Философия зла и философия преступности

Вступительное слово к первому изданию

Выход в свет монографии Алексея Ивановича Александрова «Философия зла и философия преступности» — событие, безусловно, незаурядное.

Для меня совершенно очевидно, что выдвинуть и обосновать наиболее яркие и значительные идеи, сформулировать теоретически выверенные концепции, предложить интересные, заслуживающие самого пристального внимания, осмысления и обсуждения гипотезы в гуманитарной сфере (как, вероятно, и в технической или естественнонаучной областях) удается прежде всего и главным образом тому, кто работает на стыке наук. Наибольшего успеха достигают ученые, которые не пытаются с упорством узкого фанатизма сохранить превратно понятую «чистоту» своей дисциплины, ограждая ее от всяческого вторжения извне, но настойчиво и последовательно расширяют диапазон исследовательских усилий путем широкомасштабного и интенсивного привлечения инструментов и методов анализа, знаний и результатов, накопленных и используемых в других научных областях. Именно так и поступает А. И. Александров, что делает его труд особенно ценным.

Следователь, адвокат, профессор, политический деятель, ученик известных ученых-юристов В. Н. Кудрявцева, И. Ф. Крылова, В. З. Лукашевича, П. С. Элькинд — он с увлечением занимается научно-теоретической, практической и государственной деятельностью в переходный и потому драматический период мировой и российской истории.

Этот период предоставил в распоряжение юристов, философов, историков, представителей других отраслей гуманитарного знания, занятых вопросами философии права, уголовной политикой, истории и теории преступности и шире — проблемами добра и зла, человека и человечества, — огромный массив разнообразнейшего, интереснейшего эмпирического материала, успешная попытка осмысления которого и предпринята в предлагаемой на суд читателя фундаментальной работе.

А. И. Александров — не только практик и политик, но и ученый, много лет возглавляющий кафедру уголовного процесса и криминалистики юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета — по-настоящему близкого мне учебного заведения, в котором я преподавал теорию права, — был первым проректором, с которым, наконец, меня очень многое связывает.

На кафедре А. И. Александрова работали его учителя — выдающиеся ученые-юристы, а когда-то читал курс уголовного процесса великий Анатолий Федорович Кони.

В книге дается весьма оригинальное определение уголовной политики как отношения власти к преступности. Власть и преступность — тема особенная. Нет сомнения, что правовая политика в современном мире еще очень далека от совершенства и неуклонного следования принципам справедливости. Без изучения истории, глубокого, системного анализа того, что происходило в прошлом, невозможно ни предвидеть будущее, ни научить подрастающее поколение хорошему, правильному поведению. Нельзя не согласиться с рассуждениями автора о том, что если хочешь изучить руководителя страны, понять его намерения, необходимо прежде всего узнать подробнее о его детстве, о том, кто и как его воспитывал, в какой атмосфере — любви и согласия или же, напротив, вражды и ненависти — он рос. И если хочешь воспитать достойного лидера демократического правового государства — воспитывай и образовывай его с самого детства, юности, формируя в нем профессионализм, патриотизм, приверженность интересам возглавляемого им социума.

А. И. Александров самым тщательным образом анализирует такие важнейшие проблемы, как влияние преступности на власть, значение правопорядка в жизни каждого человека и общества в целом, роль правопорядка в возникновении или предотвращении войн, терроризма, других негативных феноменов общественного бытия. Отчетливо показана опасность возрастания уровня преступности и безразличия к этому со стороны государственно-властных структур и институтов гражданского общества для нормальной жизнедеятельности отдельных стран и всего человечества.

Для труда А. И. Александрова характерен охват чрезвычайно широкого спектра проблем, таких как соотношение добра и зла, взаимосвязь и взаимодействие личности и власти, преступность, законность и порядок и др. Нельзя не поддержать вывод автора о необходимости системного научного подхода при анализе уголовной политики, внимательного, заинтересованного отношения власти к позиции, воззрениям, даже аксиологическим установкам ученых (или, как называет их А. И. Александров, криминоведов).

Заслуживают внимания и суждения автора об уголовном процессе и проблемах судебной власти. В связи с этим замечу, что научную деятельность А. И. Александрова высоко оценивал академик Владимир Николаевич Кудрявцев. Я в полной мере разделяю его мнение. Книга, которую вы держите в руках, интересна и, что еще важнее, полезна. Только тот, кто осознает опасность криминализации общества, общественного сознания, может спасти человечество и человека от возможной грядущей беды — всеобщего криминализма.

Член-корреспондент Российской академии наук, доктор юридических наук, профессор

Д. А. Керимов

От автора

Цель — человек, деньги — средство. Если наоборот — погибель!

Возлюби дальнего нашего, как ближнего своего.

О смысле жизни человек обычно задумывается в ранней юности и в глубокой старости. В юности люди охотнее верят в бессмертие, а восьмидесятилетние старики кажутся им такими далекими… Но жизнь протекает быстро. И даже самым пожилым людям не хочется умирать, хочется еще что-то сделать, что-то успеть и главное — узнать, что будет дальше.

Человечество развивается, прорываясь сквозь войны, революции, эпидемии, природные катаклизмы и другие тяжкие испытания. Особое место в этих угрозах существованию человечества занимает такое явление, как преступность. Преступность непосредственно связана со многими пороками человека: злобностью, эгоизмом, жадностью, ревностью, завистью, жестокостью, глупостью.

Один из самых сильных инстинктов человека — стремление к продолжению рода, любовь к детям и ответственность за их будущее, а стало быть, за будущее мира, планеты. Все это постоянно побуждает нас задумываться о происхождении человека и человечества, о сущности добра и зла, истоках зла и причинах преступности как составляющей Большого зла.

Вопрос о том, что есть добро и что есть зло, издавна стоит перед человечеством. Огромное количество философских трудов посвящено происхождению Добра и Зла, хорошего и плохого. С этой проблемой тесно связано понятие преступности.

Определений преступности сформулировано множество. Вот еще одно: преступность — это массовое решение проблем одних людей, удовлетворение их желаний за счет других, с причинением этим другим вреда и ущерба. По нашему глубокому убеждению, злобное «Я» — фундамент и зла, и преступности.

Кому-то может показаться удивительным, но в мире, по большому счету, существует единое понимание добра и зла, хорошего и плохого, социально одобряемого и преступного. За исключением мелочей, все основные религии мира основаны на общей системе ценностей. Демократические, или, как мы говорим, цивилизованные, страны разделяют общее понимание Добра и Зла, преступного и непреступного поведения. Общественные ценности едины. Мировые религии придут или должны прийти к единому пониманию божества. Бог един. Бог — высшая ценность, высшая правда и высшая справедливость. Бог — единый отец всех людей на земле. Бог — это Добро.

Поделимся и еще одним необычным наблюдением. Когда начинаешь изучать историю преступности и историю человеческого развития, общественную историю, с ужасом понимаешь, что история человечества — это история преступлений. В борьбе добра со злом складывается нелогичная внешне ситуация: зло всегда сильнее, организованнее, сосредоточеннее, хитрее, а иногда умнее, но в итоге оно уступает добру. Может быть, не сразу, но в исторической перспективе добро стабильно побеждает.

Мир нуждается в совершенствовании, в возвращении к нравственным началам, к классическим ценностям. На земле достаточно воздуха, воды и еды, одежды и жилья для счастливой жизни каждого человека. Но некоторым людям свойственно непреодолимое влечение сделать себе хорошо за счет того, чтобы другому было плохо, решить свои проблемы за счет другого. Это распространяется и на коллективы людей, и на целые государства. Отсюда и сохранившаяся до сих пор мечта некоторых государств и государей (или их хозяев) о мировом господстве, мечта не только о всеобъемлющем владении и управлении, но и о захвате чужих территорий, о безусловном экономическом и политическом мировом владычестве.

Очень большое значение имеет вопрос о том, кто именно управляет ведущими мировыми державами. О роли личности в истории сказано и написано немало. В управлении мировыми державами были разные люди. Важен мотив влечения к власти: делать хорошо людям — или делать хорошо себе, во вред людям. Очевидно, что во власти, особенно в большой власти, не должно быть людей злобных, эгоистичных, жадных, ревнивых, завистливых, жестоких, глупых. Но как исключить или хотя бы свести к минимуму опасность появления случайного человека в большой власти, не допустить зло к управлению миром?

Говорят, что лучшая форма управления миром — демократия. Но мы убеждаемся, что в большой степени демократия — это только искусный обман. На любых выборах может победить чудовище, которое потом отравит жизнь народу или многим народам. Между тем роль лидера в современном государстве огромна. Поэтому нам хотелось бы привлечь внимание к подготовке с самого детства людей, обладающих нравственными и профессиональными качествами для управления ведущими государствами мира.

Мы далеки от мысли, что сделали такое открытие, которое навсегда избавит человечество от зла, преступности, войн, но мы убеждены в том, что добро нуждается в защите, в организованности против тех, кто делает себе хорошо за счет других, которым от этого будет плохо. Добрые люди должны быть вместе.

Все, что есть в человеке хорошего и плохого, — все из детства. Лучшее предупреждение преступности — внимание к детям: своим, чужим — всем. Воспитание детей в широком смысле этого слова — главное в жизни любого общества и государства. Умные правители, если они ко всему прочему являются еще и хорошими людьми, должны думать об этом как о главном деле своей жизни. Напомним, кстати: еще Ч. Беккариа, великий итальянский гуманист и реформатор уголовного права, обоснованно утверждал, что самое верное, но и самое трудное средство предупреждения преступлений заключается как раз в усовершенствовании воспитания[1].

Перейдем теперь к тому, что непосредственно касается борьбы с преступностью и расследования преступлений. Эта проблема также имеет свою философию.

Потрясения, постигшие нашу страну в 1990-х годах, породили не только комплекс прикладных проблем, обусловленных необходимостью реформирования государства и общества. Появился еще и целый блок проблем теоретических, связанных с потребностью в осмыслении происходящих перемен. Стремительный рост преступности не мог не вызвать повышенного интереса специалистов к самому этому феномену.

Конечно, преступность выступает объектом исследования многих наук — от криминологии до психопатологии. Однако лишь философия преступности позволяет не просто собрать воедино все наработки различных научных дисциплин, но и интегрировать их, построив логичную и относительно полную систему знаний об объекте изучения. При этом объект исследуется уже не на частнонаучном уровне, а на уровне философского познания.

Философия преступности связана не только с юридическими дисциплинами, но и со всеми гуманитарными науками. Пожалуй, наиболее тесные связи существуют у нее с социальной философией, теоретической социологией и социологией девиантного поведения. Многомерность самого объекта познания — феномена преступности — просто не позволяет изучать его в рамках отдельных, частных научных дисциплин. Каждая из них, даже при самом добротном в научном отношении и предельно глубоком анализе, позволит лишь выявить очертания какого-то отдельного сегмента, но не создать представление об объекте в целом.

Преступность — часть Большого зла. С преступностью борются, расследуют уголовные дела и осуществляют правосудие профессиональные юристы. От того, насколько сами они владеют высоким правосознанием и правовой культурой, обладают нравственной воспитанностью и профессиональной подготовкой, зависит результат этой очень важной деятельности. Нравственные начала и профессиональные качества юристов — законодателей, судей, адвокатов, прокуроров, следователей, юрисконсультов и особенно преподавателей права — единственная возможность для общества противостоять саморазрушению, разрушению человеческой души изнутри, разрушению правовой государственности.

Книга, которую вы держите в руках, — попытка поразмыслить на тему противодействия злу и преступности. Если человечество откажется от должного воспитания детей в духе добра и законопослушания — оно погибнет. Люди в криминальном обществе не могут жить долго. Криминализация общественного сознания — тот мировой яд, который отравит и конкретного человека, и само человеческое общество, человеческое существование. Воспитание ребенка — главное в человеческой жизни и существовании самого человечества.

Еще лет тридцать назад (а по меркам Истории — словно вчера) убийство в нашей стране воспринималось как чрезвычайное происшествие, на которое правоохранительные органы бросали все имеющиеся в их арсенале силы и средства. За серию нераскрытых преступлений снимали погоны и отправляли в отставку. Ночью на крик о помощи бросались люди. О взрывах жилых домов, расстреле сотен маленьких детей не могло быть и речи.

Сегодня убийствами уже никого не удивишь: например, в Санкт-Петербурге и Москве каждый месяц их случаются десятки. Мы постепенно привыкли к тому, что людей вокруг нас убивают, насилуют, грабят, обманывают и обворовывают. Общественное правосознание оказалось вытесненным общественным криминальным сознанием. Деньги любой ценой, в том числе преступной, — вот те «ценности», которые сегодня зачастую правят миром. Телевизионные передачи — словно кадры военной хроники. И мы пассивно узнаем, где произошла очередная трагедия и кто еще стал жертвой преступления.

Какой общественно-политический строй сформирован в России после перестройки, социализма «с человеческим лицом»? Отсутствие правовой идеологии, нравственных начал, правового порядка, правосознания создает угрозу образования нового строя — криминализма. Более того, вытеснение правовой и нравственной системы ценностей во всем мире создает угрозу криминализации мирового сообщества в целом, — и тогда станут привычными ложь и воровство, стремление решать свои проблемы за счет других людей, стран и народов, оплачивая собственную пользу общим ущербом и делая плохо всем, а в конечном счете — и самому себе.

Хотим ли мы, чтобы нашим детям страна, да и весь мир достались такими? Ведь дети, рождаясь, предрасположены к Добру, к добрым делам. Это потом кто-то из них сбивается с пути и превращается в убийцу, бандита, террориста, вора и лжеца. Зло никогда не приходит само — мы пускаем его в свой дом. И для преодоления такой печальной ситуации прежде всего необходимо уделять больше внимания воспитанию детей. Именно в них наше будущее. Сегодня надо доступно объяснить им, что хорошо, а что плохо, чтобы завтра Добро чаще побеждало Зло, снизился уровень преступности и мир стал лучше.

Нужно сделать так, чтобы руководили ведущими странами мира философы, юристы и поэты, а помогали им экономисты, финансисты и военные. Лидерами должны быть романтики, а прагматики — их помощниками.

Представляемая книга — размышление на эти и другие, более специальные темы. В первую очередь речь пойдет о том проявлении Зла, которое признано общественно опасным, т. е. о преступности. Мы рассмотрим проблемы противодействия преступности, в том числе самым страшным ее формам — злодеяниям. Однако, как известно, частные вопросы не решить без исследования общих проблем. Глубокий философский анализ преступности невозможен без рассмотрения философских категорий Добра и Зла. Главный же принцип: деньги — это только средство, а цель — человек, его счастье и благополучие.

Огромное значение имеет анализ государственно-правовой политики в мире и в России. Здесь не все благополучно, необходимо обратить внимание на эти вопросы, нужны анализ, концепция и система.

Автор искренне благодарен российским ученым, оказавшим ему поддержку и помощь в подготовке материалов для этой книги: В. Н. Бурлакову, К. Ф. Гуценко, Д. А. Керимову, Н. М. Кропачеву, В. Н. Кудрявцеву, Д. И. Луковской, С. А. Новикову, А. В. Полякову, Ю. Н. Солонину.

Хотелось бы, чтобы на обсуждаемые в книге проблемы обратили внимание молодые люди — юристы и политики, философы и историки. Теперь все зависит от них.

Представленная вашему вниманию книга — второе, дополненное и исправленное издание. Ее читают, книга оказалась нужна. Оказались нужны изложенные в ней мысли. Подумайте о проблемах, в ней затронутых. Главное — не опоздать…

Глава 1

Добро и зло. Преступность как проявление зла

§ 1. Философское понимание добра и зла

Писать о Добре и Зле — огромная смелость и не меньшая ответственность. Главным объектом данного исследования выступает преступность. Но все дело в том, что по-настоящему философский анализ феномена преступности как социального зла невозможен без рассмотрения вопроса о самом Зле и его проявлениях, без обнаружения и уяснения взаимосвязи зла и преступности.

Что такое Зло, а что — Добро? Над этим вопросом не раз задумывался каждый из нас. Только верно определив суть понятия, уяснив, что есть Зло, можно успешно противостоять ему.

В словаре русского языка встречаем следующие определения: «Добро — все положительное, хорошее, полезное»; «Зло — нечто дурное, вредное; беда, несчастье, неприятность»[2]. В «Философской энциклопедии» отмечается, что добро и зло — основные категории этики, употребляемые при нравственных оценках отдельных явлений, поступков, побудительных мотивов деятельности людей и т. д. Добро — этическая категория, обозначающая совокупность положительно оцениваемых классом, обществом или отдельными людьми условий жизни, а также нравственных действий, принципов и норм поведения. Зло — этическая категория, обозначающая все отрицательные явления в общественной и личной жизни человека, составляющие предмет нравственного осуждения и порицания[3].

Главная проблема, на наш взгляд, заключается как раз в том, чтобы научиться правильно отграничивать положительное от дурного, полезное от вредного, хорошее от плохого. По наблюдению А. Сутерланда, сами по себе действия ни хороши, ни дурны — они становятся таковыми только в нашем представлении о их связи с общественными потребностями. Однако в силу потребностей нашей природы мы должны объективировать свои субъективные ощущения и строить из них объективную вселенную[4]. «Добро и зло, — резюмирует А. Сутерланд, — пребывает вне, в вечных небесах, так же как красота пребывает в грациозной женщине, прохлада — в светлом горном ручье, величественные краски — в тропическом солнечном закате <…> они не пребывают в них объективно, но мы не можем мыслить о них иначе в силу свойств, присущих нашей природе»[5].

Людям зачастую не хватает мудрости и смелости задуматься: а так ли на самом деле хороши, добры, справедливы наши помыслы, суждения, поступки? Великий Сократ утверждал, что он сам удивляется своей мудрости и именно поэтому зачастую не доверяет ей: «Видимо, мне еще самому нужно разобраться в том, что я, собственно, говорю. Ибо тяжелее всего быть обманутым самим собой. Ведь тогда обманщик неотступно следует за тобой и всегда находится рядом, разве это не ужасно?»[6].

Попытки решить эту проблему предпринимали ученые-философы прошлых лет; бьются над ее решением и наши современники. Результатом стало появление большого числа теоретических учений (как этических, так и религиозных), нередко прямо противоречащих друг другу.

В древности вопросам добра и зла отводилась важная роль в религиозных учениях, особенно в так называемых дуалистических религиях, рассматривающих Вселенную как непрекращающуюся борьбу доброго начала со злым. Например, древние германцы полагали, что окружающий нас мир как раз и появился в ходе борьбы светлых и темных сил.

В первые века I тысячелетия до н. э. появляется зороастризм — одна из древнейших религий иранских народов, названная по имени пророка Зороастра (Заратуштры). Зороастризм был распространен преимущественно на территории Большого Ирана (где сегодня находятся государства Средней Азии, Иран, Азербайджан, Афганистан и ряд других стран). Он оказал влияние на развитие иудаизма, раннего христианства, на ряд положений древнегреческой философии, гностицизма.

Главный письменный памятник зороастризма — священная книга Авеста, представляющая собой собрание священных текстов. Наиболее важной и почитаемой частью Авесты традиционно считаются Гаты — гимны Заратуштры, посвященные верховному божеству, в которых излагаются основы вероучения, его философский и социальный посыл, описываются награда праведникам и поражение злобных.

В качестве базовых религиозных понятий зороастризма выступают «арта» — праведность, справедливый порядок, воплощение правды и противостоящий арте «друдж» — ложь, воплощение несправедливости, всего неправедного, морально нечистого. Мировой процесс состоит в борьбе двух начал — добра и зла, которая проявляется не только в умственной и духовной деятельности, но и в материальных вещах окружающего мира.

Верховным божеством, по представлению последователей зороастризма, является Ахурамазда, или Ормузда («Мудрый владыка»). Он создал небо, землю, человека, все благое в этом мире. Тот, кто следует праведным путем, получает от Ахурамазды помощь, счастливую жизнь, а после смерти — приобщение к арте. Во главе сил зла стоит враждебное божество, дух-разрушитель Анхра-Майнью, или Ариман («Злой дух»), создавший смерть, болезнь, лютую зиму, иссушающий зной и т. п.

Арена борьбы сил добра и зла — весь окружающий мир. Человек обладает свободой выбора и может встать на любую сторону в этой борьбе. Обязанностью человека по отношению к доброму началу, а также средством достижения индивидуального спасения являются не столько обряды и молитвы, сколько праведный образ жизни, предписанный истинной верой. Основными орудиями в борьбе со злом должны стать «добрая мысль», «доброе слово», «доброе деяние». Считается, что каждый человек способен понять, что есть добро, благодаря своим совести и разуму. Нужно «накапливать» благодеяния, прежде всего связанные с добросовестным исполнением своего долга верующего, семьянина, труженика, гражданина, и избегать греха. К благодеяниям относятся благородство (великодушие), правдивость (честность), благодарность, честный труд, уважение к умению и мастерству каждого, любовь к благим людям, изгнание из мыслей зла и ненависти, воздержание от клеветы и зависти, похотливых желаний, вражды. Грехами считаются, в частности, убийство праведника, извращения, нарушение брака, растрата доверенного, безделье («кто ест, но не работает»), месть, клевета, высокомерие, хождение к чужим женам, неблагодарность, лживость, радость от мучений и страданий благих людей. Благочестивая жизнь — это путь не только к личному спасению, но и к процветанию мира и победе над злом, что связывается непосредственно с усилиями каждого из людей. «Счастье тому, кто желает счастья другим» — вот главный жизненный принцип, закрепленный в Гатах. Зороастризм предвещал скорый приход нового мира, знаменующего собой триумф сил добра.

В практической деятельности последователи зороастризма придают особое значение умножению материального бытия, созданного благим началом для человека. Ведь зороастризм признает не только существование двух миров — духовного и телесного, — но и их взаимообусловленность; оба эти мира сотворены Ахурамаздой и являются благими. Материальное дополняет духовное, делает его целостным и совершенным, материальные блага считаются такими же дарами Ахурамазды, как и духовные, и одни немыслимы без других. Показательно, что, согласно одному из текстов Авесты, возделывание хлеба наносит ущерб злому началу и продвигает вперед дело добра в такой же мере, как прочтение 10 000 молитв. «Ни один из тех, кто не ест, не способен к усердному занятию делами праведности, сельским хозяйством, произведением сыновей. Ведь благодаря пище живет весь телесный мир, от голодания он теряет жизнь» (Вендидад III, 33)[7].

Идеи зороастризма, на наш взгляд, содержат ценные рациональные зерна, которые и сегодня можно использовать во благо. Так, право частной собственности, гарантированное в нашей стране Конституцией, является важным правом каждого человека. Полученная законным путем собственность, возможность, работая честно, обеспечить себе и своей семье достойный уровень жизни — вот те преграды, которые могут удержать человека от злых поступков, от совершения преступлений и которые толкают его на новые добрые дела. В подобных условиях у многих людей появляется «неугомонная трудовая активность, стремление к самоутверждению через созидание и творчество, и тогда все общество обретает динамизм и здоровье»[8]. Напротив, возросший в 1990-х годах в России уровень преступности во многом предопределен обнищанием населения, пребыванием значительной части граждан за чертой бедности.

Чрезвычайно важно, чтобы частные материальные блага преумножались исключительно законным, «добрым» способом, но ни в коем случае не «злым» путем, без криминала, без ущерба другим людям. «Деньги любой ценой», «достаток любыми средствами» — лозунги, которые неприемлемы в обществе, построенном на справедливых началах.

Не случайно в ряде учений именно в материи, в роскоши видится корень зла. Так, в I–II вв. возник гностицизм — религиозно-философское течение, в основе которого лежит мистическое учение о знании, достигаемом путем откровения и указывающем человеку путь к спасению. Материя же последователям гностицизма представлялась греховной, отягощенной злом, борющейся с божественными проявлениями. Задача человека заключается в освобождении из уз греховного материального мира посредством аскетического образа жизни и философского познания, в результате чего достигается спасение.

Действительно, людям бывает трудно остановиться в гонке за сверхбогатствами, и подчас даже весьма обеспеченный человек, который, как казалось, уже достиг благополучия и процветания, ради еще больших материальных благ может пойти на преступление. Пропаганда не только материальных, но и, главным образом, нравственных, этических ценностей, высокоморальной личности — необходимое условие построения правового, процветающего государства.

Идеи добра и зла не могли не отразиться и в каждой из трех великих мировых религий: буддизме, христианстве и исламе.

Буддизм — религиозно-философское учение, возникшее в Древней Индии в VI–V вв. до н. э. Сами последователи этого учения именовали его «Дхарма» (Закон, Учение), или «Буддхадхарма» (Учение Будды). Основателем буддизма является Сиддхартха из рода Гаутамы, прозванный Буддой (просветленным). Будда утверждал, что его Учение не является божественным откровением, а получено им через медитативное созерцание собственного духа и всех вещей.

Термин «дхарма» используется в буддизме в разных значениях: помимо самого Учения так называют еще универсальный закон бытия, открытый Буддой, а также элементарные частицы, из которых состоит мироздание. Таким образом, дхарма — одна из центральных и наиболее сложных категорий в буддизме.

Будда отвергает мысль о боге как верховной личности и нравственном правителе мира, первоисточнике закона. Дела человеческие, по утверждению Будды, зависят от собственных усилий людей. По представлениям буддистов, все люди равны в страдании (составляющем сущность жизни) и в праве на спасение. Зло коренится в самом существовании человека. Избежать его можно путем отшельничества, устранения от мирских дел, аскетического образа жизни. Тем самым человек следует добродетельной дхарме — управляющей миром природной закономерности, естественному закону образа жизни. Для разумного поведения необходимы познание и применение этого закона. Отступление же от добродетельной дхармы ведет ко злу. Таким образом, восхваление дхармы в буддийском учении означает одновременно и восхваление законности, законного пути в жизни.

Трактовка дхармы (дхаммы) пронизана проповедью гуманизма, доброго отношения к другим людям, непротивления злу злом и насилием, воздержания от лжи, мести, грубости, жадности, гнева, зависти. В Дхаммападе — памятнике раннего буддизма, содержащем приписываемые самому Будде изречения, — прямо подчеркивается, что у таящего обиду ненависть никогда не прекращается, «ибо никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она. Вот извечная дхамма»[9]. По утверждению Будды, того, кто живет в созерцании удовольствий, необузданного в своих чувствах, неумеренного в еде, ленивого, нерешительного — вот кого сокрушает Мара (бог смерти). Если даже человек сделал зло, пусть он не делает его снова и снова, пусть не строит на нем свои намерения, поскольку накопление зла горестно. Если же человек сделал добро, пусть он делает его снова и снова, пусть строит на нем свои намерения, поскольку накопление добра — радостно. «Если рука не ранена, — утверждается в Дхаммападе, — можно нести яд в руке. Яд не повредит не имеющему ран. Кто сам не делает зла, не подвержен злу»[10].

В основе буддийского учения о природе вещей также лежит учение о дхармах — «носителях своего признака», или «частицах», «элементах». Эти частицы составляют ткань мирового вещества, проникают во все явления психического и материального мира и находятся в постоянном движении. Существуют сансара — бытие проявленное, и нирвана — бытие непроявленное. Пребывание в круговороте бытия проявленного сопряжено со страданием. Буддисты верят в переселение душ, утверждая, что смерть каждого существа в действительности означает распад данной комбинации дхарм, после чего образуется новая комбинация. Эта новая комбинация дхарм предопределяется кармой — суммой всех добродетелей и грехов в прошлом цикле перевоплощений. Идеалом является достижение нирваны — полного прекращения процесса перевоплощений и избавление таким образом от страданий, освобождение от зла.

Христианство — философско-религиозное учение, возникшее в I в. н. э. в Палестине. В 1054 г. в результате разделения церквей (схизмы) христианство раскололось на два вероисповедания: православие и католицизм. Из католицизма в результате Реформации выделился протестантизм, разделившийся, в свою очередь, на три основных направления: евангелическое (лютеранское), реформаторское (кальвинистское) и англиканское.

В христианстве идея высшего Добра воплощена в Боге. Единая Божественная сущность представляется как внутри себя личностное отношение трех ипостасей: Отца, Сына и Святого Духа, которые «неслиянны», но в то же время «нераздельны» и «единосущны». Три ипостаси участвуют в сотворении и бытии космоса по следующей формуле: все от Отца (ибо наделено от Него бытием), через Сына (ибо вошло в бытие через Его смысловую оформленность) и в Духе (ибо удерживается от распада внутри Его жизненно-органической целостности).

Человек изначально есть носитель образа и подобия Бога, однако грехопадение — нарушение Адамом и Евой божьих повелений — разрушило человеческое богоподобие, за что человечество наказано смертностью и страданием. Для спасения в наш мир пришел Иисус Христос — Бог и человек в одном лице, добровольно принявший мучительную смерть на кресте и освободивший тем самым человечество от проклятия первородного греха. Но в силу несовершенства человеческой природы люди постоянно впадают в грех. Грех может быть «вольным», «невольным», а может быть и одним из смертных грехов, к которым относятся гордыня, зависть, гнев, чревоугодие, похоть, уныние и алчность. При этом самым эгоистическим, а следовательно, и самым вредным свойством человеческой души считается гордыня; она именуется матерью всех грехов.

Любовь онтологически осмысляется как сущность божества и в этическом плане предписывается человеку как высшая заповедь. «Учение Евангелия, — отмечал Спиноза, — содержит простую веру, а именно веру в Бога и почитание Его, или, что то же самое, послушание Его закону. Весь же закон Его только в одном: любить ближнего»[11]. Христианская любовь не делит людей на своих и чужих, на друзей и врагов, хороших и плохих, так как Бог «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5:45).

Важную роль играет идея церкви, которая выступает не только земной реализацией божественного замысла, но и хранительницей коллективного ортодоксального опыта. Человек может адекватно распознать и воспринять откровение не как обособленный индивидуум, а внутри общения со всеми членами церкви. Н. Кадмин, характеризуя средневековую католическую церковь, заметил по этому поводу: «В противоположность Восточной церкви, в психологии которой есть пассивное созерцательное начало, Западная церковь в высшей степени активна. Она не хочет предоставить верующего его внутреннему постижению истины, его личному религиозному созерцанию и божественному экстазу. Западная церковь хочет объединять и направлять, она догматична и нетерпима, она проводит русло религиозной жизни, обязательное для всех. Она вмешивается в домашнюю и частную жизнь, она регулирует верования и убеждения. Она не терпит личного отношения к священным книгам и запрещает их толковать и читать. Она раз и навсегда предписывает нормы религиозной жизни, и кто смеет руководиться также и собственным разумением, кто вносит в дело религии свой разум и свою душу — тот враг Западной католической церкви»[12].

Попытки объяснить наличие зла в мире, созданном Всемогущим и Всеблагим Богом, привели христианских теологов к утверждению, что зло происходит не от Бога, а от человека, злоупотребляющего свободой воли. Зло не имеет никакого реального существования, являясь просто небытием, «лишенностью добра», подобно тому как тьма является отсутствием света, а холод — отсутствием тепла. Напомним утверждение Фомы Аквинского: «Ничто не может быть в своем существе злом. Доказано, что всякое существо, поскольку оно есть существо, является добром и что зло существует только как часть добра» (Summa theologica, I, В 49, а3)[13].

Праведная жизнь, по представлению христиан, требует соблюдения десяти заповедей: 1) верь в Единого Бога; 2) не сотвори себе кумира; 3) не произноси имени Господа напрасно; 4) шесть дней работай, а седьмой — Богу; 5) почитай отца и мать свою; 6) не убивай; 7) не прелюбодействуй; 8) не кради; 9) не обманывай; 10) не завидуй. Суть всех десяти заповедей Иисус Христос изложил в одной: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф 22:37–39).

Эти заповеди, представляя собой свод божественных или нравственных предписаний, с течением времени в том или ином виде были закреплены в человеческих (государственных) законах, действующих и сегодня. Например, в нашей стране и за рубежом под угрозой уголовного наказания запрещены убийство, кража, мошенничество. Другая часть запретов касается тех сфер жизни человека, в которые право обычно не вторгается. Перечисленные заповеди — это не только религиозные предписания, но и, можно сказать, элементарные правила поведения человека. Если бы не убивали, не крали — не было бы нынешнего криминального разгула. Это самый древний из дошедших до нас краткий свод законов жизни человека[14].

Ислам, или мусульманство, — религиозное учение, возникшее в начале VII столетия в Аравии. Само слово «ислам» имеет несколько значений, а буквально переводится с арабского как «покорность» законам Единого Бога — Аллаха.

С точки зрения ислама, последователи древних пророков отошли от первоначального пути, который был указан им Богом, что постепенно привело к искажению священных текстов древних книг. Каждый раз для обновления истинной веры (ислама) Господь отправлял к разным народам своих посланников — среди них Авраам, Моисей, Иисус. Последним таким пророком стал Мухаммед, принесший человечеству ислам в очищенном и первозданном виде.

Главным памятником начального ислама является Коран — священная книга мусульман, которые признают ее божественным откровением, переданным людям через пророка Мухаммеда. Мусульмане считают Коран прямым, вечным и несотворенным словом Божьим. Коран состоит из 114 сур (глав) и около 6600 аятов (стихов). Хронологически выделяют мекканские и мединские суры. В ранних мекканских сурах ключевое место занимают вопросы загробного воздаяния, доктрины пророчества, эсхатологии, духовности, а также разрешение этических проблем. В мединских сурах особое внимание уделено социальным, экономическим вопросам, проблемам права, семейным отношениям, повествуется о древних пророках и т. д.

В дополнение к Корану появилась сунна (мусульманское священное предание), состоящая из хадисов, т. е. рассказов о поступках и суждениях пророка Мухаммеда. На основании интерпретации Корана и сунны, с применением кыяса (суждения по аналогии) и признанием иджма (согласного мнения религиозных авторитетов), разрабатывалось мусульманское правоведение — фикх и проводилась кодификация мусульманского права — шариата. Нормы шариата содержат требования, которые все правоверные мусульмане должны строго исполнять.

Почитание Аллаха выражается в молитве, посте, паломничестве. Мусульмане верят в то, что Аллах предопределил судьбы всего сущего и все события происходят по его замыслу. Аллах знает обо всех событиях и процессах, которые произойдут в мироздании; более того, все события происходят с одобрения Аллаха, в соответствии с его знанием. Человек же обладает свободной волей, способен выбирать между добром и злом и потому несет ответственность за свои поступки. Человек может ошибиться, посчитав какой-то свой поступок добрым, в действительности же сотворив зло. Это происходит от того, что только Аллаху дано точно определить добро и зло, а наши представления могут быть заблуждением: «Вполне возможно, что вам не нравится то, что вам приносит добро, и вы любите то, что несет вам зло. Бог знает, а вы нет» (сура аль-Бакара, 2:216).

Среди нравственных качеств, добродетелей, предписываемых мусульманину, — правдивость, надежность и верность, искренность, изгнание злобы, ненависти, зависти и других пороков из сердца, терпимость и умение прощать, скромность, самоуважение, поиск мудрости и знаний, стремление к самообразованию и интеллектуальному самосовершенствованию, желание посвятить все свое время и свою жизнь добрым делам, щедрость, общительность, доброе отношение к окружающим, отвращение к злу и греху.

Ислам учит, что творить добро и держаться в стороне от зла есть путь достижения близости к Аллаху. Стремление к добру и неприятие зла свойственны каждому человеку. Добро есть красота личности и красота добродетелей личности, в то время как зло есть то, что заставляет страдать сердце человека, делает его несчастным; это та сторона человека, которую он старается скрыть от других. Ислам также учит, что люди равны во всех отношениях (с точки зрения расы, пола, положения, рода занятий, внешности и т. д.), кроме степени близости к Богу. Каждое доброе дело приближает и каждое совершенное зло отдаляет человека от Бога. Таким образом, предоставленный человеку выбор между добром и злом дает ему возможность духовного подъема с одной степени на другую.

Конечная цель жизни человека, по представлениям мусульман, — достижение духовного совершенства. Поэтому все то, что приближает человека к Богу и идет ему на благо в другом мире, есть добро, а все то, что отдаляет человека от Бога, вызывая тем самым Его гнев, есть зло. Так, болезнь может рассматриваться как зло, однако человек, который терпеливо проходит испытание этой болезнью, вырастает до высокого духовного уровня и становится ближе к Богу. Напротив, благосостояние и здоровье могут считаться добром, но если они толкают человека на порочный путь мирских соблазнов и отдаляют его от Бога, то становятся для этого человека злом.

Ислам — единая религия всех мусульман, однако в нем существуют различные течения. Расхождения касаются вопросов о сущности Аллаха и его атрибутах, о происхождении Корана, об относительном значении веры и дел, о предопределении и свободной воле. Отмечаются значительные несовпадения в принципах юридических решений, характере праздников, в отношении к иноверцам. Борьбу против ортодоксального направления ислама, именуемого обычно суннизмом, вели как участники массовых сектантских движений (особенно карматы), так и приверженцы другого основного направления — шиизма. Шииты признают Коран словом Божьим, однако по-своему толкуют его, а вместо сунны имеют свое священное предание[15].

Одно из направлений ислама — салафия, объединяющее мусульманских религиозных деятелей, которые в разные периоды истории ислама выступали с призывами ориентироваться на образ жизни и веру ранней мусульманской общины, на праведных предков, квалифицируя как бида (ересь) все позднейшие нововведения в вопросах религии. К салафитам причисляются, в частности, ибн Ханбаль, аш-Шафии, ибн Таймийа, ваххабиты, идеологии ассоциации «ал-Ихван ал-муслимун» («Братья-мусульмане»). В западной литературе для характеристики идеологии салафитов используются термины «традиционализм», «фундаментализм», «возрожденчество»[16].

Ваххабизм — слово, увы, теперь хорошо знакомое россиянам. Такое название носит религиозно-политическое движение в исламе, оформившееся еще в XVIII в. (причем сами сторонники этого движения обычно называют себя не ваххабитами, а салафитами). Ваххабизм назван по имени Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба ат-Тамими (1703–1792), который был последователем ибн Таймийа (1263–1328). В нашей стране идеи ваххабизма и шире — исламского фундаментализма стали активно распространяться со второй половины 1980-х годов. По оценкам исследователей, в разных мусульманских регионах бывшего СССР эволюция ваххабизма протекала по-разному, в зависимости от местных религиозно-культурных, социальных и политических условий. Но в любом случае эта эволюция сопровождалась конфронтацией между фундаменталистами, с одной стороны, и носителями традиционной религиозности, «официальным» духовенством, а также светскими властями — с другой. В 1990-е годы Северный Кавказ стал тем регионом России, где эта конфронтация приняла наиболее острый характер. Увеличение на Северном Кавказе и особенно в Дагестане числа сторонников «чистого ислама» в тот период во многом было выражением социального протеста против тяжелой экономической ситуации, массовой безработицы, коррупции, распространения наркомании и преступности. К этому добавилась и начавшаяся в конце 1994 г. Чеченская война. Дальнейшие события, в особенности беспрецедентные по жестокости террористические акты в Москве и других российских городах, сделали ваххабизм в глазах подавляющего большинства россиян синонимом воинствующего религиозного экстремизма, бороться с которым можно исключительно силовыми методами (причем в России ваххабитами стали называть не только воинствующих исламских фундаменталистов, но и националистов — поборников «освобождения Кавказа», использующих исламскую символику и риторику). Однако, по наблюдению А. Кудрявцева, агрессивность фундаменталистов зачастую провоцируется нетерпимостью верующих-традиционалистов и их духовных лидеров, неразборчивыми репрессиями со стороны властей. На его взгляд, на Северном Кавказе, как и в других уголках мусульманского мира, агрессивный фундаментализм — естественная реакция определенной части общества на экономическую деградацию, рост коррупции и преступности, идеологический вакуум[17]. Оппонируя этой точке зрения, другие авторы отмечают, что высокий уровень безработицы и обнищание населения имеются и в других регионах страны, однако эти социальные беды не выливаются там в разгул терроризма.

Можно констатировать определенный раскол среди ученых, изучающих подоплеку глобального терроризма. Одни авторы категорически отказываются от соотнесения того современного терроризма, который именуется глобальным, с определенными конфессиями или идеологическими группами. Для этих исследователей глобальный терроризм лишен любого конкретного системного субъекта, приверженного тем или иным идеологиям и догмам, как светским, так и религиозным. Другие ученые, напротив, связывают глобальный террор (и суицидальный террор как его особую разновидность) именно с исламом; более того, наиболее радикально настроенные авторы утверждают, что сама конфессия содержит в себе своеобразный террористический «социокультурный геном». Впрочем, как отметили В. Суд и С. Кургинян, большинство представителей второй группы, разумно утверждая, что ислам является такой же уважаемой гуманистической конфессией, как и все другие мировые религии, ищет внутри ислама некую патологию. Последнюю именуют по-разному — «исламизм», «радикальный исламизм», «исламский экстремизм», «ваххабизм», «салафизм» и т. д.[18] Рассматривая оба упомянутых подхода, В. Суд и С. Кургинян констатируют: «Категорически невозможно, сохраняя научную добросовестность, свести, например, такое чудовищное явление, как суицидальный терроризм (в том числе терроризм с использованием женщин и детей), к любой, сколь угодно радикальной и экстремистской, модификации ислама»[19]. Одновременно авторы предлагают собственный — третий — подход, подчеркивая, что недопустимы ни демонизация ислама — великой мировой религии, ни игнорирование сложнейших явлений, превращающих прекрасные человеческие стремления, направленные на поиск духовных истин, в средства борьбы с такими подлинно общечеловеческими ценностями, как прогресс и гуманизм[20].

Действительно, совершенно очевидно, что любая демонизация ислама, любая попытка представить эту мировую религию в качестве «религии зла» является, по сути, провокацией, которая способна вызвать глобальный конфликт между миллионами людей. Ведь реакция мусульман в подобных условиях вполне предсказуема: недоверие всегда порождает ответное недоверие, агрессия — агрессию, а зло — еще большее зло. В свете сказанного показательно утверждение панисламистов, согласно которому христианский Запад ведет наступление на мусульманский мир в целях его уничтожения. Для противодействия этому предлагается объединить все мусульманские народы под властью халифа. Подчас звучат призывы к бескомпромиссной войне с «неверными», а радикальные исламисты делят мир на две составляющие: «мир войны» и «мир ислама». Их цель — всемирная террористическая война против тех, кто не исповедует их ценности, т. е. глобальный джихад.

Что же, история повторяется?! Ранее, в эпоху Средневековья, насильственным путем в мире утверждалось христианство. Н. Кадмин дал следующую характеристику этому процессу: «Идею религиозной нетерпимости представителям учения любви и милосердия привили гонения на них же самих. Укрепленное страданиями, душевной стойкостью, высшим экстазом духа, христианство воздвигло тот же меч внешней власти против инаковерующих во времена своего мирового владычества. Христианство общин, отверженных, гонимых, страдающих за веру, чающих только царствия небесного знало лишь внутренний меч убеждения и религиозных идей. Христианство могущественных государств соблазнилось мечом телесным, мечом внешней власти и принялось утверждать свое могущество, свою пышную власть, свой внешний блеск огнем и мечом, кровью и муками гонимых»[21]. «Страницы истории инквизиции являются сплошными пятнами крови в истории человечества. И по иронии судьбы именно учение о любви, о всеобъемлющем братстве, будучи искажено, породило весь этот ужас»[22]. Результатом стали крестовые походы, а многие тысячи еретиков были сожжены на кострах инквизиции.

И делалось это, как ни парадоксально, в интересах самих грешников. Августин Блаженный, например, в труде «О граде Божьем» так аргументировал необходимость насилия: «Еретик, конечно, наш враг. Но по христианскому учению надо и врага любить и творить добро. Вот почему нельзя еретика оставить в покое и предоставить его собственному заблуждению и неизбежной гибели в геенне огненной. Заботясь о его душе и спасая его даже вопреки его собственной воле, мы совершаем богоугодное дело и спасаем человеческую душу от конечной гибели в руках дьявола. Пусть лучше погибнет тело еретика, чем его душа. Мы предадим его мучениям и страхом пыток и смертной казни вынудим отреченье от ереси и всех заблуждений его ума. Если же упрямый еретик, твердость духа которого, несомненно, поддерживает сам дьявол, будет упорствовать в своем заблуждении, мы предадим его в руки светской власти, которая решит дело костром. И огненным очищением мы спасем все же душу грешника и возвратим его в лоно вечной истины. Терпимость в данном случае была бы преступлением. Спасем грешника железом и огнем»[23].

Приходится констатировать, что сегодняшние властители так и не научились осторожности при определении человеческих судеб и готовы, как и прежде, огнем и мечом навязывать собственное представление о счастье целым народам. Война в Ираке, эхо которой не смолкло до сих пор, — лучшее тому подтверждение.

Другой важный вывод: приведенная выше позиция, жестко противопоставляющая представителей различных вероисповеданий, крайне опасна, и последствия ее распространения сегодня, в век ядерного оружия, могут оказаться губительными для всего человечества. Это тем более нужно учитывать в таком многоконфессиональном государстве, как Россия, где христиане и мусульмане живут бок о бок. В рядах отцов церкви находились высокие умы, боровшиеся против внешнего принуждения в религиозных вопросах. Среди них можно назвать Оригена, допускавшего религиозную победу только путем убеждения; Тертуллиана, считавшего, что свобода следовать той или иной вере основывается на праве естественном и человеческом, так как образ исповедания одного лица не может причинить ни зла, ни добра другому — вера не имеет надобности противодействовать кому-либо, поскольку она должна быть свободна, а не внушена силой; Лактанция, убежденного, что веру надо защищать не убивая, а умирая за нее — людей можно вести только убеждением, разумом и любовью.

Как заметил В. С. Соловьев, «при действительной вере в истину Христову предполагается, что она сильнее царствующего в мире зла и может сама собственной своей духовной нравственной силой покорить зло, т. е. привести его к добру; предполагать же, что истина Христова, т. е. истина вечной любви и безусловной благости, для своего осуществления нуждается в чуждых и даже прямо противных ей средствах насилия и обмана, значит признавать эту истину бессильной, значит признавать, что зло сильнее добра, значит не верить в добро, не верить в Бога»[24].

Напомним, что в соответствии со ст. 13–14 Конституции нашей страны[25], Россия — светское государство, где никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной, а религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом. При этом запрещены создание и деятельность общественных объединений, цели или действия которых направлены на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни. В свою очередь, совершение какого-либо преступления по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды признается отягчающим наказание обстоятельством (п. «е» ч. 1 ст. 63 Уголовного кодекса РФ).

Заслуженное внимание проблемам добра и зла уделялось не только в религиозных, но и в этических учениях. Так, еще древнеиндийские материалисты — чарваки, отвергая религиозное воззрение о божественном происхождении добра, видели добро в отсутствии страдания, в достижении чувственных удовольствий. Источник зла на земле чарваки усматривали не в свойствах человеческой природы, не в неизбежных страданиях, якобы предопределенных свыше, а в жестокости и несправедливости, существующих в обществе[26].

В схожем ключе развивали учение о добре древнекитайские материалисты. Так, Ян Чжу понимал добро как осуществление человеком его природных склонностей. Дороже всего для человека его жизнь, которую не могут заменить никакие богатства. Стремление к идеалу морального совершенства Ян Чжу считал бессмысленным, поскольку во имя одобрения потомков оно заставляет отказываться от наслаждения, составляющего единственный смысл жизни[27]. Мудрец Лао Цзы высказывался против всякого насильственного стремления что-либо изменить в природе или в жизни людей. Люди должны придерживаться принципа не-делания, бездействия, поскольку отказ от агрессии, уступка — лучший способ разрешения проблем. При этом не-делание не следует понимать как призыв к сдаче и подчинению — нужно стремиться овладеть ситуацией, прилагая как можно меньше усилий. Лао Цзы обращал внимание на взаимосвязь добра и зла: «Когда все люди узнают, что красивое является красивым, появляется и безобразное. Когда узнают, что добро является добром, возникает и зло»[28].

Другой древнекитайский философ — Конфуций высшей мироустроительной силой Вселенной считал божественное Небо (тянь), посылающее людям «предопределение» (мин), познав которое, человек может стать «благородным, совершенным мужем» (цзюнь-цзы), т. е. высоконравственной, образцовой личностью. Беседы и рассуждения Конфуция сводились главным образом к раскрытию морального и социального облика «благородного мужа», способов достижения им совершенства. Конфуций выделял пять постоянств праведного человека: человеколюбие, стремление к справедливости, верность обычаям, благоразумие и искренность («доброе намерение»). По его учению, каждый человек, изначально обладая этически нейтральными качествами, должен преодолевать в себе возможные дурные наклонности и стремиться к «благопристойности» (ли). Результатом воспитания должно стать обретение человеком внутреннего состояния подлинного «человеколюбия», «человечности» (жень), которое отличает благородного мужа от его антипода — низкого в моральном плане человека (сяо жень). Если «благопристойность» (соблюдение ритуала должного поведения) философ рассматривал как внешнюю норму социального поведения человека, то любовь к ближнему составляла внутреннее содержание этого поведения: «Что же такое человеколюбивый? Если он хочет крепко стоять на ногах, то делает так, чтобы и другие крепко стояли на ногах. Если он хочет, чтобы его дела шли хорошо, он делает так, чтобы и у других дела шли хорошо. Быть в состоянии смотреть на других, как на самого себя, — вот кого можно назвать овладевшим искусством человеколюбия!»[29] Желая подчеркнуть особое значение человеколюбия, Конфуций утверждал, что для народа оно нужнее, чем огонь и вода: «Я видел, как люди погибали от огня и воды, но не видел умирающих от того, что они были гуманны»[30].

Не могли обойти вниманием вопросы диалектики добра и зла и древнегреческие философы. Знакомство с изречениями Пифагора, Гераклита, Демокрита и других мыслителей открывает современному читателю всю глубину и непреходящее значение их суждений. Пифагору, например, принадлежит такое наблюдение: «Кубок жизни был бы сладок до приторности, если бы не падало в него горьких слез». Мудрец полагал, что лишь две вещи делают человека богоподобным: жизнь для блага общества и правдивость[31]. Гераклит, в свою очередь, отмечал взаимозависимость жизни и смерти, дня и ночи, добра и зла: «Болезнь приятным делает здоровье, зло — добро, голод — насыщение, усталость — отдых»[32]. А по Демокриту, от того же самого, от чего человек получает добро, он может получить и зло, а также средство этого зла избежать[33].

Сократ — один из величайших мыслителей в истории человечества — полагал, что зло является случайностью, которую человек совершает только в силу незнания, ошибки. «Высшая мудрость, — утверждал мыслитель, — различать добро и зло»[34]. По его мнению, есть одно только благо — знание, и одно только зло — невежество. Все те, кто поступают зло и дурно, делают это не добровольно, а из-за заблуждения. Ведь знающий доброе, по Сократу, обязательно и поступает по-доброму, а поступающий по-злому или не знает, что такое добро, или творит зло в целях конечного торжества добра. Поэтому именно знание рассматривалось философом в качестве универсального средства против зла[35].

Идеалистическую концепцию добра и зла развивает ученик Сократа — Платон. Добро, по Платону, относится к миру идей, тогда как зло — ко всему чувственному, видимому, изменчивому. Задача каждого человека заключается в возвышении над беспорядком (несовершенным чувственным миром) и душевном стремлении уподобиться Богу, который не соприкасается ни с чем злым. Человек должен освободить душу от всего телесного, сосредоточить ее на внутреннем мире умозрения, заботясь лишь об истинном и вечном. Согласно Платону, в душах большинства людей есть врожденное зло, величайшее из всех зол, и каждый извиняет его в себе, вовсе не думая от него отречься. «Зло это, — как пояснял мыслитель, — заключается вот в чем: говорят, что всякий человек по природе любит самого себя и что таким он и должен быть. Но поистине в каждом отдельном случае виновником всех проступков человека выступает как раз его чрезмерное себялюбие. Ибо любящий слеп по отношению к любимому, так что плохо может судить, что справедливо, хорошо и прекрасно, и всегда склонен отдавать предпочтение перед истиной тому, что ему присуще»[36].

Древнеримские философы также рассуждали о сущности добра и зла, добродетели и порока. Марк Туллий Цицерон высшей добродетелью называл справедливость, проявляющуюся в воздаянии каждому по его заслугам. Он отметил два первоначала справедливости: никому не вредить и приносить пользу обществу. По утверждению Цицерона, собственное понимание добродетели и пороков — самое главное; если этого понимания нет, все становится шатким[37]. Не менее знаменательны высказывания римского императора Марка Аврелия: «Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори того, что не согласно с правдой. Соблюдай это самое важное — и ты выполнишь всю задачу своей жизни. <…> Ветвь, отрезанная от своего сучка, тем самым отделилась и от целого дерева. Человек при раздоре с другим человеком отрывается от всего человечества. Но ветвь отсекается посторонней рукой, человек же сам отчуждает себя от ближнего своего ненавистью и злобой, не ведая, правда, что он тем самым отрывает себя от всего человечества. Но божество, призвавшее людей, как братьев, к жизни общей, одарило их свободой после раздора снова примиряться между собой. <…> Приставлять одно доброе дело к другому так плотно, чтобы между ними не оставалось ни малейшего промежутка, — вот что я называю наслаждаться жизнью»[38].

Расцвет светской науки и культуры в период Ренессанса заставляет мыслителей по-новому взглянуть и на проблему соотношения добра и зла. Немало любопытных рассуждений на этот счет оставил потомкам английский философ Томас Гоббс. По его мнению, люди сами создают принципы, служащие им масштабом для познания сущности справедливости и несправедливости, или, иначе говоря, причины справедливости, т. е. законы и соглашения. «В самом деле, — восклицает мыслитель, — ведь до появления прочных соглашений и законов люди, подобно животным, не знали ни справедливости, ни несправедливости и не имели понятия ни о добре, ни о зле»[39]. Развивая эту идею, Гоббс напомнил, что все вещи, являющиеся предметом влечения, обозначаются нами ввиду этого обстоятельства общим именем «добро», или «благо»; те же вещи, которых мы избегаем, обозначаются как «зло». Но так как для разных людей предметами влечения и отвращения выступают разные вещи, многое оказывается благом для одних, но злом — для других; так, для наших врагов злом будет то, что для нас — благо. Добро и зло, следовательно, относительны.

Выстраивая иерархию благ, первым из них Гоббс назвал самосохранение. «Ибо природа, — поясняет мыслитель, — устроила так, что все хотят себе добра. Но чтобы каждый мог достигнуть его, необходимо желать жизни и здоровья, а также гарантии сохранения обоих этих благ и в будущем, поскольку его можно обеспечить»[40]. Вместе с тем в ряду всех зол первое место Гоббс отводит смерти, особенно смерти мучительной. Еще худшее зло — страдания, причиняемые жизнью; последние могут сделаться столь сильными, что, если им не предвидится близкого конца, смерть может показаться благом по сравнению с ними. Продолжая свои рассуждения, Гоббс подчеркнул, что могущество, если оно значительно, есть благо, «ибо это средство обеспечения безопасной жизни, а на безопасности покоится наш душевный мир. Если могущество незначительно, то оно бесполезно: ведь когда другие обладают таким могуществом, как и мы, то оно теряет свое значение»[41]. Наличие друзей также отнесено к благам, так как оно полезно, поскольку способствует обеспечению безопасности жизни; наличие врагов, напротив, названо злом, поскольку оно связано с опасностями и лишает людей защиты. Сравнивая различные виды добра и зла, Гоббс отмечает, что «при прочих равных условиях нам придется признать большим добром или злом то, которое имеет более продолжительное существование, подобно тому как целое больше своих частей. На том же основании из нескольких благ или зол большим будет то, которое при прочих равных условиях окажется интенсивнее других. При прочих равных условиях благо, которое является таковым для большего числа людей, приходится признать большим, чем благо, которое является таковым для меньшего числа людей, ибо более общее и более частное различаются между собой как большее и меньшее»[42].

Французские просветители XVIII в. основным критерием различения добра и зла провозгласили интересы человеческой личности. Согласно их представлениям, вещи сами по себе не являются ни добром, ни злом, а становятся такими лишь относительно интересов конкретных людей. Характерно следующее высказывание Вольтера: «Добродетель и порок, моральное добро и зло во всех странах определяются тем, полезно или вредно данное явление для общества»[43]. Гельвеций, в свою очередь, отметил, что одни и те же добродетели оцениваются в разные времена по-разному, в зависимости от их полезности эпохе. А с точки зрения Дидро, в природе человеческой есть два противоположных начала: самолюбие, влекущее нас к себе самим, и добродетель, толкающая нас к другим. «Если бы одна из этих пружин сломалась, — уточняет Дидро, — человек был бы злым до бешенства или великодушным до безумия»[44]. Согласно воззрениям просветителей, каждый человек стремится к добру, причины же зла коренятся в неправильном воспитании и невежестве[45].

Определять моральную ценность поведения или поступка его полезностью предложили последователи этической теории утилитаризма. Зачатки утилитаризма исследователи обнаруживают уже в трудах древнегреческого философа Эпикура, однако в виде завершенного учения утилитаризм был разработан английским социологом Иеремией Бентамом. По представлениям Бентама, реальны только частные, индивидуальные интересы того или иного человека; «общественное тело» представлялось мыслителю фикцией, а общественные интересы — не более чем совокупностью частных интересов. В основе этики Бентама лежит «принцип пользы», в соответствии с которым действия людей, их отношения должны получать моральную оценку согласно приносимой ими пользе. Иными словами, морально то, что «приносит наибольшее счастье наибольшему количеству людей». Отсюда призыв Бентама к достижению каждым человеком личного счастья, увеличивающего общую сумму людского счастья. Поэтому и законодатель при устроении общества должен исходить из принципа наибольшей суммы счастья для наибольшего числа людей. Определение того, что есть счастье, благо, польза для индивида, в свою очередь, потребовало определения человеческой природы. Согласно Бентаму, главными движущими мотивами человека, обусловливающими все его суждения, решения и поступки, выступают удовольствие и страдание. Человеку свойственно стремиться к удовольствию и избегать страдания. Понятие пользы выражает свойство или способность какого-либо предмета предохранить от зла или доставить благо. Зло есть страдание или причина страдания; благо — удовольствие или причина удовольствия. Нет другого критерия, позволяющего провести различие между добром и злом, кроме принципа пользы. Нравственное благо является таковым вследствие своей способности производить физическое благо, нравственное зло таково, поскольку производит физическое зло.

По оценкам исследователей, Бентам исходит из действительной организации человека и подразумевает страдания и удовольствия не только тела, но и души. Он видит четыре источника удовольствия и страдания: физический, политический, моральный и религиозный. Слова «справедливый», «несправедливый», «нравственный», «безнравственный» и пр. Бентам употребляет как собирательные понятия, заключающие в себе идеи страданий и удовольствий. Признавая психологический, онтологический и моральный индивидуализм принадлежностью человеческой природы, Бентам полагал, что каждый индивид движим корыстными интересами, преобладающими над общественным интересом. Однако разум заставляет индивида понять зависимость собственного благосостояния от благосостояния общественного: общество необходимо каждому индивиду, и потому интересы индивидов совпадают. Разумная оценка собственных интересов должна заставить человека отождествить их с интересами общества[46].

Важное место вопросу о добре и зле отводилось в немецкой классической философии. Так, согласно представлениям Иммануила Канта, всем людям свойственно нравственное чувство, находящее выражение в категорическом императиве. Поскольку это чувство не всегда побуждает человека к поступкам, приносящим ему земную пользу, должно существовать некоторое основание, некоторая мотивация нравственного поведения, лежащие вне этого мира. Все это с необходимостью требует существования бессмертия, высшего суда и Бога. «О человеке, как моральном существе, — утверждал Кант, — уже нельзя спрашивать, для чего он существует. Его существование имеет в себе самом высшую цель, которой, насколько это в его силах, он может подчинять всю природу»[47]. Природу человека Кант считал двойственной: как разумное, познающее существо человек принадлежит царству свободы, однако как существо чувствующее, включенное в сферу действия законов необходимости он подвержен слабостям, испорченности и т. п. Суждение «человек зол» выражает, по Канту, только то, что человек сознает моральный закон и все равно принимает в свою максиму (случайное) отступление от него. Сказанное относится к человеку «как члену рода человеческого не в том смысле, что это качество будто бы вытекает из понятия его рода (из понятия человека вообще, в таком случае оно было бы необходимым), а в том, что <…> это можно предположить как субъективно необходимое в каждом, даже самом лучшем человеке. Так как само это предрасположение надо признать морально злым, стало быть, не естественными задатками, а чем-то таким, что может быть вменено человеку, следовательно, состоит в противных закону максимах произвола <…>, то это естественное предрасположение к злому, поскольку оно всегда совершается по собственной вине, мы можем называть изначальным, прирожденным (и тем не менее нами самими нажитым) злым в человеческой природе»[48]. Злонравность, или испорченность, человеческого сердца есть, по словам философа, «предрасположение произвола к максимам предпочитать мотивам из морального закона другие (неморальные) мотивы. Ее можно также называть извращенностью человеческого сердца, так как она извращает нравственный порядок в отношении мотивов свободного произвола; и хотя с этим еще могут уживаться законно добрые (легальные) поступки, все же образ мыслей бывает этим извращен в корне (что касается морального образа мыслей), и поэтому человек называется злым»[49]. Таким образом, по Канту, в мире феноменальном существует «вечное зло», которое может быть преодолено только воспитанием, культурой, религией и моралью. Следование категорическому императиву и означает победу нравственной воли над злом.

Разбирая основы метафизики нравственности, Кант отмечает: «Нигде в мире, да и нигде вне его, невозможно мыслить ничего иного, что могло бы считаться добрым без ограничения, кроме одной только доброй воли. Рассудок, остроумие и способность суждения и как бы иначе ни назывались дарования духа, или мужество, решительность, целеустремленность как свойства темперамента в некоторых отношениях, без сомнения, хороши и желательны; но они могут стать также в высшей степени дурными и вредными, если не добра воля, которая должна пользоваться этими дарами природы и отличительные свойства которой называются поэтому характером. Точно так же дело обстоит и с дарами счастья. Власть, богатство, почет, даже здоровье и вообще хорошее состояние и удовлетворенность своим состоянием под именем счастья внушают мужество, а тем самым часто и надменность, когда нет доброй воли, которая исправляла бы и делала всеобще-целесообразным влияние этих даров счастья на дух и вместе с тем также и самый принцип действования»[50]. Некоторые свойства, по убеждению Канта, благоприятствуют доброй воле и «могут очень облегчить ее дело; однако, несмотря на это, они не имеют никакой внутренней безусловной ценности, а всегда предполагают еще добрую волю, которая умеряет глубокое уважение, справедливо, впрочем, им оказываемое, и не позволяет считать их безусловно добрыми. Обуздание аффектов и страстей, самообладание и трезвое размышление не только во многих отношениях хороши, но, по-видимому, составляют даже часть внутренней ценности личности; однако многого недостает для того, чтобы объявить эти свойства добрыми без ограничения (как бы безусловно они ни прославлялись древними). Ведь без принципов доброй воли они могут стать в высшей степени дурными, и хладнокровие злодея делает его не только гораздо более опасным, но и непосредственно в наших глазах еще более омерзительным, нежели считали бы его таким без этого свойства»[51]. Добрая воля, по Канту, «добра не благодаря тому, что она приводит в действие или исполняет; она добра не в силу своей пригодности к достижению какой-нибудь поставленной цели, а только благодаря волению, т. е. сама по себе»[52].

Разрешить проблему теодицеи — согласовать существование зла и бытие всемогущего и всеблагого Бога — пытался другой немецкий философ Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг. Зло возможно лишь при допущении свободы; но свобода может быть только в Боге. Вместе с тем корень зла не может лежать в личности Бога. Эту антиномию Шеллинг устраняет, допуская наличие в Боге чего-то такого, что не есть сам Бог. Согласно представлениям философа, зло не есть первоначальный принцип, существующий рядом с Богом; оно возникает из-за отпадения конечного «Я» от Абсолюта. Однако, поскольку такое отпадение есть самораздвоение Абсолюта, необходимо с самого начала допустить двойственность последнего. По Шеллингу, в Боге нужно различать основу (Grund) существования и само существование. Названная основа Бога есть Его природа; эта темная, иррациональная основа делает возможным самораздвоение Бога, а значит, и зло. В человеческой природе зло состоит в утверждении своей обособленности, в стремлении от первоначального центра абсолютного к периферии. Не разделяя и оспаривая мнение своих предшественников, считавших зло чисто отрицательным понятием недостатка или отсутствия добра, Шеллинг видит в зле положительную силу, направленную против силы добра. По представлению философа, небу противостоит не земля, а ад: «И так же, как существует энтузиазм добра, существует и воодушевление злом»[53]. Хотя зло и представляет собой силу, враждебную Богу, оно необходимо для откровения Бога. «Ибо если Бог в качестве духа есть нераздельное единство обоих начал и то же единство действительно только в духе человека, то, будь оно в человеке столь же неразрывно, как в Боге, человек ничем бы не отличался от Бога; он растворился бы в Боге, и не существовало бы ни откровения, ни движения любви»[54]. Бог может обнаружиться лишь в преодолении своей противоположности, т. е. зла, ибо всякая сущность обнаруживается только в своей противоположности: свет — во тьме, любовь — в ненависти, единство — в раздвоенности. «Если бы не было разъединения начал, — подчеркивал Шеллинг, — единство не могло бы обнаружить свое всемогущество; не будь разлада, не могла бы стать действительной любовь»[55]. Разделяя взгляд Платона на истолкование материи, Шеллинг признает, что последняя «есть изначально противодействующая Богу и поэтому сама по себе злая сущность»[56]. Для победы над злом, по Шеллингу, необходимо прежде всего преодолеть в себе темное начало стихийной природы. Стоя в кульминационной точке природы, человек естественно стремится опять низринуться в бездну, подобно тому как взобравшегося на вершину горы охватывает головокружение, угрожающее ему падением. Но главная слабость человека — в страхе перед добром, ибо добро требует самоотречения и умерщвления своего себялюбия. Однако человек по природе своей способен преодолеть этот страх и стремление ко злу. В этой способности, заключает Шеллинг, и состоит свобода.

Для западной философии второй половины XIX в. характерны пессимистические учения о добре и зле, отрицающие возможность торжества добра в мире. Так, Артур Шопенгауэр, один из крупнейших представителей философии пессимизма, считал, что действительность носит иллюзорный характер, а страдание и зло заложены уже в основе бытия. «Есть одна только врожденная ошибка, — заявлял философ, — это убеждение, будто мы рождены для счастья»[57]. Сама жизнь несет в себе зло и страдание, от которого человек не может освободиться; страдание как таковое существенно и неизбежно для жизни, а от случая зависит только его форма, только вид, какой оно принимает, и потому каждое наше горе заполняет место, которое без него тотчас заняла бы другая горесть, им в данный момент вытесняемая, так что судьба имеет над нами, по существу, мало власти. Согласно Шопенгауэру, зло всеобще и нераздельно с жизнью. Оно есть порождение чрезмерно сильного потока воли и вызываемого им неустранимого страдания. Основное же свойство мировой воли состоит в том, что она ни к чему не направлена: нет никакой конечной цели, т. е. нет никакого смысла. Почему один человек зол, а другой добр? — задается вопросом Шопенгауэр и тут же отмечает, что это не зависит от мотивов и внешних влияний, например от поучений и проповедей, и в этом смысле совершенно необъяснимо. «Но являет ли злой свою злобу в мелочной неправде, в коварных проделках и низком плутовстве, совершаемых в тесном кругу близких, или же он в качестве завоевателя угнетает народы, повергает в ужас целый мир, проливает кровь миллионов, — это внешняя форма его явления, несущественная его часть, и она зависит от обстоятельств, которые ниспослала ему судьба, от окружающих внешних влияний, от мотивов, однако из них никогда нельзя объяснить его подчиненность этим мотивам, она вытекает из воли, проявлением которой служит этот человек»[58]. Воля к жизни реализуется в человеке посредством эгоизма (утверждения собственного существования), однако проявляет себя двояко. Она становится источником безудержного эгоизма, но она же воплощает себя в свободе. Поэтому человек способен пойти против эгоизма по дороге самопожертвования. Нужно относиться к другому как к самому себе, обогащать свой духовный мир. Но такой путь, по Шопенгауэру, есть удел избранных, поскольку для большинства характерны извращенность и злоба. В начале своей жизни мы все невинны, что, впрочем, означает, по мнению мыслителя, только то, что «ни мы, ни другие не знаем злой стороны нашей собственной природы: она вызывается лишь мотивами, и лишь со временем мотивы проникнут в сознание. Под конец мы узнаем самих себя совершенно другими, нежели считали себя a priori, и часто мы пугаемся тогда самих себя»[59].

Пессимистический взгляд на историю характерен и для другого немецкого философа — Эдуарда фон Гартмана. Основой всего сущего мыслитель полагал абсолютное бессознательное духовное начало. Вселенная представлялась ему продуктом иррационального процесса, в котором сознание есть лишь орудие бессознательной мировой воли, рассматриваемой в качестве источника жизни и движущей силы развития. Гартман призывал к избавлению от трех иллюзий, последовательно владевших умами людей: иллюзии земного счастья, иллюзии потустороннего счастья и, наконец, иллюзии достижения счастья в результате социального прогресса. В своем отрицании возможности счастья в результате исторического развития философ пришел к проповеди нигилистической религии, заявляя, что эволюция влечет Вселенную к уничтожению путем осознания ее неразумия и нецелесообразности[60].

На относительность наших представлений о добре и зле указывал Фридрих Ницше: «Большей власти не нашел Заратустра на земле, чем добро и зло. Ни один народ не мог бы жить, не сделав сперва оценки; если хочет он сохранить себя, он не должен оценивать так, как оценивает сосед. Многое, что у одного народа называлось добром, у другого называлось глумлением и позором — так нашел я. Многое, что нашел я, здесь называлось злом, а там украшалось пурпурной мантией почести»[61]. С точки зрения Ницше, «добродетель», «долг», «добро само по себе», доброе с характером безличности и всеобщности — все это химеры, в которых выражается упадок и крайнее обессиление жизни. Самые глубокие законы сохранения и роста повелевают как раз обратное: чтобы каждый находил себе свою добродетель, свой категорический императив. Представления о добре и зле характеризуют лишь «мораль рабов». Ницше развивает элитарную концепцию господства «высшей касты» — немногих людей, имеющих право «воплощать счастье, красоту, добро», над подавляющим большинством — «посредственностью», которую не общество, а сама природа предназначила к тому, чтобы «иметь общественную полезность, быть колесом, функцией»[62]. Сверхчеловек отличается от простых людей прежде всего несокрушимой волей. «Что хорошо?» — спрашивает Ницше, и сам отвечает: «Все, что повышает чувство власти, волю к власти, власть в человеке. Что дурно? Все, что происходит из слабости»[63]. Для посредственного существовать в качестве посредственного — счастье. Сверхчеловек же не испытывает никакого зла и вообще стоит «по ту сторону добра и зла», являясь «сверхнравственным».

Постоянным спутником нашей жизни считали зло представители экзистенциализма, или философии существования, — направления в философии ХХ в., которое основным предметом осмысления сделало человека, смысл жизни, судьбу личности в современном мире. По оценкам исследователей, в философии существования нашел отражение кризис оптимистического либерализма, опирающегося на технический прогресс, но бессильный объяснить неустроенность человеческой жизни, присущие человеку чувства страха, отчаяния, безысходности. Для экзистенциализма характерно отрицание наличия добра в мире, признание абсолютного значения зла. Зло необходимо сопутствует человеческому существованию. Человек способен мыслить и осознавать свое бытие, а следовательно, рассматривается как ответственный за свое существование. Человек должен осознавать себя и быть ответственным за себя, если он хочет стать самим собой[64].

Разумеется, над разрешением проблемы добра и зла задумывались и наши соотечественники. Владимир Сергеевич Соловьев, например, утверждал, что зло и страдание имеют внутреннее, субъективное значение и существуют в нас и для нас, т. е. в каждом существе и для него. Они представляют собой состояния существа: зло есть напряженное состояние его воли, утверждающей исключительно себя и отрицающей все другое, а страдание есть необходимая реакция другого против такой воли[65]. По Соловьеву, весь мир лежит во зле; зло есть всемирный факт, ибо всякая жизнь в природе начинается с борьбы и злобы, продолжается в страдании и рабстве, кончается смертью и тлением. Первейший закон природы, замечает мыслитель, есть борьба за существование. Вся жизнь природы проходит в непрерывной вражде существ и сил, в их злобных нарушениях и захватах чужого бытия. «Каждое существо в нашем мире от малейшей пылинки и до человека всею своею природною жизнью говорит одно: я есть и все остальное — только для меня, и сталкиваясь с другим, оно говорит ему: если я существую, то тебе уже нельзя существовать, тебе нет места со мною. И каждое говорит это, каждое покушается на всех и хочет всех истребить и само всеми истребляется. Жизнь природы, поскольку она основана на эгоизме, есть злая жизнь, и закон ее есть закон греха»[66]. Спасение В. С. Соловьев видел в христианстве, которое доброй вестью явилось всему миру: «Смысл мира, в нем же и правда Божия, есть внутреннее единство каждого со всеми. В виде живой личной силы это единство есть любовь. Как силою внешнего закона всемирный смысл подавляет и связывает темную жизнь в человеке, как светом своей истины он обнаруживает и осуждает тьму этой жизни, просвещая человеческое сознание, так бесконечною силой любви тот же смысл проникает в эту тьму, овладевает самим существом человека, перерождает его природу и истинно воплощается в нем»[67].

Богатое философское наследие оставил нам Лев Николаевич Толстой. Отправной точкой его понимания праведного жизненного пути стали слова Христа: «Вы слышали, что сказано древним: око за око, зуб за зуб. А я говорю: не противьтесь злу» (Мф 5:38, 5:39). По признанию Л. Н. Толстого, он осознал, что центр тяжести всей мысли, всего Учения Христа заключен в этих словах, а последующее (о том, чтобы подставить левую щеку, если ударили по правой) есть только разъяснение первого положения. Христос, в понимании Толстого, «нисколько не велит подставлять щеку и отдавать кафтан для того, чтобы страдать, а велит не противиться злу и говорит, что при этом придется, может быть, и страдать»[68]. «Он говорит просто, ясно: тот закон противления злу насилием, который вы положили в основу своей жизни, ложен и противоестественен; и дает другую основу — непротивления злу, которая, по его учению, одна может избавить человечество от зла. Он говорит: вы думаете, что ваши законы насилия исправляют зло; они только увеличивают его. Вы тысячи лет пытались уничтожить зло злом и не уничтожили его, а увеличили его. Делайте то, что я говорю и делаю, и узнаете, правда ли это»[69].

Движение к добру, по мысли Л. Н. Толстого, совершается не мучителями, а мучениками. Как огонь не тушит огня, так зло не может потушить зла. Только добро, встречая зло и не заражаясь им, побеждает зло. Это, на взгляд философа, «есть в мире души человека такой же непреложный закон, как закон Галилея, но более непреложный, более ясный и полный. Люди могут отступать от него, скрывая его от других, но все-таки движение человечества к благу может совершаться только на этом пути»[70]. Отсюда вытекает и следующий совет: «Живи в мире со всеми людьми, никогда своего гнева на людей не считай справедливым. Ни одного, никакого человека не считай и не называй пропащим и безумным. <…> И не только своего гнева не признавай не напрасным, но и чужого гнева на себя не признавай напрасным, и потому: если есть человек, который сердится на тебя, хоть и напрасно, то, прежде чем молиться, пойди и уничтожь это враждебное чувство. <…> Вперед старайся уничтожить вражду между собой и между другими людьми, чтобы вражда не разгорелась и не погубила тебя»[71].

Добрая жизнь, полагал Л. Н. Толстой, как по языческому, так и по христианскому мировоззрению измеряется одним — соотношением между любовью к себе и любовью к другим. «Чем меньше любви к себе и вытекающей из нее заботы о себе, трудов и требований от других для себя, и чем больше любви к другим и вытекающим из нее заботы о других, трудов своих для других, тем добрее жизнь. Так понимали и понимают добрую жизнь все мудрецы мира и все истинные христиане, и точно так же понимают ее все самые простые люди. Чем больше человек дает людям и меньше требует себе, тем он лучше; чем меньше дает другим и больше требует себе, тем он хуже»[72].

Многие важные проблемы, касающиеся добра и зла, смысла человеческой жизни, стали темой глубоких размышлений наших современников. Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев разработал собственный «Моральный кодекс», изложенный в «Письмах о добром». В этот Кодекс вошли, в частности, такие положения: 1) люби людей — и ближних и дальних; 2) твори добро, не видя в том заслуги; 3) люби мир в себе, а не себя в мире; 4) не уставай в труде и самосовершенствовании: творчески обогащая мир — изменяешь себя, нравственно совершенствуя себя — изменяешь мир; 5) ни зависти, ни жадности, ни злобы ты в сердце никогда не допускай; 6) не помни зла и злого пожалей; 7) над временем человек не властен, но будь хозяином своего времени; 8) не отказывайся от временного, служи вечному, но не будь рабом ни того, ни другого; 9) есть свет и тьма, есть благородство и низость, есть чистота и грязь: до первых надо дорасти, а до вторых стоит ли опускаться?.. выбирай достойное, а не легкое; 10) твой дом — земля, твоя семья — человечество, береги их[73].

Итак, мы убедились, что сложившиеся представления о добре и зле, при всем их многообразии, имеют между собой и много общего, что встречается в разные времена и у разных народов. Самоотречение, забота о ближнем, готовность поступиться своими интересами во имя интересов другого человека, умение любить и прощать, неделание другому того, чего не желаешь себе, — вот краеугольные, базовые положения, определяющие добродетель. Эгоизм, стремление к удовлетворению лишь собственных интересов во вред интересам других, зависть, жадность, мстительность, ненависть и жестокость — вот слагаемые зла. «Человечество живет давно, — утверждал Л. Н. Толстой, — и как преемственно выработало свои практические приобретения, так не могло не выработать тех духовных начал, которые составляли основы его жизни, и вытекающих из них правил поведения. <…> Такая общая всем людям нашего времени — не какая-нибудь религия со всеми ее особенностями и извращениями, а религия, состоящая из тех религиозных положений, которые одинаковы во всех распространенных и известных нам, исповедуемых более чем 9/10 рода человеческого религиях, — существует, и люди еще не окончательно озверели только потому, что лучшие люди всех народов, хотя и бессознательно, держатся этой религии и исповедуют ее. <…> Положения этой истинной религии до такой степени свойственны людям, что как только они сообщены людям, то принимаются как что-то давно известное и само собой разумеющееся. <…> Положения эти в том, что есть Бог, начало всего; что в человеке есть частица этого божественного начала, которую он может уменьшить или увеличить в себе своей жизнью; что для увеличения этого начала человек должен подавлять свои страсти и увеличивать в себе любовь; и что практическое средство достижения этого состоит в том, чтобы поступать с другими так же, как хочешь, чтобы поступали с тобою. Все эти положения общи и браманизму, и еврейству, и конфуцианству, и таосизму, и буддизму, и христианству, и магометанству»[74]. Присваивая, отнимая, обижая, ненавидя, причиняя вред, решая свои проблемы за счет других, мы неминуемо сеем зло; отдавая, прощая, любя, принося пользу людям, мы взращиваем в мире Добро.

§ 2. Зло и преступность. Понятие и взаимодействие

Мы рассмотрели вопрос о том, что считают добром, а что злом представители различных этических и религиозных учений. Теперь выясним, как связаны между собой зло и преступность.

Детальный анализ феномена преступности будет осуществлен в следующих главах; здесь же воспользуемся одним готовым определением и добавим к нему собственную формулировку. Итак, преступность можно определить как социальное явление, нарушающее господствующие общественные отношения и выражающееся в социально обусловленном отклонении поведения отдельных членов общества от норм, установленных уголовным законом[75]. Другими словами, преступность — это массовое удовлетворение своих желаний одними людьми вопреки интересам других, за счет других, при нарушении норм уголовного закона. Каждое отклонение поведения обладает свойством общественной опасности, т. е. ставит под угрозу отдельные ценные для общества отношения, а следовательно, и нормальную жизнедеятельность общества в целом.

Академик В. Н. Кудрявцев справедливо указал на то, что преступность и скрыто, и открыто противостоит обществу и государству; борьба с ней всегда представляет собой сложную, подчас неразрешимую проблему. Даже частичное сокращение преступности требует больших людских, финансовых, технических, организационных и психологических затрат. Однако подобные затраты все же заметно меньше ущерба, причиняемого преступностью, в том числе ущерба невосполнимого — человеческих жизней[76].

Как же связаны между собой зло и преступность?

С позиции утилитаризма зло, как уже было сказано, представляет собой то, что вредно для интересов другого человека, группы людей, человечества в целом; это решение своих проблем за счет ближних. Вместе с тем в учебнике профессора Императорского Московского университета О. Горегляда параграф первый гласил: «Преступление есть деяние, противозаконное, умышленное и притом вредное государству или частным людям (курсив мой. — А. А.)», а параграф второй устанавливал, что эти три свойства составляют сущность преступления[77]. Более того, преступность — не просто вредное, но даже опасное общественное явление, последствия которого весьма разрушительны: утрата жизни и здоровья людей, имущественный ущерб, дезорганизация производства, нарушение общественного порядка, ослабление государственного управления, урон экологии и т. д. Отсюда напрашивается неизбежный вывод: преступность есть зло.

Показательно, что в русскоязычных источниках средневекового права вместо понятия «преступление» используются такие выражения, как «обида» (Русская Правда), «лихое дело» (Судебник 1550 г.), «злое дело» (Соборное уложение 1649 г.). Например, ст. 1 гл. II Соборного уложения устанавливала следующее правило: «Будет кто каким умышлением учнет мыслить на государьское здоровье злое дело, и про то его злое умышленье кто известит, и по тому извету про то его злое умышленье сыщетса допряма, что он на царское величество злое дело мыслил, и делать хотел, и такова по сыску казнить смертию»[78].

Заметим: то, что является вредным для одних людей, может восприниматься как полезное для других. Например, вор, крадущий кошелек, чтобы порадовать своих детей хорошими подарками, с точки зрения общества совершает злой поступок — однако его собственные дети воспринимают этот поступок как добрый. Тем не менее при оценке данного поступка следует помнить, что, допуская воровство, вор как раз ставит под угрозу интересы своих детей, ведь завтра кто-то может украсть у них. Кроме того, он подает детям дурной пример, тем самым предлагая им неверный жизненный путь. В конечном счете следование по такому пути не принесет добра. Поэтому непреложной истиной выглядит правило: нельзя добиваться добрых целей при помощи злых, преступных средств.

В художественной литературе без труда найдутся еще более наглядные примеры, подтверждающие данный вывод. Достаточно вспомнить всем известный роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», герои которого рассуждают: «За одну жизнь — тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен — да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна»[79]. Однако убийство, совершенное Родионом Раскольниковым, воздвигло между ним и другими людьми незримую стену: «Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вдруг сознательно сказались душе его»[80]. Он не может жить так же, как жил до убийства, и тяжкие нравственные муки все более и более захватывают его, поскольку в глубине души Раскольников осознает, что даже эта вредная старушонка — не вошь, а человек. Убийство, совершенное во имя доброго, как казалось, дела, все равно остается убийством и глубоко ранит и уродует самого убийцу.

В криминологической литературе встречается сравнение самой мысли совершить преступление, а также подготовки и совершения его с течением особого рода лихорадки, не имеющей названия. В мозгу образуется известное представление, «которое можно отнести в психологическом (не социологическом, разумеется) отношении к разряду таких же внутренних процессов, как стремление к самоубийству, любовь, поэтическое вдохновение. Это один из тех кризисов, из которых организм, как это бывает при конституциональных болезнях, выходит измененным; существуют брожения, которые, едва закончившись, опять начинаются в новой, еще более опасной форме. <…> Прежде чем начать действовать, будущий обвиняемый волнуется и возбуждается до глубины души головокружительной, обаятельной мыслью, неотвязчивой, настойчивой, страшной на взгляд. Решится ли он ее исполнить или не решится? До последнего момента он еще сомневается. <…> Он изумляется, когда избавляется наконец от своего безумного бесовского наваждения; его удивляет, что он так легко победил все, что казалось ему раньше непреодолимым, — честь, право, сострадание, нравственность; он чувствует себя одновременно отчужденным, свободным и падшим, брошенным в новый, открывшийся перед ним мир, навсегда изгнанным из родного дома»[81]. Поэтому, по утверждению Л. Бюхнера, сопоставление преступления и сумасшествия не будет преувеличением[82].

В то же время диалектика добра и зла такова, что порой один и тот же человек, совершая один и тот же поступок, для одной страны предстает героем, а для другой — преступником и злодеем. Так, некто, собирающий за рубежом секретные сведения, является у себя на родине героем-разведчиком, однако для граждан другого государства он — шпион, совершающий тяжкое преступление. Не менее нагляден и пример с военнослужащими, воюющими по приказу своего командования: те же самые действия одной из сторон воспринимаются как героические, а другой — как преступные.

То, что рассматривается как преступление в одном государстве, может не считаться таковым в другом, и даже в рамках одной страны представление о преступном и непреступном со временем меняется. Например, еще в недавнем прошлом отечественный уголовный закон предусматривал уголовную ответственность за спекуляцию, заключавшуюся в скупке и перепродаже товаров или иных предметов с целью наживы (ст. 154 Уголовного кодекса РСФСР 1960 г.[83]). Спекуляция в массовом сознании воспринималась как безусловное зло и относилась к числу опасных преступлений против советской торговли, поскольку причиняла ущерб плановому снабжению населения товарами[84]. В наше время, в условиях рыночной экономики, перепродажа товаров с целью получения прибыли рассматривается как банальная торговая операция, не только не наносящая ущерба, но даже полезная.

В современном мире двоеженство у одних народов считается преступлением, а у других — нормальным явлением; употребление спиртных напитков в некоторых мусульманских странах сурово карается, тогда как в других государствах не подлежит даже моральному осуждению[85]. Еще более наглядный пример — Объединенные Арабские Эмираты, где, как известно, к тюремному заключению и штрафу приговариваются люди (в том числе супруги), «решившиеся» поцеловать друг друга на улице или в другом публичном месте.

В связи со сказанным вызывает интерес наблюдение, сделанное еще в XVIII в. итальянским ученым Ч. Беккариа: «Кто как философ будет изучать законы и летописи наций, тот увидит, что почти всегда смысл таких слов, как “добродетель" и “порок”, “хороший гражданин” и “преступник”, изменялся в течение столетий не вследствие изменения условий страны, соответствующего общим интересам, но в силу страстей и заблуждений, овладевавших одно за другим различными законодателями. Он увидит, что довольно часто страсти одного века образуют основу нравственности будущих веков, что сильные страсти, порожденные изуверством и воодушевлением, ослабленные и смягченные временем, приводящим в равновесие все физические и моральные явления, становятся мало-помалу мудростью века и орудием, полезным в руках ловкого и сильного. Вот каким образом произошли понятия о чести, добродетели — понятия, наиболее смутные и теперь, потому что они изменяются под влиянием времени, оставляющем от вещей одни названия»[86].

Французский социолог и криминолог Г. Тард пришел к схожему выводу: система добродетелей, как и система преступления и порока, меняется вместе с ходом истории. Заслуживает самого пристального внимания и следующая глубокая мысль, высказанная исследователем: «Преступник — это человек, которого общество, если оно жизнеспособно и правильно организовано, вынуждено бывает удалять из своей среды. Преступник, правду говоря, — продукт столько же социальный, сколько и естественный; он, если мне позволят так выразиться, социальный экскремент. И вот почему в высшей степени интересно изучить ближе, по отношению к каждой эпохе и стране, какого рода люди отправляются на каторгу и в тюрьму, работают на галерах и подымаются на эшафот. Когда состав этого разряда людей начинает изменяться, то это всегда бывает очень важным симптомом. Если общество отбрасывает превосходные элементы, которых оно не умеет использовать… оно страдает опасной болезнью, подобно диабетику, и по аналогичным, в сущности, причинам. В каком обществе нельзя найти в различной степени этого ослабевания? В идеале, общество должно было бы выбрасывать из своей среды лишь отъявленных негодяев, индивидуумов, абсолютно не поддающихся ни ассимиляции, ни дисциплине»[87]. Но до такого совершенства, признает ученый, еще далеко.

Не менее интересен вывод академика В. Н. Кудрявцева: «С одной стороны, не вызывает сомнения, что действия, считавшиеся вредными и опасными для общества, фиксировались в исторической ретроспективе достаточно давно; можно также полагать, что такого рода действия всегда совершались и будут совершаться, пока существует человеческое общество. С другой стороны, понятие “вредных”, “опасных” для общества действий трансформировалось до такой степени, что сейчас трудно понять мотивы некоторых запретов. Например, у древних евреев побивание камнями (по существу — смертная казнь) применялось за такие, в частности, деяния, как идолопоклонство, подстрекательство к нему, жертвоприношения Молоху, чародейство, вызывание духов и др. Надо думать, что люди того времени искренне верили в мистические силы, а официальная религия и поддерживавшее ее государство стремились разрушить старые порядки, произвести, так сказать, “перестройку” в сознании и поведении людей. Были ли перечисленные действия на самом деле опасными для того общества, или их запрет — произвол законодателя? Думается, что имело место и то, и другое, с большим или меньшим перевесом в одну или другую сторону»[88].

Далее В. Н. Кудрявцев приводит любопытное высказывание американца М. Фримана, считавшего, что правовые стандарты, выступая зеркалом общества собственников, «определяют социальное отклонение в соответствии со своей концепцией собственности, а религиозное общество заклеймит определенное поведение как ересь… С неизбежностью могущественные группы преуспеют в закреплении в законе того, что они считают законным, и запретят в законе то, что они не одобряют»[89].

Тем не менее глобальная система моральных норм человечества существует — она сконцентрирована в религиозных заповедях «не убий», «не укради», «не сотвори себе кумира» и т. д., которые рассчитаны на любой вид человеческого сообщества. Это относится как к христианскому, так и к мусульманскому, китайскому, традиционному индусскому праву.

Как подчеркивал русский философ-идеалист Н. О. Лосский, проблема принятия, обоснования и опознания абсолютных ценностей — одна из основных в этике. Ведь от ее решения в значительной мере зависит направленность теоретической разработки всех вопросов морали. Более того, это глубинная проблема реального процесса нравственной жизни, ценностной ориентации массового сознания поколений, корневых мировоззренческих ориентиров в бытующих нравах. Если этику и можно построить, обходясь без абсолютов, то может ли реальная нравственная жизнь людей обойтись без них, без их надежной опоры? Общество, в котором исчезают представления о высших ценностях и идеалах, становится ареной необузданного эгоизма и нравственного хаоса, движется к взаимному непониманию и ожесточению, росту преступности, духовному оскудению внутреннего мира человека. Существует, говорит Н. О. Лосский, запас абсолютных моральных ценностей, с огромным трудом, через страдания и борьбу народную накопленных в истории. Каждая такая ценность, принимая различные формы выражения и частично меняясь вместе с изменением социально-исторической действительности, все же сохраняла свое особое, непреложное содержание, обеспечивающее, между прочим, и преемственность самого исторического развития морали. Забвение этих ценностей, циничное их попрание означает и забвение нравственной перспективы жизни, утрату идеала, угрозу морального разложения личности[90].

В. В. Лунеев в своем знаковом для отечественной криминологии труде «Преступность ХХ века» обращает внимание на следующий показательный факт: анализ истории уголовного права и криминологии свидетельствует о том, что ни одно из действий, которые когда-то и где-то были признаны преступными, не перестало существовать фактически. Их просто со временем перестали считать преступными, декриминализировали. В результате постепенно «перестало» существовать большинство преступлений эпохи Средневековья, «буржуазных» преступлений в постреволюционное и «социалистических» — в постреформенное время. «Незыблемыми, — утверждает В. В. Лунеев, — остаются “естественные” классические деяния (убийства, телесные повреждения, кражи и т. д.), хотя и их дефиниции уточняются и ограничиваются. Но если трансформация оценки людских поступков возможна, то можно ли без утраты человеческой сущности трансформировать десять заповедей, притчи Соломоновы, откровения Нагорной проповеди?». Оставляя читателям возможность самостоятельно поразмыслить над этим вопросом, криминолог далее замечает: «Трансформация “возможного” протекает неоднозначно: исключение отживших свой век составов сопровождается введением новых, причем второй процесс интенсивнее первого»[91].

Все сказанное убеждает в том, что проблемы соотношения зла и преступности оказываются значительно более сложными, чем может показаться на первый взгляд. Это заставило некоторых авторов, в частности Ю. М. Антоняна, констатировать, что преступление не равнозначно злу, хотя они во многом совпадают: не всякое деяние, расцениваемое законом как преступление, есть зло, и наоборот. Преступление, замечает Ю. М. Антонян, имеет свои вполне постижимые основания и истоки, оно, как и зло, привнесено в мир человеком[92].

Еще в далеком прошлом исследователи пытались разобраться в причинах преступности, понять ее суть, выявить механизмы, толкающие человека на совершение преступления. Е. Б. Кургузкина предложила выделить в развитии понимания преступного несколько периодов: архаический, мифологический, протонаучный, собственно научный[93].

С пониманием преступного в первобытном обществе тесно связано понятие «табу», представляющее собой совокупность негативных предписаний. Они, по оценке Е. Б. Кургузкиной, не могут сводиться ни к религиозным заповедям, ни к требованиям морали, поскольку запреты табу лишены обоснования. Доисторический человек был уверен, что если поступит запрещенным образом, то это повлечет неблагоприятные последствия[94].

Античные мыслители рассматривали преступление как следствие вечной антитезы морали и аморального, форму поведения предельно безнравственную, порожденную дефектами человеческой души. В свою очередь, христианский теолог Августин Блаженный (354–430 гг.) считал преступное поведение результатом воздействия на человека злых сил: «Человек свободен в выборе поступков, и лишь под воздействием злой воли, результата вселения в него злых сил, он совершает преступления»[95].

Вообще, как отмечают современные исследователи, средневековая теологическая наука основное внимание уделяла соотношению преступления и греха[96]. Преступлениями занималось мирское право, и здесь важен был сам факт совершения противоправного деяния; душевное состояние и намерения преступника не имели значения. Грех же предполагал определенное внутреннее, духовное состояние человека и рассматривался как нарушение делом, словом или даже помыслом воли Бога, выраженной в священных книгах, догматах или обрядах религии.

Представление о грехе свойственно всем религиям. Особенное значение оно приобрело в период, когда окончательно сформировалось учение об искуплении и Страшном суде. По представлениям христиан, иудеев и мусульман, первым актом свободной воли человека был так называемый первородный грех — нарушение Адамом и Евой божьих повелений. И хотя человечество освобождено от проклятия первородного греха добровольной смертью Иисуса Христа, люди по природе своей постоянно впадают в грех и не способны из-за этого исполнить свое истинное предназначение.

«Грех, — утверждал итальянский философ-идеалист Никола Аббаньяно, — это несобранность, несерьезность, расслабленность, погружение в жизнь такую как она есть, неспособность координировать ее, господствовать над ней и поэтому неспособность господствовать над собой и владеть собой»[97]. Ведь Каин даже не осознавал, что, лишив жизни своего брата, он совершил страшный грех, который позже люди стали называть убийством. Но Каину уже тогда были далеко не чужды другие грехи: зависть, гнев, эгоизм и т. д. Таким образом, греховность предшествует преступлению и предопределяет его[98].

А. А. Ивин, анализируя понятия греха и преступления в Средневековье, разграничивает их достаточно резко[99]. Едва ли с этим можно безоговорочно согласиться. Рассматривая идеи канонистов, М. П. Чубинский напомнил, что в науку и жизнь ими впервые вносится смешение понятий греховного, безнравственного и преступного; преступники отождествляются с грешниками, прелюбодеяние в числе преступлений ставится рядом с воровством, а святотатство (понимаемое в самом широком, а не только в имущественном смысле) — рядом с отравлением; «стирать с лица земли» равным образом предписывается и отцеубийц, и нечестивцев. Благодаря такому смешению понятий канонисты объявили наказуемым целый ряд деяний, ранее бывших безразличными для уголовного права, а для других (таких как богохульство, нарушение клятвы или присяги, преступления, учиненные внутри семьи, содомия, скотоложство) потребовали более строгих наказаний. На практике, замечает М. П. Чубинский, это привело к чудовищным результатам, ибо вызвало невероятную жестокость наказаний; духовные писатели, увлекаясь идеалом аскетизма, безмерно преувеличили значение плотских преступлений и расширили их сферу, а в преследовании греховного и безнравственного впоследствии дошли до чтения в сердцах и преследования мыслей[100].

Почти всякое преступление расценивалось одновременно и как грех, нарушение религиозных установлений, тем более что в качестве мотивов преступлений выступали именно грехи, за которые карала уже церковь. К грехам относились гордыня, похоть, тщеславие, слабость, уныние, гнев, жадность, прелюбодеяние и чревоугодие.

Заслуживающие внимания мысли о природе и происхождении преступности высказал Г. Тард: «Быть может, порочными уже рождаются, но преступниками, наверное, делаются лишь впоследствии. Психология убийцы — это, в сущности, психология всякого человека, и чтобы проникнуть в его сердце, нам достаточно изучить свое собственное. Можно было бы, — полагает криминолог, — без большого труда написать трактат об искусстве сделаться убийцей. Посещайте дурное общество; дайте безгранично развиваться в вас гордости, суетности, зависти, злобе, лени; закройте ваше сердце для нежных чувств и откройте его лишь для сильных ощущений; страдайте также, приучайтесь с детства к побоям, к суровому обращению, к физическим мучениям; будьте равнодушны к злу, нечувствительны, и вы немедленно сделаетесь безжалостны, раздражительны и мстительны, и только по счастливой случайности никого не убьете за всю вашу жизнь (курсив мой. — А. А.)»[101].

Глубокое осмысление вопросов появления зла и преступности характерно для немецкой классической философии. По наблюдению И. Канта, ум человека содержит в себе две стороны, одна из которых именуется рассудком и характеризуется способностью оперировать готовыми знаниями, а другая — разум — заключает в себе творческую способность формировать новое знание. И хотя рассудочный человек вполне может обладать определенным набором знаний и развитым мышлением, поведение такого человека не всегда можно признать разумным[102].

А. Зарубин и В. Вагин, основываясь на учении И. Канта, приводят такой пример: некто возжелал иметь машину, а денег у него нет, и разум, опирающийся на высшие нормы, предложит ряд решений: накопить деньги или собрать машину самому. Однако «рациональный» рассудок, идя на поводу желания, а не морали, которая имеет свою законодательную основу в разуме, шепнет, что, с точки зрения экономии времени и сил, проще машину угнать. И это верно! С точки зрения логической оптимизации задачи, это правильное решение. То же с деньгами: их можно занять, однако практичнее — украсть! Если какое-то из решений принято, рассудок начинает просчитывать, как лучше осуществить задуманное. Так выстраивается событийный ряд промежуточных «целей-задач», как то: купить топор, заказать отмычку, приобрести оборудование для взлома противоугонной сигнализации и т. д. И если на этом предпоследнем этапе так и не включится моральная мотивация («чистый практический разум»), вскоре некто начнет осуществлять свой план. Таким образом, все способности рассудка здесь налицо: он сформировал последовательность шагов, а воля не дремала и перевела решения в действия. Однако отсутствовал или не был услышан голос морального закона, и человек оказался в противоречии с самим собой, со своей истинной природой. Рассудок составил блестящую комбинацию, но остался слепым, так как комбинировал вне моральных ценностей разума. Воля была решительной, но темной, находя основание лишь в низменной страсти желания обладать, и поэтому оказалась лишенной своей законной власти, а значит, и смысла[103].

Продолжая свое исследование, А. Зарубин и В. Вагин напоминают, что, по Канту, молчание разума порождает абсурд жизни. Или жизнь как способность желания порождает абсурд самой жизни через «подчинение» высших способностей животной страсти. Отсюда проистекает несвобода разума, превращающая человека в животное. Человек, который идет на поводу неразумных желаний и страстей, пусть даже рассудочно обставленных, подобен слепому, который неминуемо окажется в яме. Именно свобода связывает разум и волю человека. Тогда именно свобода открывается в «морально-практических» отношениях, т. е. моральные идеи разума влияют на волю и порождают высоко одобряемые социальные практики. В свою очередь, человеческая сущность, одаренная «внутренней свободой», является личностью в самом высоком смысле этого слова. А быть дееспособной личностью означает быть способным «брать на себя обязательства, и притом по отношению к самому себе (к человечеству в собственном лице)»[104].

Г. В. Ф. Гегель рассматривал преступление как проявление злой воли, а сущностью его называл ничтожность. Ничтожное проявляет себя как таковое, и следовательно — как то, что должно быть обязательно наказано. Совершение зла предполагает, таким образом, получение адекватного наказания. Преступление — это не только собственный выбор преступника, но и его право и готовность получить наказание. «Преступник почитается как разумное существо, и вынесенная судом санкция выражает тем самым уважение к преступнику как к личности, свободно выбравшей форму своего поведения в виде преступления. Эта честь не будет ему воздана, если понятие и мерило его наказания не будут взяты из самого его деяния»[105].

Богатое философское наследие, включающее разработку вопроса об истоках зла и преступности, оставили нам наши соотечественники. Например, И. А. Ильин определял «зло» в его внутреннем проявлении, утверждая: «Как бы ни были велики и стихийны внешние, вещественные разрушения и уничтожения, они не составляют зла: ни астральные катастрофы, ни гибнущие от землетрясения и урагана города, ни высыхающие от засухи посевы, ни затопляемые поселения, ни горящие леса. Как бы ни страдал от них человек, какие бы печальные последствия они ни влекли за собою, материальная природа, как таковая, даже в самых с виду нецелесообразных проявлениях своих не становится от этого ни доброю, ни злою. Самое применение идеи зла к этим явлениям осталось в наследство от той эпохи, когда все-одушевляющее человеческое воображение усматривало живого душевнодуховного деятеля за каждым явлением природы»[106]. Зло, по мнению философа, начинается там, где начинается человек, а именно его душевно-духовный мир. В нем истинное местонахождение «зла».

Внешнее поведение еще не позволяет нам определить истинные мотивы. Перед лицом добра и зла всякий поступок человека таков, каким он осмыслен внутренне, а не каким он кому-нибудь показался внешне. Только наивные люди, по утверждению И. А. Ильина, могут думать, что улыбка всегда добра, что поклон всегда учтив, что уступчивость всегда доброжелательна, что толчок всегда оскорбителен, что удар всегда выражает вражду, а причинение страданий — ненависть. При нравственном и религиозном подходе «внешнее» оценивается исключительно как знак «внутреннего»[107]. Именно поэтому два внешне одинаковых поступка могут иметь совершенно противоположную ценность. Отсюда следует, что сущность зла заключена во внутреннем мотиве поведения. Даже если зло не выходит наружу в виде совершения каких-либо действий, оно продолжает сохранять свое бытие, жить, отравляя душу человека[108].

Однако если настоящая обитель добра и зла есть именно внутренний, душевнодуховный мир человека, то это означает, по Ильину, что борьба со злом и преодоление зла могут произойти и должны достигаться именно во внутренних усилиях, а преображение будет именно внутренним достижением[109].

Анализируя мотивы поведения человека, И. А. Ильин приходит к выводу о том, что все люди, независимо от того, желают ли они этого, связаны друг с другом в добре и зле. Ни одно доброе или злое событие в личной жизни человека не остается исключительным достоянием его изолированной души: тысячами путей оно всегда проявляется, выражается и передается другим. Поэтому человек, реализующий свое внутреннее зло во внешнем поступке, не только сам «грешит» или «падает», но делает всеобщую духовную связанность людей прямым орудием зла и его насаждения. Каждый внутренний акт злобы, ненависти, зависти, мести, презрения, лжи неизбежно изменяет ткань и ритм душевной жизни самого человека и столь же неизбежно, хотя и незаметно, передается всем окружающим и через них — отголосками дальше и дальше. Отсюда И. А. Ильин делает следующий важный вывод: если каждый из людей, неся в себе известное начало зла, отвечает и за себя, и за других, то верное отношение его к этому «собственному» злу выражается не в том, что он «может» с ним бороться, «если хочет», а в том, что он при всяких условиях обязан с ним бороться и не имеет права угашать эту борьбу — ибо, угашая ее, он вредит не только себе, но и всем остальным людям[110].

По мнению Н. А. Бердяева, «все, что мы бесспорно считаем злом, носит отрицательный характер, не заключает в себе никакого положительного бытия». В качестве внутреннего источника зла мыслитель называл изначально заложенные в человеке пороки, относя к таковым злобу, ненависть, зависть, месть, разврат, эгоизм, корыстолюбие, ревность, подозрительность, скупость, тщеславие, жадность. Как полагал Н. А. Бердяев, эти пороки истребляют жизнь, подрывают силы человека. «Всякая злая страсть пожирает сама себя, несет в себе семя смерти для человека и для жизни. <…> Зло ввергает человека в иллюзорную, призрачную, лживую жизнь. <…> Злоба и ненависть есть убийство и смерть, истребление бытия»[111]. Любовь же, по Бердяеву, есть утверждение жизни, бытия во всех и во всем. «Положительное бытие может быть лишь царством любви. <…> Ненависть же никогда не приводит к любви, раздор никогда не приводит к единению, убийство никогда не приводит к жизни, насилие никогда не приводит к свободе. Нет злых путей к добру. <…> Когда злоба вошла в сердце человеческое и отравила его, оно будет совершать дело истребления жизни»[112].

Уместно вспомнить, что многие философы главным пороком человека, а также спутником противоправных поступков всей человеческой жизни называют его эгоистическое самолюбие. Основное зло, утверждал Н. О. Лосский, есть зло нравственное: оно состоит в нарушении деятелем ранга ценностей, т. е. в большей любви к себе, чем к Богу и другим существам, тогда как правильное соотношение ценностей требует большей любви к Богу, чем к себе, и любви ко всем существам такой же, как к себе[113]. По наблюдению философа, люди, обнаруживающие крайний эгоизм, отдают предпочтение даже ничтожным своим интересам, принося в жертву самые значительные интересы других лиц или самые великие ценности истины и красоты. Когда задеты такие страсти, как честолюбие или гордость, можно ожидать тяжких преступлений даже от людей высокого духа[114]. Эгоизм выступает первоначалом, порождающим такие пороки, как безудержное стремление к власти, мнимое проявление альтруизма, зависть, ненависть, ревность, месть, корыстолюбие и злоба.

Рассмотрению людских пороков посвящены исследования Ф. Ницше, утверждавшего: «Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и даже в воле служащего находил я волю быть господином. Чтобы сильнейшему служил более слабый — к этому побуждает его воля его, которая хочет быть господином над еще более слабым: лишь без этой радости не может он обойтись»[115]. Жажда власти приводит к тому, что человек ради достижения цели готов использовать любые способы и средства, вплоть до преступных. Его не останавливают ни страх перед наказанием, ни нравственные запреты. Стремление к власти выступает в роли сильнодействующего наркотика, когда приобретенная власть из инструмента социального блага постепенно превращается ее субъектом в самоцель — во власть ради власти[116]. К формам эгоизма также могут быть отнесены зависть и ревность, представляющие собой, по выражению Ф. Ницше, «срамные части человеческой души»[117].

Еще Киприан Карфагенский заповедовал христианам «более всего беречься и с особенной осмотрительностью заботиться, чтобы не увлечься злобой и завистью, чтобы брат, опутанный скрытыми сетями тайного врага, возымев от ревности вражду на брата, не поразил себя, сам того не зная, собственным своим мечом». Ведь «первая вражда между первыми братьями и нечестивые братоубийства начались с того, что неправедный Каин поревновал праведному Авелю, что злой возненавидел доброго, позавидовал ему; бешеная ревность столько имела силы для совершения злодеяния, что забыта и братская любовь, и тяжесть греха, и страх Божий, и казнь за преступление». Именно ревность Киприан Карфагенский называет корнем всех зол, рассадником грехов, причиной преступлений. Ревность возжигает корыстолюбие при виде богатства, доставшегося другому, возбуждает честолюбие при виде почестей, воздаваемых другим. «Коль скоро ревность ослепила наши чувства и овладела тайными помыслами, тотчас презирается страх Божий, пренебрегается учение Христово, не помышляется о дне суда, надмевает гордость, усиливается жестокость, умножается вероломство, мучит нетерпение, свирепствует раздор, кипит гнев, — и не может уже удержать себя или управлять собою тот, кто подпал чужой власти»[118].

Месть — это еще один порок, направляющий поступки человека. Порой она затмевает сознание, заставляет забыть обо всех нравственных запретах, заглушает голоса сострадания и жалости.

Результатом духовного падения выступают агрессия и жестокость. Названные состояния необходимо разграничивать. Первое из них — агрессия — присуще не только человеку, но и животному. К. Лоренц, наблюдая поведение животных, пришел к выводу, что у многих из них агрессия, направленная против собратьев по виду, не только не вредна для этого вида, но и, напротив, необходима для его сохранения. В то же время, рассуждая о положительной роли агрессии, К. Лоренц не забыл отметить и опасность внутривидового отбора: именно агрессивное поведение — более других свойств и функций животного — может за счет своих пагубных результатов перерасти в нелепый гротеск[119]. Человек, являясь по своей биологической природе сравнительно безобидным всеядным существом, не имеет тех развитых механизмов безопасности, которые, возникнув в процессе эволюции, удерживают «профессиональных» хищников (львов, волков и т. п.) от применения естественного оружия в виде клыков и когтей против сородичей. С изобретением человеком оружия связано, по Лоренцу, господство внутривидового отбора и все его жуткие проявления[120].

Э. Фромм, в свою очередь, полагал, что агрессия человека и животного призвана охранять их жизненно важные интересы от угрозы. Иное дело — жестокость, также именуемая автором «злокачественной агрессией». В отличие от животных, лишенных этого порока, человек склонен к проявлению жестокости. Последняя вызывает в человеке настоящее удовольствие от уничтожения живых существ. Между тем жестокость разрушает душу и тело и саму жизнь; она сокрушает не только жертву, но и самого мучителя. Именно в жестокости, по Фромму, заключено единственное настоящее извращение[121].

Интересное наблюдение сделал видный отечественный криминолог наших дней В. В. Лунеев: безграничное стремление современного человека к почти абсолютной свободе, которое, с одной стороны, является неосуществимым, с другой — раскрепощающим, раскрывающим возможности и высвобождающим внутреннюю энергию, может быть и созидательным, и разрушительным. «Однако, — мрачно замечает мыслитель, — в продолжение истекшего столетия созидательной альтруистической энергии высвобождалось все меньше и меньше, а хищнической и разрушительной — все больше. Последняя фактически не увеличивает, а лишь сокращает реальную свободу человека. И не следует себя обманывать красивыми современными декорациями. Либерализм человеческий, диктуемый разумом, нравственный, сопутствующий свободе, инициативе, развитию, интенсивно заменяется либерализмом естественным, либерализмом животного мира, дикой природы, где властвует животная сила выживания без чувства вины и где каждая тварь, поглощая живую природу, “абсолютно свободна” до тех пор, пока не будет съедена другой, тоже “абсолютно свободной”, но более сильной и хищной тварью»[122].

В. С. Соловьев видел корни преступности в злой воле «лихих людей». Хотя, как отмечает философ, содержание и объем понятия «преступность» в частностях меняются со временем и от народа к народу, хотя многое прежде преступное не признается более таковым и самое свойство преступности, некогда обнимавшее семью и род преступника, на известной степени духовного развития начинает пониматься исключительно как личное свойство, — но все эти исторические изменения не устраняют сущности дела. «Независимо от мнимых преступников разного рода, — констатирует В. С. Соловьев, — во всех человеческих обществах всегда были, есть и до конца мира будут действительные преступники, т. е. люди со злою волей, настолько сильною и решительною, что они ее прямо практически осуществляют во вред своим ближним и с опасностью для целого общежития. Как же мы должны относиться к таким заведомо лихим людям? Ясно, что и на них с точки зрения безусловного нравственного начала должны распространяться требования альтруизма, получившего свое окончательное выражение в евангельских заповедях любви. Но вопрос, во-первых, в том, как соединить любовь к лихому человеку с любовью к его жертве, а во-вторых, в том, каким образом можем мы на деле проявить свою любовь к самому этому лихому человеку, или преступнику, в этом его заведомо ненормальном нравственном состоянии?»[123]

В поисках ответа на этот вопрос В. С. Соловьев обращается к следующему наглядному примеру: когда один человек обижает другого, например сильный бьет слабого, свидетель этой обиды — если он стоит на нравственной точке зрения — испытывает двоякое чувство и побуждение к двоякому образу действия. Во-первых, у него является потребность защитить обижаемого, а во-вторых, образумить обидчика. Обе эти потребности имеют один и тот же нравственный источник: признание чужой жизни и уважение к чужому достоинству — хотя психологически чувство, относящееся к обиженному, весьма отлично от чувства, возбуждаемого обидчиком: первое есть чистая жалость, тогда как во втором преобладает возмущение и нравственное негодование. Для того чтобы это негодование было нравственным, оно не должно переходить в несправедливость к обидчику[124].

В. С. Соловьев подчеркивал, что в преступлении необходимо признавать и различать три стороны: во-первых, преступление есть беззаконное дело, вытекающее из злой воли преступника, — в нем есть грех или вина; во-вторых, преступление есть дело вредное для других — для потерпевшего и для всего общества; и в-третьих, оно есть несчастье для самого преступника как человека. Соответственно, и в самом преступнике следует признавать и различать три качества: он есть человек виновный, он есть человек вредный и он же есть человек несчастный[125]. «В отличие от несчастных случаев и от психофизических болезней, — утверждает философ, — настоящее, вменяемое преступление есть результат внутреннего духовного процесса, в котором всегда есть хоть один момент действительного решения, т. е. сознательного отречения от нравственной нормы, сознательного отвержения добрых духовных влияний и сознательной отдачи себя злым влечениям»[126].

Таким образом, как самосознание, так и система нравственных установок не всегда способны противостоять проявлению «злой» воли. Это призвана сделать существующая система правового регулирования общественных отношений. По Соловьеву, нравственный принцип требует, чтобы люди свободно совершенствовались; но для этого необходимо существование общества; однако общество не может существовать, если всякому желающему предоставляется беспрепятственно убивать и грабить своих ближних; следовательно, принудительный закон, действительно не допускающий злую волю до таких крайних проявлений, разрушающих общество, есть необходимое условие нравственного совершенствования и требуется самим нравственным началом, хотя и не есть его прямое выражение[127].

В. С. Соловьев утверждает: «Свобода каждого человека или его естественное право жить и совершенствоваться были бы пустым словом, если бы они зависели от произвола всякого другого человека, которому захочется убить или искалечить своего ближнего или отнять у него средства к существованию. И если мы имеем нравственное право отстаивать свою свободу и безопасность от покушения чужой злой воли, то помогать в этом отношении другим есть наша нравственная обязанность; эта общая всем обязанность и исполняется в пользу всех законом уголовным. Но правовое принуждение в этой области, ограждая свободу мирных людей, оставляет достаточный простор и для действия злых наклонностей и не принуждает никого быть добродетельным. Злобный человек может, если хочет, проявлять свою злобу в злословии, интригах, клевете, ссорах и т. д. Только тогда, когда злая воля, покушаясь на объективные публичные права ближних, грозит безопасности самого общества, тогда только интерес общего блага, совпадающий с интересом свободы мирных граждан, должен ограничить свободу зла. Право в интересе свободы дозволяет людям быть злыми, не вмешивается в их свободный выбор между добром и злом; оно только в интересе общего блага препятствует злому человеку стать злодеем, опасным для самого существования общества. Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он — до времени не превратился в ад»[128].

Глава 2

Преступность как объект социально-философского анализа

Теперь подробно рассмотрим вопрос о том, что такое преступность и каковы ее причины. Но прежде всего подчеркнем, что феномен преступности многомерен, следовательно, предполагает философский уровень анализа. Исследование преступности лишь в рамках теории права — своего рода правоцентризм, который, нередко встречаясь в научной и учебной литературе, не способствует всестороннему познанию данного явления.

Философия преступности должна адекватно постичь философско-теоретический смысл и сущность феномена правонарушения, его границы и степень соотношения с правомерным поведением, найти и понять основные причины и условия возникновения и сохранения жизнеспособности преступного поведения, а также выработать методологические предпосылки если не преодоления его, то хотя бы минимизации. Именно это составляет ее исследовательские задачи как вполне самостоятельного и перспективного направления научного исследования.

Философский анализ феномена преступности не только дал импульс целому ряду наук, исследующих общественные явления и процессы, но и способствовал институционализации новых дисциплин. Так, по утверждению Ю. Асплунда, социальная психология обрела статус науки лишь после того, как научное сообщество стало осмысливать конфликтность отношений человека и общества, в том числе противоправное поведение индивида[129].

Современный уровень развития общей теории права и государства подтверждает известную в истории науки закономерность: периоды, характеризующиеся главным образом накоплением фактического материала, неизбежно сменяются периодами, когда на первый план выдвигается задача его научного осмысления и обобщения. Этим обусловлен и возросший в последнее время интерес к философии права.

«Философия права исследует сущность и понятие права, его основание и место в мире, его ценность и значимость, его роль в жизни человека, общества и государства, в судьбах народов и человечества»[130]. Философско-правового осмысления заслуживает, на наш взгляд, и феномен преступности[131]. Настаивая на необходимости именно философского осмысления феномена преступности, мы можем обратиться к давно существующему опыту исследования различных объектов на философском уровне: философии истории, философии науки, философии права, философии культуры и др.

В то же время следует учитывать, что понятие «философия преступности» не может претендовать на роль философской категории, поскольку для того, чтобы достичь данного уровня, она должна была бы иметь всеобщий характер. Философские категории, обобщая познавательный опыт, привносят в каждую конкретную науку методологические знания всех наук в их синтезированном виде и тем самым умножают познавательные возможности как науки в целом, так и отдельной ее отрасли. Эти категории выступают методологически универсальными средствами, инструментами, методами познания природы, общества и мышления[132].

Философия преступности предполагает исследование своего объекта в контексте более широких, глобальных общественных явлений и процессов. Поэтому при изучении феномена преступности необходимо исходить из множественности методологических подходов. Уже более века назад известный отечественный криминолог М. П. Чубинский заметил по этому поводу: «Сложное явление преступности требует столь же сложной и разносторонней разработки, направленной к великой задаче — к ослаблению одного из зол, тяготеющих над человечеством»[133].

В современной отечественной литературе попытки философского осмысления преступности достаточно редки. В то же время нельзя не признать известных успехов, которых удалось добиться в этой области В. Н. Кудрявцеву, И. И. Карпецу, В. В. Лунееву и еще нескольким видным ученым.

На протяжении последних лет увидел свет целый ряд серьезных и многоаспектных исследований преступности. На выбор назовем некоторые из них. Так, подлинным шедевром стала книга В. Н. Кудрявцева «Стратегии борьбы с преступностью», затронувшая целый спектр важнейших проблем, связанных с пониманием феномена преступности и выработкой наиболее эффективных стратегий борьбы с этим опасным явлением[134]. Ярким событием в научном мире стало первое, а затем и второе издание работы В. В. Лунеева «Преступность ХХ века: мировые, региональные и российские тенденции»[135]. Вызвали интерес читателей монография коллектива авторов «Современные проблемы и стратегия борьбы с преступностью»[136], книга Ю. М. Антоняна «Почему люди совершают преступления. Причины преступности»[137], а также совместная работа Ю. М. Антоняна и О. Ю. Звизжовой «Преступность в истории человечества»[138], исследования Э. А. Позднякова «Философия преступления»[139], Е. В. Топильской «Криминология организованной преступности: системный анализ»[140] и др.

Вместе с тем далеко не все специалисты, затрагивающие в своих трудах проблемы философии преступности, действительно анализируют этот феномен на философско-методологическом уровне. Так, в интересной, хотя и небесспорной работе С. Г. Олькова философия преступности, по сути, сводится к анализу нравственных начал личности, ее внутреннего мира, хотя автор и говорит о необходимости анализа окружающей ее социальной среды[141].

В числе оригинальных и любопытных исследований преступности стоит выделить работу А. С. Овчинского и С. О. Чеботаревой «Матрица преступности», в которой авторы излагают новые подходы к оценке свойств современной преступности через теорию информации, кибернетического матричного подхода, а также теорию экструзии и интрузии, взятую из технических наук[142].

Не осталась незамеченной монография А. П. Дубнова и В. А. Дубовцева «Философия преступности: проблемы криминализации российского общества»[143], в которой проводится философский анализ проблем криминализации и декриминализиции общества в глобальном, национальном и региональном аспектах. Большое внимание уделяется криминальному субъекту с позиций криминологии и Концепции национальной безопасности России, утв. Указом Президента РФ от 17 декабря 1997 г. № 1300, исследуется масштаб криминализации экономики России на фоне тенденции роста транснациональной преступности. На богатом фактическом материале авторы рассматривают развитие организованной преступности в современном российском обществе как реальную угрозу национальной безопасности, предлагают различные сценарии эволюции преступности в России начала XXI в.[144]Однако философско-правовое осмысление феномена преступности не было собственно предметом исследования названной работы.

Философия (от греч. φιλο — любовь, σοφία — мудрость) представляет собой особую форму познания мира, стремящуюся постичь фундаментальные принципы и основы человеческого бытия. Не случайно Марк Туллий Цицерон называл философию матерью всех наук, медициной души. Назначение философии проявляется в ее функциях, в том числе мировоззренческой, позволяющей найти идейно-философское обоснование главных проблем человеческого бытия[145]. Мировоззрение по объему, с одной стороны, уже философии, так как выступает ее составной частью, с другой — шире, так как в формировании мировоззрения наряду с философией участвуют и другие науки. Не совпадая с философией по содержанию, мировоззрение совпадает с ней по своей сути. Поэтому исследование философской сущности феномена преступности предполагает его обоснование на мировоззренческом уровне, т. е. рассмотрение системы обобщенных взглядов на данное явление.

Однако исследовать феномен преступности только на философском уровне в отрыве от правовой действительности нельзя, так как преступность есть негативное социально-правовое явление, нарушающее рамки правового поля. Поэтому вопрос о сущности феномена преступности может быть поставлен в полном объеме только в сочетании юридической теории с философской интерпретацией проблемы.

При философском исследовании преступности нужно ответить на ряд вопросов: почему человек совершает преступления; какие заложенные в нем свойства толкают его на поступки, квалифицируемые как преступления; какие особенности организации общества, происходящие в нем негативные процессы и явления способствуют реализации заложенных в природе человека склонностей к антиобщественным поступкам? Цель такого исследования — познание философско-правового смысла преступного поведения личности, изучение причин возникновения и сохранения его жизнеспособности, установление границ и степени соотношения с правомерным поведением. Преступное поведение личности рассматривается как деяние, противоречащее не только правовым, но и нравственным принципам бытия.

Философия преступности выступает в качестве инструмента познавательной деятельности, способа понимания и фиксации достигнутых правовых знаний о феномене преступности. В настоящее время изменились условия совершения преступлений, возникли новые их виды и формы. Преступность сделалась более организованной, способной выходить за рамки национальной сферы правоотношений. Переоценка идеалов и ценностей привела к изменению отношения личности к правонарушению и преступности в целом. Деформация общественного сознания как результат негативных последствий переходного периода российской государственности повлияла на отношение общества к правовым установкам. Становится необходимым обоснование трансформации причин и мотиваций противоправных поступков, а также условий, способствующих их непрерывному существованию и развитию.

Таким образом, при исследовании преступности необходимо использовать как методологию общей теории права и государства, так и философскую методологию, которая, как уже было отмечено, относится к мировоззренческому уровню познания. Преломляясь через ценностные установки и ориентации, мировоззрение определяет общую ориентацию исследования феномена преступности в свете таких фундаментальных понятий, как «добро», «зло», «справедливость», «произвол», «гуманизм».

По утверждению И. Канта, сущность того или иного явления нельзя познать, не исследовав непосредственного единства противоположностей, их «совпадения» в точке перехода друг в друга, взаимного «перелива», превращения[146]. Анализ возможности перехода правомерного поведения в противоправное и наоборот позволяет исследователю глубже рассмотреть сущность феномена преступности. Поведение индивида либо соответствует правовым предписаниям и признается правомерным, либо противоречит закрепленным в законе правилам и нормам. Однако почему одно и то же деяние, существуя в рамках единого правового пространства, в один исторический период получает одобрение со стороны общества и государства, а в другой — становится предметом правового запрета? Очевидно, что ответ на поставленный вопрос следует искать не только в существующей системе ценностей и духовных ориентиров общества, но и в соответствии правовых предписаний нравственным началам бытия.

Социология, со своей стороны, изучает фундаментальные основы развития общества как целостного социального организма. Известно, что любое общественное явление представляет собой элемент социальной системы, каковой выступает общество. В рамках этой системы анализируются все социальные явления и процессы, взятые в их взаимодействии. К таковым относится и преступность.

Социология изучает социальную среду, в которой распространяются преступные действия. Используя статистический метод познания, социология предоставляет объективные данные о качественных и количественных изменениях преступного поведения. Это позволяет прогнозировать дальнейшее развитие преступности, а также вырабатывать эффективные средства и способы борьбы с ней. Большое внимание социология уделяет проблеме девиации, девиантного поведения.

Конечно, при исследовании преступности необходимо опираться на знания, полученные и в области других гуманитарных наук, таких как психология, криминология, уголовное право и др. Ведь сегодня на смену некогда слабым связям и контактам наук пришло их тесное переплетение, что предопределило появление многосторонних исследовательских подходов. Посредством применения особого методологического подхода, опираясь на достижения других наук, «философия преступности» исследует феномен преступного поведения.

§ 1. Преступность и преступления

Итак, что такое преступность? На сегодняшний день существует великое множество самых разных определений этого понятия. В то же время ни одно определение не может в полной мере, исчерпывающе отразить сущность того или иного предмета или явления. Этот вывод применим и к такому сложному феномену, как преступность.

В одной из прежних наших работ вниманию юридической общественности было предложено следующее лаконичное определение: преступность — это массовое решение людьми своих проблем с нарушением уголовного запрета[147]. Вот как прокомментировал приведенную дефиницию академик В. Н. Кудрявцев: «Замечание относительно решения людьми своих проблем представляется верным. Преступники — это не отъявленные злодеи (хотя есть и такие) и не ущербные личности, например сексуальные маньяки (хотя и они тоже встречаются), в своей основной массе — это нормальные люди, но большинство из них составляют лица: а) кому не под силу, нет возможности достичь своей цели (нередко самой простой — прокормиться, устроиться на работу) непреступным путем, либо б) кому преступный путь представляется (и является) куда более выгодным, чем честная работа за низкую заработную плату (организованная преступность). И та, и другая мотивация, как нетрудно понять, порождены условиями и образом жизни этих людей»[148].

В отечественной криминологической науке уже на протяжении десятилетий весьма распространено следующее определение преступности: «Преступность — социально обусловленное, исторически изменчивое, массовое социальное и правовое явление, проявляющееся в совокупности общественно опасных, уголовно наказуемых деяний и лиц, их совершивших, на определенной территории (государство, регион, населенный пункт) за конкретный период»[149]. Отдадим должное приведенной дефиниции: в ней акцентируется внимание сразу на нескольких очень важных сторонах определяемого явления, таких как социальная обусловленность преступности, ее постоянное преобразование, массовость, проявление через совокупность общественно опасных деяний и др. Однако и это широкое определение не вправе рассматриваться как всеобъемлющее.

Выше, в § 2 гл. 1, мы уже приводили другое определение преступности, кажущееся нам достаточно удачным: это социальное явление, нарушающее господствующие общественные отношения и выражающееся в социально обусловленном отклонении поведения отдельных членов общества от норм, установленных уголовным законом[150]. Говоря о нарушении господствующих общественных отношений, вновь вспомним о существовавшем в нашей стране запрете на скупку и перепродажу товаров или иных предметов с целью наживы (ст. 154 «Спекуляция» УК РСФСР 1960 г.). В то время, в условиях плановой экономики, такие действия рассматривались как общественно опасные. Изменение характера господствующих общественных отношений и развитие рынка повлекли ожидаемую декриминализацию этого деяния и, более того, оценку его как полезного.

Авторы последнего определения обращают внимание и на нормативную сторону преступности — отклонение от норм, установленных уголовным законом. Это очень важно: юридическим критерием для отнесения тех или иных явлений к числу преступлений служит общий для них признак — наличие в уголовном законе соответствующих норм, признающих данное деяние преступным. Таким образом, преступность, будучи социальным явлением, выступает в то же время уголовно-правовой категорией.

Вместе с тем представители невско-волжской школы криминологии (школы преступных подсистем) предлагают понимать под преступностью свойство человека, социального института, общества отдельной страны, глобального общества воспроизводить множество опасных для окружающих людей деяний, проявляющееся во взаимосвязи преступлений и их причин, поддающееся количественной интерпретации и предопределяющее введение уголовно-правовых запретов[151]. По мнению сторонников такого подхода, введение или невведение законодателем конкретного уголовно-правового запрета не препятствует отнесению соответствующего деяния к преступному — решающее значение придается самой опасности деяния.

Уместно напомнить, что взгляды криминологов на преступность различаются в зависимости от политических и идеологических концепций, доминирующих в том или ином государстве в конкретный исторический период. Для демонстрации этого обратимся к работе И. И. Карпеца «Преступность: иллюзии и реальность», в которой автор приводит широкий спектр дефиниций преступности, дававшихся в свое время как советскими криминологами, так и их западными коллегами. По наблюдению И. И. Карпеца, в советской юридической литературе мы можем встретить следующие определения:

«…преступность — массовое, исторически преходящее социальное явление классового общества, включающее в себя всю совокупность преступлений и лиц, их совершивших, за определенное время в данном обществе»;

«…преступность — общественное явление, выражающееся в социально обусловленном отклонении поведения отдельных членов общества от норм, установленных уголовным законодательством»;

«…преступность — не совокупность единичных общественно опасных явлений, а социальный процесс, подчиненный общим законам развития социальных явлений»;

«…преступность — один из параметров общества, характеризующих состояние социального механизма, рассогласованность между его составными частями»;

«…преступность — свойство классового общества порождать массовое совершение опасных для него деяний»;

«…преступность — социальная система»;

«…преступность — это отрицательное, опасное для общества социальное и правовое явление».

Похожим образом определяли данный феномен ученые Восточной Европы, государства которой составляли единый социалистический лагерь:

«…преступность — совокупность деяний, запрещенных законом под страхом наказания, которые совершены на данной территории в данное время»;

«…преступность — комплекс социально обусловленных деяний, имеющих относительно массовый характер, представляющих повышенную степень опасности для общества и рассматривающихся действующим законодательством в качестве преступлений или проступков».

Западные ученые отстаивали следующие позиции:

«…преступность — способ достижения социальных благ и власти»;

«…преступность — это боль, которая обществу не нравится. и все же боль — функция нормальной физиологии»;

«…преступность — побочный продукт цивилизации»;

«…преступление и насилие — часть современной культуры»;

«…преступность, как и грех, — нормальное явление в обществе»;

«…преступность — психологическое явление, порождаемое чисто психологическими причинами»;

«…всякое преступное поведение является прямым или косвенным проявлением агрессии»;

«…преступления — показатель социальной патологии»;

«…преступность — разновидность нравственного помешательства»;

«…преступность — разновидность душевных болезней»;

«…преступность — это явление столь же естественное, как зачатие, рождение, смерть»[152].

Можно было бы привести еще немало определений преступности, однако и этого достаточно, чтобы убедиться в их многообразии. В то же время заметны некоторые различия в подходах к пониманию существа преступности у ряда советских криминологов и у их западных коллег. Принципиальное отличие подхода многих отечественных ученых — попытка свести сущность преступности к обществу (к его классовости, историческому развитию) с намеком на то, что в бесклассовом коммунистическом обществе преступности нет места. Западные же ученые преступность связывали — и связывают до сих пор — в основном с самим человеком, его психикой, определяя преступность как явление в том числе психологическое, а значит — вечное.

Теперь обратимся к анализу еще двух высказываний о существе преступности: одно из них принадлежит И. И. Карпецу, другое — А. Б. Сахарову.

«Долгий путь научного осмысления проблемы преступности, — отмечал И. И. Карпец, — обязывает констатировать, что преступность есть явление, присущее любой социально-экономической и политической системе, и в каждой из них, помимо общих для преступности “вечных” причин, есть свои, проистекающие из конкретно-исторических, экономических, политических, социальных и иных (в том числе индивидуальных для человека) условий жизни общества и его противоречий причины»[153]. В свою очередь, А. Б. Сахаров в начале 1990-х годов заметил: «Исходя из сущностного содержания преступности, следует определить ее как особый вид социально отклоняющегося поведения людей, заключающегося в противопоставлении и предпочтении индивидуально-личностных интересов и потребностей требованиям общественного существования, интересам общества, отдельных социальных групп или конкретных лиц, нарушающего нормальное функционирование данной социальной системы и отрицательно характеризующего состояние общественного организма»[154].

Очевидно, что в своих формулировках авторы заостряют внимание на двух разных сторонах единого сложного явления. И если в определении, предложенном И. И. Карпецом, упор сделан на условиях жизни общества, то в определении А. Б. Сахарова во главу угла ставится человек, этот неизменный «движитель истории». За исходную точку здесь принимается основной закон, управляющий явлением преступности: преступления нет без общественного субъекта, без людей, организованных в общество.

Разумеется, отрицать социальную природу преступности никак нельзя, ведь человек — биосоциальное существо. Социальный характер преступности определяется тем, что она, по наблюдению ученых, выступает результатом противоречий, конфликтов, возникающих между людьми в процессе производственных отношений, включая распределительные. Вместе с тем это только одна сторона общественной жизни, связанная с экономикой, материальным обеспечением человека. Однако существует ряд преступлений, совершаемых, скорее, по иным причинам, связанным в первую очередь с личностными особенностями психики отдельного человека, с его патологией, которая встречается у правонарушителей, особенно в несовершеннолетнем возрасте.

Кстати, если оглянуться назад, на историю отечественной криминологии, то со второй четверти XX в. можно заметить устойчивую тенденцию: многие авторы отрицают необходимость масштабного изучения личности преступника и наклеивают на подобные исследования ярлык «ломброзианства». Так, А. А. Герцензон, один из ярых противников индивидуального изучения преступников, утверждал, что «всякое привнесение биологического аспекта в объяснение причин преступности как явления социального с неизбежностью приводит — и не может не приводить — к антинаучным и в конечном счете крайне реакционным политическим выводам»[155]. В унисон ему звучат высказывания И. И. Карпеца: «Биологизация преступности, в каких бы дозах она ни привносилась, искажает ее действительную природу, ее социальную сущность и поэтому противоречит марксистско-ленинскому учению. Никакие сочетания биологических элементов с социальными в объяснении причин преступности, в каких бы вариантах они не предлагались, неприемлемы для советской правовой науки»[156]. Апофеозом названной тенденции можно считать заявление И. И. Карпеца о том, что причины преступности могут быть «либо социальные, либо биологические — третьего не дано»[157]. Ему же принадлежит следующее смелое утверждение: «Мирного сосуществования социального и биологического в вопросах о природе преступности быть не может»[158].

Однако тенденция к отрицанию влияния биологического фактора на преступность впоследствии встретила острую критику. Академик Б. Л. Астауров, говоря о социальных и биологических дисциплинах, заметил: «Они простираются в область педагогики, в область юриспруденции, в область психологии, но разрабатывать их надо, стоя не на позициях “или — или”, а на позициях “и — и”»[159]. В свою очередь, И. С. Ной, посвятив возникновению «вульгаризаторских тенденций» в отечественной криминологии целую главу своей монографии, вопрошал: «Как могли криминологи исключить из объектов криминологического изучения преступника как человека и при этом не понять, что “бесчеловечной” криминологии быть не может, так же как не мыслима “бездетная” педагогика?»[160]. «Понять человека и его поведение, в том числе преступное, — констатируют Ю. М. Антонян и В. Е. Эминов, — невозможно без углубленного изучения его социально-демографических, психологических и нравственных характеристик. Необходимо также знание мотивов и механизмов поведения индивида, той среды, в которую он включен, ее социально-психологических особенностей. Во многих случаях требуется и максимальный учет факторов из области психиатрии»[161].

Таким образом, с одной стороны, преступность предстает перед нами как явление социальной действительности, как явление социологическое, а с другой — как явление психологического порядка, что порождает необходимость разработки соответствующего понятия, которое было бы предельно лаконичным и в то же время объединяло эти два аспекта. Представляется верным определить преступность как социально-правовое явление, выражающееся в реальной действительности в виде совокупности единичных актов преступного поведения отдельных членов общества.

Вместе с тем, выступая сложным социальным феноменом, преступность проявляет свою сущность не в виде простой совокупности отдельных преступлений, а в структуре всей этой совокупности, т. е. не в количественной стороне, а в ее качественной характеристике. Вариативность качественной стороны (содержания) есть выражение социальной сущности преступности, так как разнообразие преступлений, определяющее ее качественную сторону, зависит от того общества, которое ее продуцирует. Чем разнообразнее (со знаком минус) будет качественная характеристика преступности, тем в большей мере подвержено заболеванию общество, тем выше уровень его моральной и нравственной деградации.

Характеризуя преступность, академик В. Н. Кудрявцев обращает внимание на три важнейшие ее черты: массовость, иррегулярность и изменчивость. Массовость преступности означает, что преступления из года в год совершаются не единицами и даже не десятками и сотнями, а тысячами и миллионами людей; преступность имеет не локальный, а общенациональный и даже глобальный характер. Иррегулярность, т. е. хаотичность, непредсказуемость, неопределенность, складывается, по мысли В. Н. Кудрявцева, из нескольких составляющих. Основной массив преступности образуют действия отдельных лиц и групп, большей частью не связанных между собой. Поэтому их поступки разрознены, и хотя каждый из них жестко детерминирован теми или иными обстоятельствами жизни, однако никто не может сказать заранее, где, когда и кем будет совершено очередное преступление. На территориальном уровне иррегулярность выражается в том, что росту преступности в одном регионе, как правило, вовсе не обязательно должно соответствовать такое же состояние преступности в другом. В то же время некоторые организованные преступные группы порой предпринимают попытки преодолеть иррегулярность, связать между собой разрозненные единицы, занимающиеся сходным преступным промыслом, подчинить их себе, т. е. создать управляемую систему преступной деятельности, в том числе в транснациональном масштабе. Однако, замечает ученый, консолидации преступников препятствует важное обстоятельство, выражающее саму природу преступности как поведения, не подчиняющегося никаким законам и предписаниям, не укладывающегося ни в какие рамки. Преступность сугубо индивидуалистична, и это является существенным свойством, разрушающим ее виртуальную сплоченность. Наконец, изменчивость преступности объясняется ее социально-историческим происхождением, зависимостью от условий жизни людей, от общественной психологии и нравов, которые также подвержены изменениям[162].

Кроме того, как отмечают некоторые ученые, такие признаки, как «массовость», «историческая изменчивость», не выражают специфических, существенных черт преступности, поскольку они свойственны любым социальным явлениям[163]. Соглашаясь с тем, что названные признаки не уникальны для преступности, заметим, что их необходимо принимать в расчет, так как понимание массовости, иррегулярности и изменчивости преступности позволяет лучше понять существо этого феномена.

Как и все социальные системы, преступность не может находиться в статичном состоянии. Интересы криминологического исследования требуют фиксации определенных состояний данной системы во времени и пространстве. Преступность фиксируется как множество актов противоправного поведения, распространенность которых грозит (в силу их характера) неудобством и определенной дезорганизацией общественной жизни в целом или в отдельных сферах. Такие акты вызывают адекватную реакцию общества, одна из форм которой — установление государством правовых запретов.

Состояние преступности оценивается по многим показателям. Это и число совершенных преступлений, и число лиц, совершивших преступления, и уровень рецидивной преступности, и др. К числу важнейших показателей преступности относится ее коэффициент — количество преступлений и преступников на 100 тыс. чел. населения.

Исследователи обоснованно отмечают, что состояние преступности как социально-правовой категории может изменяться вследствие изменений в законодательстве либо в практике его применения. Принятие нового законодательного акта, вводящего уголовную ответственность за то или иное деяние, неизбежно повлечет увеличение уровня преступности, и наоборот, исключение какого-либо деяния из числа уголовно наказуемых (например, перевод его в административно наказуемые, как в свое время происходило с хулиганством, мелкими хищениями и др.) уменьшит уровень преступности.

Структура преступности характеризуется такими показателями, как: соотношение тяжких, менее тяжких, не представляющих большой общественной опасности преступлений; удельный вес и соотношение отдельных видов преступлений; характеристика лиц, совершающих преступления, по возрасту, полу, социальному положению; и др.

Теперь рассмотрим вопрос о том, что же такое преступление как основа преступности. Определений и здесь существует огромное количество. Приведем некоторые из них, раскрывая исследуемое понятие с разных сторон.

Уголовное право традиционно определяет преступление как виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом под угрозой наказания (ст. 14 УК РФ). Отсюда следует, что признаками преступного деяния являются: 1) общественная опасность, 2) уголовная противоправность, 3) виновность и 4) наказуемость[164]. При этом деяние — собирательный термин, обозначающий внешний акт общественно опасного поведения человека, который может выражаться в двух различных формах: в форме действия (т. е. активного поведения) и в форме бездействия (т. е. пассивного поведения, заключающегося в несовершении конкретного действия, которое лицо было обязано и могло совершить)[165].

Вопрос о понятии преступления, преступного поведения, как известно, выступает центральным вопросом теории уголовного права, поскольку именно в нем фокусируются не только формально-юридические критерии и оценки, но и свойственные данному обществу основные нравственные идеалы и ценности. «Законодатель, руководствуясь нравственными и общественными идеалами, потребностями государства и целями общежития, — писал А. Ф. Кони, — из ряда сходных житейских явлений выводит одно типическое понятие, которое и называет преступлением, облагая определенным в своих крайних границах наказанием»[166].

Интересный подход к пониманию преступления разработан представителями невско-волжской школы криминологии (школа преступных подсистем). Д. А. Шестаков, один из основоположников этой школы, ввел в научный оборот термин преступление в криминологическом смысле, под которым предложил понимать виновное деяние, представляющее для общества значительную опасность, безотносительно к признанию его в качестве такового законом. Наряду с этим Д. А. Шестаков предложил выделять и мнимое преступление — деяние, необоснованно запрещенное законом под страхом уголовного наказания[167].

Разносторонний анализ понятия преступления предпринят М. Н. Хурчаком, отметившим, что с этической точки зрения преступление — это общественно опасное деяние, нарушающее нравственность и угрожающее гибелью индивиду, коллективу, обществу или ведущее к их деградации. К этическому определению близко и религиозное понимание преступления: это мысль или действие, нарушающие связь человека с Богом, разрушающие общественный порядок, в результате чего возникает опасность для жизни личности и общества, сохранения их духа, души, тела. Это служение злу, сатане. Это борьба с добром, с Богом. С культурологической точки зрения преступление подрывает культуру данного общества (народа), индивида, угрожает их жизни. Культура в данном случае понимается как совокупность духовных и материальных ценностей. Антропологическая характеристика преступления подразумевает деяние, угрожающее жизни и развитию биовида homo sapiens и его отдельного представителя. Наконец, с философской точки зрения преступление — это действие субъекта, приводящее к такому отклонению от нормы в жизни другого субъекта (человека, коллектива, общества, т. е. системы), которое создает реальную возможность его (второго субъекта) уничтожения, регрессивного сдвига или прекращения развития. Патологические отклонения уводят систему от нормы, так что она без значительных затрат энергии уже не способна вернуться к нормальному поступательному развитию[168].

Теперь подробнее остановимся на позициях отдельных исследователей, также задававшихся вопросом о сущности преступления.

По мнению Вольтера, одного из крупнейших французских философов-просветителей, целый ряд важных деяний запечатлен самой природой — это истинные преступления, такие как измена родине, убийство, кража, дурное и неблагодарное обращение с родителями и т. п. Подобные деяния караются везде и всегда. Другие же преступления, по Вольтеру, имеют условный характер; к ним нужно отнестись снисходительнее, ибо они караются просто по преходящим потребностям времени, для укрепления силы правительства или для предупреждения несчастных случаев[169].

Чезаре Беккариа (1738–1794), выдающийся итальянский реформатор уголовного права XVIII в., основатель классической школы, утверждал, что тяжесть греха не может являться мерилом преступлений; истинным мерилом преступлений выступает вред, наносимый ими обществу. «Это одна из тех очевидных истин, — заметил ученый, — для открытия которых не требуется ни квадрантов, ни телескопов и которые доступны любому среднему уму. Но по странному стечению обстоятельств такого рода истины всегда и у всех наций сознавались ясно только немногими мыслящими людьми»[170]. Развивая свою мысль, Ч. Беккариа констатирует, что некоторые преступления разрушают непосредственно само общество или вызывают гибель того, кто является его представителем; другие нарушают личную безопасность граждан, посягая на их жизнь, имущество и честь; третьи являются действиями, которые противоречат тому, что ввиду общественного блага закон предписывает каждому гражданину делать или не делать. По мнению Ч. Беккариа, наиболее вредными, а потому и наиболее тяжкими должны считаться первые из названных преступлений; за ними следуют преступления против безопасности частных лиц[171].

Чезаре Ломброзо (1835–1909), другой гениальный итальянский исследователь, доктор медицинских наук, психиатр, криминалист и криминолог, родоначальник антропологической школы, изучив антропологические особенности большого массива преступников, пришел к выводу, что преступникам свойственны рецидив более ранней ступени развития человека или остатки влияния рода первобытного человека. Этот вывод изложен в одной из наиболее известных работ автора «Преступный человек», увидевшей свет в 1876 г. Даже нанесение татуировок, которое часто встречается у преступников-рецидивистов, Ч. Ломброзо приводил в доказательство того, что обычаи и нравы первобытных людей еще продолжают действовать в среде преступников[172]. Таким образом, в центре внимания Ч. Ломброзо и его последователей оказывается не столько само преступление, сколько преступник и его личность.

Французский исследователь Габриэль де Тард (1843–1904), представитель социологической школы, яркий критик теории атавизма Ч. Ломброзо, в результате всестороннего анализа анатомических, физиологических, психологических особенностей преступников делает вывод о том, что «его (преступления) происхождение прежде всего историческое, его объяснение прежде всего социальное»[173]. По убеждению Г. Тарда, преступника как естественной разновидности человеческого рода не существует; иными словами, он не соответствует никакой естественной идее в платоновском или научном смысле слова. «Преступление, — констатирует ученый, — может быть чудовищностью с социальной, но не с индивидуальной, органической точки зрения, потому что оно есть полный триумф эгоизма, освобождение организма от узды, налагаемой на него обществом»[174].

Представитель немецкой классической философии Г. В. Ф. Гегель определил понятие преступления следующим образом: «Подлинное неправо представляет собой преступление, в котором не уважается ни право в себе, ни право, каким оно мне кажется»[175]. И далее: «Право, нарушение которого есть преступление, имеет, правда, пока лишь вышеуказанные формы, и преступление, следовательно, лишь ближайший смысл, относящийся к этим определениям. Но субстанциональное в этих формах есть всеобщее, которое остается одним и тем же в своем дальнейшем развитии и формировании, а поэтому остается таким же по своему понятию, и его нарушение — преступно»[176]. Иными словами, по Гегелю, существует закон, отражающий феномен добродетели и содержащий в себе объективно постоянные идеалы и ценности, которые не подлежат изменению в ходе исторического развития. Именно этот закон составляет тот фундамент, на основе которого должна строиться вся правовая система (позитивное право) любого государства. Содержащиеся в нем ценности составляют необходимую основу формирования как личности, так и нормативного порядка в обществе[177]. Таковыми являются нравственные ценности, которые, кристаллизуясь в сознании, образуют всеобщий закон нравственности, формирующий, в свою очередь, духовно-нравственную личность. Сложившаяся при этом ценностная ориентация направляет поведение личности в соответствии с требованиями данного закона.

Э. Дюркгейм, знаменитый французский социолог-позитивист, определяет преступление как «проступок, оскорбляющий сильные и определенные состояния коллективного сознания»[178]. Преступления, по мнению Э. Дюркгейма, имеют место во всех типах общества, изменяя лишь свою форму в зависимости от условий социальной среды, и являются нормальным фактом социальной реальности.

Не оставляли попыток определить сущность преступления и многие другие исследователи, среди которых немало отечественных специалистов. Так, Н. Д. Сергеевский считал, что «преступное деяние есть действие человека, нарушающее нормы правопорядка»[179].

Несмотря на имеющееся разнообразие дефиниций, общепризнанного определения сущности преступного деяния до сих пор нет. Это, по наблюдению П. А. Сорокина, может быть обусловлено несколькими обстоятельствами. Первое из них заключается в том, что догматика уголовного права в основном занималась анализом перечисленных в кодексе «преступных деяний», игнорируя аналогичные явления, данные вне кодекса. Второе сводится к смешению теоретической точки зрения с практической, сущего с должным. В результате, по мнению П. А. Сорокина, в уголовном праве до сих пор существуют тысячи «антиномий», которые едва ли появились бы при резком разграничении этих принципиально различных точек зрения. Исследователь отмечает, что невозможно вывести преступность того или иного акта из самой его природы. «Сравнивая конкретные акты, называемые преступными различными кодексами, — подчеркивает П. А. Сорокин, — оказывается, нельзя указать ни одного акта, который бы всеми кодексами считался таковым. Даже такие преступления, как убийство, и то не всегда и везде считаются за преступления. Даже те кодексы, которые считают его за уголовное правонарушение, причисляют его к преступным не в силу его “природы”, а в силу чего-то иного, так как они же допускают и даже требуют в известных случаях убийства, нисколько не считая его преступным (убийство по требованию закона, убийство в состоянии необходимой самообороны, убийство врага на войне и др.). Между тем если бы какой-нибудь акт был по самому содержанию его преступным — то этого “противоречия” не должно было бы быть. Если акт убийства по своей природе есть преступление — то он преступлением должен быть всегда и везде. А раз он таковым не является — то, значит, причисление его к уголовным правонарушениям зависит не от его природы или содержания, а от чего-то другого»[180].

Сам П. А. Сорокин рассматривает преступление с позиций социальной философии. Отмечая, что все акты человеческого поведения несут определенную моральную нагрузку, он подразделяет их на три группы: должные, запрещенные и рекомендованные. Должные воспринимаются окружающими нейтрально, рекомендованные строятся на любви и симпатии, запрещенные же порождают неприязнь и враждебность. П. А. Сорокин называет рекомендованное поведение подвигом, а запрещенное — преступлением и приписывает им соответственные реакции социума — награду и кару. Динамика кар и наград подчинена развитию общества от его примитивных антагонистических форм через преодоление кастовых, сословных и классовых противоречий к современным демократическим обществам, соответствуя развитию личности. Преступление П. А. Сорокин понимает как конфликт разнородных шаблонов, моделей поведения, существующих в данном обществе[181].

Некоторые ученые связывают преступность деяния с «внутренним состоянием» правонарушителя. По мнению А. Ф. Бернера, таким «внутренним состоянием» выступает «обман». Он пишет: «Коль скоро одному из тяжущихся известно, что та вещь, на которую он изъявляет претензию, не принадлежит ему — тогда неправда гражданская переходит <…> в ябеду, потом в обман и, наконец, в преступление»[182]. Однако, по мнению П. А. Сорокина, подобное решение нельзя признать удачным, так как ничем не доказано положение, согласно которому «этим духовным состоянием правонарушителя руководствуется правоучредитель при выделении уголовных правонарушений»[183].

В приведенных вариантах определения преступного деяния рассматриваются различные аспекты этого сложного феномена. При этом, на наш взгляд, нельзя упускать из виду главный — нравственный — критерий; именно он должен лечь в основу определения сущности преступного деяния. Представляется справедливой точка зрения профессора уголовного права и ректора Московского университета С. И. Баршева: в основе всякого уголовного закона должен лежать высший, нравственный закон, равно всеми признаваемый и равно всеми уважаемый: «Закону нравственному законы положительные, очевидно, не должны противоречить ни в коем случае, следовательно, какие действия не осуждает и не запрещает закон нравственный, те не должны запрещать и осуждать законы положительные (уголовные)»[184]. Только в этом случае право будет направлено на отражение интересов всего общества и достижение всеобщего блага.

Теперь, рассмотрев вопрос о сущности преступности и отдельного преступления, мы можем утверждать, что имеем дело с многосторонними взаимозависимостями: это связи общего и единичного, количества и качества. Многосторонние диалектические взаимосвязи можно сформулировать так: нет преступности без преступления и нет преступления без преступности, что означает единство и взаимосвязь преступления и преступности, единичного и общего.

Сказанное заставляет вновь подчеркнуть, что преступность — не просто социальное явление. С открытием теории социальных систем специалисты установили, что преступность тоже представляет собой системное образование. Будучи частью (подсистемой) общества, она сама состоит из ряда взаимосвязанных элементов, в качестве которых выступают конкретные преступления. Многочисленные исследования показали, что преступление возникает как результат, итог деяния, т. е. сознательно-волевого акта человека во взаимодействии с конкретной жизненной ситуацией. Оно носит вероятностный характер. Преступлению как сознательно-волевому акту человека в конкретной жизненной ситуации предшествуют многочисленные причины и условия, на которые можно и нужно воздействовать.

Как отмечают современные криминологи, вопрос о соотношении преступности и преступления важен для правильного подхода к их изучению и для разработки действенных мер по борьбе с преступностью. При сопоставлении преступности и преступления следует различать сущностное содержание преступности и ее внешнее проявление. Как негативный вид социального поведения, нарушающего нормы уголовного законодательства, преступность проявляется в отдельных единичных преступных посягательствах. Но как социальный феномен она не исчерпывается тем, что свойственно отдельным преступлениям. Преступность — явление закономерное, обусловленное особенностями общесоциальных условий, в то время как отдельные преступления, будучи частным случаем этой закономерности, обусловлены индивидуальными обстоятельствами и носят случайный характер[185].

Возникновение и развитие преступности, как и любого социального феномена, происходит в конкретных исторических условиях и отражает общие закономерности объективного хода истории. Поэтому исследовать тенденции преступности нельзя в отрыве от развития всего общества и происходящих в нем социальных процессов.

Ю. М. Антонян и О. Ю. Звизжова сравнивают преступность в истории человечества со змеей, движущейся не строго прямо, а извилистым и сложным путем. По наблюдению ученых, она, с одной стороны, остро и живо реагирует на изменения социальной среды, представления людей и их требования, характер их сотрудничества или вражды для того, чтобы защитить чьи-то эгоистические или аморальные интересы либо предотвратить угрозу. С другой стороны, преступность твердо и неизменно идет вперед, несмотря на все преграды, которые ей ставят общество, государство и отдельные люди[186].

Раскрывая реальность преступности, нельзя рассматривать ее лишь как наследие докапиталистическое, капиталистическое, «сталинское» или «застойно-социалистическое». Долгий путь научного осмысления проблемы преступности обязывает признать, что преступность есть явление, присущее любой известной к настоящему времени социально-экономической и политической системе. И в каждой из этих систем, помимо общих (или, как принято говорить, «вечных») причин, есть особенные причины, которые связаны с условиями жизнедеятельности конкретного общества: его культурой, религией, уровнем жизни и др.

Резюмируя, можно сделать вывод, что преступность — атрибут любого общества, продукт деятельности его членов, объективная реальность. По наблюдению А. М. Яковлева, «преступность предстает как единство объективного (социальные действия, акты поведения) и субъективного (оценивающая деятельность государства, выраженная в уголовном законе)»[187]. Комментируя это высказывание, академик В. Н. Кудрявцев подчеркивает: «Условия экономической, социальной, политической и духовной жизни обуславливают совершение общественно опасных поступков, а государство придает им официальный характер, признавая их преступными и описывая их признаки в кодексе»[188].

В связи со сказанным нам хотелось бы предложить еще одно, собственное определение преступности и особо заострить на нем внимание читателя. Мы уже говорили о том, что, по нашему глубокому убеждению, зло — это решение своих проблем за счет других людей, всего общества и вопреки их интересам. Преступность — тоже зло. Поэтому справедливым выглядит следующее утверждение: преступность — это система антиобщественного поведения большой группы людей, подчиненных идее решения своих проблем за счет других людей и во вред им.

§ 2. Причины преступности

Рассмотрев вопрос о сущности преступности, попробуем разобраться в причинах этого явления. Почему люди, признав определенные деяния общественно опасными (а значит, угрожающими всему обществу, т. е. каждому из них, а также их родным и близким!) и установив правовые запреты, продолжают вновь и вновь упорно нарушать эти запреты? Кто такие преступники: какие-то особенные, порочные существа или обыкновенные люди? Поисками ответов на эти вопросы уже многие столетия подряд заняты мыслители разных стран.

Одни философы и ученые пытались понять, что же должно произойти, какие должны сложиться окружающие условия, каково должно быть воспитание, влияние среды в целом, чтобы обыкновенный, в общем-то, человек, ранее являвшийся вполне законопослушным или, по крайней мере, не совершавший общественно опасных деяний, вдруг решился на преступление. Другие исследователи стремились увидеть, распознать в толпе обычных, рядовых, законопослушных граждан какой-то особый, инородный, хищный тип человека — человека преступного, с тем чтобы найти способ превентивными мерами предотвратить будущее преступление.

Так, Платон, крупнейший древнегреческий философ, видя причину зла в чувственности, утверждал, что человеческое чувство иногда уподобляется прожорливому чувству чудовища. По Платону, чувственные влечения сковывают душу, ведут к низменному и порочному, и потому каждый человек склонен к совершению противоправных действий. Размышляя о природе преступности, мудрец называл ее главными источниками междоусобие и противоречие между бедными и богатыми. Платон восхвалял умеренность и средний достаток и обстоятельно критиковал крайности как бедности, так и богатства. В потворствовании этим источникам виновно государство, поэтому законодатель должен установить пределы бедности и богатства. По мнению Платона, терпимой следует считать пропорцию на уровне 1:4. Мыслитель напоминал, что истинным является только такой взгляд на богатство, который признает, что оно существует ради тела, тело же существует ради души. Человек, желающий быть счастливым, должен не стремиться к обогащению, но быть богатым, сохраняя справедливость и рассудительность. Анализируя причины, которые могли бы удержать людей от нарушения закона, Платон одним из первых указывал на социальную природу преступности и предписывал законодателю действовать превентивными мерами: устанавливать законы и угрожать наказанием для предотвращения вредных поступков. К числу мер, способных удержать людей от совершения противозаконных поступков, он относил неотвратимость наказания (ожидаемое зло, которое причиняют правонарушителям), общественное мнение, привычку достойного поведения, поощрение правопослушных граждан[189].

Другой древнегреческий философ — Аристотель полагал, что во всех поступках человека только он сам находит решение и выбирает путь к его осуществлению. Выбор человека лежит у невидимой черты, переступив которую он оказывается либо добродетельным, либо порочным. Это как весы, равновесие которых зависит от полноты каждой из чаш: страсти и чувства наполняют одну чашу, а разум — другую. Разум делает человека нравственным, живущим в гармонии с собой, а страсти и чувства разрушают душу. Достаточно самой малости, чтобы пошатнуть и без того хрупкое равновесие, перешагнуть черту дозволенного[190]. К числу внешних причин совершения преступления Аристотель относил бедность, личные противоречия в среде правящего класса, необоснованные привилегии некоторых социальных слоев, политическое бесправие, разноплеменность населения. Величайшие преступления, согласно позиции Аристотеля, совершаются из-за стремления к избытку, а не из-за недостатка предметов первой необходимости[191]. Отрицая существование прирожденных наклонностей преступника, главными средствами воздействия на преступность философ считал социальные меры: справедливое государственное устройство, стабильность законов, главенство законов над должностными лицами, борьбу с коррупцией, развитие экономики, предоставление возможности реализовать активность различных слоев населения в социально полезных формах. Особое внимание Аристотель обращал на проблему воспитания молодежи, замечая, что там, «где этого нет, сам государственный строй терпит ущерб»[192].

Причинами преступности интересовались и представители классической школы уголовного права, возникшей в XVIII в., когда в Европе наступила эпоха Просвещения. В своих философских работах великие французские просветители Ж.-Ж. Руссо, Вольтер, Д. Дидро, Ш. Монтескье развили идеи утопистов Т. Мора и Т. Кампанеллы о справедливом общественном устройстве и создали новое представление о человеке, основанное на тезисе о свободной воле человека, на признании за ним права на самостоятельные решения, принимаемые сообразно собственной выгоде. Поэтому человек должен нести полную ответственность за свои возможные неправомерные действия[193].

По мнению упомянутого выше Ч. Беккариа, основателя классической школы, личность оценивает свои поступки рационально, осознавая боль и похвалу. Именно наслаждение и страдание он называл движущим началом существ, одаренных чувствами. Ученый попытался обосновать возможность бороться с преступностью не столько средствами наказания, сколько улучшением нравов, просвещением, в которых видел средство предотвращения преступлений. «Если толкование законов зло, — отмечал Ч. Беккариа, — то злом, очевидно, является и темнота их, заставляющая прибегать к толкованию. Это зло достигает крайних пределов, если законы написаны на чуждом народу языке, превращающем книгу законов из общего и публичного в частное и домашнее достояние и ставящем народ, лишенный возможности судить о границах его свободы и свободы отдельных граждан, в зависимость от немногих лиц. <…> Чем больше лиц, понимающих священное Уложение законов и хранящих его у себя, тем меньше будет преступлений: незнание и неточное представление о наказаниях, вне сомнения, усиливают красноречие страстей»[194]. Развивая свою мысль, Ч. Беккариа подчеркивает: «Хотите предупредить преступления? Сделайте так, чтобы законы были ясными, простыми, чтобы вся сила нации была сосредоточена на их защите и чтобы ни одна часть этой силы не направлялась на их уничтожение. Сделайте так, чтобы законы меньше покровительствовали сословиям, чем самим людям. Сделайте так, чтобы люди боялись их и только их. Страх перед законами благодетелен, но страх человека перед человеком гибелен и порождает преступления. Порабощенные люди всегда более сластолюбивы, распутны и жестоки, чем свободные люди. Эти думают о науках, об интересах нации, видят великое и подражают ему. Те, довольные настоящим, стараются забыть свое унизительное положение в шумном беспутстве. Для них, привыкших к неопределенности исхода всех событий, исход их преступлений представляется загадочным, что еще более благоприятствует страстям, вызывающим преступления»[195].

Классическая школа уголовного права, сосредоточивая все внимание на самом преступлении, оставляла в стороне личность преступника. За одинаковые преступления, полагали сторонники подобного подхода, должно наступать одинаковое наказание; личность же лица, совершившего преступное деяние, существенной роли не играет.

Социологи также пытались найти ответ на вопрос о причинах преступного поведения. Заметное влияние на формирование теории преступности оказали работы бельгийского ученого Ламбера-Адольфа-Жака Кетле (1796–1874), который уделял особое внимание статистическому исследованию преступности. Он подчеркнул необходимость наблюдений на больших массах людей, а не на индивидуальных случаях, и положил начало исследованию преступности на основе статистических методов. Заслугой А. Кетле считается доказательство того, что некоторые массовые общественные явления (рождаемость, смертность, преступность и др.) подчиняются определенной закономерности.

По поводу причин преступности А. Кетле заявлял: «Общество заключает в себе зародыши всех имеющих совершиться преступлений, потому что в нем заключаются условия, способствующие их развитию; они, так сказать, подготавливают преступление, а преступник есть только орудие»[196]. Таким образом, всю вину за отклоняющееся поведение социолог возлагал на общество, на среду, в которой подобное поведение развивается, и на общественные отношения, возникающие в результате столкновения интересов отдельных индивидов.

Представление А. Кетле о причинах преступности во многом объясняется его особым взглядом на проблему свободы воли: «Человек как индивидуум по видимости действует с огромной свободой, его воля представляется не знающей пределов; и все же чем большее число лиц мы обозреваем, тем более индивидуальная воля ограничивается и уступает доминирующее место серии фактов общего характера, которые зависят от причин, в связи с которыми общество существует и поддерживает себя. <…> Свободная воля человека вследствие этого нейтрализуется на социальном уровне таким образом, что общее явление оказывается под влиянием причин, посторонних для этого человека»[197]. Ученый подчеркивает, что в мире, где многие упорно видят только беспорядочный хаос, существуют всесильные и неизменные законы и что практически все социальные явления взаимосвязаны, причем одни факторы обусловливают другие.

Говоря о свободе воли, многие исследователи и до А. Кетле, и после него отмечали, что правильнее вести речь только об относительной степени свободы поступков человека, поскольку всегда существует определенная зависимость действия от каких-либо обстоятельств. Об этом свидетельствует наглядный пример, приведенный немецким философом А. Шопенгауэром (1788–1860): «Представьте себе человека, который, стоя, например, на улице, сказал себе самому: “Теперь шесть часов вечера, дневной труд окончен. Я могу теперь прогуляться или пойти в клуб, могу также подняться на башню и посмотреть на закат солнца; могу также отправиться в театр; могу также навестить <…> друга; могу выбраться за городские ворота в большой мир, и никогда не возвращаться назад. Все это зависит исключительно от меня; у меня для этого полная свобода. Однако я не делаю ничего подобного, а точно так же добровольно иду домой к своей жене”»[198].

Всякое действие индивида причинно обусловлено, но не всякое причинно обусловленное действие является необходимым. Если же признать всякое причинно обусловленное действие необходимым, то пришлось бы оправдать все без исключения поступки людей, в том числе преступные. Несвобода преступника выражается не в том, что его действия фатально неизбежны, а в том, что он, несмотря на осознание общественной опасности своих действий, не воздерживается от их совершения, сознательно посягает на интересы общества и его членов[199]. «Часто выражаются так: моя воля была определена такими-то мотивами, обстоятельствами, соблазнами и побуждениями», — писал Г. В. Ф. Гегель[200].

Следующий значительный шаг в развитии представлений о причинах преступности связан с влиянием позитивизма — философского направления, исходящего из тезиса о том, что все подлинное, положительное (позитивное) знание может быть получено только как результат отдельных специальных наук или их синтетического объединения. Научный — в позитивистском понимании — способ исследования был принят в качестве идеального ориентира всякой познавательной деятельности; центральное место при этом отводилось наблюдению, которое, подобно математическим формулам, гарантирует получение достоверной информации.

На первый план выходит изучение личности преступника, именно к ней приковано основное внимание исследователей. Ученые классической школы уголовного права подвергаются жесткой критике за то, что подходили к преступлению как к абстрактному явлению и, принимая как данность свободную волю людей, которая определяет, совершать или не совершать преступление, совершать его тем или иным образом, забыли об изучении естественных причин этого социального феномена. «До сих пор, — заявляет один из ярких представителей позитивизма Энрико Ферри (1856–1929), — криминалист изучал кражу, убийство, подлог самих в себе и ради них самих, как “юридические сущности”, как отвлеченные понятия. Руководствуясь одной лишь абстрактной логикой и чувствами, свойственными честному человеку, по ошибке приписываемыми и преступникам, для каждого преступления он устанавливал — с помощью вычислений, ненаучность которых указывалась некоторыми более осторожными криминалистами, — заранее определенное наказание, точно так же, как в прежнее время для всякого рода болезней заранее назначались точные доли лекарств. Для криминалиста-классика личность преступника имеет совершенно второстепенное значение, как в прежнее время больной для врача. Преступник представляется ему существом, к которому применяются теоретические формулы, являющиеся продуктом теоретических измышлений, — одушевленным манекеном, на спину которого судья наклеивает номер статьи уголовного кодекса и который сам становится номером при исполнении судебного приговора»[201]. Э. Ферри признавал, что ученый классической школы, несмотря на сказанное, все же должен был немного заниматься преступником, так как некоторые личные условия были слишком очевидны, чтобы ими пренебрегать, и влияли, по общему мнению, на нравственную ответственность человека. Что же касается остального, т. е. других органических и психических условий, в которых находился преступник, то, за исключением небольшого числа очевидных и точно перечисленных случаев (малолетство, глухонемота, сумасшествие, опьянение, аффект), такие факторы, как влияние наследственности и семьи, условия физической и социальной среды, составляющие антецеденты, неотделимые от личности преступника, а следовательно, и от его действий, — все это оставлялось «криминалистом» в стороне. «Я вовсе не думаю, — заключил Э. Ферри, — что это изучение преступления в себе, как юридической сущности, было вполне бесполезно, точно так же как я не думаю, чтобы медицина не получила никакой пользы, даже после своего преобразования, от прежних носологических исследований. Но я утверждаю, что этого абстрактного изучения преступления, рассматриваемого независимо от личности преступника, недостаточно для нашего времени. Таким образом выясняется причина указанной эволюции в уголовном праве, эволюции, заключающейся в том, что изучение преступления в себе продолжается, но после предварительного изучения преступника при помощи всех средств, доставляемых позитивным методом»[202].

С влиянием позитивизма связаны попытки отыскать причины преступления не во внешнем мире, а в самом человеке путем внимательного наблюдения за личностью преступника. В этом отношении особую известность получила антропологическая школа, у истоков которой стоял уже упомянутый выше итальянский ученый Чезаре Ломброзо. Именно он считается первым представителем периода позитивизма в криминологии.

В основу теоретических положений антропологической школы легла разработанная Ч. Ломброзо теория атавизма, центральная идея которой — биологическая уникальность преступника. К такому убеждению ученый пришел путем обстоятельных медицинских и физиологических наблюдений и экспериментов во время работы врачом-психиатром в одной из туринских тюрем Италии. Все собранные материалы были им тщательно систематизированы и отражены в работе «Преступный человек» (1876), имевшей небывалый успех. В ней Ч. Ломброзо раскрыл особый тип людей — «антропологический тип» прирожденных преступников. Он выделил из общей массы тех людей, которые имели выраженные физические аномалии строения отдельных частей тела. Им была описана группа признаков, благодаря которым можно распознать в человеке потенциального преступника: приплюснутый нос, увеличенная и сильно выпирающая вперед нижняя челюсть, асимметричное строение черепа, редкая растительность на лице и малая чувствительность к боли. Не ограничившись констатацией общих черт (атавизмов) прирожденного преступника, ученый предложил типологию, привел отличительные черты, характеризующие убийц, воров, насильников, мошенников.

Ключевые моменты исследования Ч. Ломброзо наглядно отражены в следующих его словах: «Изучайте личность этого преступника, изучайте не отвлеченно, не абстрактно, не в тиши вашего кабинета, не по книгам и теориям, а в самой жизни: в тюрьмах, в полицейских участках, в ночлежных домах, среди преступных сообществ и шаек, в кругу бродяг и проституток, алкоголиков и душевнобольных, в обстановке их жизни, в условиях их материального существования. Тогда вы поймете, что преступление есть не случайное явление и не продукт “злой воли”, а вполне естественный и наказанием непредотвратимый акт. Преступник — существо особенное, отличающееся от других людей. Это своеобразный антропологический тип, который побуждается к преступлению в силу множественных свойств и особенностей своей организации. Поэтому и преступление в человеческом обществе так же естественно, как во всем органическом мире. Совершают преступления и растения, которые убивают и поедают насекомых. Животные обманывают, крадут, разбойничают и грабят, убивают и пожирают друг друга. Одни животные отличаются кровожадностью, другие — любостяжательностью»[203].

Таким образом, по мнению Ч. Ломброзо, преступник представляет собой особый природный тип, скорее больной, чем виноватый. Преступниками не становятся, а рождаются. Это своеобразный двуногий хищник, которого, подобно тигру, не имеет смысла упрекать в кровожадности, а необходимо выявлять по ряду признаков и изолировать.

Как замечают современные исследователи, в ранних изданиях книги «Преступный человек» Ч. Ломброзо даже предлагал упразднить суды, заменив их комиссией психиатров, которая, пользуясь разработанным им инструментом (антропометрической гильотиной) и произведя соответствующие замеры, делала бы вывод относительно принадлежности человека к классу прирожденных преступников; при положительном выводе таких людей предлагалось просто уничтожать. Впоследствии, под влиянием учеников и критиков, Ч. Ломброзо признал, что наряду с прирожденными преступниками существуют и другие — душевнобольные, привычные, случайные и преступники по страсти, хотя доля прирожденных, по его мнению, во всей популяции нарушителей закона составляет не менее 40 %. В последних изданиях своего знаменитого труда ученый признал, что прирожденный преступник не обязательно должен совершить преступление. При благосклонных внешних социальных факторах преступные наклонности человека могут так и не проявиться в течение всей его жизни. Таким образом, Ч. Ломброзо фактически перешел на позицию многофакторной обусловленности преступности[204].

Конечно, теория атавизма за много лет своего существования встретила бесчисленное множество критических опровержений и упреков. Если прямолинейно и упрощенно, без критики принимать ее основные положения, то можно с уверенностью утверждать, что преступность — это не вечное явление. На любом этапе развития общества она может быть искоренена путем выявления (по совокупности необходимых и достаточных признаков, предусмотренных теорией) и последующей изоляции людей, предрасположенных к совершению преступлений. Думается, что нет необходимости раскрывать возможные последствия такого «способа» ликвидации преступности.

Показательным доводом против теории атавизма служат исследования доктора Чарльза Горинга (1870–1919), который на протяжении многих лет обследовал заключенных английских тюрем и резюмировал: «Наши данные ни в чем не подтвердили, как относительно измерений, так и относительно наличия физических аномалий у преступников, заявления антропологов. Наши данные показали поразительное соответствие аналогичным данным, касающимся законопослушных людей. Наше окончательное заключение: не существует такого явления, как физически преступный тип»[205].

Уместно напомнить и выводы отечественного криминолога С. В. Познышева: «Идея прирожденного преступника несостоятельна по существу и должна быть решительно оставлена. В самом деле, преступление всегда есть проявление известного сложного психического переживания, известного настроения человека, в котором находят выражение различные черты его характера и которое прирождено быть не может. Прирожденная наклонность к преступлению — психологически и логически невозможна»[206].

В то же время, как не без основания заметил В. С. Овчинский, имя Ч. Ломброзо за более чем вековой период осмысления его трудов обросло множеством мифов и штампов. Во многом это объясняется тем, что работы итальянского криминолога активно использовались теоретиками «евгеники», представители которой стали идеологами массовых фашистских зверств — уничтожения «генетически низших индивидуумов». В условиях недоступности для большинства читателей трудов Ч. Ломброзо был создан его стереотип как ученого, отстаивающего «узкобиологизаторские» взгляды на преступника и преступление. «Между тем, — подчеркивает В. С. Овчинский, — именно Ч. Ломброзо одним из первых в мировой криминологии рассмотрел целостную систему факторов, детерминирующих преступность: благосостояние населения, воспитание и просвещение, отношение к труду, семейное положение, возраст, пол, миграция, алкоголизм, цены на продукты питания, влияние города и деревни, скученность населения, влияние времен года и ландшафта и др. <…> Что касается непосредственно антропологического анализа преступника, то многие результаты эмпирических исследований Ч. Ломброзо также не потеряли своей актуальности. И, самое главное, они не сводятся к примитивным схемам биологического объяснения преступного поведения. Выводы Ч. Ломброзо всегда многовариантны и пронизаны постоянным стремлением выявить реальное взаимовлияние друг на друга биологических и социальных факторов в антисоциальном поведении»[207].

Разновидность теории Ч. Ломброзо — концепция конституционального предрасположения к преступлению, разработанная немецким ученым и психиатром Эрнстом Кречмером (1888–1964). Эта концепция основана на взаимосвязи конституции человека с его психическим складом и поведением. Э. Кречмер предложил считать основой психики, как здоровой, так и больной, конституциональный склад человека. Ученый выдвинул классификацию типов конституции (пикнический, астенический, атлетический и диспластический типы), каждому из которых соответствуют особенности темперамента и характера. Далее, каждому типу темперамента свойственны здоровый, психопатический и психотический варианты психического склада. Опираясь на такую классификацию, Э. Кречмер считал, например, что люди с выраженным атлетическим строением тела наиболее привержены к насильственным преступлениям[208].

Развитием позитивистского направления в криминологии считается психологический подход к объяснению преступного поведения, выразившийся в стремлении отыскать психофизиологическую предрасположенность к совершению преступных действий. По мнению представителей этого подхода, проникновение в мотивы, которыми руководствовались преступники, совершая убийства, кражи и т. п., даст ключ к разгадке истинных причин преступления. Чувства, эмоции они называли лишь затуманенной разновидностью мышления[209].

Видное место в ряду ученых-криминологов, исследовавших причины преступности, занял итальянец Рафаэль Гарофало (1851–1934). Он уделял основное внимание самому преступнику, но вместе с тем интересовался уголовным законом и его преобразованием. Р. Гарофало сформулировал основы теории опасного состояния, предложив учитывать при назначении наказания только степень вреда, причинения которого можно ожидать от преступника, т. е. степень его способности к преступлению. Именно вероятность совершения лицом преступления и стала определяющей при выработке понятия «опасное состояние». Тяжесть совершенного преступления, по мнению Р. Гарофало, не может быть основным фактором ответственности, это всего лишь один их симптомов опасного состояния личности. На место наказания, полагал он, должны прийти «меры социальной защиты», цель которых заключалась бы в лечении, изоляции, обезвреживании лиц, находящихся в опасном состоянии.

Р. Гарофало делил преступления на две категории: преступления естественные, или «истинные», поскольку они нарушают фундаментальные альтруистические чувства человека — сострадание и честность, и преступления полицейские, нарушающие закон, но часто не затрагивающие названные альтруистические чувства. Лишь тот, кто совершает «истинное» преступление, может, с точки зрения Р. Гарофало, называться «настоящим преступником». Такие люди, по его представлениям, не годны для общества и должны подвергаться элиминированию таким же образом, как в природе происходит естественный отбор. Необходимо отказаться от установления определенных наказаний для привычных преступников и применять к ним заключение в особых заведениях на неопределенный срок. Кроме того, ученый выступал за сохранение смертной казни[210].

Еще один известный представитель позитивистской школы — уже упомянутый выше Э. Ферри, ученик Ч. Ломброзо. Э. Ферри выступил основоположником уголовной социологии, подчеркивая при этом: «Наука о преступлении и наказании была прежде изложением силлогизмов, созданных одною силой логического мышления; наша школа сделала из нее науку позитивного наблюдения, которая, опираясь на антропологию, психологию, уголовную статистику, а также на уголовное право и тюрьмоведение, составляет ту синтетическую науку, которую я назвал уголовной социологией»[211].

В предисловии к русскому изданию своей книги «Уголовная социология» Э. Ферри писал: основная идея уголовной антропологии, заключающаяся в том, что преступник есть существо ненормальное, которое надо удалить из общества и, если возможно, вылечить, но которое бесполезно оскорблять и карать, «стояла и стоит в противоречии с нашими умственными навыками и обычными чувствами». Вот почему, по замечанию социолога, косность ученых и общества оказывает ей столь упорное сопротивление. «Поэтому естественно, — развивает свою мысль Э. Ферри, — что после первых блестящих успехов учения о преступном человеке — учения, постоянно подтверждающегося ежедневными наблюдениями над виновниками кровавых насилий или обманов, для новой школы наступил период, подготовляющий ее торжество. Медленно, но плодотворно изменяют истины уголовной биологии и социологии те взгляды на преступника и на меры предупреждения преступлений, которые живут в глубине общественного сознания и в сознании судей и законодателей. <…> То здесь, то там, то в одной стране, то в другой <…> постоянно проявляются реформы в сфере уголовного правосудия, реформы робкие и неполные, — вроде условного осуждения, приютов для душевнобольных преступников, специальных заведений для малолетних преступников, разных мер, заменяющих краткосрочное заключение, разных отступлений от принципа определенности срока заключения и др., и все эти реформы суть первые попытки реализации тех научных взглядов, которые с каждым днем завоевывают себе все более доверия в обществе»[212].

Согласно взглядам Э. Ферри, преступность обусловлена тремя факторами: антропологическим, физическим и социальным. Так, критикуя теорию исправления преступника, Э. Ферри указал, в частности, что при всякой пенитенциарной системе, какой бы строгой или мягкой она ни была, существуют всегда и в очень большом числе такие типы преступников, исправление которых невозможно или чрезвычайно трудно и ненадежно ввиду их органических или психических ненормальностей. Проведя масштабные исследования в тюрьмах, Э. Ферри убедился в существовании большого количества людей, которые не испытывают никакого отвращения к тому, что честные люди называют злом или преступлением. Такие люди видят в воровстве лишь ремесло, имеющее свои опасные стороны (тюрьму), как и всякое другое ремесло, а в убийстве — не преступление, а лишь осуществление своего права или, в крайнем случае, действие безразличное. Подобные рассуждения ученый, по его словам, сам слышал в тюрьмах от осужденных, которым выгоднее было бы обнаружить раскаяние, но которые, совсем напротив, объявляли, что, как только получат свободу, они снова начнут воровать, убьют свидетелей, показавших против них, или жертву, от них ускользнувшую, и др. «Может считаться установленным факт, — констатирует Э. Ферри, — что существуют люди, не сумасшедшие в медицинском смысле этого слова, но думающие и чувствующие совершенно иначе, чем это предполагают криминалисты; ибо последние, естественно, думают и чувствуют как честные люди и не подозревают даже, что можно думать и чувствовать иначе. Преступники же, о которых идет речь, скажут вам, что для них наказание есть простое неудобство их профессии, такое же, как падение с крыши для кровельщика или взрыв газа для рудокопа; они скажут также, что часто им удается “сделать дело”, не подвергаясь опасности, и закончат уверением, что если они будут открыты и наказаны <…> то два месяца, год, пять лет тюрьмы не представляют еще большого несчастья»[213].

Кроме того, замечает Э. Ферри, «так как первичные причины преступности лежат не в одном преступнике, но также — и в значительной мере — в окружающей его физической и социальной среде, то исправления преступника недостаточно для того, чтобы предохранить его от новых падений, а надо начать с уничтожения внешних причин преступности, реформируя саму среду, в особенности организацию общества. Когда исправление возможно, оно обязательно и полезно также и по взгляду позитивной школы для известных категорий преступников, например для преступников случайных или преступников по страсти»[214]. Э. Ферри полагал также, что существует «закон насыщения преступностью», определяющий ее величину в конкретной стране.

Важная роль в формировании представлений о причинах преступности принадлежит упомянутому выше французскому социологу, психологу и юристу Габриэлю де Тарду, представителю социологической школы, автору социально-психологической теории социализации личности.

По оценкам исследователей, Г. Тард был явно увлечен антропологическим направлением в криминологии и в то же время весьма критически относился ко многим выводам антропологов. Как подчеркивал Н. Н. Полянский, среди криминалистов-социологов Тарду принадлежит такое же крупное место, как Ломброзо среди криминалистов-антропологов. В то время как Ломброзо, признававший Тарда самым остроумным и самым блестящим из своих критиков, создал взгляд на преступника как на роковое порождение природы, Тард видит в преступнике прежде всего профессиональный тип, который находит себе объяснение главным образом в общих законах подражания и приспособления[215].

Характерно следующее высказывание Г. Тарда: «Я не видел ни одного антропологического типа, который бы всегда заслуживал эпитета преступника. Следовательно, всегда можно сказать, что, каков бы ни был преступник, при иных условиях он, может быть, был бы честным человеком или даже героем»[216]. По мнению ученого, никто не рождается, чтобы убивать, сжигать, насиловать и воровать у своего ближнего. Но существует такое понятие, как «естественные наклонности», существуют естественные воздействия, которые могут привести к преступлению, так как являются социальными воздействиями. Допуская, что есть натуры от природы антисоциальные, социолог замечает: их прирожденная преступность в другие времена, в другой среде и при других условиях жизни могла проявиться в совершенно иных формах.

Г. Тард признавал, что существуют формы преступности, несовместимые с устоями жизни того или иного народа, и относил к таковым убийство и воровство, совершенные без считающихся законными оснований в ущерб общественному или считающемуся таковым благу. Однако ученый отрицал существование людей, которые при любых социальных условиях, во всякой нации и во всякую эпоху были бы убийцами и ворами. «Будем считать, если угодно, — пишет Г. Тард, — преступлениями абсолютными или, по выражению Гарофало, естественными только убийство и воровство, оставив в стороне не только преступления против нравственности, адюльтер и даже насилие, допускавшиеся у первобытных народов, но и аборт и детоубийство, которые некоторые нации причисляли к разряду похвальных поступков. Следует ли из этого, что все наши убийцы и неисправимые воры отмечены печатью абсолютной преступности и что только они одни ею отмечены? Ничуть. Ни то, ни другое из этих двух положений нам не кажется верным. С одной стороны, многие из наших негодяев и мошенников никогда не убили бы и не украли, если бы они родились богатыми, если бы не выпал им на долю печальный жребий родиться и воспитаться в грязном предместье и подвергаться там влиянию развращенных товарищей. И здесь вовсе не требуется строить какие-нибудь иллюзии насчет жестокости преступления. <…> Многочисленные казаки и пруссаки, в 1814 г. насиловавшие женщин и затем резавшие их перед их связанными мужьями, были честными гражданами в своих деревнях, где они никогда не совершали ни малейшего проступка, и не один из них заслужил на войне медаль за отличие»[217].

Развивая свою мысль, Г. Тард приходит к выводу, что существует лишь очень немного людей, которые всегда и везде совершали бы преступления, естественные или нет, как лишь очень немногие никогда и нигде не поддались бы искушению согрешить. Огромное большинство же, по убеждению социолога, состоит из лиц, остающихся честными по милости судьбы, или из таких, кого толкнуло на преступление несчастное стечение обстоятельств. Не менее справедливо, с его точки зрения, и то, что преступность свойственна одним совершенно так же, как честность другим, потому что и та и другая вытекают из природы человека, которая обусловливает или не обусловливает преступление, смотря по тому, при каких условиях она развивается и проявляется вовне, постепенно обнаруживаясь для самого индивидуума и для окружающих.

Суть социально-психологической теории социализации личности, позднее положенной в основу многих теоретических подходов в социологии, социальной психологии и криминологии ХХ в., составляют разработанные Г. Тардом «законы подражания». В полной мере признавая личную ответственность за преступление, ученый стремился найти общие причины, которые, по его мнению, приводят к совершению преступления. Такие причины он видит во влиянии примера и в подражании, к которому сводит все общественные феномены и деятельность человека: «Взаимное подражание в обществе, когда оно имеет место между натурами психологически однородными, производит интенсивное усиление в каждом того, что составляет предмет подражания»[218]. Основная идея данной теории сводилась к тому, что при совершении противоправного поступка одним индивидом другой, уподобляясь примеру, совершает аналогичные действия. Таким образом, человек не рождается преступником, а делается им, сначала поддаваясь заразительной силе примера и затем приспосабливаясь к тому новому положению, которое создается для него фактом совершенного преступления.

Исследуя механизмы совершения преступлений в толпе, Г. Тард делает и другой важный вывод: те или иные лица идут на преступление в толпе если не по обычному способу их действий, то, по крайней мере, по скрытым особенностям их природы. «Человек действительно нравственный, — утверждает ученый, — никогда не позволит себе поддаться притягательному действию так называемого священного убийства. <…> При виде этих возмутительных и кровавых сцен он почувствует к ним непреодолимое отвращение и ужас и совершенно откажется признать в них хотя бы намек на художественную красоту. Если в качестве историка, артиста или поэта кто-либо и будет находить наслаждение в изображении этих сцен, то лишь в том случае, если никогда не видал их своими собственными глазами. Между рабским подчинением обаянию коллективного преступления и чувством отвращения к нему не может быть середины»[219].

Г. Тард сформулировал основы междисциплинарного подхода к изучению преступности. В предисловии к своей книге «Сравнительная преступность» (1886) он замечает: «Отныне криминалисту нельзя быть только юристом, исключительно заботящимся о священных правах личности; нельзя со схоластической логикой цивильного комментатора выводить следствие из каждого рода фактов, взятых в отдельности. Он должен быть статистиком-философом и прежде ценить общий интерес <…> в то время как уголовная статистика показывает нам преступление и преступников в массе, уголовная антропология надеется раскрыть связь между различными преступлениями и известными наследственными, но не индивидуальными, физическими особенностями. Патология мысли, наиболее близкая к нервной системе <…> заставляет нас строить теорию уголовной ответственности на новых, более глубоких основаниях и искать вне личности истинное начало и истинное значение ее поступков. Статистика, антропология, физическая психология — таковы новые научные пути»[220].

К началу ХХ в. социологический позитивизм в криминологии набирает все большую силу, приходя на смену биологическому позитивизму. Внимание ученых привлекают появившиеся теории социальной дезорганизации, дифференциальной связи, стигматизации и др. И хотя, по оценке современных исследователей, «социология как “позитивная наука об обществе” XIX–XX веков удивительно мало внимания уделяла преступности», а О. Конт, Дж. С. Милль, Г. Спенсер, Э. Дюркгейм, Ф. Теннис, М. Ковалевский и П. Сорокин «как бы не замечали опасности криминализации общества, тем более мирового сообщества, будучи увлеченными идеей прогресса и конструированием идеальных, гармоничных, равновесных конечных состояний человеческого общества»[221], — тем не менее и они в той или иной степени задумывались о причинах преступности, внеся свой вклад в развитие криминологии.

Так, английский философ Герберт Спенсер (1820–1903) стал основоположником органической школы в социологии, рассматривая общество как совокупность индивидуумов, обладающих гораздо большей самостоятельностью, чем клетки биологического организма. Основным законом общества Г. Спенсер считал закон выживания наиболее приспособленных, а из «формулы эволюции» выводил преимущество дифференцированного, т. е. разделенного на классы общества[222].

Г. Спенсер предложил два подхода к анализу преступности, в том числе организованной. Первый подход состоит в критике социалистической организации общества, при которой возникает многочисленная, широко разветвленная и объединенная в одно целое корпорация лиц, руководящих деятельностью общества. Такая корпорация получит возможность беспрепятственно применять принуждение, насколько это окажется нужным в интересах системы, т. е., в сущности, в своих собственных интересах, и не преминет распространить свою деспотическую власть на все жизненные отношения действительных работников. В конце концов разовьется чиновная олигархия с такой чудовищной и страшной тиранией, какой еще не видел свет. Второй подход Г. Спенсера к преступности выражен в его концепции социального дарвинизма, заключающейся в трактовке социальной системы как арены борьбы за существование между индивидами, группами, социальными институтами. Это приводит к выживанию сильнейших как наиболее приспособленных — своего рода естественному отбору. Альтернатива такого отбора, по существу, одна — деградация общества[223].

Социологией преступности занимался и французский социолог-позитивист, глава французской социологической школы Эмиль Дюркгейм (1858–1917). Разделяя позитивистский подход, Э. Дюркгейм расходился с О. Контом и Г. Спенсером в понимании соотношения философии и конкретных наук и выступал против попытки Г. Спенсера биологизировать социологию. Социологии, по мнению Э. Дюркгейма, следует игнорировать всякие философские теории — она не должна быть «ни индивидуалистической, ни коммунистической, ни социалистической», так как все эти теории «стремятся не выражать, а прямо преобразовывать факты»[224].

Общество Э. Дюркгейм рассматривает как «особую реальность, стоящую над индивидами и осуществляющую контроль над их действиями»[225]. Человек же, по его утверждению, — двойственное существо: «Это значит, что к человеку физическому присоединяется человек социальный, а последний неизбежно предполагает существование общества, выражением которого он является и которому он предназначен служить»[226]. Степень общественной солидарности выступает, по мнению социолога, основным критерием общественного прогресса. Ученый различал два типа солидарности общества: низший — механическая солидарность, и высший — органическая солидарность, которая «возможна только если всякий имеет собственную сферу действия»[227]. Современное общество развивается, как полагал Э. Дюркгейм, по второму типу путем совершенствования системы разделения труда. Однако индивид не всегда находится в гармонии со своей функцией, которая навязана ему силой, — и тогда происходит нарушение согласия между способностями индивидов и предназначенными им действиями.

Э. Дюркгейм стал автором теории социальной дезорганизации. В основе состояния дезорганизации общества лежит, по представлению ученого, аномия (отсутствие соблюдаемых норм). Для аномии характерно такое состояние общества, когда культурные ценности и нормы отсутствуют, ослабевают или противоречат друг другу. Иными словами, отсутствует четкая, непротиворечивая регуляция поведения индивидов и образуется нормативный вакуум, когда старые нормы и ценности уже не соответствуют реальным отношениям, а новые еще не утвердились[228].

Исследуя случаи самоубийств, Э. Дюркгейм предположил, что всему виной как раз и становится аномическое состояние общества. Развивая свою мысль, ученый пришел к выводу, что аномия вызывает не только самоубийства, но и широкий спектр преступлений, являясь непосредственной причиной криминализации.

Иначе говоря, именно непригодность нормативных систем, которые должны бы были регулировать общественные отношения и приводить к компромиссу возникающие в обществе конфликты, а также нестабильность социального развития выступают основополагающими условиями повышения уровня социально отклоняющегося поведения. Главная идея Э. Дюркгейма — прямая зависимость девиантного поведения от единства и сплоченности общества. Если же общество находится в состоянии кризиса, то для личности утрачивается значимость социальных регламентаций, отсюда — безудержность желаний и страстей. В условиях, когда понижается сила нормативного регулирования, обычные правила, удерживающие индивидов от выполнения социально неприемлемых действий, могут утратить действенность. В результате повышается частота совершения преступлений.

Э. Дюркгейм полагал, что для современного ему общества аномия — это не краткосрочное и случайное, а, скорее, постоянное и закономерное состояние. «В промышлением мире, — заявлял социолог, — кризис и состояние аномии суть явления не только постоянные, но, можно даже сказать, нормальные»[229].

Рассматривая преступность как разновидность отклоняющегося поведения, ученый назвал ее нормальным фактором функционирования общества (если она достигает, но не превосходит определенного для каждого социального типа уровня) в том смысле, что общество без преступлений впадет в стагнацию. По представлениям Э. Дюркгейма, не будь преступности, перестали бы происходить социальные изменения, прекратился бы прогресс. Преступление связано с основными условиями всякой социальной жизни и «уже потому полезно, так как условия, с которыми оно связано, в свою очередь необходимы для нормальной эволюции морали и права»[230]. Если отнять возможность совершить противоправный поступок у преступника, то как сможет проявить себя гений, идеи и поступки которого также нужно признать отклонением от нормы (автор приводит в пример Сократа, самостоятельность мысли которого, хотя и нарушала афинское право, была полезна не только для человечества, но и для его родины).

В обществе, где существуют социальная сплоченность и человеческая солидарность, преступность, по Дюркгейму, находится на низком уровне. Но если под воздействием чрезмерного технического прогресса, основанного на разделении труда и принципе экономической эффективности, начинают ослабевать фундаментальные нравственные чувства, на которых основаны объединяющие общество социальные нормы, то последние теряют свое значение рамок, сдерживающих человеческие страсти, — и тогда воцаряются беспорядок и социальный хаос. Общество как бы противопоставляется индивидууму, последний становится безразличным к интересам других людей и общества в целом. Уровень преступности резко возрастает. Следовательно, государство должно стремиться сохранять социальную сплоченность, основанную на солидарности индивидуальной и коллективной морали, препятствуя чрезвычайной экономизации общественной жизни, ведущей к экономическим бедствиям[231].

Для лучшего понимания причин противоправного поведения представляют интерес исследования немецкого социолога Макса Вебера (1864–1920), автора концепции «понимающей социологии», который ввел понятия легитимности и легальности. Легитимность — это социальный порядок, обладающий престижем, в силу которого индивиды, включенные в него, получают обязательные образцы поведения. Легитимность не тождественна формальному свойству социального порядка, формальному соответствию законам страны (легальности). Это совокупность представлений о порядке, отталкиваясь от которого люди ведут себя определенным образом, сообщая тем самым силу самим существующим законам. По Веберу, для человека, включенного в значимый порядок, нарушение им самим норм и требований неприемлемо в силу того, что такой порядок самоценен для индивида и не нуждается ни в каком внешнем обосновании. Поэтому нарушители вынуждены скрывать свои преступления, отрицающие социальный порядок. Однако при этом М. Вебер допускает в рамках одного и того же порядка сосуществование различных пониманий его смысла и, соответственно, разных способов поведения людей вплоть до противоположных[232].

Другой известный социолог Питирим Александрович Сорокин (1889–1968) видел в общей социальной структуре совокупность социальных групп (страт) или социальных систем взаимосвязи людей, которые реализуют в ней те или иные культурные ценности. Основной же причиной преступности социолог называл «несовпадение шаблонов поведения». П. А. Сорокин подчеркивал, что преступные — с точки зрения общества — акты не являются таковыми для самих преступников. Напротив, для таких лиц «часто сами “правовые” нормы общества и основанные на этих нормах кары являются преступлением, ибо они “оскорбляют сильные и определенные состояния сознания” преступника»[233]. «Преступным», по Сорокину, оказывается тот или иной акт не сам по себе, а лишь в том случае, когда в чьем-либо психическом переживании он квалифицируется как преступный. Иными словами, «преступные или запрещенные акты суть акты, противоречащие “дозволено-должному” шаблону поведения»[234]. Это представление «противоречащего» акта приводит в действие «отталкивательную» эмоцию, а к ним затем уже может присоединиться ряд новых психических элементов: чувств, эмоций и др. А если один и тот же акт или ряд актов противоречит шаблону «должного» поведения целой группы лиц, то этот акт как раз и является преступлением для всей этой группы. Когда мир будет составлять единую, «замиренную» общность, тогда преступлений, по словам П. А. Сорокина, не будет, не будет и подвигов. П. А. Сорокин стал одним из родоначальников теории социальной стратификации и мобильности.

В США в 1920-е годы сложилось научное направление, исследующее взаимосвязи преступности и резкого роста городского населения. Данное направление получило название «чикагская школа», поскольку разработчиками выступили исследователи, трудившиеся на кафедре социологии Чикагского университета. Среди создателей и продолжателей традиций этого направления были Р. Парк, Н. Андерсон, Э. Берджесс, Р. Маккензи, Г. Зорбо, Л. Вирт, Ф. Фрэйзир, Э. Хьюз, Э. Сатерленд, В. Томас и др. В центре их внимания находились проблемы отклоняющегося поведения, социального контроля, поддержания консенсуса. Обратив внимание на повышенный уровень преступности в кварталах некоренных американцев (чернокожих, пуэрториканцев, итальянцев), представители школы уделяли повышенное внимание изучению жизни общин сельских и иностранных мигрантов в городских условиях, проблемам их адаптации к городской среде, различным формам отклоняющегося поведения, юношеской преступности, проституции, бродяжничества и др. Город в концепции чикагских социологов трактовался как стихийно развивающийся организм, приобретающий под воздействием биотических процессов специфическую социально-экономическую организацию. Личные связи (семейные, соседские, дружеские) в городской среде распадаются, социальная сплоченность и социальный контроль ослабевают. Отсюда — рост социальной дезорганизации и сегментация личности. Кроме того, изучая районы с высокой преступностью в Чикаго, ученые пришли к убеждению, что в таких районах преступность превратилась в традицию и в результате культурной трансмиссии преступные ценности передаются от одного члена банды к другому[235].

Заметное место в ряду исследователей причин преступности занял американский социолог Роберт Кинг Мертон (1910–2003), ученик П. Сорокина и идейный продолжатель концепции аномии Э. Дюркгейма, занимавшийся разработкой многих проблем современной социологии, в том числе социологии отклоняющегося поведения. Р. Мертону принадлежит идея так называемых теорий среднего ранга, призванных связать эмпирические исследования и общую всеохватывающую теорию социологии.

Теория аномии Р. Мертона — одна их наиболее известных теорий преступности, согласно которой основная причина этого явления заключается в противоречии между ценностями, на достижение которых общество нацеливает своих членов, и возможностями их достижения по установленным обществом правилам. В результате человек, не сумевший получить определенные ценности по правилам, начинает отрицать сами эти правила и стремится получить желаемое любой ценой.

Аномия, по Мертону, есть особое нравственно-психологическое состояние индивидуального и общественного сознания, которое возникает в ситуации несовпадения структуры возможностей индивида и нормативной структуры общества и характеризуется разложением системы «моральных ценностей» и «вакуумом идеалов». Происходит утрата социальных стандартов поведения, общезначимой системы ценностей, т. е. разрушение нормативной социальной структуры как таковой. Мысль Э. Дюркгейма о том, что ситуация аномии может возникнуть при столкновении стремлений и разрушении регулирующих норм, была переформулирована в общий принцип: «Некоторые социальные структуры оказывают определенное давление на отдельных членов общества, толкая их скорее на путь неподчинения, чем на путь поведения, сообразующегося с общепринятыми правилами»[236].

Таким образом, причины аномии заключены, по Мертону, в конфликте между господствующими культурными ценностями, «нормами — целями культуры» и существующими институтами, санкционированными средствами достижения этих целей. Р. Мертон подчеркивал, что давление, оказываемое стремлением к успеху, связанному с завоеванием престижа, приводит к устранению эффективных социальных ограничений в выборе мер, применяемых для достижения этой цели. Доктрина «цель оправдывает средства» становится ведущим принципом деятельности в случае, когда структура культуры излишне превозносит цель, а социальная организация излишне ограничивает возможный доступ к апробированным средствам ее достижения. Так конструируется уточненный механизм аномии, порождающий все виды девиантного поведения.

Пути уменьшения аномии Р. Мертон видел в уменьшении степени «честолюбия» среди тех, кто в силу своего фактического бытия не может реализовать надежды на «успех», но при сохранении идеологии «личного успеха» в качестве господствующей. Одновременно он считал необходимым укреплять законы и традиции[237].

Наряду с теорией аномии большую популярность у ученых приобрела теория дифференцированных связей (теория «плохой компании»), предложенная американским криминологом и социологом Эдвином Сатерлендом (1883–1950). Эта теория объясняет выбор преступного поведения конкретного человека дифференцированным характером его контактов с лицами из ближайшего окружения. Контактируя с другими людьми, каждый человек неизбежно подвергается определенному воздействию, от характера которого в значительной степени и зависит весь последующий жизненный путь этого человека. Если среди окружающих преобладают преступные элементы с присущими им нравами, представлениями, привычками и т. п., отрицательно относящиеся к требованиям соблюдения правовых предписаний, то человек неизбежно усваивает их систему ценностей и модели поведения, обучается им и становится преступником. Если же среди окружающих преобладают добропорядочные граждане, то и сам человек становится законопослушным членом общества. Контакты, связи индивида носят «дифференцированный» характер, различаясь по частоте, продолжительности, очередности и интенсивности, чем в значительной степени определяется сила или степень их влияния. Следовательно, чем раньше индивид сталкивается с преступными элементами, чем теснее его общение с ними, тем больше вероятность, что он станет преступником. Таким образом, преступность объясняется влиянием социальной среды; всему виной универсальные законы подражания. Разрабатывая теорию дифференцированных связей, Э. Сатерленд в значительной степени опирался и на положения других важнейших социологических теорий, в частности теории конфликта культур. Если бы окружающая индивида культура была однородна, то индивид неизбежно усвоил бы ее; однако в условиях распада общества на различные, чаще всего враждующие группы индивид оказывается в конфликтной ситуации и все зависит от того, культура какой группы окажет на него более сильное воздействие[238].

Помимо теории дифференцированных связей, Э. Сатерленд выдвинул концепцию «преступника в белом воротничке», согласно которой многие «белые воротнички» (дельцы, политики, врачи и др.) совершают противоправные действия, причиняющие обществу неизмеримо больший ущерб, чем обычные преступники. Подчеркивая опасность преступлений «белых воротничков» не только в имущественном плане, но и как подрывающих социальные и моральные устои общества, Э. Сатерленд призвал включить их в предмет исследований криминологов и вести с ними борьбу как с общеуголовными деяниями. Эта концепция Э. Сатерленда, развитая им в книге «Преступность белых воротничков» (1949), положила начало целому направлению в криминологии и ныне считается общепринятой[239].

Еще одна известная криминологическая теория — теория стигматизации (от греч. στίγμα — «клеймо»). Ее основоположник — американский ученый Фрэнк Танненбаум; среди последователей чаще всего называют криминологов Эдвина Лемерта, Говарда Беккера и Кая Эриксона. Основная идея этой теории такова: девиантное поведение объясняется способностью влиятельных групп ставить клеймо «девиантов» членам менее влиятельных групп. Получается, что общество, наклеивая на человека ярлык преступника, само поручает ему такую роль. Тому же, кто однажды заклеймен как преступник, в дальнейшем трудно избавиться от этого клейма и восстановить свое прежнее положение в обществе.

Как полагал Ф. Танненбаум, если все окружающие оценивают подростка негативно, то он утрачивает многое из того положительного, что есть внутри у каждого человека. Отрицательные оценки имеют две стороны: они удерживают от антиобщественных поступков, но при неумелом их применении (ученый назвал этот процесс «чрезмерной драматизацией зла») могут инициировать криминализацию личности. Наклеивание негативных ярлыков нередко приводит к тому, что такой ярлык становится компасом в жизни молодого человека. «Многие общественно опасные деяния, — утверждал криминолог, — совершаются подростками как шалость, а воспринимаются окружающими как проявление злой воли и оцениваются как преступления»[240]. Именно неправильное реагирование общества на преступления, с точки зрения Ф. Танненбаума, становится одним из наиболее существенных криминогенных факторов.

Уже упоминавшийся Э. Сатерленд также признавал, что «клеймо преступника», поставленное обществом, способствует совершению лицом новых преступлений. По данным ученого, 3/4 лиц, содержащихся в тюрьмах штатов, не являются преступниками в полном смысле этого слова, однако соответствующее криминальное клеймо, поставленное на них судебной системой, инициирует процесс их отчуждения от общества. Он предложил существенно расширить рамки применения штрафных санкций и ограничить использование карательных мер, поскольку они неэффективны, несправедливы и путем стигматизации обрекают человека на преступную карьеру[241].

Э. Лемерт в работе «Социальная патология» (1951) выделил несколько этапов криминализации личности: а) нарушение человеком существующих правил поведения; б) реакция окружающих людей в форме отрицательной оценки; в) вторичное правонарушение, вызванное чувством обиды и враждебным отношением к окружению; г) осуждение, влекущее стигматизацию; д) укрепление лица на преступном пути, восприятие им роли преступника[242].

Похожим образом описал развитие «преступной карьеры» Г. Беккер в книге «Аутсайдеры: социологическое исследование отклоняющегося поведения» (1963). По его данным, первичное нарушение социальных норм носит чаще всего случайный характер. Затем движущим мотивом правонарушений становятся выгода или удовольствие, связанные с самими действиями или их результатами. Арест и осуждение закрепляют за человеком статус преступника, формально — на срок осуждения, но фактически — навсегда. В дальнейшем происходит активная реализация статуса «зека», которым общество заклеймило осужденного, — и он совершает новые преступления. Пик преступной карьеры — вступление человека в банду, где его криминальные возможности реализуются максимально[243].

Как справедливо утверждают современные исследователи, теория стигматизации во многом предопределила коррекцию практики воздействия на преступность. Сегодня значительная часть рекомендаций сторонников этой теории реализована на практике и дала ощутимые положительные результаты. В большинстве стран отказались от краткосрочного тюремного заключения, само же заключение модифицировано таким образом, чтобы избежать полного отчуждения преступника от общества (его отпускают домой на выходные, а иногда и после рабочего дня, заключенные участвуют в общественной жизни, встречаются с политическими деятелями, получают образование, развивают творческие способности и т. п.). Во многих странах возникли общественные объединения по связи с заключенными и оказанию им помощи после освобождения. Процент судебных приговоров, связанных с лишением свободы, в большинстве стран неуклонно снижается; соответственно, в обществе уменьшается доля лиц, «заклейменных» тюрьмой[244]. Вместе с тем, корректно объясняя рецидив преступлений, теория стигматизации не всегда в силах объяснить первичные преступления.

Попытка разработать теоретическую схему «социального поведения» была предпринята американским социологом Толкоттом Парсонсом (1902–1979), исходившим из того, что в обществе действуют спонтанные процессы саморегуляции, поддерживающие порядок и обеспечивающие его стабильность. Саморегуляция осуществляется благодаря действию символических механизмов, таких как язык, ценности и др., благодаря нормативности, т. е. зависимости индивидуального действия от общепринятых ценностей и норм, а также тому, что действие в известной степени не зависит от среды и испытывает влияние субъективных «определений ситуации»[245].

Поскольку личность, по Парсонсу, есть определенным образом организованный в процессе обучения индивид, процесс социализации имеет решающее значение для ее формирования и функционирования; успех же социализации возможен, когда социальное и культурное обучение сильно мотивировано благодаря использованию механизма удовольствия на уровне организма[246]. Т. Парсонс подробно описал систему и процесс институционализации индивидов, а также теоретически идеально-равновесное состояние системы. К процессам и тенденциям, возмущающим данную систему, относятся: постоянный приток нового человеческого материала, который может сопротивляться институционализации; динамика индивидуальных и групповых мотиваций, неадекватных мотивационно-ролевой структуре общества. Последние включаются в девиантное поведение, база которого — «амбивалентность» мотивационной структуры личности.

Т. Парсонс предполагал, что механизмы социализации, социального контроля достаточно эффективны, чтобы противостоять девиантному поведению и обеспечить динамически-равновесные состояния социальной системы. Среди них — механизмы подавления в зародыше девиантной мотивации, механизмы изоляции переносчиков такой мотивации, механизмы вторичной защиты, способные обращать вспять девиантные процессы. Допущения Т. Парсонса, из которых следует возможность социализировать субъектов с девиантной мотивацией (и соответственно, «возмущающие» социальное равновесие тенденции), заключаются в существовании и возможности совершенствования вышеназванных механизмов. Но стоит только доказать недейственность этих допущений — и, как отмечают А. П. Дубнов и В. А. Дубовцев, теория социализации Т. Парсонса может быть преобразована в теорию криминализации общества[247].

Широкую известность в ХХ в. приобрели взгляды французского писателя и философа Альбера Камю (1913–1960), представителя атеистического экзистенциализма. Идея абсурда — исходный принцип концепции философа, заметившего: человек чувствует, что желает счастья и разумности, но сталкивается с иррациональностью мира. В этом столкновении между призванием человека и неразумным молчанием мира и рождается абсурд[248].

Способами бегства от абсурда выступают самоубийство и бунт, понимаемый как протест личности против иррационального и бессмысленного мира. Бунт, по Камю, «порождается осознанием увиденной бессмысленности, осознанием непонятного и несправедливого удела человеческого». Однако слепой мятежный порыв требует порядка среди хаоса, бунт «требует, чтобы скандальное состояние мира прекратилось». Цель бунта — преображение. «Но преобразовывать, — подчеркивает философ, — значит действовать, а действие уже завтра может означать убийство, поскольку бунт не знает, законно оно или незаконно. И бунт порождает как раз такие действия, которые он должен узаконить»[249]. Таким образом, именно абсурд как ситуация, в которой ставятся под сомнение все высшие ценности как смыслы человеческого существования, порождает, подобно хаосу, все виды бунта, к которым можно отнести все типы преступной деятельности[250].

Резюмируя, А. Камю замечает, что все мы носим в себе свои злодейства, бесчинства и кару за них. «Но наша задача не в том, чтобы выпустить их на свободу, а в том, чтобы победить их в самих себе и в других. Бунт, извечный отказ от повиновения… и по сей день остается сутью этой борьбы. Источник форм, кладезь истинной жизни, бунт позволяет нам держаться на ногах в бесформенном и яростном потоке истории»[251].

Анализируя различные научные представления о причинах преступности, нельзя обойти вниманием психологическое направление исследования девиантного поведения. Влияющие на поведение человека обстоятельства и причины, о которых ранее упоминали А. Шопенгауэр и А. Кетле, рассматривал в рамках психоанализа 3. Фрейд, изучали такие ученые, как А. Адлер, Э. Фромм, Э. Эриксон, К. Хорни, К. Лоренц и др.

Психоанализ — учение, разработанное в конце XIX — начале ХХ в. австрийским врачом и психологом Зигмундом Фрейдом (1856–1939). По оценкам современных ученых, возникновение психоанализа означало переход от внешнего описания изолированных психических явлений к раскрытию лежащих в их основе глубинных механизмов.

С помощью примененного З. Фрейдом метода свободных ассоциаций было установлено, что различные травматические события и аффективные переживания не исчезают из психики безвозвратно, а лишь «вытесняются» из сознания в сферу бессознательного. Не находя прямого выхода в сознание, вытесненное продолжает, однако, активно воздействовать на психическую жизнь, проявляясь часто в замаскированной форме в виде невротических симптомов.

З. Фрейд указал на связь заболеваний с прошлым пациента, зачастую с событиями раннего детства. Именно первые детские эмоции, впоследствии забытые, играют важнейшую роль в «бездонных глубинах» неосознаваемой мотивации.

Первоначально в рамках психоанализа разрабатывалось учение о различных формах и проявлениях психической энергии с акцентом на сексуальные влечения (libido). Именно сексуальности З. Фрейд отводил особое место в своей теории, поскольку, во-первых, считал ее основным связующим звеном между психической и соматической сферами, а во-вторых, отмечал присущую сексуальным влечениям особую способность к вытеснению и сложной трансформации, порождающей наиболее богатую психодинамику. Компоненты сексуальности, подвергаясь в ходе индивидуального развития наиболее глубокому вытеснению, обладают, по представлениям З. Фрейда, и наибольшим патологическим потенциалом; создавая главный источник психоневрозов, они влияют на формирование характера.

Позднее З. Фрейд разработал учение о психической структуре. Психический аппарат стал рассматриваться как единство трех систем, находящихся в постоянном взаимодействии. Наиболее архаическая, глубинная его часть получила наименование «Оно» (Id) — это своеобразный резервуар психической энергии, «кипящий котел» бессознательных влечений и импульсов, стремящихся к немедленному удовлетворению. Руководит подобными импульсами безоглядная эгоистическая тяга к наслаждению, не учитывающая никаких требований реальных жизненных условий. Среди заключенных здесь влечений есть и отвратительные с точки зрения общественной морали — это и желание отнять, убить мешающего любому собственному устремлению, подвергнуть насилию сексуальный объект. Этот компонент психической структуры лишен контактов с внешним миром и, будучи «подвалом» личности, не знает различия между внешней реальностью и субъективной сферой.

Второй компонент — сознательное «Я» (Ego) — это посредник между внешним миром и Id, влечением и удовлетворением, действующий с учетом требований реальности. Значительная часть энергии расходуется на сдерживание и контроль иррациональных импульсов Id, против которых Ego использует различные защитные механизмы (вытеснение, проекцию, рационализацию, сублимацию). Для образного описания взаимоотношений, складывающихся между Id и Ego, З. Фрейд прибегал к аналогии отношений между всадником и лошадью: движется всадник только благодаря энергии лошади (т. е. сферы бессознательного), но формально управляет ею он (сфера сознательного).

Третья часть — «Сверх-Я» (Super-Ego) — это наша совесть, мораль, представления о добре и зле, нравственные правила, олицетворяющие собой ценности и установки общества. Этот уровень воплощает в себе прежде всего родительские образы, ведь именно родители объясняют ребенку, что «хорошо», а что «плохо». Действия Super-Ego приводят к бессознательной потребности в искуплении и самонаказании; оно само может сделаться источником преступных действий, причем чувство вины в таком случае станет уже не следствием, а причиной преступления. Поэтому Super-Ego может оказаться источником опасности, и Ego должно использовать против него те же защитные механизмы, что и против Id.

В связи со сказанным обратимся к наблюдению, сделанному И. С. Ноем: «Даже самый аморальный человек, злодей-преступник, нередко старается оправдать свое злодеяние перед самим собой, перед своей совестью. В немалой степени именно поэтому он старается возложить ответственность за содеянное на других, в том числе на самого потерпевшего, и вовсе не только для того, чтобы смягчить свою ответственность. Что-то внутри человека требует ответственности, и в зависимости от воспитания человек сообразует свое поведение с этим требованием. Нарушение этого требования переживается. Степень переживания, угрызения совести связаны с нравственными качествами личности, во многом определяемыми воспитанием»[252].

В норме все три части психики (Id, Ego, Super-Ego) пребывают в относительном равновесии. Нарушение же этого равновесия и влечет за собой, по Фрейду, все психологические и патологические проблемы, причем не только личности, но и общества[253].

Современные исследователи социальной психологии, опираясь на теорию 3. Фрейда, при изучении мотивации девиантного поведения уделяют особое внимание различного рода психологическим травмам, нейропсихологическим дисфункциям, комплексам неполноценности, стадиям сексуального или эмоционального развития личности. Психоанализ помог понять, что многие поступки, в том числе преступные, совершаются, когда человек сам не в состоянии до конца осмыслить характер своих действий.

Нельзя не упомянуть далее английского психолога, одного из лидеров биологического направления в психологии Ганса Юргена Айзенка (1916–1997), ставшего автором теории психической предрасположенности к преступлению[254].

Согласно представлениям Г. Айзенка, сознание формируется в раннем детстве в результате психологических процессов научения и обусловливания, которые приводят к формированию условного рефлекса страха перед наказанием, удерживающего от совершения социально неодобряемых действий. Возникающие в процессе выработки условных рефлексов дефекты становятся причинами правонарушений. Эти дефекты могут быть обусловлены как недостатками воспитания, так и врожденными особенностями личности. Содержание же всех свойств личности определяют, по Айзенку, три основные характеристики: экстраверсия — интроверсия, невротизм и психотизм.

Суть концепции Г. Айзенка сводится к тому, что тип функционирования нервной системы жестко предопределяет психологические и социальные характеристики личности. Так, экстраверты отличаются общительностью, активностью и даже агрессивностью поведения, любовью к острым ощущениям, импульсивностью. Интроверты, напротив, — спокойные, застенчивые люди, предпочитающие держаться в тени, придерживающиеся упорядоченного образа жизни и отличающиеся сильным самоконтролем и выдержкой. Отсюда Г. Айзенк делает вывод, что экстраверты более склонны к совершению преступлений и антисоциальных актов в целом, поскольку процесс выработки условных рефлексов у них затруднен. Примерно так же рассуждает Г. Айзенк при оценке невротизма, т. е. эмоционально-волевой неустойчивости; последняя, с точки зрения автора, является фактором, предрасполагающим к совершению преступлений. Наконец, под психотизмом понимается черта, предрасполагающая человека к психическим нарушениям под влиянием стресса (психозам). Лица с высоким уровнем психотизма характеризуются как холодные, мрачные люди, недружелюбные, некоммуникабельные. Г. Айзенк утверждает, что психотизм — характерная черта преступников, наряду с экстраверсией и невротизмом.

В терминологии Г. Айзенка экстраверсия, невротизм и психотизм рассматриваются как «крайние проявления личностных черт», не характерные для большинства «нормальных» людей. Таким образом, ученый связывает преступное поведение с особыми психическими свойствами личности, которые являются патологическими либо пограничными между нормой и патологией.

Г. Айзенк считал, что наследственность выступает важным фактором в детерминации преступного поведения. Лица, предрасположенные к совершению преступлений, обладают «врожденной криминальностью», которая, однако, приводит к совершению преступления не автоматически, а путем взаимодействия с криминогенными факторами социального характера. По убеждению Г. Айзенка, исследования, проводимые социологами с целью установления взаимосвязи между преступностью и различными социальными факторами, не имеют большого значения для объяснения причин преступности, поскольку не раскрывают механизма действия криминогенных факторов. Эта задача может быть достигнута лишь путем объединения фактора наследственности и социальных факторов в некую «общую» теорию, способную отразить весь комплекс причин преступного поведения в современном мире.

В разное время в различных странах проводились исследования с целью проверки основного положения теории Г. Айзенка о превалировании среди преступников экстравертов и невротиков. Во многих из них данное положение не подтвердилось. Так, в 1973 г. английские криминологи Д. Уэст и Д. Фаррингтон провели масштабное исследование причин преступности среди несовершеннолетних, в процессе которого, наряду со многими другими факторами, изучалось криминогенное значение экстраверсии и невротизма. Как установили исследователи, экстраверсия и невротизм не имеют существенного значения в ряду причин, приводящих к совершению преступлений, по сравнению с такими факторами, как преступный опыт родителей, низкий доход семьи, дефекты в воспитании детей и др.[255]

Сегодня теория личности Г. Айзенка пользуется широким признанием психологов, высоко оценивающих предложенную автором измерительную структуру личности[256]. Связав психологические свойства личности с базовыми процессами научения, Г. Айзенк не только открыл новое направление исследований, но и существенно расширил научные представления о механизмах человеческого поведения. Что касается криминологического значения данной теории, то после ряда проверочных исследований криминологи заметно охладели к ней. Современные ученые, занимающиеся проблемами юношеской делинквентности, признают криминогенное значение таких факторов риска, как гиперактивность и импульсивность поведения, предлагая рассматривать их в совокупности с иными криминогенными факторами (семейными, школьными и др.). Таким образом, по наблюдению О. Н. Ведерниковой, криминологи пытаются преодолеть биологизаторство и упрощенный подход к анализу причин преступности, присущие теории Г. Айзенка[257].

В российской юридической литературе теория Г. Айзенка о психической предрасположенности к преступлению рассматривается как разновидность антропологического подхода к изучению личности преступника, имеющая ломброзианские корни и являющаяся «более усложненной формой поисков специфически преступных качеств и свойств в психофизиологической сфере личности»[258]. С точки зрения О. Н. Ведерниковой, данную оценку следует признать вполне справедливой. Вместе с тем, с позиций современной российской криминологии, преступность лиц с психическими аномалиями — крупная научная и практическая проблема, тесно связанная с проблемой ограниченной вменяемости лиц, страдающих дефектами психики. Психические аномалии играют роль условий, способствующих совершению преступлений, формирующих мотивацию преступного поведения, особенно при совершении насильственных, корыстно-насильственных и сексуальных преступлений. Без знания и учета психических аномалий нельзя понять действительные причины совершения значительного числа преступлений, а следовательно, невозможно их эффективное предупреждение и исправление преступников. Таким образом, теория Г. Айзенка о психической предрасположенности к преступлению представляет интерес и для российской науки и практики, нацеленной на выявление криминогенных детерминант преступного поведения, их предупреждение и устранение[259].

Исследование научных представлений о причинах преступности будет не полным, если мы не напомним, хотя бы кратко, как происхождение преступности объясняли отечественные криминологи в советский период. Поскольку сама преступность понималась как классовый феномен, появление ее связывали с возникновением частной собственности, разделением общества на классы и образованием государства. По логике приверженцев такой точки зрения, господствующие в обществе классы, защищая свои интересы, установили посредством права, какие действия, посягающие на их господство, признаются преступлением. Отсюда делается вывод: преступность — это внутренне присущее эксплуататорским общественно-экономическим формациям классово обусловленное социальное явление, причины которого коренятся в самом существе эксплуататорского строя. Нередко советские авторы обращались к известному изречению К. Маркса: «Должно быть, есть что-то гнилое в самой сердцевине такой социальной системы, которая увеличивает свое богатство, но при этом не уменьшает нищету, и в которой преступность растет даже быстрее, чем численность населения»[260]. Именно поэтому заключалось, что преступность органически присуща капиталистическому обществу, в котором увеличение богатства немногих сопровождается ростом безработицы и обострением классовых антагонизмов. В социалистических же странах преступность сохраняется временно, поскольку в различных сферах социалистического общества, а также в сознании и психологии людей, в их быту сохраняются остатки досоциалистического прошлого[261]. При этом, как замечали отечественные ученые, совершению преступлений способствуют и конкретные недостатки в различных сферах экономической и идеологической жизни общества. Среди таковых назывались: слабость воспитательной работы, отсутствие должной заботы об организации культурного досуга по месту жительства, работы, учебы; безнаказанность малозначительных нарушений норм общественного поведения; упущения в деятельности государственных органов и общественности по выявлению и пресечению конкретных источников вредных влияний, по охране общественного порядка; недостатки учета и охраны государственного и общественного имущества и др. Отдельные виды преступлений совершаются вследствие сочетания ряда причин и условий: отрицательного влияния семьи или бытового окружения, подстрекательства преступных элементов, влияния пропаганды «западного образа жизни», алкоголизма, нарушения принципов социализма и др.[262]

Не соглашаясь с «классовым» объяснением происхождения преступности, современные исследователи пришли к выводу, что преступность древнее любых писаных законов, любой писаной культуры; она возникла с появлением человека как социального существа[263]. По утверждению Ю. М. Антоняна и О. Ю. Звизжовой, «на начальном этапе — в первобытном обществе — объективно являющееся опасным для общества (убийства, кражи, разбои и т. д.) еще не является уголовно-противоправным, поскольку нет уголовного права, но названные действия тем не менее совершаются. Повторяющиеся и получающие распространение вредоносные поступки вызывают ответную реакцию со стороны общества, которая проявляется в том, что общественная опасность находит выражение в определенном запрете, устанавливаемом родом или племенем. Соответствующие нормы, не будучи записанными, существуют в устной форме наряду с мифами, легендами, сказками и т. п., а с появлением письменной культуры оформляются письменно»[264].

Таким образом, мы смогли убедиться, что на сегодняшний день теория преступности представляет собой обширную область исследований, созданную усилиями и трудом многих мыслителей. Каждый из авторов имеет собственную точку зрения, и невозможно выделить какую-то одну концепцию, которая полностью объясняла бы феномен преступности и ее причины. Существующее множество взглядов свидетельствует лишь о том, что преступность есть многостороннее явление, результат воздействия самых разных факторов.

Не следует забывать о личности преступника — конкретного человека, стоящего за каждым преступлением. С. В. Познышев справедливо заметил: «Ни одно преступление нельзя объяснить исключительно внешними причинами, игнорируя особенности совершившей его личности. Нарисуйте какую угодно цепь внешних событий, все равно для того, чтобы под давлением их произошло преступление, необходимо прибавить к ним известный склад личности. Личность иного склада, в тех же условиях, или совершит иное преступление, чем данное, или вовсе не совершит преступления, а найдет иной выход из своего положения, — может быть, кончит самоубийством, пойдет просить милостыню, помирится с родственниками, с которыми был в ссоре, и попросит у них прощения, переменит профессию, вступит в выгодный брак и др.»[265]. Схожую мысль излагает профессор Колумбийского университета США Д. Абрахамсен, утверждая, что причины преступного поведения надо искать не где-то «на стороне», придумывая различные теории и выявляя действие внешних факторов, а в нас самих, в базовых человеческих свойствах, в ментальной психической конституции человека[266]. Он же вывел своеобразную формулу преступления, опирающуюся на предложенную З. Фрейдом теорию: преступление = (преступные устремления, заложенные в «Оно» + криминогенная ситуация) / контролирующие способности «Сверх-Я».

Присущая человеческому бытию противоречивость, которую Э. Фромм и Р. Хирау предлагали определять как сущность человека вообще[267], свидетельствует о том, что не всегда и не везде тот или иной индивид будет действовать лишь в рамках тех общественных норм и правил, которые установлены данной социальной средой как наиболее целесообразные, а поэтому являются обязательными и необходимыми. Ведь эти рамки всегда были и будут несравненно беднее реального разнообразия бытия индивидов, их неповторимости и уникальности[268].

Со своей стороны, Э. А. Поздняков замечает, что человек не может жить без работы воображения. Все основные эмоции, такие как любовь, ненависть, страх, надежды, вера, гнев, печаль, радость, наши смех и слезы, — плоды нашего воображения. Даже чувство страха возникает у человека, как правило, вследствие работы воображения еще до события, которого человек страшится. Часто бывает, что человек уже пережил страх заранее, довел себя в ожидании события чуть ли не до инфаркта и, предваряя его, успел совершить какое-нибудь преступление, а событие тем временем так и не произошло. У животных страх, злоба, ярость вызываются непосредственно внешним раздражителем, человек же способен маяться этими чувствами без всякого видимого повода. Человек совершает поступки, и нередко поступки для него роковые, только потому, что ему что-то показалось, померещилось[269].

Несмотря на то что сущностные свойства личности доминируют в процессе выбора поведения, по мнению авторитетных ученых, имеются и иные детерминанты. Во-первых, личность приобретает свой статус в процессе социализации. Во-вторых, любое осознанное поведение личности в конечном счете всегда обусловлено потребностью, стремлением к удовлетворению своего интереса. Например, согласно позиции Д. А. Кикнадзе, в каждой конкретной ситуации мотив порождается какой-либо нуждой, потребностью субъекта и предметом ее удовлетворения[270].

Размышления исследователей, занятых вопросом о причинах преступного поведения, в сущности, сходятся к двум сферам, двум началам, присущим каждому из нас: биологическому и социальному. Поэтому при объяснении причин преступности ученые в той или иной мере уделяют внимание как одному, так и другому фактору. Еще Н. А. Бердяев обращал внимание на то, что сочетающиеся в человеке биологическое и социальное начала, взаимодействуя как противоположности, придают каждому человеческому индивидууму противоречивый, парадоксальный фон; эта двойственность присуща человеку на протяжении всего его существования[271].

На это же указывал немецкий ученый Франц фон Лист (1851–1919): «Оба упомянутые естественно-исторические воззрения на преступление — биологическое и социологическое — не только не находятся в противоречии друг с другом, но, наоборот, взаимно дополняются, так как лишь взятые вместе они в состоянии дать нам причинное объяснение преступности. Если первое воззрение, рассматривая преступление как продукт индивидуальной жизни отдельного человека, стремится объяснить его личными качествами преступника, а второе, рассматривая его как общественное явление, ставит преступление в связь с общественными условиями, отсюда ясно, что ни одно, ни другое воззрение в отдельности не в состоянии разрешить общую проблему. При социологической точке зрения никогда не следует упускать из виду, что “массовые явления” представляют собою лишь сумму единичных явлений, в которых индивидуальный фактор — личность преступника играет выдающуюся роль, хотя это еще чрезвычайно трудно установить даже при помощи статистики и массового наблюдения. <…> Совмещение же одного и другого воззрения приводит нас к тому выводу, на который я хотел бы обратить особенное внимание читателей: каждое преступление есть, с одной стороны, продукт личности преступника, а с другой — тех общественных условий, под влиянием которых преступник находится в момент совершения преступления, т. е. продукт одного индивидуального и бесчисленных общественных факторов»[272].

Выступая за всестороннее изучение личности преступника и исследование влияния биологического фактора на выбор вариантов поведения, И. С. Ной со своей стороны отметил: «Среди неспециалистов распространено представление, будто бы установление связи между преступностью и наследственностью чревато опасностью признания преступности неискоренимым явлением»[273]. Подобное представление И. С. Ной называл заблуждением, ссылаясь в обоснование своей позиции на высказывание Ш. Ауэрбах: «Преступность, подобно душевным заболеваниям, по-видимому, является результатом воздействия неблагоприятных условий среды на генетически восприимчивую конституцию. И опять-таки подчеркнем, что наследственная склонность к преступлениям не может считаться неотвратимым роком. Чем больше преуспевает общество в уничтожении факторов среды, порождающих преступление, путем улучшения социальных условий и воспитания, тем меньше будет случаев проявления этих нежелательных генов в виде преступных актов»[274].

Давно замечено: человечество, преобразуя окружающий мир, несет в себе не только добро и любовь, но и страшные пороки, которые порождают зло, в том числе преступность. Для философии это прежде всего — проблема сущности человека: преступность признается негативным качеством человеческой натуры[275]. Философия подходит к изучению преступности с позиции абсолютного проявления зла, исходящего от человека. Именно зло, содержащееся в человеке, составляющее его сущность и руководящее его поступками, порождает в нем преступные начала. Оно коренится в метафизической области свободы воли человека, формируя «злую» волю. Проявление «злой» воли как результата «злого» начала в человеке представляет опасность для общества, становится объектом запрета со стороны социальных нормативных систем, главной из которых в современном обществе является право[276]. Не случайно В. В. Лунеев назвал преступность «не классовой, не идеологической и не политической, а общечеловеческой проблемой»[277].

Весьма категорично о сущности человека высказался в свое время английский философ Томас Гоббс (1588–1679). По его мнению, «homo homini lupus est» («человек человеку — волк»), люди злы и эгоистичны и находятся в обществе в состоянии «войны всех против всех». Каждый человек от природы является существом злым и деструктивным, этим он напоминает убийцу, которого от любимого занятия может удержать только страх перед еще более сильным убийцей[278]. Поэтому не выглядит случайным и заявление американского криминолога Тревиса Хирши о том, что все люди — это потенциальные правонарушители, и лишь страх перед возможной утратой хороших отношений с родителями, друзьями, коллегами по работе удерживает их от совершения преступных деяний[279].

Вместе с тем, по мнению российского историка Н. М. Карамзина, «злодей не сделался бы злодеем, есть ли бы он знал начало и конец злого пути, все приметы сердечного развращения, все постепенности оного, разрождение пороков и ужасную пропасть, в которую они влекут преступника». Корни злодейства, полагал он, не в условиях общественной жизни, а в «сердечном развращении», в душе[280]. Много позже С. Ю. Витте обоснованно заметил: «Человек — существо крайне сложное. <…> Нет такого негодяя, который когда-либо не помыслил и даже не сделал чего-либо хорошего. Нет также такого честнейшего и благороднейшего человека (конечно, не святого), который когда-либо не помыслил и даже при известном стечении обстоятельств не сделал гадости»[281].

Никто не проводил столь масштабного исследования, но все же решимся на обобщение: все мы жертвы и одновременно — преступники. Каждый человек, наверное, хоть раз стал жертвой преступления: если не побоев, то кражи, если не кражи, то клеветы. В то же время почти каждый сам хотя бы раз обманывал, обижал другого. Мы, как правило, мгновенно замечаем несправедливость и проявление зла по отношению к самим себе или своим близким, однако бываем удивительно беспечны и нечутки, когда боль и страдания другим людям приносят наши собственные действия.

Зеркально обстоит дело с добрыми делами: не делая никому добра сами, мы требовательно смотрим по сторонам — когда же в наших интересах станут действовать другие люди. А ведь еще Лев Толстой отметил: «Чтобы поверить в добро, надо начать делать его»[282].

В завершение параграфа вспомним точку зрения одного из классиков немецкой и мировой философии — Ф. В. Й. Шеллинга. Он был убежден, что каждый из нас не изолирован, а выступает активным участником исторического процесса, в котором добро должно одержать победу над злом. В этом процессе история последовательно проходит определенные фазы, которые мыслитель называл «мировыми эпохами». Тем самым осуществляется движение от первоначального состояния, в котором нет свободы, а сознание помрачено злом, к господству добра, к царству Бога на земле[283].

§ 3. Будущее преступности и необходимость борьбы с ней

Итак, преступность есть зло, следовательно, неминуемо должен встать вопрос: можно ли с этим злом справиться? И действительно, поисками ответа на этот вопрос на протяжении многих столетий занимались светлые умы человечества, а отношение к явлению, именуемому преступностью, колебалось от крайне радикальных взглядов, связанных с предложением уничтожить всех порочных людей, до мнения о том, что корни этого зла естественны, вечны, а значит, необходимо принимать его как должное, как неизбежный, хоть и отрицательный, продукт деятельности людей.

В самом начале книги «Стратегии борьбы с преступностью» академик В. Н. Кудрявцев привел слова другого известного отечественного правоведа Н. С. Таганцева: «Жизнь всех народов свидетельствует нам, что всегда и везде совершались и совершаются деяния, по разным основаниям не только признаваемые недозволенными, но и вызывающие известные меры общества или государства, направленные против лиц, их учинивших, — деяния, признаваемые преступными; что всегда и везде существовали лица, более или менее упорно не подчинявшиеся требованиям правового порядка, велениям власти, его охраняющей»[284]. Ныне, в XXI столетии, с горечью констатирует В. Н. Кудрявцев, мы отнюдь не можем сказать, что эта картина изменилась. И мы не в состоянии похвастаться хоть какими-нибудь успехами в борьбе с преступностью, полагает ученый, «хотя имеем гораздо более глубокие познания о природе общественных явлений и обладаем мощными практическими средствами»[285].

Ранее мы уже выяснили, что преступник — это не какой-то особый тип человека, появляющийся на свет с готовым планом того, как совершить преступление, и с колыбели готовящий себя к служению злу. Специальные исследования показывают, что многие из тех, кто по приговору суда обоснованно оказался за колючей проволокой, долгое время до этого жили совершенно обычной жизнью, не «праведнее» и не «грешнее» других. Однако при определенных жизненных обстоятельствах эти люди вдруг, во многом неожиданно даже для самих себя, решились на совершение преступления. «Не следует ли, к несчастью, сознаться, — замечает Г. Тард, — что от отъявленного преступника к честному негоцианту ведет целая серия переходных форм, что всякий коммерсант, обманывающий своих клиентов, — вор, что всякий кондитер, подмешивающий вино, — отравитель, и что вообще всякий фальсификатор — подделыватель»[286]. Но раз так — предотвратить массовое совершение преступлений чрезвычайно сложно.

Не случайно у того же Г. Тарда мы находим такие слова: «Если бы дерево преступности со всеми своими корнями и корешками могло бы быть когда-нибудь вырвано из нашего общества, оно оставило бы в нем зияющую бездну»[287]. А Э. Дюркгейм не только признавал преступность нормальным социальным явлением, но и утверждал, что «преступник вовсе не антисоциальное существо, не особого рода паразит, не чуждое и не ассимилирующееся тело в среде общества; это нормальный фактор социальной жизни. Преступление, со своей стороны, не должно рассматриваться как зло, для которого не может быть достаточно тесных границ; не только не нужно радоваться, когда ему удается спуститься ниже обыкновенного уровня, но можно быть уверенным, что этот кажущийся успех связан с каким-нибудь социальным расстройством»[288].

Однако не все мыслители считали преступность принципиально непреодолимым явлением. Так, в свое время итальянский философ Джованни Доменико (в монашестве — Томмазо) Кампанелла (1568–1639), а следом за ним и английский социалист Роберт Оуэн (1771–1858), создавая утопии, идеальным считали такое общество, в котором преступности места нет. По мысли Р. Оуэна, причины преступности заложены не в самом преступнике, а в той системе, в которой он был воспитан. Отсюда и вывод автора о том, как можно одолеть преступность: «Настойчиво и систематически стремитесь поднять уровень общего благосостояния, прибегайте к мерам возможно меньшей суровости для ограждения общественного порядка против преступлений, и мало-помалу преступления исчезнут, ибо даже наиболее порочные и установившиеся наклонности не смогут долго бороться с настойчивой благожелательностью»[289]. Будет ли эта идея когда-нибудь подтверждена практикой?

Оптимистичными выглядят и высказывания французского юриста и писателя Шарля Дюпати (1746–1788), который, ознакомившись с галерной каторжной тюрьмой в Тулоне, пришел к целому ряду оригинальных для своего времени идей. Изучая списки каторжников, Ш. Дюпати заметил, что каждый год к галерам приговаривается почти одинаковое число преступников, а следовательно, приблизительно одинаковым должно быть число совершаемых каждый год преступлений; это значит, что существуют общие и постоянные причины, порождающие преступность. Однако такой вывод не привел автора ни к фатализму, ни даже к пессимизму. Ш. Дюпати нашел удачное образное сравнение, поясняющее его позицию относительно перспектив борьбы с преступностью: «День за днем известное количество воды проникает в корабль и требует равномерной работы помпами; но стоит сделать корабль наиболее пригодным для его назначения, стоит только покрепче скрепить его деревянные части, установить возможно большую бдительность (экипажа), — и дальше все меньше и меньше воды будет проникать в корабль»[290].

Еще в совсем недавнем — по историческим меркам — советском прошлом тезис о возможности полной победы над преступностью разделяло в нашей стране абсолютное большинство криминологов. Связывая происхождение преступности с существом эксплуататорского общества, считая саму ее классово обусловленной и исторически преходящей, основоположники марксизма-ленинизма и их последователи полагали: если ликвидировать систему общественных отношений, основанную на классовом и социальном неравенстве людей, их эксплуатации, то преступность как массовое отрицательное социальное явление тоже можно будет преодолеть. Показательно утверждение В. И. Ленина: «Мы знаем, что коренная социальная причина эксцессов, состоящих в нарушении правил общежития, есть эксплуатация масс, нужда и нищета их. С устранением этой главной причины эксцессы неизбежно начнут “отмирать”. Мы не знаем, как быстро и в какой постепенности, но мы знаем, что они будут отмирать. С их отмиранием отомрет и государство»[291].

Популярным стало и другое ленинское высказывание, относящееся к временам, когда широкие народные массы сами овладеют наукой управления: «Когда все научаться управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производством, самостоятельно осуществлять учет и контроль тунеядцев, баричей, мошенников и тому подобных “хранителей традиций капитализма”, тогда уклонение от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серьезным наказанием <…> что необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития очень скоро станет привычкой»[292].

Перед советскими криминологами встала задача назвать причины преступности в таком обществе, где, как было провозглашено, Октябрьской революцией 1917 г. уничтожена ее коренная социальная причина. Решая эту задачу, отечественные авторы подтверждали вывод о том, что с победой коммунистических общественных отношений преступность будет преодолена и сведена до уровня отдельных «эксцессов»; вместе с тем они делали оговорку, что в переходный от капитализма к коммунизму период существование преступности, хоть и в качественно иных формах, возможно. Как утверждалось в отечественной литературе, в социалистических странах преступность еще имеется в связи с тем, что «при социализме сохраняются остатки досоциалистического прошлого, существующие в различных сферах жизни общества, а также в сознании и психологии людей, в их быту»[293]. Именно в «наличии пережитков прошлого в сознании и поведении людей» видел причину преступности известный советский криминолог А. А. Герцензон[294]. Эти пережитки — своеобразные «родимые пятна» капитализма, которые со временем должны «пройти».

В решениях ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР о мерах по усилению борьбы с нарушениями общественного порядка прямо подчеркивалось: «В нашей стране, идущей по пути строительства коммунизма и обеспечивающей всем гражданам гарантированное право на труд, образование, отдых и социальное обеспечение, не должно быть места преступным проявлениям и другим нарушениям социалистического порядка»[295]. Подобные решения, разумеется, становились руководящими для отечественных исследователей.

Оценивая советские криминологические взгляды на преступность с высоты сегодняшнего дня, профессор В. В. Лунеев отмечает: в годы сталинизма, когда криминологическая наука и практика были парализованы, а информация о состоянии преступности засекречена, вопрос о возможности искоренения последней вообще не ставился, поскольку считалось, что преимущество социализма над капитализмом и в криминологическом отношении бесспорно и доказано. В постсталинский период криминология, хоть и «открытая», по-прежнему была лишена фактической информации, необходимой для объективного и широкого общественного осмысления криминальных явлений. Поэтому и в данный период задача ликвидации преступности воспринималась основной массой неосведомленных людей как более или менее реалистичная, а Н. С. Хрущев, например, заявлял, что лично пожмет руку последнему преступнику. «В этих условиях, — констатирует В. В. Лунеев, — вышедшие из “подполья” криминологи, воодушевленные строительством незапятнанного будущего, в течение последующих двух десятилетий придумали немало “доказательств” утверждению о постепенном и закономерном искоренении преступности в процессе строительства бесклассового общества. Если бы криминальная статистика была доступной, а свобода слова — реальной, сомнительность вымышленных “доказательств” стала бы очевидной еще в 60-е годы ХХ в., когда преступность начала неуклонно расти. Но и статистика, и свобода слова оставались за семью замками. И это было не столько виной возрождающейся криминологии, сколько ее бедой»[296].

На принципиальном положении о возможности ликвидации преступности до построения коммунистического общества, уже в процессе его строительства, акцентировал внимание, в частности, И. С. Ной: «Именно на этом основывается известное положение программы партии о том, что в обществе, строящем коммунизм, не должно быть места правонарушениям и преступности»[297]. При этом И. С. Ной напоминает, ссылаясь на труды К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина: «Исходным в познании преступности является положение о том, что преступления представляют собой нарушения условий существования общества и что коренная социальная причина эксцессов, состоящих в нарушении правил общежития, есть эксплуатация масс, нужда и нищета их. С устранением этой главной причины эксцессы неизбежно начнут “отмирать”. Вместе с тем, не впадая в утопизм, марксисты вовсе не отрицают “неизбежность эксцессов отдельных лиц” и после того, как будет построен коммунизм и возникнет ненадобность государства»[298]. По мнению криминолога, внимательное прочтение указанных положений К. Маркса и В. И. Ленина приводит к мысли о том, что нарушения условий существования общества, эксцессы могут выступать как деяния преступные и как деяния, не являющиеся таковыми. Одновременно автор посетовал на «неразработанность» в криминологической литературе проблемы преступности в аспекте ее отличия от «таких эксцессов, которые хотя и являются достаточно общественно опасными деяниями, совершаемыми вменяемыми лицами, но совершаются в обществе, где преступность как социальное явление еще не возникла или уже успела “отмереть”»[299].

Каким же образом можно разграничить преступления и те «эксцессы», которые, преступлениями не являясь (но обладая в то же время признаком общественной опасности!), сохранятся и после победы над преступностью? Признавая правомерность такого вопроса — ибо нарушения правил общежития были известны еще первобытнообщинному строю и будут иметь место в коммунистическом обществе, — И. С. Ной предложил следующий ответ. По утверждению криминолога, различие между эксцессами преступными и непреступными следует проводить по двум определяющим признакам: 1) по характеру причин, вызывающих наличие подобных эксцессов; 2) по властной силе, с помощью которой осуществляется борьба с теми или иными эксцессами.

Рассматривая первый из названных признаков, И. С. Ной подчеркивает, что преступность по своей этиологии — явление классовое. Связь эксплуатации человека человеком с преступностью выражается прежде всего в весьма заметном росте в эксплуататорском обществе эксцессов, связанных с нарушением правил общежития. Неизбежность роста таких эксцессов видится исследователю в том, что создаются условия существования личности, при которых удовлетворение потребностей индивидуума возможно лишь за счет интересов других людей. Соответствующим духу своего времени выглядит и следующее наблюдение И. С. Ноя: класс эксплуататоров как класс господствующий создает свое право, свою мораль, призванные закреплять и охранять угодные и выгодные ему общественные отношения. Деяния же, представляющие для эксплуататоров повышенную опасность, объявляются преступными. К числу таких деяний относятся и те, которые посягают непосредственно на интересы господствующего класса, и те, которые затрагивают эти интересы, нарушая условия существования общества. «Преступления последнего рода, — утверждает И. С. Ной, — известны как общеуголовные эксцессы, связанные с нарушением условий существования общества, хотя некоторые из них известны и доклассовому обществу. Марксисты считают такие деяния преступными лишь тогда, когда они совершаются в классовом обществе, поскольку главной причиной, их порождающей, выступает несовершенство общественной жизни людей. <…> Выражается оно не только в создании неприемлемых условий существования больших масс людей, лишенных в случае соблюдения ими элементарных правил человеческого общежития возможности подлинно человеческого существования, но и в разлагающем влиянии самого буржуазного образа жизни, основанного прежде всего на принципе культа индивидуализма, проявляемого в обезличивании людей, в принуждении их рабски следовать традициям и нормам буржуазного общества, ведущего к жестокому уродованию человеческой личности»[300].

Вторым критерием разграничения сравниваемых понятий И. С. Ной называет характер властной силы, которая используется обществом в борьбе с эксцессами, нарушающими условия его существования. Эксцессы, по мнению криминолога, «могут рассматриваться как преступные лишь тогда, когда в борьбе с ними используется совершенно определенная сила — государственная власть. Тогда же, когда общественный порядок обеспечивается силой самого общества и надобности в государстве не имеется, нарушения правил общежития выступают в качестве таких эксцессов, которые не оцениваются как преступные»[301].

Конечно, сегодня предложение подразделять деяния на преступления и эксцессы не найдет поддержки. Проложенная между этими понятиями граница выглядит с позиций сегодняшнего дня уж слишком иллюзорно. Более того, подобное разграничение не имеет смысла, коль скоро в обоих случаях речь идет не о каком-нибудь, а именно об общественно опасном деянии. Если мы говорим, что такого рода деяния по-прежнему будут совершаться, то тем самым допускаем существование и в будущем неправильных поступков — например, умышленного лишения одним человеком другого жизни, здоровья, имущества. Но раз так, не все ли равно, будут такие неправые действия именоваться преступлениями или иными эксцессами? Если мы хотим бороться с преступностью не по существу, а лишь формально, то можно назвать и куда более легкий способ полностью покончить с ней: отменить уголовное законодательство как таковое, а все нынешние общественно опасные деяния, переименовав их, например, в тяжкие проступки, запретить административным законодательством с одновременным радикальным усилением имеющихся в административном праве наказаний. На бумаге преступность перестанет существовать, хотя никакой пользы гражданам это не принесет.

Заметим, что и пятьдесят лет назад в нашей стране некоторые авторы не подразделяли деяния на преступления и «иные эксцессы» и высказывали большие сомнения по поводу возможности преодоления преступности. Так, М. Голубовский, признавая, что с изменением социальных условий некоторые виды преступлений исчезнут, полагал, что в любом обществе всегда будут существовать законы и всегда будут личности, склонные преступать эти законы[302]. Критикуя приведенную позицию М. Голубовского, И. С. Ной заметил, что тот «отождествил правила общежития с нормами права, а нарушителей правил общежития отождествил с преступниками, хотя понятия эти отнюдь не однозначны»[303].

Уместно привести и слова Н. Ф. Кузнецовой, которая, сославшись на И. И. Карпеца, еще в 1969 г. заметила: «После полной победы социализма преступность <…> не потеряла свойства необходимого социального явления, не стала случайностью и в то же время не близка еще к тому, чтобы в целом принять характер отдельных эксцессов. <…> Неизбежность преступности подтверждается полувековым существованием Советского государства и четвертьвековым существованием зарубежных социалистических государств»[304]. Вместе с тем, как подчеркнула Н. Ф. Кузнецова, «неизбежность преступности не следует смешивать с ее неистребимостью при социализме»[305]. Этой фразой она вызвала критику в свой адрес со стороны других ученых, озадаченных тем, как можно истребить неизбежное явление.

Современные отечественные криминологи, освободившись от «руководящих указаний партии и правительства», далеко не так оптимистичны в прогнозах на будущее. Отбросив идеологизированные постулаты о грядущей победе коммунизма, они не заявляют больше и о ликвидации преступности. Характерными для российских криминологов, как и для их западных коллег, стали утверждения о закономерности существования такого социального явления, как преступность, — правда, нередко сопровождающиеся осторожными оговорками о «современном этапе развития общества» или об «известных социально-экономических формациях».

Вот что писал по этому поводу В. З. Лукашевич: «В условиях рыночной экономики в нашей стране даже высокий уровень работы правоохранительных органов, осуществляющих свою деятельность с участием общественности, не может привести к ликвидации преступности и полному ее искоренению. Об этом убедительно свидетельствует уголовная статистика всех государств мира, базирующихся на рыночной экономике. Причем высокий жизненный уровень населения в развитых экономически государствах отнюдь не приводит к существенному сокращению преступности (США и др.)»[306]. А в одном из лучших современных учебников по криминологии мы находим следующее утверждение: «Преступность — явление закономерное, обусловленное особенностями общесоциальных условий, в то время как отдельные преступления, будучи частным проявлением этой закономерности, обусловлены индивидуальными обстоятельствами и носят случайный характер. Это значит, что любое конкретное преступление может быть, а может и не быть, его можно не допустить. Преступность же в целом на определенном этапе развития общества — закономерно и неизбежно существующая объективная реальность, искоренить которую нельзя»[307].

Английский криминолог Л. Радзинович сделал следующее любопытное наблюдение: «Всегда оставалась надежда, что если мы сможем достигнуть мира и богатства, рост преступности прекратится. В первой половине 50-х гг. казалось, что эта надежда сбудется. Казалось, что с материальным благополучием, высоким образованием, полной занятостью и процветанием государства самые корни преступности будут устранены. Затем неожиданно, когда закончилось послевоенное нормирование продуктов и мы приготовились услышать об улучшении показателей преступности, когда кривая богатства и изобилия поднялась вверх, кривая преступности начала также следовать ей»[308].

Если рассматривать преступность с философских позиций, можно заметить, что она как явление существует до тех пор, пока существует противоречие — этот вечный двигатель явлений. Противоречие не имеет временных, а тем более исторических границ, — оно вечно. Именно на противоречие и указывают криминологи как на причину существования преступности. В криминологической литературе отмечается, что преступность — многогранное социальное явление с множеством причин (противоречий); эти противоречия выливаются в целый причинный комплекс, который в конкретный исторический период или эпоху полностью устранить невозможно, хотя и можно корректировать в нужном направлении[309].

Обоснованным выглядит утверждение криминологов о том, что преступность как совокупность социальных явлений и процессов возникла в результате негативного опыта взаимодействия индивидуумов с обществом и его членами по поводу удовлетворения своих потребностей противоправными способами. Каждое преступление — уникальный социально-стихийный эксперимент по противоправному разрешению противоречий между человеком и обществом[310]. Преступление выступает результатом противоречия между конкретным лицом и обществом, но, как отмечает В. И. Шульга, уже на индивидуальном уровне и в определенной жизненной ситуации. Причины данного преступления опосредуются общими причинами преступности как явления. На криминологическом уровне «всеобщей» причиной существования единичных преступлений выступает прежде всего отчуждение индивида от общества. Это приводит к серьезным социально-нравственным и психологическим деформациям личности, которые выступают причинами конкретных преступлений. Борьба с названными деформациями возможна, но только на типологическом уровне, что позволит лишь снизить порог вероятности совершения единичного преступления. Не допустить его совершения в каждом конкретном случае со стопроцентной вероятностью невозможно. Всегда существует определенный причинный комплекс, который строго индивидуален, неповторим по своим характеристикам. И сколько отдельными индивидуумами совершается преступлений, столько есть и приводящих к этому индивидуальных причинных комплексов[311].

Более того, если даже предположить, что со временем человечество каким-то образом все же научится предупреждать все известные сегодня общественно опасные деяния, то, вероятнее всего, как «опасные» станут восприниматься какие-то другие деяния, нарушения общепринятых правил поведения, которым мы сейчас значения не придаем. Об этом писал еще Э. Дюркгейм, предложив вообразить некое идеальное общество. Пусть это будет общество святых, некий образцовый монастырь, где полностью отсутствуют какие бы то ни было преступления в собственном смысле этого слова. Идиллическая жизнь такого монастыря, по мнению Э. Дюркгейма, не смогла бы длиться долго: все пришло бы к тому, что незначительные аморальные проступки его обитателей начали бы вызывать у остальных точно такое же негодование, какое вызывают в обычном обществе серьезные преступления. И мера суровости наказаний за них стала бы такой, как будто это настоящие преступления[312].

«Прав ли был пессимист Лист?» — такое название дал первому параграфу своей фундаментальной монографии В. В. Лунеев, приведя в качестве эпиграфа следующие слова известного германского правоведа Франца фон Листа, прозвучавшие в Лейпцигском докладе 1889 г.: «Преступление так же вечно, как смерть и болезнь, наказание никогда не исчезнет, меры предупреждения никогда не победят преступности, точно так же как величайшее развитие гигиены никогда не победит смерти и болезней»[313]. Как отметил В. В. Лунеев, много лет с кафедры юридического вуза он критиковал такие идеи зарубежных криминологов. «Очень хотелось верить и верилось, — честно пишет ученый, — что действительно преступность — явление классовое, исторически преходящее, обусловленное несовершенством социальных отношений, обремененных пережиточными процессами дикого эксплуататорского прошлого, и что если их последовательно устранять, то будет “отмирать” и преступность. Было бы неправдой, если сказать, что эта вера была замешана только на партийном конформизме и прямых “указаниях” классиков марксизма-ленинизма»[314].

Как не без основания подчеркнул криминолог, «концепция построения разумного общества социальной справедливости, свободного от преступных проявлений, разрабатывалась не только и не столько марксистской, сколько большой домарксистской литературой великих ученых, мыслителей, писателей и мечтателей. Им принадлежит доказательственный анализ преступных “наклонностей” капиталистических отношений и поиск более гуманного (беспреступного) общественного устройства. И этот поиск, видимо, никогда не иссякнет, каким бы утопичным он нам ныне ни казался. Даже у прагматичных и далеких от марксизма американцев существует склонность к наивному оптимизму в подходе к возможным методам решения проблем преступности. Многие остаются убежденными в том, что эксперты однажды все-таки пробьют “брешь” и это даст возможность освободиться от большей части преступлений»[315].

Формулируя собственную позицию по этому вопросу, В. В. Лунеев утверждает, что в действительности преступность есть «непреходящий и увеличивающийся продукт человеческого общества», а идея Ф. Листа «позволяет трезво смотреть на преступность как на побочный нежелательный, но закономерный продукт общества, как на неизбежную, но в определенных пределах контролируемую патологию»[316]. Обосновывая свой взгляд, криминолог ссылается на вывод экспертов ООН, сделанный ими еще в далеком 1977 г. на основе первого обзора тенденций преступности в мире. Этот обзор, отмечает ученый, «подтвердил, что общество, в котором нет каких-либо отклонений от общепринятых норм поведения, существует лишь в теории и вряд ли возможно в действительности, о чем свидетельствует историческая и сегодняшняя реальность. Степень терпимости стран к отклонению от норм поведения различна, однако, вероятно, лишь немногие государства пойдут на такую борьбу, которая потребовалась бы для общества, “полностью свободного от преступности”»[317].

Одновременно В. В. Лунеев подчеркивает, что признание преступности «непреходящим и увеличивающимся продуктом» вовсе не означает, что «она не может быть подчинена (в определенной мере!) социальному контролю, что она не поддается социальным воздействиям, что ее нельзя при тех или иных условиях как-то минимизировать и гуманизировать, что бесполезны общесоциальные и специально-криминологические меры предупреждения преступлений. Так же как извечность смерти и болезни не означает, что жизнь не продлеваема, а болезни фатальны. Человечество небезуспешно борется и с тем, и с другим, хотя хорошо сознает, что все люди смертны и подвержены болезням. Продлевая себе жизнь и результативно борясь с недугами, — развивает свою мысль ученый, — человечество не ставит своей целью искоренить смерть и сопутствующие ей болезни. Это привело бы людей к фрустрации. Но оно добивается продления жизни и улучшения здоровья, опираясь на реальность выводов и средств»[318].

Схожую позицию по вопросу «вечности» преступности занял Ю. М. Антонян. Резко критикуя тезисы авторов советских лет об «отмирании» преступности, Ю. М. Антонян заявляет, что теперь никто не строит таких утопических планов, «поскольку понятно, что она есть неизбежный и естественный спутник человечества на все времена, подобно болезни и смерти». И далее: «Необходимо признать, что преступность одновременно является и патологией, и нормой: патологией потому, что она резко нарушает этические и правовые установления, нормой потому, что человечество не может и не сможет ее преодолеть»[319].

Э. А. Поздняков также уверен в том, что устранить преступность нельзя никакими способами, поскольку преступность есть «неотъемлемый элемент прекрасной и многосторонней человеческой природы, а значит, и всего бытия человеческого рода»[320].

Займемся теперь поиском ответа на другой вопрос, во многом вызывающий подозрения в своей провокационности: если общепризнанно, что преступность есть вечное явление, то надо ли бороться (именно бороться!) с преступностью? Уверены, что если остановить на улице какого-нибудь спешащего по своим делам гражданина, не имеющего отношения к изучению криминологических проблем, и задать ему этот вопрос, то положительный ответ на него не вызовет у гражданина сомнений и раздумий. Однако у криминологов все не так просто!

Дело в том, что в криминологической литературе некоторые авторы высказывают недовольство по поводу самого термина «борьба» применительно к преступности, поскольку он кажется им некорректным; предлагается заменить слово «борьба» более нейтральными понятиями «контроль»[321] или «активное противодействие»[322]. Типична следующая аргументация. Преступность есть социально-правовое явление; как форма существования объективного мира это явление наличествует независимо от нашего сознания или воли. Преступность живет и развивается по своим законам и закономерностям. Возможно ли, спрашивают криминологи, при таких обстоятельствах ставить задачу борьбы с явлением?

Одновременно всячески подчеркивается, что «борьба» означает такое волевое воздействие на преступность, которое должно привести к ее полному уничтожению и ликвидации как явления. Не случайно, — припоминают ученые, не приемлющие термин «борьба», — до недавнего времени у нас и стояла задача ликвидации преступности вне связи ее как явления с социальными условиями жизни общества. Негативные примеры такого волюнтаристского подхода к сущности (в том числе социальной природе) преступности хорошо известны. Отсюда следует вывод: хотим мы того или нет, вольно или невольно, но, используя термин «борьба с преступностью», мы уже определяем некорректную с точки зрения криминологии стратегию и тактику этой самой борьбы — ставим цель ликвидации преступности, хотя преступность вечна и непобедима. Поэтому логичнее заменить этот термин.

Одним из главных критиков парадигмы «борьбы с преступностью» выступил С. С. Босхолов. Как и другие сторонники отказа от приведенной парадигмы, он замечает, что «борьба» зачастую предполагает «непримиримое противостояние вступивших в нее сторон с конечной целью победы, для достижения которой могут быть использованы любые средства». Развивая свою мысль, автор приходит к следующему выводу: «Увлекшись борьбой (а борьба всегда увлекает, завораживает и даже ослепляет борющихся), те, кто призваны по долгу службы вести ее против преступности, зачастую переходят грань, которая разделяет право и произвол, законность и беззаконие»[323]. Призывы к войне с преступностью, усилению борьбы с ней, рассуждает далее С. С. Босхолов, по сути дела, ставят перед органами уголовной юстиции, государством и обществом несодержательную цель. Такие призывы «не только дезориентируют, но и дезорганизуют их деятельность по обеспечению безопасности и правопорядка, влекут, как правило, массовые нарушения законности, прав и свобод граждан». Вдобавок парадигма «борьбы с преступностью», по мнению криминолога, «держит правоприменителя заложником уголовной статистики, часто сводит его работу к пресловутой “борьбе” с показателями. Вот почему в органах внутренних дел и прокуратуры широко распространены сокрытие преступлений от регистрации и учета, манипулирование данными уголовной статистики для создания мнимого благополучия на соответствующей территории»[324]. Наконец, целевая установка на «борьбу» с преступностью представляется автору негативной еще и потому, что она «изначально не требует объективного, а тем более критического, анализа криминологической обстановки и результатов деятельности органов уголовной юстиции. Она содержит в себе потенциальную опасность возврата на уже пройденный нашим обществом путь раскручивания маховика уголовной репрессии»[325]. Всякий призыв к войне с преступностью, констатирует автор, «означает, по сути, призыв к насилию и жестокости. Между тем насилие в ответ порождает только насилие, а жестокость — только жестокость»[326].

Однако, на наш взгляд (разделяемый, кстати, многими отечественными учеными), отказываться от устоявшегося и правильного по своей сути словосочетания «борьба с преступностью» никак нельзя. Дело в том, что именно «борьба» предполагает противодействие чему-либо с максимальным напряжением всех сил и возможностей; применительно к преступности это означает стремление добиться как можно более значительного снижения ее уровня, благоприятного изменения ее характеристик. Если же встать на позицию тех, кто полагает неприемлемым употребление термина «борьба» всюду, где нет уверенности в полной и безоговорочной победе, то следовало бы избегать его и во многих других устоявшихся словосочетаниях. Так, нельзя было бы говорить о борьбе с коррупцией, борьбе с инфекциями, болезнями, борьбе за соблюдение прав человека и др. Очевидно, что доходить до таких крайностей неразумно!

Кроме того, именно термин «борьба» указывает на двусторонний характер воздействия: не только государственная власть воздействует на преступность, но и последняя пытается диктовать государству и ориентированному на закон обществу свои условия. Речь, таким образом, идет о жестком противоборстве двух сторон, что соответствует объективной реальности.

Уместно вспомнить здесь и следующие слова В. В. Лунеева: «“Пропаганда” объективных закономерностей “вечной” преступности для некоторых экстравертированных групп населения сама по себе может быть криминогенной. Продолжая листовскую параллель (преступность — болезнь — смерть), нельзя не вспомнить бытовые циничные, но реалистичные выражения: “Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет”, “Один раз живем”, “Все равно умрем” и др. Это мотивации (мотивировки) и пьянства, и курения, и наркомании, и других бесспорно вредных для здоровья человека “удовольствий”. Криминологические аналоги: “Все воруют”, “Все мы преступники, только одни попались, а другие нет” — вполне достаточны для самооправдания преступного поведения различными субъектами»[327]. Если продолжить этот приведенный В. В. Лунеевым ряд, можно обоснованно допустить, что замена термина «борьба» термином «противодействие» или «контроль» повлечет за собой снижение интенсивности работы сотрудников правоохранительных органов, по крайней мере некоторых из них, по принципу: «Я больше не борюсь с преступностью, а контролирую ее».

Ярко и эмоционально выразили свою позицию по рассматриваемому вопросу (применительно к теории оперативно-розыскной деятельности (далее также — ОРД)) И. А. Климов и Г. К. Синилов: «Политические реформы в России потребовали пересмотра идеологии классовой борьбы в нашем обществе. Однако термин “борьба” профессионально применяется в мировой науке также для обозначения тех сфер деятельности, где наличествует противоборство целей и интересов (спорт, военная наука, международное право). В юридической системе наук, как и теории ОРД, он применяется для единообразного понимания противоборства органов власти с преступными сообществами, игнорирующими конституционные принципы функционирования общественных отношений. В порядке угодничества, политизируя этот сугубо профессиональный, устоявшийся термин, сомнительные профессионалы ОВД настойчиво начали вытеснять обосновано применяемое понятие борьбы с преступностью путем его механической замены на термин “противодействие”. В криминалистике и теории ОРД этот термин также широко применяется, но обоснованно и полно отражает сущность нелегитимного поведения и поступков криминальной среды. Властные же структуры, в том числе оперативные аппараты ОВД, законодательно наделены правом проведения специальных разведывательно-поисковых мероприятий для наступательных действий против преступников. Политизированность языка теории ОРД не только вносит терминологическую путаницу, искажает профессиональную готовность к борьбе с преступностью, но психологически “разоружает” властные структуры»[328].

Не выглядят убедительными и приведенные выше аргументы о якобы имеющейся связи между установкой на борьбу с преступностью и массовыми нарушениями законности и укрывательством преступлений. Полагаем, что сама по себе установка бороться с преступностью, предполагающая активные шаги правоохранительных органов по предупреждению, выявлению и раскрытию преступлений, привлечению к уголовной ответственности только в действительности виновных лиц (при недопустимости привлечения к уголовной ответственности невиновных), никак не может повлечь нарушения прав граждан. Если же некий нечистоплотный сотрудник (а по существу — преступник), погнавшись за высокими показателями раскрываемости, решится нарушить закон и привлечь невиновного, то никакая другая парадигма, будь то «контроль над преступностью» или «противодействие преступности», не удержит его от совершения этого преступления.

А вот какую позицию в разгоревшемся терминологическом споре занял академик В. Н. Кудрявцев: «В последнее время вместо выражений “война”, “борьба”, “искоренение”, “преодоление” применительно к преступности все чаще — не без влияния западной литературы — стал употребляться термин “контроль”, под которым понимаются продуманная криминализация и пенализация деяний, организация эффективной правоохранительной системы, привлечение общественности к ее деятельности и т. п. Однако замена термина “борьба” на термин “контроль” может пониматься и иначе, как невозможность одолеть преступность: ее якобы мы в состоянии лишь “контролировать”, т. е. просто наблюдать за положением дел. Такое понимание нельзя не отвергнуть, потому что оно означает пассивное отношение к этому опаснейшему явлению и, главное, признание нашего бессилия и сегодня, и в будущем (курсив мой. — А. А.). Если проводить аналогию с медицинской практикой, то, разумеется, человечество не может искоренить все болезни. Но оно ведет активную борьбу с ними, а не только “контролирует” ситуацию. И кое-что уже удалось сделать (сведены к минимуму многие эпидемии, практически ликвидированы такие болезни, как чума, оспа и ряд других заболеваний). К подобному результату должна стремиться и юридическая практика»[329].

В то же время, по признанию В. Н. Кудрявцева, существует и более приемлемое понимание термина «контроль над преступностью», вытекающее из социологического понятия «социальный контроль». Поэтому, на взгляд академика, вполне применима классификация, согласно которой выделяют следующие методы социального контроля над преступностью: информационный метод — разъяснение норм права, ценностей права и морали; применение санкций — наказание преступников; социальная профилактика — устранение внешних причин и условий антисоциального поведения; медико-биологическое воздействие — преодоление внутренних причин отклонения от нормы[330].

Ю. М. Антонян подчеркнул, что актуальной задачей остается удержание преступности на так называемом цивилизованном уровне, т. е. на таком, «когда в процентном отношении корыстная преступность превалирует над насильственной, когда жизнь, здоровье и достоинство человека более или менее ограждены от преступных посягательств и люди не боятся выйти на улицу, когда коррупция не душит общество и не ложится непосильным “налоговым” бременем на плечи граждан, когда они могут найти защиту в суде и правоохранительных органах, когда они, во всяком случае большинство из них, уважают закон и осуждают преступления и др.»[331].

Кстати, по наблюдению С. А. Солодовникова, преступность в США с середины 1990-х годов — и в абсолютных, и в относительных величинах — последовательно и весьма ощутимо снижается. За 10 лет преступность в этой стране в целом сократилась почти на 30 %. Наблюдается заметное снижение числа наиболее опасных преступлений, уровень насильственной преступности в США снизился на 33,4 %. Происходят определенные изменения в характерных особенностях деятельности преступных сообществ и методах борьбы с организованной преступностью. «В целом, — утверждает криминолог, — организованная преступность в США сегодня значительно “окультурилась”, а коррупция и “отмывание” денег обходятся без стрельбы. Отходят от откровенно преступных дел криминальные сообщества, которые стараются максимально легализоваться за счет законного бизнеса. Наряду с этим “громкие мафиозные организации” уходят если не в прошлое, то в тень»[332].

Не будем пессимистами. Добиваться значительных успехов в борьбе с преступностью можно, но для этого необходимо не только совершенствовать уголовно-правовое и уголовно-процессуальное законодательство, требовать точного исполнения законов от правоприменителей, эффективно организовать систему исполнения наказаний. Серьезные успехи не придут без создания системы широкой государственно-правовой пропаганды демократических ценностей, законопослушного поведения, уважения и соблюдения чужих прав, без продуманной профилактики противоправного поведения. Нужны комплексные меры для устранения или хотя бы значительного нивелирования разрушающего воздействия основных криминогенных факторов, кроющихся в социально-экономическом неблагополучии, нравственном опустошении, криминализации общественного сознания.

В завершение параграфа напомним блестящий вывод, к которому пришел Ф. фон Лист: «Криминальная (а сегодня точнее было бы сказать «уголовная». — А. А.)[333] политика как основанное на твердо установленных принципах средство борьбы с преступностью имеет задачей выяснить причины преступления, так как борьба со злом может быть успешной лишь в том случае, когда зло это уничтожается в самом корне. Если, однако, общественный фактор преступления несравненно влиятельнее индивидуального, то криминалист прежде всего должен обратить свое внимание на общественные причины и стремиться к уменьшению преступности путем реформирования нездоровых общественных условий. Я не думаю, что нужно указывать на то, что руководящая и законодательная сферы еще очень удалены от полного сознания этого важного положения. Если какое-нибудь тяжкое преступление, как молния, внезапно прорезает тьму, скрывавшую от нас недочеты общественного строя, то часто ограничиваются введением нескольких новых параграфов в уложениях о наказаниях, хотя наказания в благоприятнейших случаях имеют влияние лишь на индивидуальный фактор»[334]. Слова эти удивительно актуально звучат и сегодня.

Итак, полная победа над преступностью и ее ликвидация практически недостижимы, по крайней мере в известных нам социально-экономических формациях; это лишь идеал, к которому нужно стремиться. И здесь требуется максимальное сосредоточение сил, поиск новых подходов в деле борьбы с преступностью, а также творческая переоценка и использование уже накопленного позитивного опыта. Это тем более важно, что сегодня возникают и стремительно развиваются новые формы проявления преступности, усиливается ее влияние практически на все стороны государственной и общественной жизни. Можно сказать, что она уже реально посягает на основы государственного управления обществом, на саму российскую государственность.

§ 4. Состояние преступности в России

Прежде чем рассмотреть нынешнее состояние преступности в Российской Федерации, предпримем небольшой экскурс в отечественную историю. Без учета прежних тенденций развития преступности сложно оценить ее текущие показатели, определить эффективность предпринимаемых государством усилий в деле борьбы с этим злом и сформулировать приоритетные задачи на будущее.

Сведения об уровне преступности в дореволюционной России достаточно скудны. Регулярный учет преступности и судимости в нашей стране начался лишь во второй половине XIX в. По данным петербургского криминолога Я. И. Гилинского, в 1874 г. в России было осуждено чуть менее 55 тыс. чел.; к 1912 г. это число троекратно возросло, превысив 176 тыс.[335] При этом, как справедливо отмечают современные исследователи, число осужденных не является достаточным показателем уровня учтенной преступности даже в настоящее время, при более или менее систематическом ведении статистики. А в XIX столетии в России, когда границы ее территории неоднократно менялись, когда учета преступлений не было вообще, а учет осужденных был неполным, судебная статистика лишь частично отражала криминальные реалии[336]. По данным С. С. Остроумова, общая цифра уголовных дел в нашей стране перед Первой мировой войной составляла 2,5 млн (притом что в рамках каждого уголовного дела могло расследоваться несколько преступлений и привлекаться к ответственности несколько обвиняемых)[337].

1917 год стал для нашего народа переломным и одним из самых трудных за всю отечественную историю. В период революции, иностранной интервенции и Гражданской войны фактическая преступность на территории бывшей царской России была чрезвычайно высокой. В. В. Лунеев пишет, что в то время «в один миг рухнули многовековые устои российского общественного поведения, государственные, правовые, нравственные, религиозные. Под знаменем борьбы за светлое будущее революция ввергла страну в условия генерализованной аномии и разбудила в малограмотных массах не только многовековые обиды на власть имущих, но и самые высокие и самые низменные мотивации. <…> Нравственно-правовая оценка “творимых” в то время общественно-опасных действий с позиций современного отечественного и международного уголовного права дает достаточно оснований полагать, что все жители страны — и красные, и белые, и неопределившиеся — были втянуты в криминальный водоворот в качестве преступников (соучастников) либо жертв преступлений»[338]. Далее криминолог замечает, что никакого учета жертв классовой борьбы не вели ни белые, ни красные. Не было не только учета преступлений, но и их законодательного определения. Революционная расправа масс и создание репрессивных органов опережали законодательную криминализацию «общественно опасного поведения». Эти органы наделялись беспрецедентными полномочиями и действовали на основе революционного правосознания. Естественно, учет преступности в те годы был неполным и неточным[339].

Исследователи отмечают, что критическое положение, в котором оказалась Россия после революции, требовало решительных и эффективных мер защиты новой власти. Даже в столице страны — Петрограде обстановка грозила выйти из-под контроля; ужасающий масштаб приняли погромы винных складов, которых в городе насчитывалось более 700. С начала декабря 1917 г. нападения на хранилища спиртных напитков обрели характер специально организованной акции по провоцированию пьяного бунта. Революционное командование было вынуждено 17 декабря ввести в городе осадное положение и отдать приказ стрелять в погромщиков без предупреждения. Разгул бандитизма наблюдался такой силы, что петроградцы предпочитали вечерами не выходить из домов. Требовались чрезвычайные меры для наведения порядка[340].

В качестве яркой иллюстрации нормативного регулирования борьбы с преступностью в те неспокойные годы приведем строки Декрета Совета народных комиссаров от 21 февраля 1918 г. «Социалистическое отечество в опасности!», в котором, в частности, содержались такие требования: «5) Рабочие и крестьяне Петрограда, Киева и всех городов, местечек, сел и деревень по линии нового фронта должны мобилизовать батальоны для рытья окопов под руководством военных специалистов. 6) В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся — расстреливать. <…> 8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления»[341].

А вот выдержка из «Приказа о заложниках», датированного сентябрем 1918 г. и подписанного народным комиссаром внутренних дел Г. И. Петровским: «Чрезвычайно ничтожное количество серьезных репрессий и массовых расстрелов белогвардейцев и буржуазии со стороны Советов показывают, что, несмотря на постоянные слова о массовом терроре против эсеров, белогвардейцев и буржуазии, этого террора на деле нет. С таким положением должно быть решительно покончено. Расхлябанности и миндальничанию должен быть немедленно положен конец. Все известные местным советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы, из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочный массовый расстрел. <…> Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора»[342].

Расследование дел велось предельно упрощенно, для получения показаний обвиняемых нередко использовались пытки. И хотя президиум ВЦИК признал их применение «противоречащим интересам борьбы за коммунизм», лишь немногие должностные лица, истязавшие арестованных, предстали перед судом[343].

Противоречивы имеющиеся данные о состоянии преступности не только в постреволюционные, но и в последующие годы советской власти. Вновь обратившись к фундаментальной работе В. В. Лунеева, мы находим следующие сведения: в 1924 г. в СССР было осуждено 1 915 900 чел., или 1354 чел. на 100 тыс. населения. В РСФСР в том же 1924 г. коэффициент судимости составил 2910 осужденных на 100 тыс. населения, и этот показатель, по мнению криминолога, более объективен, хотя и он не отражает реальную криминологическую обстановку в СССР того времени. Она оставалась и в 1924 г. критической и слабо контролируемой[344].

Каковы же были количественные показатели преступности в СССР в целом и в РСФСР в частности в следующие годы, вплоть до распада союзного государства? Первый (и поверхностный) взгляд на статистические данные может привести к мысли, что наше общество на определенном этапе лишь чуть-чуть «не дотянуло» до светлого дня полной победы над преступностью, ведь в отдельные годы советской власти удавалось добиваться поистине выдающихся показателей. Так, по официальным данным, коэффициент судимости в СССР в 1937 г. составил 529 осужденных на 100 тыс. населения, в 1950 г. — 505 осужденных, в 1960 г. — 443 осужденных.

Если взглянуть на количество зарегистрированных преступлений, то выяснится, что хотя оно преимущественно и росло в СССР в послевоенные годы, однако все же долгое время оставалось на непривычно низком для современных криминологов уровне, не достигая до 1970 г. и 1 млн преступлений: в 1956 г. — 579 116, в 1960 г. — 651260, в 1969 г. — 969186. В дальнейшем количество зарегистрированных в СССР преступлений в целом продолжало расти, преодолев в 1980 г. отметку в 1,5 млн, а в 1983 г. — в 2 млн. В 1990 г. в СССР было зарегистрировано 2 786 605 преступлений, а в 1991 г. — уже 3 224 273 преступления, т. е. почти в шесть раз больше, чем во времена хрущевской оттепели. Коэффициент преступности в СССР составлял в 1956 г. 292 преступных деяния на 100 тыс. населения, в 1960 г. — 306 деяний, в 1970 г. — 432 деяния, в 1980 г. — 577 деяний, в 1983 г. — 744 деяния, в 1990 г. — 968 деяний, в 1991 г. — 1115 деяний[345].

В РСФСР, где в послевоенные годы количество зарегистрированных преступлений, как и по стране в целом, преимущественно росло, миллионная отметка была пройдена только в 1980 г., когда зарегистрировали 1028284 преступления. После этого кривая регистрируемой преступности продолжила ползти вверх, достигнув в 1991 г. отметки в 2 178 040 преступлений[346].

Для контраста с приведенными выше статистическими данными нелишне вспомнить, что за последние годы в нашей стране количество ежегодно регистрируемых преступлений, как правило, не опускалось ниже 2 млн, а нередко превышало 3 млн. Например, в 1999 г. в России впервые было зарегистрировано более 3 млн преступлений[347], и хотя затем несколько лет подряд регистрируемая преступность до этих рубежей не добиралась, в 2005 г. количество зарегистрированных преступлений превысило 3,5 млн[348].

Неминуемо возникает вопрос: почему регистрируемая преступность в нашей стране сделала такой гигантский скачок? Полагаем, причин здесь несколько.

Первая причина заключается в том, что для действительно объективного сравнительного анализа двух явлений необходимо обеспечить максимальную сопоставимость исследуемых данных. А в приведенном случае, по верному наблюдению В. В. Лунеева, использованные статистические данные плохо сопоставимы по уголовно-правовому, судебно-практическому и статистическому содержанию. Кроме того, они обходят стороной самые драматические периоды криминальной действительности в жизни нашей страны, такие как 1929–1934, 1937–1938, 1941–1945 годы[349].

Напомним лишь некоторые цифры, свидетельствующие о массовости репрессий в СССР. За период 1921–1954 гг. осуждено 3777380 чел., в том числе к высшей мере наказания (расстрелу) — 642 980, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже — 2369220, к ссылке и высылке — 765 180 чел. Причем из общего количества арестованных за контрреволюционные преступления около 2,9 млн чел. были осуждены коллегией ОГПУ «тройками» НКВД и Особым совещанием, т. е. внесудебными органами, и только 877 тыс. чел. — судами, военными трибуналами, спецколлегией и Военной коллегией[350].

Нельзя отрицать, что в 1930-е годы и особенно накануне Великой Отечественной войны против СССР велась активная разведывательно-подрывная работа, складывались реальные заговоры подпольных организаций против существующего режима[351]. Однако Сталин и его окружение использовали эту обстановку для борьбы с любым инакомыслием, и, как правило, большинству репрессированных граждан приписывалось мнимое сотрудничество с иностранными разведками и вымышленными антисоветскими организациями. Таким образом, сталинская идеология формировала соответствующие умонастроения широких слоев населения: мы осаждены в крепости, кругом враги, внутри страны множество их агентов. Это облегчало руководству страны осуществление репрессивной политики[352].

Косвенное свидетельство невиданной массовости и юридической необоснованности сталинского террора было дано Н. И. Бухариным: «Мне пришлось многое видеть и раньше… Но 1919 год ни в какой мере не идет в сравнение с тем, что творилось в 1930–1932 гг. Тогда была борьба. Мы расстреливали и нас расстреливали и еще хуже. А теперь шло массовое истребление совершенно беззащитных и несопротивляющихся людей — с женами, с малолетними детьми»[353]. При этом Н. И. Бухарин не наблюдал еще более страшных картин 1937–1938 гг., так как сам уже был репрессирован.

Фальсифицированные судебные процессы, массовые осуждения невиновных не оставляют сомнения в том, что нарушения прав личности при расследовании и судебном рассмотрении уголовных дел превратились тогда в систему. Достаточно сказать, что известны случаи, когда на одном заседании особого совещания рассматривалось и разрешалось более 200 дел[354]. Да и судебный порядок мало чем отличался от внесудебного, судебное разбирательство длилось нередко 4–5 минут[355].

Все сказанное должно учитываться, если мы хотим оценить тенденции изменения характеристик преступности в нашей стране. И здесь справедливым выглядит следующее замечание В. В. Лунеева: если попытаться при анализе тенденций преступности в СССР за все время его существования скрупулезно учитывать все криминальные «выбросы», связанные с политическими, экономическими, военными, идеологическими, уголовно-правовыми, регистрационно-статистическими и иными колебаниями, то «следует вообще отказаться от построения единых временных статистических рядов преступности (судимости), так как репрессивная политика, уголовное законодательство и следственно-судебная практика развивались не по эволюционным законам рационализации, а в соответствии с меняющейся политической конъюнктурой. Поэтому борьба с преступностью, ядром которой является следственно-судебная практика по зарегистрированным деяниям, до настоящего времени слабо отражает объективные криминологические реалии. Она была и практически остается обслугой политического обмана»[356]. Развивая свою мысль, криминолог приходит к разоблачающему выводу: «Имитация успешного “искоренения” преступности перед народами своей и других стран в СССР была доведена до совершенства»[357].

Вторая причина роста преступности в СССР на протяжении 1960-1980-х годов, а также продолжения этой тенденции в постсоветской России заключается, на наш взгляд, в том, что по мере самоустранения государства от всеобъемлющего контроля над поступками и мыслями своих граждан растет их социальная активность, не всегда направляемая в общественно полезное русло. Характерен вывод, к которому пришел В. В. Лунеев: «Анализируя судимость за уголовные преступления в отрыве от “политических”, “трудовых”, “военных” осужденных и административно репрессированных, в отрыве от тенденций тотального контроля за поведением и деятельностью людей, можно назвать сокращение судимости по уголовным делам объективным статистическим фактом. Советский народ, жестко схваченный в ежовые рукавицы, посаженный в лагеря и беспощадно уничтожаемый, действительно все меньше и меньше совершал уголовных деяний»[358]. В документальном очерке «Бандитский Петербург» А. Константинов, описывая ликвидацию различных банд налетчиков в 1920-е годы, высказывает схожую мысль: «Наступило новое время — время тоталитарного государства, которое брало на себя основные функции насилия по отношению к своим гражданам. Уголовный мир уже не мог конкурировать с безжалостной машиной и начал перестраиваться»[359]. Авторы монографии о политическом режиме и преступности особо подчеркивают, что при жестких политических режимах (диктатура, тоталитаризм) происходит подавление общеуголовной преступности, зато политическая преступность имеет значительный размах, хотя и не признается самой властью. Напротив, при мягких политических режимах (демократия) происходит резкий рост общеуголовной преступности, но ее политическая составляющая не столь уж велика[360].

В. В. Лунеев обоснованно отмечает, что низкие статистические показатели регистрируемой преступности в СССР «нельзя объяснить преимуществами социализма, как это делалось в недалеком прошлом. Хотя нельзя отрицать, что определенное улучшение условий жизни в 30-е гг. и особенно в послевоенные годы могло позитивно сказаться на уровне противоправного поведения. Но основные причины относительно умеренного уровня преступности в СССР и его снижения в определенные исторические периоды были связаны не с выдуманными преимуществами сталинского социализма, а с тотальным государственным и общественным, открытым и тайным контролем за поведением и деятельностью людей, с генерализированным страхом перед репрессивным режимом»[361]. Ученый констатирует, что «с ослаблением тотального контроля над деятельностью и поведением людей во второй половине 50-х гг. уголовная преступность в СССР начала изменяться не по “нашим”, а по общемировым законам <…> т. е. стала расти быстрее, чем численность населения»[362].

Подобной позиции придерживается и С. С. Босхолов: «Сравнивая показатели преступности прошлых и нынешних лет, нельзя отрицать, что в целом в стране криминальная обстановка, скажем, в 80-х гг., была значительно спокойнее, чем сейчас. При тоталитарном режиме отсутствовал простор для формирования “тотальной” преступности. Преступления разных видов существовали, и в достаточно широких масштабах. Однако преступность не могла набрать силу для соперничества с самим государством, с системой уголовной юстиции. Деньги были влиятельны, но не всесильны. Легализовать нажитое преступным путем было непросто, а легализованное — столь же трудно реализовать»[363]. Демократизация же общественной жизни и рыночные отношения в качестве побочного эффекта смели, по выражению криминолога, те «репрессивные плотины», которые сдерживали потенциал преступности. «Государство, — пишет ученый, — оказалось не готовым к “криминальной революции”, а общество — бессильным перед уголовным беспределом»[364].

Одновременно с ростом преступности в нашей стране в 1980-е годы шел и другой негативный процесс: стремительно падала раскрываемость преступлений. И если до начала 1980-х годов раскрываемость составляла свыше 90 % зарегистрированных преступлений (в 1981 г. — 92,9 %), то к 1993 г. этот важный показатель упал ниже отметки в 50 %. А как известно, основная превентивная сила наказания заключается не в его суровости, а в его неотвратимости.

Третья причина нынешнего высокого уровня преступности в России — это непродуманное, а подчас откровенно авантюрное реформирование всех сторон общественно-политической жизни нашей страны, резкая и радикальная смена политического курса, методы «шоковой терапии» в экономике, имевшие место с конца 1980-х по середину 1990-х годов. В один миг рухнули все прежние идеалы и ценности, а нескольким поколениям людей было предложено мгновенно «перестроиться», начать жить по-новому, так как вся их прежняя жизнь была названа «неправильной». Последствиями этого стали пагубное разрушение общественного правосознания и замена его общественным криминальным сознанием.

Очевидно, что разрушение прежней авторитарной политической системы поставило перед Россией задачу реформирования общества, создания новых институтов и структур, призванных обеспечить свободу и демократию, права человека и достоинство личности. Для государства, в котором недемократический режим существовал на протяжении более семи десятилетий, это стало проблемой невиданной сложности, требовавшей не только комплекса институциональных преобразований, но и нравственной переориентации общества. От политической элиты решение этой задачи требовало крайне взвешенных, продуманных, концептуально выверенных шагов, чтобы процесс реформирования не вышел из-под контроля. Однако перестройка пошла по другому сценарию.

По свидетельству авторитетных криминологов, в 1986–1996 гг., характеризующихся как время перестройки и рыночных реформ, Россия пережила системный экономический, социальный, организационный и перманентный политический кризисы. Эти процессы усилились в связи с кровопролитной войной в Чечне. Устранение влияния специфических криминологических последствий тех событий продолжается до сих пор[365].

Как отмечают исследователи, результатом недостаточно просчитанной тактики политического и социально-экономического реформирования России стал не только комплекс экономических, социальных, психологических и иных причин, способствовавших существенному росту преступности, но и изменение системы морально-нравственных критериев, размывание в массовом сознании границ между нормой и девиантностью, правопослушанием и преступлением. В условиях радикальной трансформации российского государства и общества рост преступности как раз и обусловлен утратой прежних нравственных начал и отсутствием новых. Конечно, можно (и нужно!) осуждать тоталитаризм, но неразумно оправдывать разрушение всего положительного, что было накоплено в деле борьбы с преступностью, и, огульно отрицая и уничтожая все «советское», пытаться затем заново изобрести велосипед.

Уместно привести здесь слова известной российской писательницы и адвоката, а в прошлом — талантливого и опытного следователя Е. В. Топильской, многие годы расследовавшей преступления в Ленинграде (Петербурге). Вспоминая те годы, она весьма эмоционально пишет: «Когда пятнадцать лет назад я пришла работать в прокуратуру, не раскрытое на месте преступления убийство считалось чрезвычайным происшествием. В районе “глухари” не расследовались, их сразу забирали в следственную часть прокуратуры города, и принимали их к производству “важняки” — следователи по особо важным делам. По каждому делу о нераскрытом убийстве <…> создавалась бригада следователей, а оперативники в количестве, исчисляемом десятками, как минимум месяц не вылезали из отделения милиции, на территории которого имел несчастье случиться “глухарь”. Что же касалось огнестрельных убийств, то они тут же ставились на контроль во всех мыслимых главках, ведомствах, управлениях, это была экзотика, просто дикий Запад! Нам бы, теперешним, тогдашние проблемы! Тогда двадцать нераскрытых убийств в год в Питере преподносились на всех совещаниях как тревожная ситуация, привлекали к нашему городу всеобщее внимание, зачисляя его в ранг чуть ли не столицы преступного мира. Теперь в каждом районе от двадцати до сорока “глухарей” в год, не считая раскрытых убийств, а умножьте-ка эту цифру на количество районов Северной Венеции!»[366]

Безусловно, автор знает предмет. Ведь если в 1965 г. в городе на Неве было зарегистрировано 10 700 преступлений, то в 1991 г. их число составило уже 68 871, а в 1993 г. — 125 083. За прошедшие годы ситуация несколько улучшилась, однако цифры регистрируемой преступности по-прежнему внушительны: в 2011 г. в Санкт-Петербурге и Ленинградской области зарегистрировано 83 983 преступления, причем 33 889 из них отнесены к категории тяжких и особо тяжких[367]; в 2019 г. — 72 940 преступлений, из которых тяжкими и особо тяжкими являются 25 245[368].

Схожую неприглядную картину современности (но уже по России в целом) рисует А. И. Бастрыкин, заметивший, что коррупция, деятельность организованных преступных групп, криминальный передел собственности, незаконный вывоз капиталов и другой собственности за рубеж, теневая экономика, наркобизнес, подпольный водочный бизнес, проституция, торговля людьми и оружием — все это стало повседневным явлением правовой и государственной жизни страны. Но ведь все перечисленное, как обоснованно подчеркивает автор, — явления правового характера, правовой действительности. «Они порождены, — пишет А. И. Бастрыкин, — наряду с другими факторами, неадекватными мерами государства, которые оно применяет, неадекватными правовыми методами, неадекватной правовой политикой, неадекватным правотворчеством, изъяном правосознания, недостатками правовой культуры, правового воспитания»[369].

Размывание системы базовых ценностей общества и отсутствие новых ценностей, оказывающих регулятивное воздействие на поведение индивида, способствовало возникновению правового нигилизма, атмосферы, когда уже не правонарушение, а правопослушание становилось девиантностью, осмеивалось и уничижалось в массовом сознании. Государство пыталось бороться с преступностью, но эффективной борьбе мешало отсутствие необходимой нормативной базы, финансовых возможностей, а порою и политической воли.

Какая ситуация с преступностью сложилась в России к настоящему времени? В поисках ответа вновь обратимся к цифрам.

В 2005 г. количество зарегистрированных преступлений в нашей стране составило более 3,5 млн (а это, как мы помним, почти в семь раз больше, чем в 1956 г. в целом по СССР). Количество нераскрытых преступлений превысило 1 млн 658 тыс., в их числе — 5043 умышленных убийства и более 27 тыс. других особо тяжких преступлений[370]. Это означает, что нераскрытым оставалось каждое третье официально выявленное преступление (а ведь нельзя забывать и про латентную преступность), сотни тысяч преступников сумели уйти от правосудия.

Затем наметилась тенденция к постепенному снижению количества регистрируемых преступлений. Так, в 2011 г. в России было зарегистрировано 2 404 807 преступлений (снижение на 8,5 % по сравнению с 2010 г.), из которых 607 507 отнесены к категории тяжких и особо тяжких, в их числе 14305 убийств и покушений на убийство, 38 512 случаев умышленного причинения тяжкого вреда здоровью[371].

В 2019 г. в России зарегистрировано 2 024 337 преступлений, что на 1,6 % больше, чем за 2018 г. При этом 494 092 зарегистрированных преступления отнесены к категории тяжких и особо тяжких, в их числе 7948 убийств и покушений на убийство, 21 465 случаев умышленного причинения тяжкого вреда здоровью, 3177 изнасилований. Небезопасны даже общественные места: в них в 2019 г. совершено более 690 тыс. зарегистрированных преступлений, в том числе 960 убийств и покушений на убийство, 406 изнасилований, 2291 разбойное нападение, 19 395 грабежей[372].

Оперируя этими цифрами и настаивая на необходимости дальнейшей эффективной работы по снижению уровня преступности, нельзя забывать и о том, что реформирования также требует уголовно-правовая статистика, недостоверность которой, по обоснованному мнению Б. Я. Гаврилова, сегодня очевидна для всех. Об этом, как уточняет автор, может свидетельствовать, например, сравнение с количеством преступлений в США (13 млн), Германии (6,5 млн) и других странах. Такая искаженность данных «не позволяет государству выработать соответствующие меры по борьбе с преступностью, в том числе в целях удержания ее на социально терпимом уровне»[373].

Недостоверность статистических сведений о совершенных в стране преступлениях обусловливается двумя факторами: во-первых, сокрытием преступлений от учета органами дознания и следователями; во-вторых, наличием латентной преступности, о которой сообщений в правоохранительные органы не поступает вовсе. Реально же, по оценкам криминологов, в современной России ежегодно совершается порядка 10–12 млн преступлений.

Как заметил академик В. Н. Кудрявцев, современной преступности в России присущи новые и достаточно опасные черты: она стала более организованной, использует высокие технологии и мощную финансовую базу, для нее характерны сращивание с государственным аппаратом и легальным бизнесом, обширные международные связи[374]. Интенсивный рост преступности привел к усилению корыстных начал, к организованной преступной деятельности во имя извлечения сверхдоходов, к стремлению установить криминальный контроль над определенными видами деятельности, использованию при этом таких рычагов, как дискредитация, шантаж, терроризм, заказные убийства.

По оценке С. А. Солодовникова, преступность в России за последние годы стала явлением общенационального свойства, и если раньше борьба с ней рассматривалась главным образом как задача правоохранительных органов, то сейчас она выходит на одно из первых мест среди проблем, глубоко беспокоящих государство и общество. Нынешняя криминальная ситуация в России представляет собой качественно новый феномен как по масштабам преступных проявлений, так и по степени разрушительного влияния на жизнеспособность общества, функционирование и безопасность государства, права и свободы его граждан. Криминальную картину дополняет терроризм, который создает в обществе атмосферу страха, неуверенности людей в своей безопасности, беспокойства о судьбе близких[375]. И если в недалеком прошлом в структуре отечественной преступности преобладали корыстные преступления (на их долю приходилось около 2/3 от всех преступлений, тогда как на долю насильственных — 1/3), то теперь это соотношение изменилось: преступления, при совершении которых проявляется насилие, составляют уже более половины от числа уголовно наказуемых посягательств[376].

Серьезнейшую опасность для современного российского государства и общества представляет масштабная коррупция, уровень которой был и остается чрезвычайно высоким. Наверное, описывая деятельность чиновничьего аппарата конца XVIII — начала XIX в. и отвечая на вопрос, что происходит в России, лаконичным: «Воруют!», известный историк Н. М. Карамзин вряд ли мог предположить, что нарисованная им картина российских нравов останется верной и применительно к России рубежа XX–XXI вв. Криминализация общественного сознания перестала быть «умеренной» (терпимой для общества) и вышла, по справедливому утверждению отечественных авторов, за рамки допустимого[377].

Глава 3

Проблемы современной России как предпосылки роста преступности

Теперь проанализируем наиболее актуальные общественные и государственные проблемы нашей страны, предопределяющие рост преступности, и постараемся понять, как улучшить положение дел. Таких проблем много, и они различаются по своему содержанию: можно выделить нравственные, социально-экономические, правовые, политические проблемы. В то же время все они тесно взаимосвязаны, поэтому их разграничение в определенной степени условно. Например, ошибки в принятии политических решений могут повлечь за собой кризис в экономике, стремительное обнищание населения, что в дальнейшем приводит к вытеснению общественного правосознания общественным криминальным сознанием, к замене уважительного отношения к закону правовым нигилизмом. Затем люди, не уважающие закон и любыми способами стремящиеся к обогащению, приходят к власти, что порождает новые проблемы, ошибки и злоупотребления в политических решениях. Круг проблем замыкается. И все же постараемся рассмотреть имеющиеся проблемы обособленно.

§ 1. Нравственные проблемы как предпосылки роста преступности. Правовой нигилизм. Государственно-правовая идеология

Начнем с изучения нравственных проблем. «Серебро дешевле золота, золото — нравственных достоинств»[378], — мудро заметил римский поэт Квинт Гораций Флакк. На наш взгляд, именно одномоментное крушение в России всей прежней системы духовных ценностей (что, кстати, наблюдалось в российской истории не единожды), отказ от высоких идеалов добра ради «денег любой ценой», безнравственный культ стяжательства, наживы и обмана, пришедший на смену декларативным положениям Кодекса строителя коммунизма, — вот та благоприятнейшая питательная среда, в которой кривая отечественной преступности резко пошла в гору.

Сейчас уже очевидно, что причины резкой криминализации российского общества в начале 1990-х годов кроются не только в последствиях проведенных институциональных преобразований. Государство, приступив к масштабному реформированию, не учло главного — невозможности в кратчайшие сроки безболезненно осуществить радикальную идеологическую и духовно-нравственную переориентацию общества. В результате в России правовое государство и рыночная экономика создавались в условиях распада общественной нравственности, морально-этических доминант.

Э. В. Кузнецов обоснованно заметил, что в сознании многих людей в тот период смешались такие понятия, как «добро» и «зло», «правомерное» и «неправомерное», «законное» и «незаконное», «справедливое» и «несправедливое». Почти полностью утратили свой смысл слова «милосердие», «порядочность», «благожелательность»[379]. Люди забыли, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Произошло вытеснение духовно-нравственных ценностей, место которых заняли материальные ценности прагматического характера. Если в начале переходного периода почти две трети населения России отдавали приоритет ценности свободы над ценностью материального благополучия, то к концу 1990-х годов такое же число граждан страны ставило материальное благополучие значительно выше свободы[380].

Стремительно трансформировалось отношение большинства населения к труду. На смену ценности творчески содержательной работы повсеместно пришла ценность величины оплаты за нее. Наступила пора прагматиков и циников, готовых добиваться высокого положения и материального достатка любыми средствами, в том числе откровенно безнравственными и преступными (например, согласно социологическим исследованиям профессиональных предпочтений российских подростков середины 1990-х годов, в числе лидеров рейтинга оказалось ремесло «киллера»[381]). Так называемая частнособственническая психология, ассоциировавшаяся в прежние времена с жадностью, стяжательством, беспринципностью, продажностью, из осуждаемой вдруг превратилась в одобряемую и признанную систему взглядов и ценностей. Неудивительно, что некоторые исследователи пришли к выводу, который может показаться парадоксальным: рыночные отношения и соответствующая им идеология, утвердившаяся во многих странах, выступают скорее в качестве сдерживающего фактора на пути интеллектуального и духовного развития человека и, следовательно, тормозят общественный прогресс[382].

По утверждению А. Л. Зарубина и В. В. Вагина, если в обществе преобладает логика накопления, то функциональная сфера переориентируется с логики службы на логику извлечения доходов от службы, доходов от места или рода деятельности. «Врач остается врачом, пока логикой его действия является здоровье пациента, которому адресованы его профессиональные умения. Если логика служения здоровью пациента подменяется логикой извлечения доходов из здоровья, вернее, нездоровья пациента, то профессиональные умения адресуются извлеченным средствам. А тогда перед нами не врач, а персона, оказывающая медицинские услуги, — индивид, потерявший публичное лицо или звание врача, кастовую определенность или идентификацию. Если учитель направляет свои умения не на образование и формирование человека и личности, а на собственное материальное благополучие, то перед нами вид паразита, делающего учеников заложниками своих материальных притязаний… Из военнослужащего логика материальной доминанты сделает наемника или убийцу, но никак не защитника отечества. А чиновник, как известно, становится коррумпированным. Соответственно коррозия представителей продуктивной сферы приводит к деградации идеалов науки, искусства, культуры в целом, к опустошению смыслового поля общества»[383].

Переоценка ценностей, сбрасывание с пьедестала высокодуховной, но не устроенной в бытовом плане личности и воцарение на ее месте личности не столько духовной и образованной, сколько предприимчивой и прагматичной, привели к снятию нравственных запретов на выбор средств достижения подобной социальной успешности, т. е. в первую очередь материального благополучия. Для этого пришлось пожертвовать такими призрачными и эфемерными категориями, как совесть, нравственность, благородство. На поверхности оказалась простая и доступная для понимания большинства истина: «Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным».

В идеализировании прежней тоталитарной государственной пропагандой высокодуховного, но неимущего человека было известное лицемерие, причина которого кроется в невозможности или нежелании государства обеспечить всем, а не только избранным определенный уровень жизни, включающий качество жилья, пищи, культурного досуга и т. д. Акцент искусственно переносился на ценности, не требовавшие от государства больших затрат, т. е. на уровень духовности, который, при желании, мог обеспечить себе любой мыслящий человек, независимо от достатка. Однако при этом нельзя отрицать огромную положительную роль такой пропаганды в деле укрепления в обществе нравственных ценностей[384].

Как отметил доктор Л. М. Щеглов, массово и с пеленок заложенные в голову упрощенные идеи (например, «отнять все у богатых и разделить поровну») обладают гипнотическим воздействием на личность. Эти идеи формируют сознание и поведение человека, определяя особенности мировосприятия и подавляя импульсы критики и голос совести. И разоблачение, выявление самообмана должно происходить профессионально, а не «само по себе» — иначе следствием становится шок, нравственное опустошение, ощущение утраты смысла жизни. Именно это, по наблюдению ученого, произошло со многими людьми старшего поколения в связи с переоценкой теории и практики социализма. Другим же произошедшее послужило питательной средой для выплеска глубинной агрессии, криминального поведения, снятия нравственных ограничений на поступки и действия[385].

В результате радикальной смены ориентиров образовался ценностный вакуум. Те демократические ценности, которые провозглашались государством на первоначальном этапе переходного периода — свобода, равенство, справедливость, оказались для многих недостижимыми, а порой и фальшивыми[386]. По утверждению Р. В. Рывкиной, у высших чиновников государства наблюдается отсутствие целевых ориентиров, перспективных программ и приоритетов; власть работает не на интересы большинства населения, а на конъюнктурные интересы борющихся политических группировок. У «низов» же заметно разочарование в возможности улучшения жизни, отчуждение от проводимых преобразований и от общественной жизни вообще[387].

Схожими наблюдениями поделился А. И. Бастрыкин, заметив, что российское государство к началу 2000-х годов оказалось в очень трудном положении: романтизм времен перестройки давно ушел в небытие, «кураж» первых лет «радикальных демократических реформ» исчерпал себя. На смену энтузиазму обновления и «надеждам юности» в народном сознании пришли отчаяние, скепсис, неверие и злоба, уныние и разочарование[388].

Несомненно, государство как форма организации власти обязано выполнять взятые на себя обязательства по разрешению возникающих в обществе противоречий, преодолению кризисных ситуаций. Однако подчас государство действует вразрез с потребностями общества, что может вызвать негативные последствия, в частности деформацию правосознания, проявление деструктивных наклонностей личности. Общество, конечно, включает в свой состав индивидов, обладающих высоким уровнем культуры и правосознания, способных проявлять терпение и не идти наперекор установленным правилам. Для личности, которая ведет себя социально в силу врожденной естественной склонности, достаточно механизмов моральной компенсации за нерастраченную агрессивность[389]. Она старается погасить в себе негативные эмоции, связанные с исходящими от государства неудобствами. Но это касается лишь небольшой части населения, которая не способна повлиять на общественное настроение в целом. Большинство же граждан в обмен на законопослушное поведение требует соответствующего социального обеспечения и защиты.

Принцип взаимной ответственности государства и личности предполагает, что не только личность отвечает перед государством за нарушение нормативных предписаний, но и государство (в лице государственных органов и должностных лиц) — за неисполнение своих обязательств. Если же государство не выполняет возложенные на него обязанности по защите граждан от преступных посягательств и обеспечению им должного материального положения, то общество расценивает это как приглашение к аналогичному поведению, что приводит к трансформации правосознания индивида, отрицательному отношению не только к государству, но и к системе правового регулирования общественных отношений. Итогом данного процесса выступает крайне опасный феномен правового нигилизма, негативно влияющий на выбор индивидом вариантов своего поведения и служащий предпосылкой совершения противоправных поступков.

Сам по себе термин «нигилизм» (от лат. nihil — «ничего») существует очень давно. По мнению исследователей, он был введен в оборот Блаженным Августином для обозначения людей неверующих. В России же особую популярность слово «нигилист» приобрело после выхода в 1862 г. знаменитого романа И. С. Тургенева «Отцы и дети».

С. Л. Франк понимал под нигилизмом отрицание или непризнание абсолютных (объективных) ценностей. По его мнению, человеческая деятельность направляется или стремлением к каким-либо объективным ценностям (каковыми могут служить, например, теоретическая научная истина, художественная красота, объект религиозной веры, государственное могущество, национальное достоинство и т. п.), или же мотивами субъективного порядка, т. е. влечением удовлетворить личные потребности, свои и чужие. Всякая вера, говорит С. Л. Франк, создает соответствующую себе мораль, т. е. возлагает на верующего известные обязанности и определяет, что в его жизни, деятельности, интересах и побуждениях должно почитаться добром и что — злом. Мораль, опирающаяся на веру в объективные ценности, на признание внутренней святости какой-либо цели, является в отношении этой веры служебным средством, как бы технической нормой и гигиеной плодотворной жизни. Таким образом, хотя жизнь всякого верующего подчинена строгой морали, эта мораль имеет для него не самодовлеющее, а лишь опосредствованное значение; каждое моральное требование может быть обосновано и выведено из конечной цели и потому само не претендует на мистический и непререкаемый смысл. И только в том случае, когда объектом стремления выступает благо относительное, лишенное абсолютной ценности (а именно удовлетворение субъективных человеческих нужд и потребностей), мораль — в силу некоторого логически неправомерного, но психологически неизбежного процесса мысли — абсолютизируется и кладется в основу всего практического мировоззрения. Это умонастроение, в котором мораль не только занимает главное место, но и обладает безграничной и самодержавной властью над сознанием, лишенным веры в абсолютные ценности, С. Л. Франк именует нигилистическим морализмом[390].

В свою очередь, Н. И. Матузов, рассматривая понятие «социальный нигилизм», отметил, что это явление имеет множество разновидностей в зависимости от объекта отрицания. Так, индивидуум может отрицать ценности культуры, искусства, этики, политики, науки — и, соответственно, различают нравственный, правовой, идеологический, политический нигилизм. Правовой нигилизм как разновидность социального нигилизма заключается в общем негативно-отрицательном, неуважительном отношении к праву, законам, нормативному порядку, а с точки зрения причин такого отношения — в юридическом невежестве, косности, отсталости, правовой невоспитанности основной массы населения[391].

Правовой нигилизм, по наблюдению исследователей, включает в себя три компонента отрицания. Первым из них выступает господство негативного отношения к действующему законодательству. Под воздействием политико-экономических обстоятельств, образующих кризисное состояние общества, закон утрачивает правовое содержание и не воспринимается как средство защиты прав и законных интересов индивида и общества в целом. Исчезает уважение к правовым нормам как к средству регулирования общественных отношений. Дальнейшее непризнание этих норм ведет к их несоблюдению. Вторым компонентом является отрицательное отношение общества к действующему правопорядку. Наконец, третий компонент — пренебрежительное отношение общественного сознания к свободе и формальному равенству как к базовым ценностям и основополагающим принципам правового регулирования. Это становится результатом действия жестких требований государства, которое не признает ценность права в механизме регулирования общественных отношений[392].

В истории российского государства можно выделить несколько периодов, которые наиболее ярко отражают содержание каждого из названных компонентов. «Формирование национального сознания в России, — замечает В. А. Туманов, — в течение длительного времени шло в таких условиях, которые не могли не породить широкомасштабного юридического нигилизма»[393].

По мнению В. А. Туманова, зарождение правового нигилизма в России обусловлено прежде всего способами организации государственной власти, которыми пользовалось русское самодержавие[394]. Власть не признавала нравственную ценность права, отдавая предпочтение приказам и указаниям. Все события в истории развития российского государства, связанные с насильственной организацией государственной власти, объединяет не только отрицательное отношение общества к правовым установкам, которые диктовались государством в данный период, но и то, что эти события сопровождались падением нравственных устоев общества. Особую тревогу вызывало нравственное состояние индивида в периоды, когда рушилась старая и возникала новая система ценностей. В такие эпохи индивид теряет способность нравственно действовать, чувствовать и мыслить.

Живший еще в XVIII в. французский мыслитель маркиз де Вовенарг заметил: «Нравы портятся легче, чем исправляются»[395]. История нашей страны, как и вся мировая история, уже много раз подтверждала этот вывод. Резкая смена политического курса, попытка мгновенной переориентации сознания собственных граждан на новые идеалы и ценности, сопровождающаяся отрицанием прежних, устоявшихся взглядов, неизменно приводит к нравственному опустошению широких слоев населения. И лишь по прошествии времени, благодаря значительным усилиям власти, общественное криминальное сознание постепенно вновь может быть вытеснено общественным правосознанием.

В отечественной истории было несколько особенно характерных периодов, когда власть путем жесточайших мер навязывала радикальные преобразования, что неизбежно влекло за собой губительные последствия для правосознания. Один из таких периодов — время правления первого русского царя Ивана IV (15471584), названного за проводимую им политику Иваном Грозным. Как обоснованно заметил Р. Г. Скрынников, едва ли в русской истории найдется другой исторический деятель, который получил бы столь противоречивую оценку у потомков: «Одни считали его выдающимся военачальником, дипломатом и писателем, образцом государственной мудрости. В глазах других он был кровавым тираном, почти сумасшедшим»[396]. Во время царствования Ивана Грозного укрепление российского государства и утверждение православной веры как основы духовности сопровождались многочисленными злодеяниями и преступлениями, жесточайшими казнями и массовыми репрессиями[397].

Иван Грозный стал основателем идеи надзаконности верховной власти и, по утверждению Н. И. Костомарова, стремился «поставить свою царскую власть выше всего на свете, выше всяких нравственных законов»[398]. Добиваясь скорейшей централизации России, царь отверг путь медленных структурных реформ и сделал ставку на силу и произвол. В 1565 г. он объявляет о введении в стране опричнины и делит страну на две части: «Государеву светлость Опричнину» и земщину. Последняя имела значение опальной земли, постигнутой царским гневом. С помощью опричников, освобожденных от судебной ответственности, царь отнимал боярские и княжеские вотчины, передавая их дворянам-опричникам[399]. По оценке В. С. Соловьева, в Иване IV государственная власть сошла со своих нравственных основ, поскольку этот правитель, возмутившись против нравственных требований духовной власти и не желая ее правде подчинить свой произвол, потерял доверие к народу, отделился от земли[400].

Н. И. Костомаров, крайне негативно оценивая проводившуюся Иваном Грозным политику, подчеркивал: «Напрасно старались бы мы объяснить его злодеяния какими-нибудь руководящими целями и желанием ограничить произвол высшего сословия, напрасно пытались бы создать из него образ демократического государя. С одной стороны, люди высшего звания в Московском государстве отнюдь не стояли к низшим слоям общества так враждебно, чтобы нужно было из-за народных интересов начать против них истребительный поход… С другой стороны, свирепость Ивана Васильевича постигла не одно высшее сословие, но и народные массы, как показывает бойня в Новгороде, травля народа медведями для забавы, отдача опричникам на расхищение целых волостей и т. п.»[401]. Развивая свою мысль, историк заметил, что если опричник везде и во всем был высшим существом, которому нужно угождать, то земский был существом низшим, лишенным царской милости, которое можно обижать. Что касается массы народа, крестьян, то в опричнине они страдали от произвола новоиспеченных помещиков. Состояние рабочего народа в земщине было еще хуже, так как при всяких опалах владельцев разорение постигало многих людей, связанных с опальными условиями жизни, и есть многочисленные примеры, когда царь, казнив бояр, посылал разорять их вотчины. Все это привело Н. И. Костомарова к невеселому выводу: «При таком новом состоянии дел на Руси чувство законности должно было исчезнуть. <…> Учреждение опричнины, очевидно, было таким чудовищным орудием деморализации народа русского, с которым едва ли что-нибудь другое в его истории могло сравниться, и глядевшие на это иноземцы справедливо замечают: “Если бы сатана хотел выдумать что-нибудь для порчи человеческой, то и тот не мог бы выдумать ничего удачнее”»[402].

Другим периодом радикальных реформ в истории нашей страны стало время царствования Петра I (1689–1725), политика которого носила явно насильственные черты и оказала значительное влияние на отчуждение общества от права. Реформы Петра, решительные и широкие, после осторожной и медлительной политики московского правительства произвели, по утверждению С. Ф. Платонова, страшное впечатление на русское общество. Современникам царя, присутствовавшим при бесчисленных нововведениях, казалось, что Петр перевернул вверх дном всю старую жизнь, не оставил камня на камне от старого порядка. В обществе слышался ропот на жестокости, на новшества, на иностранцев, сбивших царя с пути. На голос общественного неудовольствия Петр отвечал репрессиями: он жил сам и других заставлял жить по-новому[403].

Вместе с тем «сорванные с другого склада понятий и нравов» новые учреждения, по словам В. О. Ключевского, «не находили себе сродного питания на чуждой почве, в атмосфере произвола и насилия»[404]. Как замечает историк, против произвольных и неумелых правителей у управляемых оставалось два средства самообороны: обман и насилие. Указы строжайше предписывали разыскивать беглых, а они открыто жили целыми слободами на просторных дворах сильных господ в Москве. Другим убежищем беглых был лес, и современные Петру известия говорят о небывалом развитии разбоя. Разбойничьи шайки, возглавляемые беглыми солдатами, соединялись в хорошо вооруженные конные отряды и уничтожали многолюдные села, останавливали казенные сборы, врывались в города. «Разбоями низ отвечал на произвол верха: это была молчаливая круговая порука беззакония и неспособности здесь и безрасчетного отчаяния там. Столичный приказный, проезжий генерал, захолустный дворянин выбрасывали за окно указы грозного преобразователя и вместе с лесными разбойниками мало беспокоились тем, что в столицах действуют полудержавный Сенат и девять, а потом десять по-шведски устроенных коллегий с систематически разграниченными ведомствами. Внушительными законодательными фасадами прикрывалось общее безнарядье»[405].

Государство во время царствования Петра I имело ярко выраженную полицейскую направленность, а чиновничий произвол переходил все дозволенные рамки. Каждый, кому по служебной обязанности предоставлялось брать что-нибудь в казну с обывателей, полагал, что «он теперь и для себя может высасывать бедных людей до костей и на их разорении устраивать себе выгоды»[406]. В итоге наблюдалось резкое падение моральных устоев общества, которое, в свою очередь, с неизбежностью влекло рост преступности[407].

В дальнейшей истории России заметных улучшений в отношении общества к праву не произошло. Репрессивное законодательство сформировало в сознании индивида понимание права исключительно как приказа государственной власти[408].

Сказывалось также несовершенство судебной системы. Население видело беспомощность государства в выполнении одной из главных функций — отправлении правосудия. До второй половины XIX столетия в России сохраняла свою силу система формальных доказательств. Из-за этого уголовный процесс тех лет получил такую оценку: «Последствия теории законных доказательств крайне неудовлетворительны. Весьма часто, несмотря на всю достоверность вины подсудимого и на полное убеждение, суд, не имея в виду такого доказательства, которое закон признает совершенным, должен ограничиться оставлением явного преступника только в подозрении. <…> Случается, что сами полицейские чиновники советуют обиженным не начинать дела, объясняя, что при нашем порядке судопроизводства без свидетелей ничего нельзя сделать против запирающегося преступника. <…> Теория доказательств, основанная лишь на их формальности, имеет не только тот недостаток, что от правосудия ускользают опытные и искусные злодеи: она, вместе с тем, не предотвращает и несправедливых осуждений»[409].

Реформы императора Александра II, в том числе Судебная реформа 1864 г., были нацелены на совершенствование законодательства, преобразование общественно-политической жизни государства, водворение новой судебной власти — суда «скорого, правого, милостивого и равного для всех подданных», повышение правовой культуры общества. Великое значение осуществленных реформ нельзя приуменьшать, не случайно прославленный адвокат Ф. Н. Плевако в одну из годовщин принятия Судебных уставов сказал: «Уставы созданы не для карьеры судей и прокуроров, не для довольства и роскоши адвокатов; они — для водворения правды на Руси»[410]. Благодаря реформированию судебная власть в России получила самостоятельность; была образована единая для всех слоев общества система судов; произошел почти полный отказ от сословных судов; учреждался суд присяжных; малозначительные уголовные дела из ведения полиции передали мировой юстиции; начала активно формироваться адвокатура. Уголовный процесс принял смешанную форму с разделением судопроизводства на предварительное и окончательное; и если для первого оставались характерными почти полное отсутствие гласности, ограничение возможности обвиняемого защищаться, письменность производства, то второе, напротив, основывалось на началах гласности, устности, состязательности и равноправия сторон.

Однако, несмотря на лучшие ожидания, реформы (вскоре, к тому же, сменившиеся контрреформами) не внесли существенных перемен в сознание общества.

Может быть, отчасти это объясняется тем, что само общество оказалось не готово к столь радикальным демократическим изменениям своих устоев. Так, А. Ф. Кони писал о непонимании в обществе последствий одной из наиболее важных реформ 1860-х годов — реформы уголовно-процессуального права: «И до сих пор знание, а тем более понимание уголовного процесса очень многим из нашего общества совершенно чуждо. <…> После одного из громких процессов, очень волновавшего петербургское общество, мне пришлось услышать, как один сановник, занимавший в высоком учреждении руководящее положение, негодовал перед светской публикой, собравшейся в гостиной, восклицая: “А? Как вам это нравится? Подсудимая созналась, а председатель ставит присяжным вопрос: ‘Виновна ли она?’ А? Виновна ли?! Вот до чего у нас дошло!”»[411]. Этот, казалось бы, частный случай, на наш взгляд, весьма показателен для общей картины того, как общество оценивало проводившиеся в стране реформы.

Пренебрежительное отношение к праву демонстрировали и видные представители идейных течений общественной мысли конца XIX — начала XX в., что, в свою очередь, не могло не повлиять на аналогичное отношение к нему общества. Так, невысокую оценку существовавшему в России правопорядку дал А. И. Герцен, заявив: «Правовая необеспеченность, искони тяготевшая над народом, была для него своего рода школой. Вопиющая несправедливость одной половины его законов научила его ненавидеть и другую; он подчиняется им, как силе. Полное неравенство перед судом убило в нем всякое уважение к законности. Русский, какого бы звания он ни был, обходит и нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; и совершенно так же поступает правительство»[412]. Резко негативное отношение к закону и праву в целом характерно для теоретических взглядов Л. Н. Толстого, утверждавшего: «В суеверии и обмане “права” нет ничего, кроме самого гадкого мошенничества, желания не только скрыть от людей сознаваемую всеми нравственно-религиозную истину, но извратить ее, выдать за истину самые жестокие и противные нравственности поступки: грабежи, насилия, убийства»[413].

Октябрьская революция 1917 г., став знаковым и трагическим событием в истории нашей страны, расколола общество на красных и белых и повлекла за собой глубокий разрыв в отечественной правовой традиции. Прежнее законодательство отменялось в той мере, в какой оно противоречило революционному правосознанию. Большевики, понимая сложность положения, в котором оказалась Россия, занялись поиском решительных и эффективных мер защиты новой власти. В подобных условиях сразу после революции и в первые годы советской власти наибольшим признанием у них пользовались те меры, которые предусматривали силовые приемы, максимально упрощавшие применение репрессий к врагам нового режима — как к уголовникам, так и к политическим противникам. В. И. Ленин прямо подчеркивал: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть»[414]. Появилось понятие «революционная законность», т. е. формальное установление правового порядка. Вместо права провозглашалось усмотрение, обеспечивавшее подавление инакомыслящих и противников формируемого режима любыми средствами.

Для признания человека виновным и его наказания достаточно было указать на то, что он представляет определенную социальную опасность. «Не ищите на следствии материала или доказательств того, что обвиняемый действовал словом и делом против Советской[415]власти. Первый вопрос: к какому классу он принадлежит. Этот вопрос и должен определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора», — писал член коллегии ВЧК М. Лацис в журнале «Красный террор»[416].

Разумеется, тот период характеризовался доминированием в общественном сознании отрицательного отношения к правовым установкам: аморальные действия и последствия «юридического» террора не могли не сказаться отрицательно на нравственном сознании общества. По оценкам исследователей, к концу революционных преобразований деградация общества достигла невероятных по своим масштабам размеров[417]. В стране наблюдался очевидный и глубочайший кризис нравственности.

Сама генеральная идея, лежавшая в основе совершенной большевиками революции, была, по нашему убеждению, очень светлой и правильной: сделать всех людей счастливыми, равными, сытыми и радостными, добиться всеобщего мира и благополучия на земле. Однако средства достижения этой цели выбирались откровенно преступные, что не только создало обратный — резко отрицательный — эффект, но и, к сожалению, во многом скомпрометировало саму идею.

Уместно привести здесь слова американского писателя Т. Драйзера: «Само возникновение СССР и даже первые трудные годы его существования положили начало весьма убедительному и не вызывающему возражений доводу, ныне ставшему несокрушимым. На мировой арене появилась нация, обоснованно утверждающая: наша система дает не собственнику капитала, а его производителю справедливо и удобно построенную жизнь и все блага, которые способны изобрести гений, искусство, наука и силы человеческого разума. Этот светоч неизбежно стал не только маяком для России, но и могучим прожектором, безжалостно вскрывающим и разоблачающим махинации, лживость, порожденные жадностью конфликты, темные предрассудки и мусор капиталистической системы»[418]. Вторит американцу и французский писатель А. Барбюс: «Когда освобожденное человечество будет отмечать даты своего освобождения, то с наибольшим энтузиазмом оно станет праздновать день 25 октября 1917 г., день, когда родилось советское государство, одним из первых декретов которого был Декрет о мире!»[419]

Вдумчивую, а не популистскую оценку произошедшим тогда событиям дал А. И. Бастрыкин, подчеркнувший: Октябрьская революция 1917 г. для России тех лет была явлением далеко не случайным. С одной стороны, ее породили духовные факторы развития русского народа: вечные поиски правды, смысла жизни, цели развития русской души, многовековая вера в то, что идеал социальной справедливости может быть найден только в коллективных формах существования. С другой стороны, «ее обусловили бессилие и паралич новой демократической власти, возглавившей Россию после Февральской революции. После четырех лет безумной и бесславной бойни “за Босфор и Дарданеллы” с целями чуждыми и непонятными многомиллионному крестьянству, составлявшему основу русской армии и к 1917 г. уже не желавшему продолжения этой бойни; после февральской революционной “буржуазно-демократической” анархии и фактического многомесячного безвластия, беспомощности, смуты, разброда и шатания, по сути дела разрушающих русское общество, последнее очень быстро возжелало появления сильной руки, прихода сильной власти. Брошенные этой властью народу обещания мира, а главное “земли и воли”, этой вековой мечты российского крестьянства в крестьянской России, вполне естественно пали на благодатную почву и вскоре принесли свои закономерные жестокие плоды»[420].

С течением времени советский режим начал превращаться в репрессивно-авторитарный. Государство возглавил И. В. Сталин, с именем которого связана новая эпоха перелома нравственных ценностей. Действовавшая командно-административная система не только не боролась с правовым нигилизмом, а наоборот, даже опиралась на него. Как отметил В. А. Туманов, чиновники высшего и среднего уровня были уверены в своем праве корректировать закон, «откладывать в сторону» те или другие нормы, а чиновники нижестоящих звеньев привыкли следовать не закону, а идущим сверху инструкциям и указаниям[421].

Гражданин, выражавший протест против методов осуществления власти, мог быть признан «врагом народа» и приговорен к расстрелу. По утверждению П. А. Кабанова, массовые умышленные убийства невинных людей широко использовались органами власти советского государства в целях устрашения не только политических противников, но и всех остальных советских граждан[422].

В специальной литературе отмечается частая необъективность следователей ОГПУ (НКВД), остававшаяся без внимания как со стороны центрального аппарата этих органов, так и со стороны надзирающих прокуроров. Среди наиболее серьезных нарушений называются массовое привлечение лиц к ответственности без достаточных оснований, меры психологического и физического воздействия на арестованных, проведение многочасовых изматывающих допросов, не прекращавшихся в ночное время, субъективность следователей в оценке действий или бездействия того или иного лица, когда просчеты или неосмотрительные высказывания трактовались как «контрреволюция» или «вредительство»[423].

Наиболее характерным для политики тех лет стал тезис: «Цель оправдывает средства». Считалось, что массовые репрессии оправдываются высшими принципами, на которых строится новый общественный уклад, той целью, к которой стремится социалистическое общество. Показательна следующая оценка состояния государственного строя того периода, данная М. А. Красновым: «Облик социализма был искажен до неузнаваемости, когда так и не исчезнувшая патерналистская модель политического режима в нашей стране начала приобретать наиболее уродливые формы: деспотичная и абсолютная власть одного лица, нетерпимость к инакомыслию, тотальная подозрительность, полное пренебрежение к общественному мнению (которого, впрочем, как политического института уже и не могло существовать), широчайшая дискреционная деятельность партийного аппарата, наконец, закономерно вытекающие из этого массовые репрессии и полное уничтожение законности»[424]. Государство создавало систему управления общественным сознанием, которая заставляла покорно воспринимать все, что исходит от власти, убеждая в бессмысленности состязания с ней.

Смерть Сталина и последовавшее за ней развенчание культа личности «вождя народов» хотя и стали важными политическими событиями в жизни нашей страны, однако не повлекли за собой отказа власти от тотального централизованного контроля номенклатуры, не привели к замене жесткой государственной идеологии на государственно-правовую демократическую идеологию. Политика репрессий и всеобщего запугивания прекратила свое существование, однако система управления общественным сознанием продолжала действовать. Общество, как и прежде, пребывало в состоянии апатии. Власть усиленно насаждала одномерность политических взглядов, образа жизни, а коррупция, правовой нигилизм, организованная преступность укрепляли свои позиции.

Постепенно тоталитарный режим начал изменяться, и на смену периоду застоя пришла перестройка. Процесс перестройки, по наблюдению В. А. Туманова, сопровождался в нашей стране «войной законов», национальными конфликтами, падением государственной дисциплины, противостоянием исполнительной и представительной властей и т. д. Переоценка ценностей привела к тому, что место высокоразвитой в духовном плане личности заняла личность глубоко предприимчивая и прагматичная, для которой не существовало нравственных запретов в достижении поставленных перед собой целей. В результате, как только государство отказалось от авторитарных методов неправового управления и попыталось встать на путь формирования правового государства, сразу же дали знать о себе низкий уровень правовой культуры общества, десятилетиями царившее в нем пренебрежение к праву[425].

Слабая правовая защищенность личности от преступных посягательств привела к тому, что государство не могло в полной мере обеспечить порядок в обществе. Обращая внимание на состояние правосознания и отношение общества к праву в данный период, Н. И. Матузов заметил: «Правовой нигилизм приобрел качественно новые свойства, которыми он не обладал ранее. Он заполнил все поры общества, принял оголтелый, повальный, неистовый характер. Сложилась крайне неблагоприятная социальная среда, постоянно воспроизводящая и стимулирующая антиправовые устремления субъектов»[426]. Способствовало этому и неудовлетворительное состояние самого законодательства, переполненного устаревшими и просто несовершенными правовыми нормами. В результате субъекты правовых отношений не соотносили свое поведение с требованиями правовых норм, стремясь действовать согласно своим правилам. На смену предписаниям закона пришли преступные «понятия». К середине 1990-х годов нравственный авторитет власти упал в стране окончательно. Правовой нигилизм начал перерастать в деструкцию не только правовых ценностей, но и религиозных, культурно-идеологических, политических и др.

Специалисты приходят к неутешительным выводам: «Пожалуй, одним из наиболее очевидных и вместе с тем удручающих признаков, характеризующих сегодня российское общественное бытие, является чрезмерно высокая степень отчуждения государства, а в более общем плане — всей властвующей элиты, включая, разумеется, и так называемых олигархов, от народа, который в этой связи испытывает к ней сильнейшее чувство недоверия»[427].

Поскольку каждый индивид, пусть не всегда сознательно, в зависимости от уровня общей и правовой культуры, решает для себя вопрос о соблюдении закона, примеряя нормы правовой системы к собственным моральным установкам и интