдж.

– И то хорошо, – ухмыльнулся Най. – Это облегчает дело. Так, может, вы знаете также, что, когда у незамужней девицы случается неприятность, а ей хочется сохранить свою репутацию, она отправляется с черного хода к какой-нибудь старой ведьме, которая и освобождает ее от неприятного бремени. К несчастью, существует закон, известный как Закон о преступлении против личности от тысяча восемьсот шестьдесят первого года, который гласит, что женщина, разрешившая устроить себе выкидыш с помощью любого инструмента или каких-либо иных средств, совершает тем самым уголовное преступление и подлежит ссылке на каторжные работы пожизненно, или на срок не менее трех лет, или же тюремному заключению на срок не более двух лет… Печально, не так ли?

– Хватит, – сипло сказал Смит. – Мистер Пейдж, мне очень больно говорить вам об этом. Три года назад, в августе, ваша невестка, тогда еще Кора Бейтс, была на основании этого закона приговорена к тюремному заключению.

Генри в полной растерянности глядел на него. Он словно окаменел. Окружающий мир исчез, и перед глазами маячило только расплывающееся, как в тумане, лицо Смита.

– Нет… не верю… нет.

– Это правда. И у нас есть доказательства.

– Нет, – механически повторил Генри. – Нет, это неправда.

– Хватит! – сказал Най и кивнул на пришедшего с ними незнакомца. – Хейнс занимался этим делом. Проследил его от начала и до конца. Так ведь, Джек?

– К несчастью, сэр, это так. – Хейнс глядел на Пейджа виноватыми глазами или, во всяком случае, с притворным сожалением. – Я присутствовал на судебном разбирательстве. И должен сказать, судья проявил большую снисходительность – принял во внимание смягчающие обстоятельства. Приговор был самый легкий.

– Приговор? – Генри произнес это слово с трудом, судорожно сжимая ручки кресла.

– Шесть месяцев тюрьмы.

Сердце Генри на несколько бесконечно долгих мгновений перестало биться. Он ожидал какого-нибудь обвинения, связанного с ее прошлым: они могли выкопать и раздуть подробности забытой глупой интрижки – с этим Хейнсом, например, – или что-то связанное с бедностью и невзгодами ее юности; все, что угодно, но только не это. То, что он услышал, неизмеримо превосходило худшие его предположения. Внезапно все в нем возмутилось… Он не хочет верить им – и не верит.

– Невозможно… это ложь. Она здесь… она докажет, что это не так.

– Ну что ж, позовите ее, – сказал Най с такой хладнокровной и небрежной уверенностью, что Пейдж помертвел. – Посмотрим, кто здесь лжет.

Генри приподнялся, чтобы позвать Кору, но тут же снова упал в кресло. Как он мог заставить ее выслушивать это гнусное обвинение?!

– Ну, зовите же! – настаивал Най. – Давайте покончим с этим раз и навсегда. Спросите дамочку, как ее угораздило попасть за решетку.

Генри сковало леденящее сомнение, и он не мог решить, что делать дальше. Пока он колебался, боковая дверь, ведущая в комнату мисс Моффат, отворилась. Кора устала ждать и зашла поглядеть, не освободился ли он. В память Генри навсегда врезалось выражение ее лица, когда она вдруг поняла, что означает открывшаяся ее взору сцена. В комнате наступила мертвая тишина.

– Простите… я не знала… – наконец в ужасе прошептала Кора и попятилась.

– Погодите минуточку, – сказал Най. – Вот этот джентльмен проделал длинный путь с единственной целью повидать вас.

Она остановилась, словно не смея уйти.

– Вы, наверное, меня помните? – спросил Хейнс.

– Нет… Я никогда вас не видела, – тихо, почти неслышно ответила она.

– Простите, мисс… – тогда ведь вы были мисс Бейтс, – но у меня с собой газетные вырезки с фотографиями и подписанные вами показания, которые вы дали в больнице.

Он сунул руку во внутренний карман. Пейджу показалось, что Кора сейчас упадет. И вдруг она зарыдала – судорожно, без слез, содрогаясь всем телом. Генри не мог этого вынести.

– Довольно, – сказал он Смиту. – Ради бога, уходите!

– Убедились? – спросил Най, вставая.

Смит тоже поднялся. Сжимая в руке папку, он остановился у письменного стола, не глядя на Пейджа. На лбу у него выступили капли пота.

– Ну, послушайте, мистер Пейдж. Все это можно сохранить в тайне. Мы будем немы как могила. Все обойдется. Поверьте. Есть же очень простой выход. Я принес соглашение. Честное, и никаких ловушек. – Он неловким движением открыл папку. – Я уверен, что оно вас вполне устроит. В таком случае мы ни словечка не напечатаем об этом неприятном обстоятельстве. Право же, дорогой мистер Пейдж, можно все уладить полюбовно.

– Будьте добры, уйдите все. Я поговорю с вами потом.

Смит положил на стол длинный оранжевый конверт и первым направился к двери. Когда все трое ушли, Пейдж повернулся к Коре. Ему нечего было сказать, абсолютно нечего, слова застревали у него в горле. Она все еще плакала, закрыв локтем лицо и уткнувшись в стену. Он хотел как-то утешить ее и не мог найти ни одного подходящего слова. Первой молчание нарушила она. Все еще пряча лицо, она заговорила сквозь слезы:

– Это правда… правда… то, что они вам говорили. Только, наверное, они вам всего не сказали… о том, как с шестнадцати лет я сама себя содержала, работала в мелких лавчонках. Один раз летом я уехала на неделю отдохнуть в Блэкпул – сколько месяцев мне пришлось копить деньги на эту поездку! Я пошла потанцевать в «Альгамбру». Управляющий увидел меня и предложил работать у них. Я согласилась. Он обходился со мной так ласково, а я была так одинока! Ведь я всю жизнь была одинокой. И от этого очень хотелось кого-нибудь любить. Я не знала, что он женат… сперва-то я не знала. А он меня вовсе и не любил никогда. Подлец он был, и все. Когда он узнал, что я… он озлился на меня дальше некуда. Боялся, как бы это до его жены не дошло. Он сказал, что знает, как все поправить. А мне было все равно – после того, как он меня обругал-то. Я и позволила ему отвести меня туда. Там одна женщина все и сделала. Мне было плохо, так плохо! Я думала, умру… и рада была этому. Она испугалась и привела доктора. Он отправил меня в больницу, а потом все это и началось… – У Коры перехватило дыхание, но она заставила себя продолжать: – В больнице я пролежала два месяца. Горячка у меня была и еще что-то. А когда меня выписали, то тут же забрали в полицию, ведь это их обязанность такая. Они требовали, чтобы я дала показания против той женщины. А она была бедная, без друзей… вроде меня… и не могла я так сделать. На суде это повернули против меня, только судья все равно дал мне только шесть месяцев. Видно, пожалел меня. Страшна я была, наверное, как смерть. В больнице меня остригли, я так исхудала – кожа да кости. А мне было все равно. Хотя бы и закатали меня на весь срок. Совсем все равно. Я как неживая сделалась…

– Не надо, Кора… – Охваченный жалостью, Генри встал и подошел к ней. – Больше ничего не надо говорить.

– Я должна рассказать вам все, даже если это меня убьет. Когда я вышла, благотворительное общество хотело подыскать мне работу в Блэкпуле. Но я только и думала, как бы оттуда выбраться. Было опять лето. Я прочла объявление, что в Скарборо есть работа. И поехала туда. Работа оказалась легкая – продавать пончики в киоске на набережной. Но я все еще была как неживая. Некуда мне было деться. И чувство у меня было такое, будто я уже умерла. Каждый вечер, как закрою в шесть киоск, так и иду гулять в порт. А он всегда сидел там на лавочке. Дэвид то есть. В нем было что-то такое… И как-то раз я не выдержала – подошла к нему и заговорила. – Она снова содрогнулась от рыданий. – Так вот все и началось. Я побоялась рассказать ему о себе. Только сразу увидела, что он тоже… как и я… несчастный. И хотела ему помочь. И ведь я помогла. Я старалась быть хорошей женой. Но если он узнает, тогда всему конец. Что же с нами будет, что с нами будет?

Она в последний раз судорожно всхлипнула и, порывисто повернувшись, шагнула к Генри, словно и теперь, отверженная, потерявшая последнюю надежду, она все еще мучительно мечтала о счастье и искала у него помощи.

– Не плачьте, – сказал он, осторожно обняв ее за плечи. – И ни в коем случае ничего не говорите Дэвиду. Мы что-нибудь придумаем.

– Я же не виновата… так случилось… и все. Мне больше нечего сказать. Но что вы должны думать… вы-то? Вы столько для меня сделали, а я вам так отплатила! Ну как вы не хотите понять… что думать сейчас надо только о вас!

Она вдруг умолкла, поглядела на него безумными глазами и, прежде чем он успел удержать ее, вырвалась и бросилась вон из комнаты.

Генри не пытался ее вернуть. Он тяжело опустился на стул и сжал голову руками, стараясь собраться с мыслями, найти в себе силы встретить этот последний удар. «Тупик, – думал он. – Какой безнадежный тупик!» Гнев и негодование, сначала охватившие его, уже сменились жалостью. Он не винил Кору, но знал, что последствия ее поступка будут роковыми и для него, и для «Северного света».

Машинально он взял документ, который Смит оставил на столе, и рассеянно прочел его. Соглашение никак нельзя было назвать грабительским, оно было составлено самым честным образом. Смит, пытаясь хоть как-то оправдаться в собственных глазах, постарался возможно справедливее оценить имущество обеих газет и их доходы, исходя из цифры тиража за последний год. И все же, хотя с финансовой точки зрения эту сделку можно было бы назвать даже выгодной, Пейдж не обманывался относительно своего положения. У него отнимают «Северный свет». Если он откажется, прошлое и настоящее Коры, история ее жизни, соответствующим образом приукрашенная, появится под огромным заголовком на первой странице «Хроники» и остальных газет Сомервилла по всей стране.

Генри вздрогнул при одной мысли об этих страшных статьях. Как они будут издеваться над ним – поборником просвещения и высокой морали, бывшим мэром, в честь которого город собирается дать банкет, человеком непоколебимой честности и принципиальности, клеймившим коррупцию и разложение. Не пощадят они ни Алису с ее великосветскими замашками, ни Дэвида – обманутого мужа, и даже Дороти получит свою долю – нет, никому из них не удастся избежать страшного испытания. Их вываляют в грязи люди, хорошо набившие на этом руку. Для него это означает конец его деятельности, изгнание из общества. А для Дэвида… Генри было страшно даже подумать об этом: такое потрясение будет для него гибельным, оно снова столкнет его в призрачный, полный кошмаров ад, и второй раз ему уже не спастись.

А Кора? Тяжелее всего придется ей. Сознание того, что она навлекла на них беду, что ей опять предстоит переносить уже пережитые муки и унижение, только теперь в сотни раз усиленные, и что с таким трудом обретенные безопасность, спокойствие и душевный мир утрачены навсегда, – все это, несомненно, сломит ее, разобьет ей сердце. Генри вскочил и начал ходить по комнате. Он не может допустить, чтобы все это обрушилось на нее, на его семью. Придется уступить, придется отказаться от «Северного света». При одной мысли об этом он почувствовал острую боль в груди. Он пытался убедить себя, что поражение просто уязвляет его гордость, порожденную ничем не оправданной привязанностью к газете, столько лет издававшейся его семьей; он внушал себе, что он, Генри Пейдж, – просто нелепый, старомодный идеалист, который публиковал статьи, полные избитых истин, и придавал слишком уж большое значение своей роли провинциального издателя. Но ничто не помогало. Стоило ему вспомнить, какую напряженную борьбу он вел, какую трудную одержал победу, и это лишь для того, чтобы в последнюю минуту у него отняли все, – и кровь бросалась ему в голову. «Северный свет» был его наследием, его детищем, смыслом его жизни.

Подчиняясь какому-то порыву, он прошел по коридору в заднюю комнатушку, где хранились подшивки первых выпусков «Света», и стал наугад снимать их с полок. Вот 1785 год – описание первого перелета Бланшара через Ла-Манш на воздушном шаре, осуществленного в пятницу, несмотря на дурные предчувствия. А вот, десять лет спустя, – первая глава «Века разума» Томаса Пейна. Печатая это произведение в своей газете, Дэниэл Пейдж навлек на себя гонения правительства, которые в конце концов бросили тень на Питта. Вот знаменитый отчет о мятеже в Норе в 1797 году, когда Английский банк приостановил платежи. А вот номер, где помещен очерк Чарльза Лэма, присланный из Маргейта, где он собирал материал о фешенебельном курортном обществе; и еще один очерк – живое и яркое описание знаменитого митинга чартистов. Генри лихорадочно, не обращая внимания на хронологию, проглядывал пожелтевшие листы с выцветшими буквами, каждый из которых отражал какой-то момент истории Англии: Трафальгар, падение Кабула, Балаклава, покушение на королеву Викторию в 1842 году, Наполеоновские войны и страшные карикатуры на корсиканского людоеда, сообщение о смерти Браунинга и его погребении в Вестминстерском аббатстве, война в Южной Африке, сбор пожертвований в пользу солдат, начатый Робертом Пейджем… Нет, он больше не в силах читать. Застонав, Генри сжал ладонями раскалывающиеся от боли виски. «Северный свет» сам был исторической традицией. Нет, он не может уступить его тем, кто неизбежно превратит газету в бульварный листок.

Генри Пейдж резко повернулся и, вновь охваченный решимостью, пошел к себе в кабинет. Он взглянул на часы – половина восьмого: утратив ощущение времени, он потерял почти три часа. Мисс Моффат, вероятно, как всегда, ушла в шесть, не подозревая, что стряслась новая беда. Однако после недолгих поисков он нашел в ящике ее стола железнодорожное расписание. Вечерний поезд в Лондон отходил в семь сорок три. Заезжать домой за чемоданом было некогда. Времени оставалось, только чтобы добраться на такси до вокзала. Он быстро написал мисс Моффат записку, сообщая, что его неожиданно вызвали в Лондон по неотложному делу, и положил ее на чехол пишущей машинки. Потом он позвонил домой, Алисы не оказалось, и он предупредил о своем отъезде Ханну, добавив, что вернется не позже чем через сутки. Затем, надев пальто и шляпу, он вышел из редакции и поспешил на вокзал.

Глава 10

На следующее утро Дэвид, проведя беспокойную ночь, вдруг понял, что больше не в силах выносить напряженное молчание и мучительное притворство – свое и Коры. Надо найти какой-то выход. Уйдя из дому в девять часов под предлогом обычной прогулки, он сел в хедлстонский автобус, который отправлялся из Слидона в половине десятого. Пассажиров было только двое, и, так как они сидели впереди, он устроился на заднем сиденье, чтобы их назойливые взгляды не помешали ему хорошенько обдумать план дальнейших действий.

Сперва надо будет повидаться с отцом. Дэвид старался не показывать своей привязанности к отцу и, преодолевая ощущение собственной неполноценности, нередко держался с ним покровительственно, но вместе с тем в глубине души любил Генри, чувствовал к нему сыновнюю благодарность и, не разделяя многих его воззрений, непоколебимо верил в его доброту и здравый смысл. А сейчас ему больше всего нужны были понимание и хороший совет, и он знал, что найдет у отца и то и другое.

Непрерывная тряска, долгие стоянки в Лейси-Хаммоке и Херст-Грине – казалось, медленному путешествию не будет конца, но вот за дребезжащими, запотевшими стеклами показались туманные очертания Хедлстона, и вскоре древняя колымага, вздрогнув, замерла у своей конечной остановки на площади Виктории.

Мелкий дождь покалывал лицо Дэвида, когда, выйдя из автобуса, он направился к редакции «Северного света». Для него всегда было тяжелым испытанием входить в здание, которое ему предстояло унаследовать и в котором его отец служил своим прекраснодушным идеалам, и обычно он старался избегать этого. Даже и теперь, терзаемый совсем иными опасениями, Дэвид все время, пока поднимался по каменным ступенькам и стучал в дверь кабинета, чувствовал себя незваным пришельцем.

Войдя в комнату, он обнаружил, что в ней никого нет. Затем неожиданно появилась мисс Моффат и поглядела на него с удивлением, которое можно было объяснить только тем, что он был здесь редким гостем.

– Как поживаете, мисс Моффат? – спросил он, а потом, зная, что ей надо объяснять даже то, что совершенно очевидно, прибавил: – Я пришел к отцу.

– Ну конечно, – произнесла она тем шутливо-снисходительным тоном, каким всегда говорила с ним еще с тех пор, как в первый раз увидела его на Хенли-драйв в колясочке. – Но только вашего отца здесь нет.

– А когда он будет?

– Не могу сказать. Он уехал в Лондон.

– В Лондон?

– Вот именно. А зачем, не знаю. Уехал вчера вечером совершенно неожиданно, оставил только записку, что у него там неотложное дело. Наверное, в связи с этой экономической конференцией. – Помолчав, она добавила: – Долго он там не задержится, ведь завтра у вашей матери прием.

Вероятно, он чем-то обнаружил, как сильно расстроило его это непредвиденное обстоятельство, потому что она продолжала всматриваться в него все внимательнее и пристальнее.

– Где ваше пальто? Ну до чего же беззаботен этот малый! Даже зонтика не захватил. Разве вы не заметили, что идет проливной дождь? Вы и так уже насквозь промокли. А волосы… Ну-ка, дайте я приведу вас в порядок.

Пока он стоял, словно пригвожденный к месту, и раздумывал, что же ему делать дальше, она застегнула верхнюю пуговицу его рубашки, смахнула дождевые капли с пиджака и начала приглаживать его волосы.

– Ну вот… так гораздо лучше. Я только что вскипятила чай. Выпейте чашечку. Вчера я угощала вашу жену. Очень милая женщина. Ну, Дэвид, идемте ко мне.

– Нет… нет. – Он заставил себя очнуться. – К сожалению, не могу… благодарю вас. Мне надо идти.

– Постойте, Дэвид… погодите минутку…

Он не останется. Не может остаться. Дэвид повернулся и бросился вниз по лестнице с такой стремительностью, что с разгона перебежал мостовую перед проезжавшим мимо автомобилем. Даже не заметив этого, он пошел дальше, твердо уверенный, что неожиданный и необъяснимый отъезд отца как-то связан с мучительной, страшной тайной, которую он никак не мог отгадать и которая, словно нефтяная пленка, появляющаяся иногда на слидонском взморье, незаметно оскверняла все и вся. Он с трудом взял себя в руки. Что же делать дальше? Отправиться на Хенли-драйв? Но искать совета или объяснения у матери бесполезно. Однако он не может вернуться в Слидон ни с чем, чтобы снова час за часом размышлять в тягостном одиночестве. Есть еще выход. И хотя он знал, как невыносимо труден для него такой шаг, он не колебался – рано или поздно этого все равно не избежать.

Здание страховой компании было совсем близко. Дэвид пересек бульвар и уже через пять минут стоял перед входом, читая указатель. «Хроника» помещалась на третьем этаже. Он вошел не сразу, а принялся расхаживать по тротуару, повторяя про себя то, что намеревался сказать, призывая на помощь все свои душевные и физические силы. Он знал, что теряется в критическую минуту, и твердо решил на этот раз не поддаваться слабости. Однако такая подготовка привела к обратному результату: пока он рисовал себе предстоящую встречу, представляя, какие ему будут нанесены оскорбления и как он на них ответит, в нем стал закипать гнев, горло сжала судорога, во рту пересохло.

Ожидание становилось невыносимым. Он резко и неловко повернулся, кинулся в подъезд, проскочил мимо лифта и, не переводя дыхания, взбежал на третий этаж. На матовом стекле двери сияли золотые буквы: «Хедлстонское отделение „Ежедневной хроники“». Он вошел, не постучав.

Его сразу ошеломила атмосфера бездеятельности и пустоты. Юноша лет семнадцати что-то лениво выстукивал на машинке, сидя за низким столом, поставленным боком у окна, рядом с доской коммутатора. Не узнавая собственного голоса, Дэвид сказал, что хочет видеть Ная. Юноша откинулся и посмотрел на него через плечо:

– Его здесь нет. Он уехал в Тайнкасл… – И, отвечая на недоверчивый взгляд Дэвида, добавил: – Их тут никого нет. Мистер Смит в Моссберне, в главной редакции.

Дэвид никак не мог ему поверить – он уже слишком настроился, что сейчас все выяснит. В конце узкого коридорчика виднелись двери двух остальных комнат, составлявших все помещение хедлстонского отделения «Хроники». Он быстро заглянул в каждую. Никого. Он пошел назад в приемную.

– Когда он вернется? – спросил Дэвид.

– А я откуда знаю? – сердито огрызнулся юноша. – Тут сейчас никакой работы не ведется… то есть почти никакой. Сегодня его, наверное, совсем не будет.

– Совсем не будет, – глухо повторил Дэвид, постоял еще немного и вышел.

На улице он опять остановился в нерешительности, все еще сжимая кулаки, обессиленный горьким разочарованием. Ничего не узнал, ничего не уладил, ничего не добился. Его захлестнуло всепоглощающее ощущение собственной никчемности. Уже наступил час ланча. По тротуару сновали прохожие; люди, подгоняемые дождем, то и дело толкали его, а он все стоял, не зная, на что решиться, и в ушах у него звенело от прилившей к голове крови.

Наконец он медленно побрел к площади Виктории. Оставалось только вернуться в Слидон. Автобус, на этот раз полный, тронулся почти сразу. Дэвид занял свободное место в середине салона, тщетно стараясь совладать с волнами путаных мыслей, которые накатывали на него. Не прошло и нескольких минут, как он уже убедил себя, что все остальные пассажиры не спускают с него глаз, рассматривая его насмешливо или с нескрываемой ненавистью. Он сидел, не поднимая головы, упорно глядя в пол, не в силах вызвать в душе то холодное равнодушие, с каким обычно встречал враждебное внимание толпы. До самого Слидона он так и не сумел побороть охватившее его смятение – наоборот, оно еще усилилось. Приехав в Слидон, он торопливо зашагал к своему коттеджу, но и быстрая ходьба не успокоила его.

Сначала ему показалось, что дома никого нет, но в кухне на плите закипал чайник, а потом он увидел за окном Кору – она гуляла в саду по усыпанной гравием дорожке. Любезная снисходительность, невозмутимая рассеянность, с какими он обычно принимал ее услуги, исчезли под натиском ревности, неуверенности. Кроме того, он видел, что она страдает. Как и в первые дни их знакомства в Скарборо, он чувствовал, что его непреодолимо тянет к ней и что она ему необходима. Он готов был сейчас же подняться в спальню, позвать ее из окна и ласкать, ласкать… Нет, надо успокоиться. Нельзя, чтобы она узнала о царящем в его мыслях смятении, о его бесполезной поездке – он не должен усугублять гнетущую ее тяжесть. Дэвид поднялся в мансарду и сел за свой простой письменный стол. Доктор Ивенс рекомендовал ему для успокоения брать лист бумаги и быстро, не задумываясь, записывать все мысли, теснящиеся в голове. Он схватил ручку, ища избавления.

Боль слишком глубокой любви часто превосходит радость… и страданию можно предаваться с таким же упоением, как и счастью. Я блуждаю в лабиринте, сумрак надвигается на меня, но я не побежден. Я могу справиться с любой трудностью, одолеть любого врага, если воля моя останется сильной. Скоро мы избавимся от этого наваждения. Кора не должна страдать. Я буду ей защитой. А теперь пусть меня охватит покой – глубокий и тихий…

Написав эти строки, он вдруг замер и наклонил голову, словно прислушиваясь. Покой глубокий и тихий.

Что это – звон в ушах, не прекращающийся вот уже столько месяцев, обычно гулкий, как удары колокола, а иногда пронзительный, как свисток? Или он действительно услышал голос, с издевкой повторяющий его слова, едва они успевают родиться в мозгу? Дэвид напряженно прислушался, но ничего не услышал. Однако, как только он опять взял ручку, голос вновь произнес слова, которые он начал записывать: «Когда свет ширится, а мрак отступает…», скандируя их все громче именно в то мгновение, когда они появлялись из-под его пера. Он стал писать медленнее, пытаясь заставить этот голос умолкнуть, но тщетно; тогда он принялся писать с бешеной быстротой, чиркая по всей странице, но голос несся за ним, не отставая, громкий и четкий.

Дэвид отшвырнул ручку, словно она жгла пальцы, и вцепился в край стола, вспоминая строгое внушение, сделанное ему доктором Ивенсом, после того как он впервые признался, что слышит голоса.

– Это только воображение. Так называемая слуховая галлюцинация. Забудьте о ней. Не поддавайтесь ей. Ни на секунду.

Дэвид медленно поднял голову. Вот наконец кончилось. Впрочем, кончилось ли? Он напряженно вслушивался и ждал, надеясь, что ничего не услышит. Но вне связи с тем, что он написал, с этой ручкой, которая лежит на столе, до него донесся зов – тихий и все же ясный, словно проникавший из спальни, расположенной внизу. Мужской голос звал его: «Пейдж… Пейдж… вы здесь?» Потом, содрогнувшись от ужаса, он услышал слова: «Побереги-ка собственную шею, приятель», – и узнал голос Ная.

Дэвид вскочил, словно его подбросило, и изо всех сил заткнул уши, чтобы ничего не слышать.

Все это – воображение, болезненная галлюцинация, расстроенные нервы. Но как он ни боролся, до него снова донеслось снизу – громко, нагло и совсем отчетливо: «Так ты решил свернуть мне шею, Пейдж? Лучше побереги свою собственную, приятель».

Нет, это не галлюцинация. Он больше не сопротивлялся. Открыв дверь, он кинулся вниз по узкой деревянной лестнице в спальню и принялся лихорадочно ее обыскивать – заглянул в оба шкафа, под кровать, пошарил между платьями Коры в гардеробе, осмотрел все уголки.

Никого.

Совсем измученный, он присел на край кровати. Лоб его покрылся липкой испариной. Уж не сходит ли он с ума? И голос, и тот – невидимый – исчезли. Как и прежде, осмотр комнаты, реальные доказательства того, что она пуста, рассеяли галлюцинацию. Он испытывал страшную физическую слабость, но почти пришел в себя.

Глубоко вздохнув, Дэвид поднялся с кровати и, остановившись перед туалетным столиком, начал совсем спокойно приглаживать волосы. Затем увидел в зеркале, что рядом с ним стоит Кора. Вот наконец что-то настоящее в мире теней.

– Я не заметила, как ты вернулся, – сказала она. – Ты сегодня долго гулял.

Глубокая и спокойная ясность, воцарившаяся в его сознании, исключала возможность всякого притворства. Он подошел к ней и нежно сжал ее руку.

– Я ведь не гулял, – сказал он. – Я ездил в Хедлстон, чтобы повидать отца.

– Ты его видел?

Он почувствовал, как она вся напряглась и как это напряжение исчезло, когда он отрицательно покачал головой:

– Отец уехал в Лондон. Совершенно неожиданно.

– В Лондон… – повторила она медленно, и вдруг лицо ее прояснилось, согрелось надеждой – он давно уже не видел ее такой. – Знаешь, Дэвид, я очень рада… Я так доверяю твоему отцу. Не спрашивай меня ни о чем сейчас… только я чувствую, что теперь нам обоим будет хорошо.

Глава 11

В то же утро, но гораздо раньше – говоря точнее, в четверть седьмого, – Генри Пейдж сошел на платформу Паддингтонского вокзала. Его поезд задержался в Йорке, прибыл с опозданием – через пять минут после экспресса из Лидса, – и на стоянке не было такси. Генри пришлось довольно долго ждать в холодном полумраке вокзала, пока не подошла свободная машина. Он не часто бывал в Лондоне, а когда бывал, то всегда останавливался в маленьком отеле «Эсмонд» неподалеку от Британского музея. Ночной портье узнал его, и, хотя у Генри не было багажа, ему без всяких затруднений предоставили номер.

– Могу я сейчас позавтракать? – спросил он.

– К сожалению, мистер Пейдж, кухня начинает работать с семи. Может быть, передать ваш заказ, прежде чем я сменюсь?

– Не надо. Я позвоню, – ответил Генри, подумав, что сперва следует поспать.

Всю дорогу он просидел, скорчившись в углу купе, почти не сомкнув глаз; и теперь, войдя в узкий неуютный номер, слабо освещенный серыми лучами рассвета, скользившими по грязным крышам и покрытым сажей трубам, он, не раздеваясь, лег на кровать и закрыл глаза. Но в его мозгу по-прежнему лихорадочно теснились мысли, и заснуть он не мог. Он просто лежал, не двигаясь, испытывая странное ощущение, будто на кровати лежит кто-то другой, незнакомый, на кого он смотрит со стороны.

В семь часов он позвонил и заказал крепкий кофе, который был ему строжайшим образом запрещен, но без которого он в подобном состоянии обойтись не мог. Кофе принесли очень не скоро, и он, разумеется, оказался обычной жиденькой бурдой. Однако, проглотив три чашки этого кофе и съев ломтик поджаренного хлеба, Генри почувствовал, что немного ожил. Он умылся и отправился в соседнюю парикмахерскую побриться. По привычке купил несколько газет, но только бегло проглядел их, и то лишь поддавшись безрассудному страху, что сообщение о его несчастье уже появилось в печати.

Было еще рано – Сомервилл вряд ли приходит в редакцию раньше десяти, – но Генри больше не мог ждать. Он доехал на автобусе до Стрэнда и пошел по Уайтхоллу в направлении Геркулес-Хауса. У древней реки, которая в это утро медленно, словно устало катила волны под мостами, высились столь не похожие на скромное помещение «Северного света» здания «Утренней газеты», господствовавшие над набережной, – сверкающие фасады из стекла и бетона, холодные, равнодушные, исполненные мощи. В холле, где потолок поддерживали коринфские колонны, а пол был выложен двухцветными мраморными плитками, один из рассыльных в форме осведомился о фамилии Генри, позвонил в приемную и через несколько минут проводил его к лифту-экспрессу. На верхнем этаже, в конце длинного коридора его принял – вернее, перехватил – личный секретарь Сомервилла, молодой человек в коротком пиджаке и полосатых брюках, который, поглядывая на него с вежливой неприязнью, заметил:

– Собственно говоря, мистер Пейдж, вам нужен мистер Грили. К несчастью, он в отпуске. Быть может, вы побеседуете с его заместителем, мистером Чалонером?

– Нет, – твердо ответил Генри. – Я должен увидеться лично с мистером Сомервиллом.

– Понимаю, – задумался секретарь. – Но к сожалению, он утром бывает занят. И собственно говоря, его еще нет. Однако… если вы…

– Я подожду, – сказал Генри.

– В таком случае пройдите сюда, пожалуйста.

Решив непременно увидеться с Сомервиллом, Генри не стал предварительно договариваться о встрече, полагая, что тому будет труднее не принять его, когда он явится без предупреждения.

Он знал, что ему придется ждать, если Сомервилл вообще согласится его принять, – и действительно, долго прождал в маленькой, устланной красным ковром приемной, где стояли кожаные кресла и инкрустированный шкафчик, а на стенах висели картины XVIII века, посвященные охоте. Он сидел там более часа, уставившись невидящими глазами на большое полотно Джона Фернли, изображавшее сбор охотников, и старался припомнить все, что ему было известно о Сомервилле.

В отличие от своих главных соперников, Джохема и Мигхилла, Сомервилл начал карьеру не на задворках Абердина и не в глуши Ольстера, а шел более проторенным путем – окончил Далидж-колледж и Сити-колледж в Лондоне. Какое-то время играл на бирже. Затем он решил заняться издательской деятельностью и купил не пользовавшуюся никакой популярностью «Утреннюю газету», которая вот-вот должна была закрыться. Эта попытка увенчалась блистательным успехом. Благодаря необычайной целеустремленности и редкому умению предугадывать запросы читателей он совершенно преобразил газету. По мере того как росли тираж и прибыли, возрастали его самоуверенность и боевой задор. Предвкушая новые победы, он начал издавать хлесткий еженедельник «Городские новости» и почти сразу же «Воскресный Аргус». Сперва все эти рискованные начинания вполне себя оправдывали. Отведав власти, Сомервилл несколько преждевременно стал разыгрывать из себя крупного газетного магната. Появилась яхта, начались пожертвования на благотворительные цели, и хотя они далеко уступали королевским щедротам Мигхилла, но все же получали гораздо более широкую огласку. Далиджская картинная галерея обогатилась четырьмя полотнами Котмана – они, правда, не шли ни в какое сравнение с уникальным Джорджоне, преподнесенным нации Джохемом, или замечательным собранием картин Каналетто, пожертвованным сэром Итиэлем, но тем не менее являлись хорошим образчиком добротной английской живописи. Затем последовала женитьба на Бланш Джиллифлауэр – племяннице лорда Джохема и любимице всех светских хроникеров.

И тут блестящая карьера впервые омрачилась тенью. Брак оказался неудачным. Генри смутно припомнил рассказ Алисы о том, что через год жена Сомервилла развелась с ним, несколько месяцев позировала для рекламных объявлений, восхваляющих средства для мытья волос и питательные кремы, чуть было не вышла замуж за австрийского барона и, наконец, стала редактором отдела мод в «Глобусе», где и подвизалась до сих пор с огромным успехом, благодаря чему Мигхилл, пользовавшийся услугами светских красавиц, чтобы придать своей газете определенный шик, проникся к ней отеческой привязанностью.

Возбуждающее действие кофе закончилось, и Генри стал впадать в тупое оцепенение, так что, когда молодой секретарь появился вновь и с таинственным видом пригласил его в кабинет, он забыл проглотить две таблетки, которые обязательно собирался принять перед самым разговором.

Сомервилл, одетый в свободный серый костюм с красным галстуком и темно-алой гвоздикой в петлице, сидел за столом и подписывал письма. Когда Пейдж вошел, он продолжал работать и целую минуту не поднимал головы от бумаг. Затем повернулся на вращающемся кресле, привстал и протянул руку. Владелец «Утренней газеты» был невысок, широкоплеч и выглядел старше своих сорока пяти лет. У него была короткая шея и апоплексический цвет лица, который еще больше подчеркивался галстуком, гвоздикой и маленькой, но очень заметной багровой родинкой под левым ухом. Налитые кровью глаза свидетельствовали о повышенном давлении; он держался как очень занятой человек, не выносящий ни глупости, ни неопытности, ни вмешательства в свои дела. Снова опустившись в кресло, он закинул ногу на ногу, оперся на спинку и начал бесцеремонно разглядывать Пейджа.

Генри сел на предложенный ему стул рядом с антикварным письменным столом и подумал, что такой прием не обещает ничего хорошего. Сомервилл, казалось, выжидал, чтобы Пейдж заговорил первым, а затем, словно почувствовав всю затруднительность его положения, сам начал беседу, переходя прямо к делу:

– Жаль, что вы не предупредили меня о своем приезде. Мы могли бы вместе позавтракать. Во всяком случае, разрешите поздравить вас – сражались вы блестяще. Одно время мне казалось, что вы нас побьете. Теперь же, насколько я понимаю, наши разногласия закончились.

– Не совсем. – Генри испытывал мучительную неловкость, ноги его дрожали, но, заговорив, он снова обрел мужество. – Прошло уже почти два года с тех пор, как вы купили «Хронику». Признаюсь, я отнесся к этому враждебно и был предубежден. Вы имели полное право конкурировать со мной, основав в Хедлстоне свою газету. Раз там нет места для нас обоих, жители города должны были выбрать, кому оставаться. Ну, они и выбрали… Я приехал, чтобы просить вас отнестись с уважением к их выбору.

Помолчав, Сомервилл ответил:

– Симпатии публики непостоянны. Положение может измениться за одни сутки. «Хронику» все еще раскупают, и мы намерены ее продавать.

– Нет, – покачал головой Генри. – Будем говорить прямо. Вы попытались заставить меня отказаться от газеты и потерпели неудачу. Ради всего святого, оставьте теперь «Северный свет» в покое!

– Я не вполне вас понимаю, – сказал Сомервилл резко. – После всех усилий, какие мы затратили на Хедлстон, вы просите нас убраться восвояси, поджав хвост?

– Я прошу вас не публиковать определенный материал.

– Не публиковать материал! Мой дорогой сэр, вы меня изумляете. Наш первый принцип, наш моральный долг – никогда ничего не утаивать от читателей.

– Но ведь материал этот не представляет общественного интереса. Дело касается только меня и моей семьи.

– Мне, собственно, дорогой сэр, ничего не известно. Я даже не совсем понимаю, о чем вы говорите. С другой стороны, в Хедлстоне все, что касается вас, несомненно представляет общественный интерес. Я полагаю, что мой тамошний редактор придерживается именно этой точки зрения.

Генри почувствовал, как у него пересохло во рту.

– Речь идет о давно забытой истории, извлечь ее на свет сейчас – значит только причинить страдания многим ни в чем не повинным людям.

– О господи! – воскликнул Сомервилл с неожиданной грубостью. – Ну что вы такое мелете? Мы живем в середине двадцатого столетия. На щепетильности теперь далеко не уедешь. В нашем деле всегда кто-то кому-то набивает шишки. Не могу же я лично просматривать каждое слово, которое попадает в «Хронику». Я вполне полагаюсь на своего редактора и предоставляю ему самому решать подобные дела.

Пейдж не смог скрыть овладевшего им чувства горечи:

– А он, разумеется, собирается предать гласности эту историю, исходя из самых высоконравственных побуждений.

Сомервилл раздраженно дернулся и нетерпеливо взглянул на часы, словно собираясь положить конец разговору.

– Мой дорогой сэр, – сказал он, – с какой стати вы являетесь сюда и начинаете хныкать? Все это не имеет ко мне ровно никакого отношения. Я дал моим служащим в Хедлстоне указание вести газету по их собственному усмотрению и не могу отменять их решений. Ведь совершенно очевидно, что этот материал представляет только местный интерес и вопрос о нем решается местными работниками. А меня, как вы понимаете, это не касается, и я ничего об этом не знаю.

Он просто-напросто умыл руки. Пейдж понял, что, несмотря на свою полную беспринципность, Сомервилл не снисходил до того, чтобы лично копаться в грязи, а предоставлял другим делать это за себя. Пейджа захлестнул темный бешеный гнев. Он спросил с решимостью, от которой нельзя было отмахнуться:

– Зачем вам нужен «Северный свет»?

Сомервилл уже принялся было приводить в порядок бумаги на столе, но тут сразу поднял голову, заподозрив, что вопрос задан неспроста. Неужели этот ничтожный провинциал догадался, какую борьбу ему приходится вести… догадался о неудержимо возрастающих расходах, о лезущей вверх кривой выплат, о деятельности мощных концернов, которые только и думают, как бы с ним покончить? Джохем и Мигхилл собираются слиться… монополия… Флит-стрит уже столько месяцев посмеивается над его неудачной попыткой поглотить «Свет», «Аргус» приносит убытки. «Городские новости» при последнем издыхании… надо расширяться или идти ко дну. Настороженно вглядываясь в Пейджа, он ответил:

– По очень простой причине – мне надо увеличить сбыт.

– Но он и так очень велик. «Утренняя газета» расходится тиражом по меньшей мере в миллион экземпляров.

– При современной конкуренции не идти вперед значит пятиться назад.

– Под «идти вперед» вы подразумеваете увеличение тиража «Газеты» или ее двойника «Хроники»? – Пейдж, забыв о всякой осторожности и твердо решив высказать все, что думает, с трудом перевел дыхание. – В последнем номере «Обозревателя» была помещена статья о состоянии нашей прессы. Вы видели ее?

– «Обозреватель» – превосходный журнал, но я редко читаю его.

– Это подробный и беспристрастный обзор. И его выводы доказывают, что наши газеты, сохраняющие свои принципиальные позиции, старающиеся развивать читателей, вытесняются низкопробными листками… газетами, цель которых – не служение обществу, а получение самой высокой прибыли, газетами, неразборчивее, глупее, вреднее, пошлее которых не сыщешь в целом свете.

Сомервилл, сохраняя невозмутимость, чуть улыбнулся:

– Измышления клеветников. Очень жаль. В конце концов, мы стремимся только угодить массам… создать для них… как бы это выразить… атмосферу успокоения.

– Скармливая им всяческие отбросы?

– Мы даем именно то, чего они хотят.

– Нет. – Пейдж энергично покачал головой. – Человечество вовсе не столь глупо, как вам кажется. Нельзя так легко сбросить со счета наш народ. Он обладает великими качествами: мужеством, жизнерадостностью, сердечностью, юмором. Дело просто в том, что три четверти нашего населения не получают достаточного образования, чтобы противостоять вашим ухищрениям. Я не стану повторять общеизвестные истины. Ваша газета вредоносна даже не потому, что целиком заполнена эротикой, дешевыми сенсациями, не потому, что в ней столько пошлости и глупости. Страшно то, что вы искусственно насаждаете самые вопиющие предрассудки, разжигаете самые низменные страсти, цинично обливая грязью тех, кто пытается противостоять вам. Помните, что сказал Балфур? «Уж лучше я буду продавать беднякам джин, чем отравлять их таким образом». Еще пятьдесят лет обработки вашей ядовитой закваской, и вы низведете массы до состояния полного невежества. Никто лучше вас самих не знает, какое мощное орудие находится в ваших руках. Так почему же вы не обратите его на цели созидания? В наше время страна больше чем когда-либо нуждается в высокопринципиальной прессе, служащей делу просвещения. Мы были великолепны во время войны, когда жили лицом к лицу со смертью. Но теперь наступил упадок – и в политической, и в экономической, и в духовной жизни. Я убежден, что это только временное явление, но мы должны с ним покончить. Если же нет… – Пейдж замолчал, охваченный страшной физической слабостью.

Он понимал, что его речь не произвела на Сомервилла ни малейшего впечатления, и вдруг осознал, какую страшную опасность представляют собой сила и власть, если им не сопутствует в должной мере чувство ответственности. Язык не повиновался ему, во рту пересохло. Он не знал, что сказать дальше. Сомервилл, не сводивший с него жесткого, презрительного взгляда, сразу же воспользовался его растерянностью.

– Мой милый, – сказал он примирительно, – я понимаю ваши чувства. Но меня ждут дела, не будем отвлекаться от главного. Мы предлагаем вам честную и выгодную сделку. Попросту ответьте, согласны вы принять наше предложение или нет. Возможно, – продолжил он, – если вы решите уступить вашу газету, а я в этом не сомневаюсь, то пожелаете остаться в числе ее сотрудников. Ваши передовицы… обладают внушительностью, характерной для начала века.

– Нет, – сказал Пейдж угрюмо. – Не могу. Для меня вопрос стоит так: все или ничего.

– Так, значит, все?

У Генри не было сил поднять голову и взглянуть на него. Он чувствовал, что потерпел полное поражение.

– Я подумаю… Мне нужно несколько часов. Я позвоню вам ближе к вечеру.

– Хорошо. – Сомервилл поднялся. – С нетерпением буду ждать вашего звонка.

Пейдж не помнил, как вышел из кабинета.

На улице моросил мелкий дождь. Генри медленно повернулся и побрел от реки к Виктория-стрит. Слабость его возрастала, и он понял, что должен где-нибудь перекусить и как можно скорее: он почти ничего не ел со вчерашнего полудня. На противоположной стороне он заметил кафе-автомат и уже собирался сойти с тротуара, как вдруг почему-то испугался грохочущего потока мчавшихся машин, и сердце его отчаянно забилось. Задыхаясь, он стоял в нерешительности, сознавая, что не осмелится перейти улицу. Пошатываясь, он двинулся дальше, ища какое-нибудь кафе на этой стороне улицы. На углу Эшли-Гарденс у самого Вестминстерского собора он почувствовал боль. За последние месяцы у него бывали сердечные спазмы, отдававшиеся стреляющей болью в левой руке. Но эта боль была другой – она охватывала всю грудь с такой силой, что казалось, какие-то огромные тиски дробят ребра. Он даже не мог дышать, к горлу подступила томительная тошнота, на лбу выступил холодный пот. Боль была неимоверной, и все-таки в его сознании бился нелепый детский страх: если он сейчас же где-нибудь не присядет, то свалится прямо на тротуаре, привлекая всеобщее внимание. Еле волоча ноги, он дотащился до входа в собор, вошел внутрь и упал на скамью, судорожно пытаясь вздохнуть.

Наконец мучительный спазм начал ослабевать. Генри несколько раз с трудом неглубоко вдохнул, дотянулся до жилетного кармана, раздавил две ампулы, полученные от Барда, и поднес их к носу. Потом проглотил таблетку. Вскоре дышать стало легче, и минут через двадцать он мог приподняться, сесть и опереться на спинку стоящей впереди скамьи. Он чувствовал себя так, словно его побили камнями, но приступ прошел. Ему казалось чудом, что он еще жив.

Собор был пуст, и только перед алтарем неподвижно стояла одетая в черное женщина – возможно, монахиня. В сумраке, царившем в сырых кирпичных стенах собора, поза молящейся чем-то напомнила ему Кору, и к сердцу его прилила теплая волна. Совсем отчетливо, ясно, будто рядом он увидел ее лицо: тревожно нахмуренные брови, чуть запавшие нежные щеки, темные глаза, доверчивые и грустные. Что же… ей не придется больше ни грустить, ни тревожиться, теперь ей ничто не грозит, и она снова будет счастлива и спокойна. Он побежден, но зато у него есть это огромное утешение. Впервые в жизни испытывал он подобное чувство: словно до сих пор он тщетно стремился к недостижимой радости, искал исполнения желаний, стремлений и надежд, которых даже не мог выразить словами, и только теперь нашел удовлетворение – не в блаженстве, а в чем-то, скорее похожем на страдание, и если это было счастье, то горькое счастье. Он уже настолько оправился, что мог встать. Медленно, но твердой походкой он вышел на улицу, доехал до гостиницы на такси и распорядился, чтобы к нему в номер прислали обед. Поев и полчаса отдохнув, он позвонил Сомервиллу. Того не оказалось в редакции, и Генри попросил секретаря передать ему, что он возвращается в Хедлстон вечерним поездом и утром подпишет контракт.

Теперь, когда решительный шаг был сделан, его сознание словно затуманилось, острая боль сменилась тяжелым отупением. Но мысль о Слидоне, как луч, осветила мрак, царивший в его душе, и ему страстно захотелось очутиться там – даже не столько для того, чтобы повидать Дэвида, который ничего не знал о событиях последних дней, сколько для того, чтобы побыть с Корой, милой Корой, успокоить ее, снять тяжесть с ее сердца.

Глава 12

В Хедлстоне, в ту же среду и в тот же самый час, когда Генри ехал в гостиницу, Леонард Най сошел с поезда: он возвращался из Тайнкасла, где с немалым удовольствием и не без пользы провел бо́льшую часть дня. Утром, не подозревая об отъезде Пейджа в Лондон, он уверенно сказал Смиту:

– Вот что, Гарольд… Пейдж наверняка нам нынче позвонит. Так ты сразу отправляйся к нему, умасли его как-нибудь и заставь подписать контракт.

– А ты?

– Попробуй пошевелить мозгами! Тебе же известно, что я действую ему на нервы. Он будет разговаривать только с тобой. А кроме того, мне надо съездить в Тайнкасл.

– Зачем?

– Два деловых визита. Помимо этого, следует подстричься и сделать маникюр.

Несмотря на внешнюю невозмутимость, которой он чрезвычайно гордился, Най почти весь день был как на иголках; теперь, подходя к зданию страховой компании, он вдруг почувствовал, как напряжены его нервы, и, чтобы привести их в порядок, остановился, закурил сигарету, а потом двинулся дальше нарочито ленивой походкой.

Поднявшись в лифте и войдя в коридор третьего этажа, он незаметно для себя ускорил шаг.

– Меня кто-нибудь спрашивал? – задал он Питеру обычный вопрос.

– Мистер Смит несколько раз звонил из Моссберна.

– Соедини-ка меня с ним.

Питер подошел к коммутатору и набрал номер редакции. Ему ответили не сразу. Най смял в пепельнице недокуренную сигарету, закурил новую и несколько раз быстро затянулся. Ожидая соединения, Питер сказал:

– Вас спрашивал посетитель, мистер Най. По-моему, это был молодой мистер Пейдж.

– Он заходил сюда?

– Да, мистер Най. И вид у него был какой-то чудной.

– А у него бывает когда-нибудь другой вид? Позови меня, если этот господин опять явится. Я с ним разделаюсь.

– Хорошо. Алло, алло… Соединили, сэр.

Най взял трубку:

– Смит?.. Это Най… Что-нибудь новое?

– Новое! – донесся голос Смита, полный сдерживаемой ярости. – Сколько угодно… Пейдж вчера уехал в Лондон. Сегодня утром он разговаривал с Сомервиллом. А чем это закончилось, я не знаю. Грили уехал. У Сомервилла заседание в Сити. Я весь день звоню в главную редакцию. Просто нехорошо… что ты бросил меня в такое время. Все идет вверх дном.

Услышав такое неожиданное известие, Най переменился в лице. Он резко спросил:

– И ты не выяснил ничего более определенного?

– Только один Чалонер что-то знал. Пейдж, кажется, обещал дать им ответ сегодня. Чалонер считает, что он согласится, но полной уверенности у него нет. Весь последний час я провисел на телефоне, ожидая какого-нибудь результата. У меня сдают нервы.

Най закусил губу, обозленный и собственным просчетом, и обиженным тоном Смита. Но затевать сейчас ссору было бессмысленно. С полминуты он обдумывал положение, хмуро уставясь в стену.

– Ну так приезжай сюда, – сказал он. – Будем ждать вместе.

По тому, как Смит ухватился за это предложение, Най без труда представил себе, до какого состояния тот дошел.

– Я распоряжусь, чтобы вызов переключили на тебя, Леонард. Не отходи от телефона. Я приеду через двадцать минут.

Най повернулся к Питеру:

– Можешь идти, сегодня ты мне больше не нужен.

Он подождал, пока Питер не скрылся за дверью, потом прошел в свой кабинет и сел на край стола, одолеваемый неприятными мыслями. Смит приехал через полчаса – ему не сразу удалось найти такси, – и, когда он вошел, Най увидел, что его предположение было правильным. Смит не находил себе места от волнения и, судя по багровым пятнам на щеках и «ароматному» дыханию, вынужден был принять некоторые меры, чтобы не сорваться окончательно.

– Все еще ничего? – Он прочел ответ на лице Ная и тяжело упал в кресло, зажав между колен кожаную папку. – Я долго не выдержу.

– Спокойнее, – произнес Леонард.

Однако сам он отнюдь не был спокоен. Нервы его напряглись до предела. Эта история зашла так далеко, что они просто не могли себе позволить потерпеть поражение – его больше уже не заботили ни Сомервилл, ни «Утренняя газета», он знал только, что либо выйдет победителем, либо никогда уже не сможет себя уважать. Они пошли с последнего козыря, карты брошены на стол – все должно закончиться так, как он задумал. И никак иначе!

Оба сидели, прислушиваясь, не позвонит ли телефон. Най взял очередную сигарету – весь день он курил не переставая. Смит нарушил молчание:

– Как по-твоему, Лео, что будет?

– Да заткнись ты, ради бога! – рявкнул Най. – Мы уже столько раз все это обсуждали. Говори о чем-нибудь другом. О погоде… о женщинах… о цыганах-скрипачах… о своем любимом слабительном…

Они помолчали.

– Много успел сделать в Тайнкасле? – спросил Смит смиренно.

– Чертовски много! Обошел все места, где можно получить рекламу, сея добрые семена, повидал Спенсера с бумажной фабрики, заходил в «Эхо» и поговорил с Гаррисоном. Он у них младший редактор, а я с ним знаком по «Воскресным новостям». Каждому я говорил, что все наконец улаживается и мы надеемся прийти с Пейджем к дружескому соглашению. Я держался той версии, что он чуть было не взял над нами верх, но теперь по состоянию здоровья собирается уйти на покой. Можешь мне поверить – я как следует попотел, стремясь внушить им это, но иначе нельзя. Стоит возникнуть хоть каким-нибудь подозрениям о нажиме на Пейджа – и это очень повредит нам, когда мы возьмем газету в свои руки. – Он яростно затянулся. – Вот чем занимался я. А ты?

Смит достал носовой платок и вытер лоб.

– Ну, я весь день висел на телефоне… как уже и говорил. А в промежутках между разговорами… написал Минни длинное письмо с просьбой приехать ко мне сюда. Я отошлю его, если все закончится благополучно. – Вероятно, он заметил насмешливую улыбку Ная, потому что, уныло покачав головой, добавил: – Это вовсе не смешно. Я не умею сходиться с женщинами, как ты. В этом отношении ты ведешь себя просто возмутительно. Ни за что не поверю, что ты весь день в Тайнкасле занимался делами. А я… я страдаю…

Прежде чем он успел что-нибудь прибавить, внезапно зазвонил телефон. Оба вскочили. Первым трубку схватил Най.

– Алло… алло. Да, Най слушает… соединяйте.

Чалонер говорил коротко и ясно. Най посмотрел на Смита, только когда положил трубку. Не менее минуты он молчал с непроницаемым видом, чтобы Смит хорошенько помучился, и только после этого сказал:

– Пейдж возвращается с ночным экспрессом. Он подпишет завтра… как только вернется.

– Слава богу! – Смит опустился в кресло, снова начал рыться в карманах, ища носовой платок, не нашел и вытер мокрую верхнюю губу тыльной стороной ладони. – Ты меня совсем перепугал.

Леонард улыбнулся и положил руку ему на плечо – его радость была так велика, что он даже проникся снисходительным сочувствием к этому дураку, который совсем раскис.

– Тебе надо бы выпить, – сказал он. – Пошли вниз – я угощаю.

– Нет… нет… Я теперь бросил пить… навсегда. Я дал слово.

– Дал слово? Кому это?

Смит заколебался, а потом ответил с некоторым вызовом:

– Я дал обет… только и всего… если Господь пошлет нам удачу.

Най был в таком чудесном настроении, что даже не улыбнулся, услышав об этом договоре с небесами.

– А, брось! – сказал он; настроение у него было действительно чудесное, радость бурлила в нем, как пузырьки в шампанском, и даже Смит его не раздражал. – Надо же нам отпраздновать это событие. Сегодня наш великий день. Не разыгрывай собаку на сене. Повеселимся вместе.

– Ну… – заколебался Смит, и лицо его повеселело: переубедить его не составляло большого труда. – Разве что в последний раз…

Они заперли помещение, спустились в лифте и пошли по Парк-стрит к отелю. Вечер был очень хорош, улицы сухи, в садах пели птицы, воздух был прохладен и ласков. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь ветви буков, еще не сбросивших листву, озаряли улицу и золотили дома. На этот раз Най, против обыкновения, заметил окружающую его красоту. Нет, все-таки Хедлстон не так уж плох, вначале он недооценил этот городок, но теперь готов признать за ним кое-какие достоинства. И очень удобное сообщение с Тайнкаслом, где он втихомолку завел эту приятную интрижку. Настроение его все улучшалось, словно весь город принадлежал ему. Как знать, может, так и будет? Ему осточертело шататься по всему земному шару. В тридцать пять лет он успел утратить юношеский пыл и устал лавировать между острыми углами и ходить по канату от одной работы к другой. Пожалуй, и правда приходит пора, когда человеку следует обзаводиться своим домом. Он почувствовал прилив необычайного великодушия и доброжелательности и начал раздумывать, не уговорить ли тетушку Лиз продать свою лавку и поселиться с ним, чтобы вести хозяйство: брак – это не для него, пусть им наслаждается Смит. И вдруг он представил себе: он – мэр, с цепью на шее, открывает… что?.. ну, скажем, приют для несовершеннолетних преступниц. Он даже услышал свою речь и тут же машинально сочинил на нее пародию: «Леди и джентльмены, друзья, граждане нашего славного городка Хедлстона, достойная цель этого приюта – сделать этих несовершеннолетних преступниц… короче говоря, сделать их совершеннолетними преступницами…» Он чуть было не расхохотался вслух.

Когда они добрались до «Красного льва», Смит вынул из внутреннего кармана свое письмо и аккуратно опустил его в ящик, не забыв посмотреть, когда будет производиться очередная выемка. Письмо было очень пухлое – за последние недели он исписал кипы бумаги. Най подумал, что, не будь его рядом, Смит непременно поцеловал бы конверт. В зале они нашли два свободных кресла у окна.

– Что будем пить?

– Ну, если ты так настаиваешь, – шотландский виски.

Смит по-прежнему не расставался со своей папкой. Теперь он бережно положил ее рядом с собой. Най готов был утверждать, что Смит так и спит с ней.

– Я привез из Моссберна все три экземпляра контракта. Сегодня утром поставил на них печати – с тех пор так и ношу их с собой. Несмотря ни на что, у меня было предчувствие, что он все-таки подпишет, – сказал Смит.

– Подпишет, Гарольд… подпишет.

Они выпили, и Най подал знак официанту подать еще. Тот вместе с виски принес и меню. Леонард заказал обед, распорядившись, чтобы им заморозили бутылку шампанского.

– Знаешь, – заговорил Смит с торжественной серьезностью, – просто чудо, что мы одержали верх, несмотря ни на что. И все-таки я не могу забыть Пейджа… какие у него были глаза… Он мне нравится.

Най в этот день не завтракал, только перекусил в станционном буфете, и виски на пустой желудок окончательно его развеселил. Он сымпровизировал:

– Малютка Пейдж

Нравится вам.

Но он еще будет

Благодарен нам.

– Нет, правда, Лео, – Смит смерил своего товарища строгим взглядом, – это не тема для шуток. Я хочу сказать… то есть… если бы дошло до дела, я вряд ли согласился бы на это, хотя бы ты…

– На что – на это?

– На то, чтобы напечатать эту грязь.

– О господи! – Поглядев на своего собеседника, Най отметил про себя, что Смит здорово нахлестался – вероятно, он весь день прикладывался к бутылке, – однако от этого его попытка выгородить себя не становилась менее тошнотворной. – А ты до сих пор еще не заметил, что мы только этим и живем… грязь… сенсации… убийства… внезапная смерть? Это то же самое, что кормить зверей в зоологическом саду. Мы должны подавать мясо – сырое, кровавое, с душком. Разве ты в своей праведной жизни никогда не слышал, как кричат мальчишки-газетчики: «Жуткое убийство в Холлоуэй… Девушка изнасилована и задушена»? Это и есть сенсация, друг мой. «Провалиться мне на этом месте, ка-ак ему вмажут! А потом ей!»

– И все-таки, – Смит осовело заморгал, – Пейдж в одном прав. Необходимо повысить эт… эт… ик!.. прошу прощения, этические требования к журналистике.

– А как?

– Создать какую-нибудь контрольную комиссию.

– Нельзя контролировать свободу печати, пока у нас демократия. Черт побери, ведь это та же цензура! А если читатели против того, что мы им предлагаем, какого черта они покупают нашу газету?! Нас с тобой ведь совсем не интересует, хорошо ли позавтракал осужденный перед казнью!

– Ужасно, Леонард, ужасно. Это доказывает мою правоту. Мы должны… учить массы.

– И вылететь в трубу? Брось молоть чушь! В наши дни людям нужна ежедневная доза опиума, иначе в этом проклятом мире, который так или иначе разлетится вдребезги, будет слишком трудно жить. Мы и есть настоящие человеколюбцы, а не эти никчемные просветители, вроде твоего приятеля Пейджа.

– Ладно, Леонард. Чего тут обижаться? Я ведь только рад, что оказался на стороне деловых людей. Ты меня знаешь. Я умею чувствовать… глубоко. Ну, ты понимаешь. Я глубоко чувствую… люблю свою жену… я человек семейный. От твоей работы у меня бы сердце разорвалось.

– А, иди ты! – сказал Най. – В такой игре сердце иметь вообще не положено. Меня этому давно научили. Когда я еще был молодым репортером, зеленым и наивным – если этому можно поверить, – и работал у Мигхилла, мне поручили писать о профессионале-парашютисте, молодом австрийце Руди Шермане, человеке-орле, как его прозвали. Мигхилл финансировал его аттракцион, Шерман гастролировал по деревенским ярмаркам, а я ездил вместе с ним. Он был такой простой парень, белокурый, ясноглазый… жена у него была очень милая и ребенок… смел он был, как черт, – трюки проделывал один опаснее другого. Я к нему привязался – в те дни я еще умел привязываться к людям – и снимал его, и писал о нем, так что сделал ему неплохую рекламу. Я знал, какое это рискованное дело, и все уговаривал его бросить, пока он еще цел. И жена его тоже уговаривала. А он только улыбался и качал головой. Он все хотел заработать достаточно, чтобы купить ферму где-нибудь в Тироле, уток, кур и корову, совсем простой был парень. Ну и в один прекрасный день это случилось. Руди прыгнул с высоты десять тысяч футов, пустил дымовую ракету, деревенские олухи внизу на поле заахали и заохали, а он стал планировать. Но что-то пошло не так. И он камнем полетел вниз. Дернул за кольцо, а парашют не раскрылся. Я видел, как он тянул перепутанные стропы. Ничего не получилось. А до земли оставалось полторы тысячи футов. Он дернул за кольцо запасного парашюта, отчаянно дернул, но и второй запутался. Вернее, раскрылся, но недостаточно. Руди ударился оземь всего в тридцати футах от меня – с жутким таким глухим стуком. Когда я его приподнял, он был еще жив – но и только. Никогда не забуду, как он на меня посмотрел. Умер он через несколько секунд на моих руках. В те дни я еще умел что-то чувствовать. Смешно, конечно, сейчас вспоминать об этом, но, поверишь, я плакал, как ребенок. Не помню, как я добрался до телефона. Звоню своему редактору, а меня всего трясет. И знаешь, что сказал этот сукин сын? «Чудесно, – сказал он, – займем под него всю первую полосу. Даю вам столько строк, сколько сможете написать, и помните – побольше фотографий. Непременно снимите труп поэффектнее». – Най поглядел на Смита и медленно допил стакан. – Вот тогда-то я и потерял свою журналистскую невинность. Куда провалился этот официант? Выпьем еще, а потом будем есть.

Глава 13

В конце концов стук в дверь все-таки разбудил Смита. Смутно, как бы сквозь пелену сна, он услышал голос коридорного:

– Половина восьмого, мистер Смит. Вы просили разбудить вас, сэр.

Смит с трудом открыл глаза и тотчас снова их закрыл. Пробивавшийся сквозь ставни свет резанул по ним, словно ножом. Липкие губы плотно склеились, в голове стучало. Однако он с трудом промычал:

– Слышу.

– Да, сэр. Горячая вода – за дверью, и ваши ботинки тоже. Погода очень хорошая.

Когда коридорный ушел, Смит некоторое время лежал, прикрыв лицо рукой и глубоко раскаиваясь, что накануне поддался уговорам Ная и согласился отпраздновать завершение дела. Он не помнил, сколько они выпили, но, судя по его самочувствию, явно больше, чем следовало. Всякий раз, как он поддавался искушению, самым неприятным бывало пробуждение на следующее утро – и не только из-за головной боли и противного вкуса во рту, хотя и этого было вполне достаточно, так как он плохо переносил алкоголь, но главное – из-за мучительного раскаяния, заставлявшего его называть себя слабовольным дураком.

На сей раз он, с трудом открыв глаза, почувствовал себя особенно скверно. «Это все шампанское», – с содроганием подумал он, стараясь преодолеть одышку. Но все-таки у него есть некоторое оправдание. Последние дни были слишком напряженными, неопределенность была уж очень мучительна, и ему пришлось прибегнуть к этому средству, чтобы не сорваться. Но теперь все улажено, и он клянется, что больше никогда в жизни не возьмет в рот ни капли спиртного.

Он соскользнул с кровати, надел халат и позвонил, чтобы ему принесли чай. Когда вошла горничная с подносом, она поглядела на него как-то странно, хотя, может быть, ему это просто почудилось, потому что в глазах у него все еще стоял туман. К горничной, развязной и кокетливой девчонке, он относился с неодобрением: не раз ему приходилось слышать, как она хихикала с Наем в его комнате. Горничная отдернула занавеси, и ему показалось, что она хочет что-то сказать, но он не обратил на это внимания. После чая ему полегчало, но, когда он встал, оказалось, что ноги его плохо держат, и он, подойдя к комоду, где на всякий случай хранил бутылку шотландского виски, основательно отхлебнул из нее, чтобы привести нервы в порядок. «Это уж решительно в самый последний раз», – сказал он себе.

Одевался он медленнее обычного – вещи были разбросаны по всей комнате, а эластичные чулки он натянул лишь с большим трудом. Смит, страдавший варикозным расширением вен, стыдился этого и никогда не говорил о своей болезни, но каждый раз после попоек вены страшно вздувались. Все же в половине девятого он закончил свой туалет и, собираясь идти завтракать, заглянул к Наю. Как он и думал, Леонард еще спал. Хотя Смит потряс его за плечо, тот так и не проснулся. Накануне он был очень невоздержан, и к тому же циничен – Смит никак не мог этого одобрить. Он оставил Ная и спустился в ресторан. В зале, где подавали завтрак, он заказал овсяную кашу и копченую рыбу. Собственно говоря, он не был голоден. Несмотря на полоскание, во рту у него по-прежнему сохранялся противный вкус помоев, но ему хотелось чего-нибудь острого. Хотя в отеле кормили хорошо, ему надоела ресторанная еда. Он не раз подумывал, не снять ли квартиру, там ему было бы удобнее, но так как он был один, без Минни, и не знал, когда они наконец договорятся с Пейджем, то все никак не мог решиться покинуть отель. Теперь, однако, он снимет хороший дом с садом и теплицей, где можно будет выращивать помидоры, и, пожалуй, даже со сторожкой у ворот. Минни это обязательно понравится. Он подыщет что-нибудь по-настоящему приличное, на Хенли-драйв например, – он съездит туда на будущей неделе. Как знать – вдруг Пейдж надумает переехать куда-нибудь и сдаст свой дом? Мысль о том, что он станет обитателем дома на Хенли-драйв, немного разогнала уныние Смита и подняла настроение.

Официант принес рыбу и, как всегда, положил на стол утренние газеты. Смит обычно проглядывал их, прежде чем отправиться в редакцию. Но на этот раз он был слишком занят обдумыванием предстоящих дел, чтобы интересоваться газетными новостями. Пейдж собирался вернуться с ночным экспрессом – значит, он устанет и, вероятно, захочет поспать часок-другой, так что не стоит тревожить его слишком рано. Он предложит Пейджу встретиться в одиннадцать – это, наверное, будет ему удобно. Все документы готовы и в полном порядке, но, разумеется, они составлены совсем иначе, чем те, которые он привез с собою два года назад. Если бы только Пейдж тогда согласился, подумал Смит угрюмо, какой борьбы, вражды и горя, не говоря уже о расходах, удалось бы избежать и той и другой стороне!

Подумав о Пейдже, он опять расстроился.

Нельзя сказать, чтобы предстоящее свидание было ему приятно. Лучше всего скрыть свои чувства. Надо держаться по-деловому – в столь щекотливой ситуации так будет лучше и для него, и для Пейджа… скорее все закончится. Хорошо бы выпить чего-нибудь крепкого, и при данных обстоятельствах это было бы вполне оправданно. Он уже собирался уходить, когда к его столику снова подошел официант Джордж.

– Довольны завтраком, сэр?

– Да, – ответил Смит.

Почтительный и услужливый Джордж ему нравился, но он любил поговорить, а Смиту сейчас было не до болтовни.

– Не желаете ли еще рыбы?

– Нет, спасибо.

Смит уже приподнялся, но вдруг заметил, что Джордж искоса поглядывает на него, и почему-то вспомнил, как утром посматривала на него горничная. Официант, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках, неожиданно сказал:

– Вы читали сегодняшний «Глобус», сэр?

«Глобус», газету Мигхилла, Смит обычно просматривал не очень внимательно, но ее всегда клали на столик вместе с другими, и сейчас, взглянув на газеты, он заметил, что она лежит сверху и кто-то – очевидно, Джордж – сложил ее так, чтобы видна была заметка в два столбца на последней полосе. Он взял ее и тут же, словно оглушенный ударом молота по голове, чуть не уронил на пол. Потрясенный, не веря собственным глазам, он уставился на заголовок:

БЫВШАЯ ПРЕСТУПНИЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА ПУТЬ ДОБРОДЕТЕЛИ.

Первые строчки плясали перед его глазами, сливаясь в путаный клубок.

Кору Пейдж, которую в 1954 году, когда она была еще Корой Бейтс, признали виновной в совершении уголовного преступления, случайно встретил наш корреспондент в Северных графствах – тот самый корреспондент, который присутствовал в суде, когда она была приговорена к шести месяцам тюремного заключения…

Смит испуганно пробежал глазами столбцы, к горлу подступила тошнота. Ничего не было упущено. Заметка рассказывала о моральном возрождении примерно так же, как собирался писать Най: каждый факт, каждая позорящая подробность подавались наиболее уничтожающим образом – казалось, автором заметки был Леонард.

Смит встал. Не замечая Джорджа, что-то говорившего ему, он кинулся в комнату Ная.

Леонард уже проснулся и стоял полуодетый перед зеркалом с электрической бритвой в руке.

– Прочти это, – сказал Смит. – Скорее!

Най злобно поглядел на него, вложив в этот взгляд все охватившее его с утра раздражение, но тон Смита заставил его все-таки отложить бритву. Взяв «Глобус», он присел на край кровати. Смит не мог больше сдерживаться.

– Это все Хейнс! – воскликнул он. – Он сам воспользовался этим материалом.

– Да замолчи же! – Най побледнел; измятая фуфайка, обвисшие кальсоны, полувыбритое лицо придавали ему нелепый, карикатурный вид; он прижал кулак ко лбу. – Дай подумать.

– Зачем понадобилось Хейнсу…

– Ты что, не понимаешь? Дело не в Хейнсе. У него хватило ума только на то, чтобы довести всю историю до сведения своей главной редакции. За этим стоит сам Мигхилл. Он знает, как Вернон заинтересован в этом деле. Он разгадал наш ход и позаботился подложить нам свинью. – Най крепко закусил губу. – Почему я об этом не подумал? Последнему дураку ясно, что он выбил почву у нас из-под ног. Который час?

– Начало десятого.

– Надо торопиться. – Най лихорадочно засуетился; одеваясь, он скороговоркой бросал отрывочные фразы: – Если Пейдж увидит заметку прежде, чем подпишет, с нами кончено. Но скорее всего, он не увидит. Ночной экспресс прибывает в пять тридцать… Газет в это время еще не было. Он почти наверняка поехал прямо домой. Теперь слушай меня. Бери бумаги и на такси отправляйся к нему. Я уверен, что он дома. Сыграй в любезность. Утверждай, что хочешь облегчить ему эту трудную минуту, что лучше обойтись без лишних свидетелей, ну и так далее. Заставь его подписать. Слышишь, что я говорю? Если он не подпишет – нам конец. Если его не окажется дома, звони мне в редакцию.

Смит бросился в свою комнату, схватил папку и сбежал по лестнице. Утром обычно бывало трудно найти такси, но ему повезло: как раз когда он проходил через вращающиеся двери, одна из древних хедлстонских машин, дребезжа, подвезла к отелю какого-то пассажира. Шофер принялся вытаскивать багаж – очевидно, образчики товаров, – и Смит места себе не находил от нетерпения. Однако через четыре минуты он уже катил к Хенли-драйв. Пока такси лавировало в потоке машин в Милмаркете, Смит заметил, что на газетном киоске висит гораздо больше желтых афишек «Глобуса», чем обычно. Он подумал: сегодня они наводнят город этим номером газеты. Надо как можно скорее найти Пейджа.

Немедленно! Мысль, что в последнюю минуту их план может провалиться, что его мечты никогда не сбудутся, приводила Смита в отчаяние, и он изо всей силы уперся в перегородку, словно стараясь подтолкнуть вперед старую машину.

Однако судьба, казалось, была на его стороне. Когда он подъехал к дому Пейджа, не было еще и половины десятого. Он вышел из такси ярдах в пятидесяти от ворот и велел шоферу подождать. Поправив шляпу, которая от толчка машины сбилась набок, и сунув папку под мышку, он вошел в калитку, стараясь сделать вид, что не спешит, но тут же путь ему преградили рабочие, которые натягивали большой полосатый тент над газоном перед домом. Секунду Смит стоял, широко раскрыв глаза и ничего не понимая, а потом вдруг сообразил, что идет подготовка к приему, к торжественному обеду на свежем воздухе, о котором он что-то слышал, и проникся новой надеждой – дом как будто жил нормальной жизнью. Наружная дверь была открыта, и он уже собирался подняться на крыльцо и позвонить, как вдруг из-за угла вышла какая-то женщина. Он сразу узнал миссис Пейдж. На ней была соломенная шляпа с широкими полями, затенявшая лицо, а в руках она несла корзину, полную цветов. По ее снисходительной, но довольно любезной улыбке он сразу понял, что она еще ничего не знает.

– Доброе утро, – начала она, прежде чем он успел заговорить. – Вам пришлось долго ждать?

– Нет… совсем нет… – пробормотал он.

– Я, как видите, срезала хризантемы. Не правда ли, они прелестны? Я поставлю их под тентом. Ведь вы знаете, сегодня у нас большой день. Надеюсь, погода не испортится. – Она взглянула на небо. – Как вам кажется?

– Я думаю… я надеюсь, что она не испортится. Дело в том, миссис Пейдж…

Неправильно истолковав его смущение, Алиса улыбнулась ему многозначительно и чуть лукаво:

– Я, кажется, не догадалась послать вам приглашение… Но может быть… то есть если вы захотите прийти…

– Миссис Пейдж…

– Ведь ни о какой враждебности нет и речи… по крайней мере с нашей стороны. Мне, как вам известно, даже нравилась ваша газета. Особенно вначале, когда Дороти выиграла приз. И раз вы уезжаете, было бы очень приятно, если бы вы и мистер… если бы вы оба присоединились к нам и к нашим друзьям сегодня. Видите ли…

– Извините меня, миссис Пейдж, – Смиту наконец удалось вставить слово, – мне необходимо поговорить с вашим супругом.

– С мужем? С Генри? – Ее тон из светски-любезного стал раздраженным. – Ну, если вам удастся его найти, можете считать, что вам повезло.

– Но мне необходимо с ним увидеться. По делу первостепенной важности.

– Возможно. У Генри здесь немало важных дел. Но ему два дня назад заблагорассудилось укатить в Лондон.

– Я знаю, миссис Пейдж, – поспешно сказал Смит, чувствуя, что покрывается испариной. – Но его… его дело в Лондоне было завершено вчера. И нас уверили, что он собирался вернуться в Хедлстон с ночным поездом.

– Неужели? – Она тупо уставилась на Смита. – Но как бы то ни было, я, в свою очередь, могу вас уверить, что здесь его нет.

– Нет? – повторил Смит и продолжил торопливо и взволнованно: – Выслушайте меня, миссис Пейдж. Поезд пришел в половине шестого. Мы знаем, что он вернулся с этим поездом. Ну, предположим, что ваш супруг не хотел беспокоить вас… будить домашних в такое раннее время… Как вы полагаете, куда он мог бы поехать?

Она задумалась, чопорно поджав губы, и он окончательно пришел в бешенство.

– Что же, – сказала она с неожиданной злостью, – он мог поехать к сыну. В Слидон. От Генри всего можно ожидать. У него настоящее пристрастие к Слидону.

Услышав это, Смит почувствовал новый прилив надежды и огромное облегчение. Слидон!.. Ну конечно же! Ведь Пейдж, разумеется, хотел как можно скорее успокоить Кору, и, значит, вполне вероятно, даже просто бесспорно, что он с вокзала поехал прямо в Слидон. Конечно, он захочет побыстрее сообщить ей, что он ее спас.

Смит поспешно распрощался с Алисой и кинулся к такси. Когда автомобиль повернул к Слидону, он сказал себе, что удача снова на его стороне: маловероятно, что эта новость уже достигла уединенной приморской деревушки. Он то и дело просил шофера прибавить скорость, так что дребезжащую машину, которая, как и большинство местных такси, была еще довоенного выпуска, швыряло по шоссе из стороны в сторону. И вдруг, когда до Слидона оставалось не более двух миль, машину занесло особенно круто, взвизгнули тормоза, и она, подпрыгнув, остановилась. Еще прежде, чем шофер успел вылезти, Смит сообразил, что лопнула шина. Изнывая от нетерпения, он шагал взад и вперед у обочины, пока шофер подводил домкрат под заднюю ось и менял колесо, сердито бормоча, что это не его вина и что машина не рассчитана на то, чтобы носиться по деревенским дорогам со скоростью пятьдесят миль в час. Сам он был уже немолод и почему-то не захотел снять старый грубошерстный пиджак и кожаные перчатки с раструбами, доходившие ему до локтей, так что все его движения были невыносимо медленными. Смит то и дело оглядывался в ту сторону, откуда они приехали, надеясь увидеть попутную машину, которая подвезла бы его, но за все время мимо них прошел только автобус, направлявшийся в Хедлстон. В довершение всего воздух вдруг стал тяжелым и душным, на севере заклубились черные грозовые тучи. Смит не сомневался, что попадет под ливень. Наконец шофер поставил колесо и, смягченный обещанием лишних чаевых, повел машину дальше, но уже гораздо медленнее.

Теперь Смит почти не спускал глаз с циферблата своих часов. Стрелки показывали половину одиннадцатого, когда такси въехало в деревню, мирный и сонный вид которой несколько успокоил его. Он знал, что дом молодого Пейджа расположен где-то на холме, и они довольно скоро его отыскали. Выйдя из машины, Смит глубоко вдохнул, чтобы освежить легкие, но голова у него по-прежнему оставалась тяжелой. Когда он приблизился к двери, нервы его были напряжены до предела. Через несколько минут все решится. Он легонько дернул звонок, стараясь не выдать своей тревоги, и прислушался. Может быть, он дернул недостаточно сильно? Правда, ему казалось, что он слышал, как колокольчик в доме зазвенел, но это могло ему почудиться. Он позвонил посильнее – никакого результата. Он рванул звонок в третий раз с такой силой, что чуть не выдернул ручку, ясно расслышал резкое дребезжание внутри дома – и все-таки никто не вышел. Он попробовал открыть дверь, поворачивая ручку и вверх и вниз, но безрезультатно. За окнами не было заметно никаких признаков жизни. Что же это такое, наконец? Ведь кто-нибудь обязательно должен быть дома! Тут ему пришло в голову, что Пейдж, возможно, отдыхает в спальне наверху – это казалось вполне правдоподобным. А если так – отступать нельзя, надо во что бы то ни стало увидеть его.

Шофер такси подозрительно поглядывал на Смита из-за калитки, но тот, не обращая на него внимания, прошел за дом по узкой, усыпанной гравием дорожке. Как он и ожидал, она вела к черному ходу и дверь оказалась незапертой. Он тихонько отворил ее и через коридорчик прошел в кухню. Там у стола сидела Кора.

Она не пошевелилась, даже когда Смит подошел к ней вплотную. Казалось, она не заметила его появления, или, во всяком случае, оно никак на нее не подействовало. Она смотрела мимо него неподвижным взглядом, словно завороженная каким-то невыносимо страшным зрелищем. Он по-настоящему испугался, заметив, как она изменилась за несколько дней после концерта, на котором он впервые ее увидел. Она, казалось, постарела лет на десять и ушла в себя, ограбленная, лишенная радости и жизни. Но Смиту некогда было жалеть ее. Он во что бы то ни стало должен был встретиться с Пейджем, и как можно скорее. Так он и сказал Коре. Она ничего не ответила.

– Послушайте, – Смит наклонился к ней, словно говорил с ребенком, – мне нужен Генри Пейдж. Мне необходимо поговорить с ним.

Она так долго молчала, что он усомнился, слышала ли она его.

Затем Кора медленно повернулась к нему. Лицо ее было мраморно-бледным и почти безжизненным. Казалось, тяжелые душевные муки убили в ней всякую способность чувствовать.

– Его здесь нет, – ответила она.

– Но… мне сказали…

– Его здесь нет, – повторила Кора тем же безучастным тоном. – Он вчера вечером передумал и телеграфировал нам, что выедет сегодня.

– Но нам сообщили…

– Телеграмма вон там… на каминной полке.

Смит прочел телеграмму. Она была адресована Коре. Пейдж сообщал, что все будет хорошо, что он собирается переночевать в гостинице и вернуться на другой день.

– Ах вот как!.. – воскликнул Смит.

– Какое это имеет значение? – сказала она.

И вдруг через ее плечо Смит увидел на столе развернутый лист «Глобуса». Безжизненный взгляд Коры тоже остановился на газете.

– Ну вот. Вы довольны? Тогда вы погубили только меня. А теперь вы погубили нас всех.

Смит машинально начал оправдываться. Он хотел объяснить ей, что это не его вина, что он здесь ни при чем, но сразу умолк. Он был замешан в этом не меньше других, а может быть, и больше. Кроме того, Кора была права: теперь все бесполезно. Как она и сказала, все погибло. Ни словами, ни делами помочь нельзя. Он еще раз посмотрел на Кору, совсем раздавленную, окаменевшую в своем горе, и вчерашний виски словно закис в его желудке; он почувствовал мутную, тяжелую тошноту. Внезапно что-то дрогнуло у него в душе, и он впервые понял, насколько страшно то, что было сделано. Все зло, весь вред, постоянно причиняемые безжалостной, бессердечной прессой, казалось, нашли свое воплощение в этой загнанной, измученной женщине, в ее погубленной жизни.

– Откуда у вас эта газета? – спросил он.

– Ее купил Дэвид… мой муж.

– Но где?

Его слова как будто доносились к ней откуда-то издалека, и ее ответ словно преодолевал то же расстояние.

– Каждое утро он гуляет по молу. В киоске… он увидел афишку… их повсюду расклеили… и принес газету домой… – Она конвульсивно содрогнулась. – Этого-то я и старалась не допустить. Я знала, что с ним будет. Я никогда прежде таким не видела его. И он ушел, не сказав мне ни слова.

– Куда он пошел? – спросил Смит.

– Не знаю… ничего не знаю. Я пыталась его остановить, но напрасно. Я больше ничего не могу. Со мной все… Это конец.

Что он мог сказать ей? Ему ничего не приходило в голову. Наконец он пробормотал бессмысленное утешение:

– Все не так мрачно, как вы думаете. Он вернется к вам.

– Нет. – Она медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза, и от звука ее голоса он похолодел. – Ко мне-то? Нет.

Больше он ничего не смог от нее добиться. Ее снова охватило отчаяние, и она перестала отвечать. Смит попытался убедить себя, что, может быть, позже она найдет облегчение в слезах. Он повернулся и вышел из коттеджа.

Он медленно побрел назад к такси, теперь ему незачем было торопиться. Вдали разразилась гроза, и над Элдонскими холмами грохотал гром. Даже и здесь небо было свинцовым, стояла невыносимая духота. Растерянному и потрясенному Смиту почудилось что-то зловещее в этих глухих раскатах, сотрясавших неподвижный воздух, как орудийные залпы. Когда он садился в такси, ему на руку упала одинокая капля дождя, тяжелая и теплая, как кровь.

Он велел шоферу возвращаться в Хедлстон – ничего другого не оставалось. Смит отказался от мысли искать Пейджа. Здесь его не было: он еще ехал в поезде, а может быть, даже и не покинул Лондона. Как бы то ни было, Пейдж уже все знает. Теперь он ни за что не подпишет контракта, ни за что не отдаст «Северный свет». Им с Наем оставалось лишь отказаться от дальнейших бесплодных усилий и уехать. Но не только этим выводом объяснялось охватившее Смита желание немедленно бросить все. Он был напуган тем, что натворили они с Наем, напуган силами, которые они выпустили на свободу. Смит ощутил необычайную слабость и готов был отдать что угодно за стакан виски. Скорее уехать отсюда! Его даже больше не волновало, потеряет он работу или нет. Только бы выбраться из Хедлстона, и как можно быстрее!

Ему трудно было сейчас оставаться одному, и его потянуло к Наю. Леонард сказал, что будет в редакции, и, когда такси въехало на окраину Хедлстона, Смит попросил шофера отвезти его к зданию страховой компании. Шел проливной дождь, и сильный ветер швырял струи воды в стекла машины. Улицы были пустынными, и только кое-где, укрываясь под зонтиками, спешили одинокие прохожие. Но когда такси свернуло с Виктория-стрит к Милмаркет, они неожиданно попали в большой затор. Смит опустил стекло и выглянул наружу. Узкая улица была забита машинами – грузовиками и фургонами, доставлявшими продукты на городской рынок. Он решил, что либо лопнула водопроводная магистраль, либо дождь затопил мостовую. Ждать у него не хватало сил, а до редакции было уже близко. Сунув в руку шофера несколько бумажек, Смит вылез из такси. Повернув за угол и торопливо шагая по Парк-стрит, он вдруг заметил, что дальше вся улица запружена людьми. Не обращая внимания на дождь, они стояли тесной толпой, вытягивая шеи, толкаясь, стараясь пробиться поближе к дверям какого-то здания. Сердце у Смита на секунду замерло, когда он сообразил, что это здание страховой компании. «Возмущенная толпа разнесла нашу редакцию», – подумал он. Смит был перепуган, но все же не мог уйти, не узнав, в чем дело. Он кинулся вперед, но тут раздался вой сирены, и по бульвару, там, где проезд обычным машинам был запрещен, мелькнула белая карета «скорой помощи». В смертельном ужасе Смит локтями прокладывал дорогу сквозь толпу. Он то и дело называл себя и требовал, чтобы его пропустили. Когда он добрался до подъезда, стоявший там полицейский узнал его и открыл ему дверь. Смит остановился в вестибюле, тяжело дыша, боясь идти дальше. С трудом он заставил себя нажать кнопку лифта. Лифт не спустился. Судя по указателю, кабина стояла на третьем этаже. Вдруг Смит услышал, что кто-то стремглав бежит вниз по лестнице. Это оказался Питер, телефонист. Увидев Смита, юноша бросился к нему и схватил его за локоть:

– Мистер Смит… сэр… сэр…

– Что случилось?

Питер дергал его за рукав, истерически всхлипывая, и бормотал:

– Я хочу домой. Это ужасно… ужасно, и я сам видел это.

– В чем дело? – Смит с силой тряхнул его. – Ради всего святого, что произошло?

Питер поглядел на него, бессильно откинув голову, его голос становился все пронзительнее.

– Молодой мистер Пейдж… он стрелял в мистера Ная… мистер Най упал… и тогда он застрелился… – Питер задохнулся и взвизгнул: – Доктор говорит, что он умер.

– Кто? – испуганно прошептал Смит.

– Дэвид… молодой мистер Пейдж.

Смит прислонился к стене, не ощущая ничего, кроме тупой тошноты. Тут он услышал шум спускающегося лифта. Через секунду из него вышел Най в сопровождении доктора. Най был бледен, из-под наброшенного на плечи пиджака виднелась забинтованная рука, но в его побелевших губах была зажата сигарета.

– Взбесившийся психопат, – сказал он Смиту, проходя мимо.

Словно в тумане Смит увидел, как они скрылись за дверцей кареты «скорой помощи». Собравшись с духом, он хотел было уйти, когда из-за клетки лифта показались два санитара с носилками, покрытыми простыней. Смит попытался закрыть глаза. Они не закрывались. Он смотрел на носилки, пока санитары проходили мимо. Затем их поставили в карету. Через открытую дверь Смит увидел на фоне молча глазеющей толпы коленопреклоненного фоторепортера, который делал снимок за снимком.

Глава 14

После разразившейся в четверг грозы четыре дня стояла необыкновенно ясная погода – настоящее бабье лето. Малкольм Мейтленд, который угрюмо шагал по Милмаркету, направляясь в редакцию «Северного света», изнывал от жары, тем более что надетый им сегодня черный костюм стал ему узковат. В зале городской ратуши, где шло расследование, царила еще более невыносимая духота – столько туда набилось народу, и очутиться на воздухе было все-таки большим облегчением. Он сидел у бокового выхода, благодаря чему сумел уйти немного пораньше, и теперь, поднимаясь по лестнице, не сомневался, что вернулся в редакцию первым. Но мисс Моффат уже была там. Через раскрытую дверь ее комнаты Мейтленд увидел, что она открывает окно. Он остановился.

– Ну вот, все и закончилось, – сказал он.

Мисс Моффат ответила не сразу.

– Да… все закончилось, – помолчав, мрачно подтвердила она.

Секретарша была одета в черное, от жары ее лицо совсем посерело, она выглядела измученной, и глаза ее смотрели особенно холодно, но Мейтленд чувствовал такую потребность высказаться, что это его не остановило.

– Генри держался молодцом, – произнес он после паузы.

– Лучше, чем я ожидала, – признала она. – Судья сделал, что мог… На этот раз он был почти человечен. Но, боже мой, – она сняла шляпу, злобно воткнула в нее булавку и резким движением повесила ее на крючок за дверью, – эта несчастная пара! Как бессмысленно! Как тяжело и бессмысленно! Если бы бедный сумасшедший хотя бы сделал то, что собирался, все это не было бы так ненужно. Когда я увидела, что Най как ни в чем не бывало дает показания, я была готова сама его убить. И ведь в этом весь Дэвид – ничего толком не уметь довести до конца.

– В данном случае этому можно только радоваться, – медленно сказал Мейтленд. – Из-за Генри. По-моему, это общее мнение. Город по-прежнему на его стороне. Во всяком случае, на «Свете» все это отразилось гораздо меньше, чем можно было ожидать.

– Пожалуй, – нахмурившись, ответила она. – Но для этого потребовалось… ну… то, что потребовалось. И поверьте мне, при всяком другом исходе наше имя все еще было бы втоптано в грязь. Не сомневаюсь, что Генри припишет это доброте и порядочности рода людского. – Ее тон стал резким. – А на самом деле просто бо́льшая сенсация заставила забыть о меньшей. – Она отвернулась и сердито ткнула вилку электрического чайника в штепсель. – Я собираюсь выпить чая. Лучшее средство в такой день, как сегодня. Именно в такой. Хотите чашку?

– Не откажусь, – ответил Мейтленд, следя, как она достает чашки из шкафчика с газетными подшивками и вынимает сахар и жестянку с чаем из ящика стола.

Наконец она взяла бутылку с молоком, стоявшую на водопроводной трубе, и принялась подозрительно рассматривать ее содержимое, раздраженно бормоча:

– Конечно, оно вчерашнее, но придется довольствоваться и этим. По правде говоря, – заметила она, снова возвращаясь к той же теме, – больше всего меня возмутил Смит. Нельзя было без отвращения слушать, как он распинался, что ему следовало побыть с Корой, не оставлять ее одну в доме… и еще расплакался! Хотя он и раньше хлюпал носом, когда эта женщина из лавки, миссис Дейл, рассказывала, как она увидела Кору, бегущую по молу, и закричала, чтобы ее остановить, но не сумела. Чтобы такие, как он, хныкали над Корой! Так бы и ударила его!

– Бедняга, – сказал Малкольм. – Он винил себя во всем случившемся. Я не мог его не пожалеть.

– Ну, так больше не жалейте, – ответила она, поджав губы; Мейтленд хорошо знал эту ее манеру. – Могу вам сообщить о Смите кое-что новое.

– Ну?

– Генри взял его к нам.

– Что?

– На место Балмера. Теперь он наш новый заведующий отделом рекламы.

– Господи! – Малкольм на секунду задумался, а потом добавил: – Говорите что хотите, а все-таки Пейдж похож на хорошего человека больше всех, с кем мне приходилось встречаться в этом весьма и весьма скверном мире.

Она покачала головой и стала наливать чай:

– Он мягкосердечен, только и всего. Его отец никогда бы не сделал ничего подобного. Он в один миг вышвырнул бы Смита из редакции, если бы тот посмел сунуть туда нос.

– Вы слишком строги к Генри. Впрочем, вы всегда слишком строго его судите. – Мейтленд взял чашку, которую она ему протянула. – Вспомните, что ему пришлось перенести за эти два года… с его-то больным сердцем. И теперь в довершение всего – это. Вы ведь знаете, как он любил Дэвида.

– Да, – согласилась она угрюмо. – «Мой милый Дэвид». – Затем, отхлебнув чая, она бросила мрачный взгляд на Мейтленда. – Но по-настоящему он будет горевать о Коре. – Малкольм не успел ее остановить, и она продолжила: – Он, может быть, и сам того не знает, но он был в нее влюблен. Я его за это не осуждаю! Наоборот, чувство к ней относится к тому немногому, за что я готова его уважать. Кора была настоящей женщиной, совсем земной, с горячим сердцем. Ей нужна была любовь, а Дэвид не очень ей подходил. Особенно когда он опять свихнулся и стал навязывать ей ученые книги и обращаться с ней как с музейной редкостью под стеклом. Она мне, конечно, ничего не говорила, но это было и так видно. Я ее хорошо понимала, по-настоящему. Не спорю – она была очень привязана к Дэвиду, заботилась о нем, жалела его… но этого еще мало.

– Вы говорите чепуху, – резко прервал ее Мейтленд, – и в самое неподходящее время!

– Может быть. Но я давно об этом знала. Генри всегда нравился Слидон, но он полюбил его гораздо больше и стал ездить туда гораздо чаще с тех пор, как там поселилась Кора. Он для нее был готов на все… даже отказаться от «Света». Я была вчера в его кабинете, когда Боб Льюис пришел сказать, что ее тело нашли на отмели у Норт-Шора. Видели бы вы его лицо! И знаете, что он сказал? «Она очень пострадала? – спросил он. – Ее не изуродовало?» А когда Боб сказал: «Нет, сэр, совсем нет», – он сказал: «Благодарю Бога… благодарю Бога за это».

Малкольм посмотрел на нее в сердитом изумлении и вдруг невольно спросил:

– Мисс Моффат, почему вы так настроены против Генри? И почему всегда сравниваете его с отцом?

Она ответила не сразу.

– Вовсе нет, – в конце концов сказала она. – Просто он, по моему мнению, не годится в издатели «Света». Слишком уж он мягок, слишком склонен уступать обстоятельствам, вместо того чтобы идти напролом. Его отец был не таков. Он был настоящим человеком.

– Он вам очень нравился?

– Да, – ответила она с неожиданным вызовом, – мне нравилось не только то, каким он был, но и то, как он ко мне относился. Я полагаю, вам рассказывали, что мой домик подарил мне он?

– Я об этом слышал, – ответил Мейтленд сдержанно.

Но мисс Моффат, выведенная из равновесия событиями дня, уже не могла остановиться.

– Да, – продолжала она, – он знал, что мне хотелось бы жить за городом, чтобы у меня был садик, и вот однажды… я этого никогда не забуду… он просто отдал мне документы на право владения… Когда я предложила ему выплачивать деньги постепенно, из жалованья, он только рассмеялся и сказал: «Привозите мне иногда букетик цветов». Вот почему я до сих пор привожу их. – Она на секунду замолчала, совсем забыв о Мейтленде. – А после смерти его жены он иногда заезжал ко мне в субботу выкурить трубку и выпить кружку эля. Он любил бертонский эль, и я его всегда держала про запас… – Она осеклась и вдруг, почувствовав на себе взгляд Мейтленда, густо покраснела.

В первый и последний раз он увидел, как она краснеет.

Оба замолчали. Молчание начало становиться тягостным, и Мейтленд, встав, заметил:

– Ну, пора идти трудиться. Хотя хозяин и отсутствует, нечего бездельничать. Нам всем полезно сейчас работать, и притом как можно больше. Сегодня совещание проведем в двенадцать часов. Скажите остальным. Спасибо за чай.

Он прошел в свой кабинет, сел и начал обдумывать планы на ближайшие три месяца, в течение которых, пока Генри будет в отъезде, почти вся ответственность за газету ляжет на его плечи. Вскоре раздался стук в дверь и появился Фенвик с лентой телетайпа в руках.

– Вот сообщение, только что поступившее от «Ассошиэйтед пресс».

– Ну? – вопросительно посмотрел на него Мейтленд.

– Кажется, решено не строить на Атли-Мур атомного центра.

– Что?! – воскликнул Мейтленд в крайнем удивлении. – Так, значит… они передумали?

– По-видимому. Теперь они предполагают строить его на севере Шотландии… в Сазерленде. Помощник министра заявил об этом вчера в парламенте.

Он передал ленту Мейтленду.

– Нет, вы можете представить себе что-нибудь подобное? – сказал Мейтленд, закончив читать. – Будем надеяться, что они не передумают еще раз.

– Вряд ли. Он заявил, что Сазерленд – гораздо более подходящее место.

– И слава богу! – удовлетворенно воскликнул Мейтленд. – Это значит, что нас здесь оставят в покое. – И добавил про себя: «По крайней мере, еще на некоторое время».

Когда Фенвик ушел, Мейтленд остался сидеть, вспоминая все то, чего не случилось бы, если бы министерство сразу пришло к этому решению. Не было бы так и не осуществившегося проекта АРА, они избежали бы этой бесполезной двухлетней борьбы и завершившей ее трагедии.

С усилием он заставил себя думать о будущем и принялся составлять повестку сегодняшнего совещания. Он проработал около получаса, как вдруг знакомые шаги в коридоре заставили его поднять голову. Он застыл в растерянности, убеждая себя, что ошибся и что это не шаги Генри. Но дверь открылась, и в комнату вошел Пейдж. Мейтленд вскочил.

– Как же так, Генри! – воскликнул он, стараясь говорить возможно более обычным тоном. – Мне казалось, что вам полагается лежать.

– Я зашел только на минутку… меня ждет автомобиль, – ответил Пейдж, опираясь о край стола. Он сильно побледнел, на его лице лежала печать страдания, и все же перемена, происшедшая в нем за последние дни, была менее разительной, чем опасался Мейтленд. «Так что же это такое, – спросил он себя, – то, что дало этому пожилому, больному и совсем обыкновенному человеку силы выстоять? Неизменная честность, принципиальность, уважение к ближнему и к данному слову – все это, вместе взятое, основа основ истинного благородства, и помогло ему перенести то, что уничтожило бы человека, гораздо более сильного физически».

– Мы теперь не скоро увидимся, Малкольм, – продолжил Пейдж, немного отдышавшись. – Когда мне позволят вставать, меня, кажется, отправят в морское путешествие. Алиса давно мечтала побывать на Гавайях, так что мы поедем туда… Но сперва я хотел сказать вам, что собираюсь сделать вас своим компаньоном. Я попросил Пейтона составить договор и подпишу его перед отъездом.

Мейтленд не шелохнулся, но его некрасивое, всегда красное лицо на мгновение стало совсем бледным, а потом вдруг побагровело. После стольких лет непрерывного, ничем не вознаграждаемого труда это неожиданное предложение так потрясло его, что он не сразу овладел собой. Несмотря на все усилия, голос его дрогнул, когда он ответил:

– Ну, что я могу сказать, Генри… только одно – спасибо.

– Значит, договорились, – произнес Пейдж, а затем продолжил серьезно: – Я вот еще о чем подумал. Может быть, вас это удивит – мне, пожалуй, не следовало бы об этом заговаривать, – но за последние четыре дня… ну, та симпатия и сочувствие, с которыми ко мне отнеслись, – не только совершенно неожиданные, но и совершенно незаслуженные… это просто еще одно доказательство истинной доброты людей нашего города.

Если Мейтленд и вспомнил саркастическое предсказание мисс Моффат, он ничем этого не выдал. Он молча ждал, и Пейдж снова заговорил:

– И я подумал, нельзя ли мне нарушить свое правило и один раз, в виде исключения, написать что-то от себя лично. Вы, наверное, догадываетесь, что я имею в виду. Обращение к нашим читателям… я хочу сказать им… что всегда верил в людей… что благодарю их за поддержку… и сказать, что, несмотря на все случившееся с нами, газета будет выходить по-прежнему. – Он умолк, внимательно вглядываясь в лицо Мейтленда. – Как вам кажется, можно мне написать что-нибудь такое или это неудобно?

– Пишите, Генри, – сказал Мейтленд твердо, не позволив себе проявить ни малейшего колебания. – Это будет полезно вам. И всем другим тоже.

Лицо Пейджа просветлело.

– Ну так я напишу, – сказал он. – Спасибо, Малкольм.

Когда он ушел, Мейтленд подождал несколько минут, а затем отправился в корректорскую. Проходя мимо открытой двери кабинета Пейджа, он увидел, что Генри уже сидит за столом, слегка ссутулившись и поддерживая голову рукой, но пишет, упорно пишет – пишет свое обращение к читателям для завтрашнего номера «Северного света».

Примечания

1

Сомерсет-Хаус – центральное хранилище записей рождения и смерти, зарегистрированных завещаний и т. п.

2

Джон Нокс (ок. 1505–1572) – основатель пресвитерианской церкви в Шотландии.

3

Кто раз солгал, может солгать и много раз (лат.).

4

Эдвард Фицджеральд (1809–1883) – английский поэт, переводил на английский язык Омара Хайяма.

5

«Sartor Resartus. Жизнь и мысли герр Тейфельсдрека» – полное название романа Томаса Карлейля.

6

Бодлер Шарль (1821–1867) – французский поэт, предшественник декадентов.

7

Гертруда Стайн (1874–1946) – американская писательница.

8

Услуга за услугу (лат.).

Content

Арчибальд Кронин
Вычеркнутый из жизни
Северный свет

Вычеркнутый из жизни

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Северный свет

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания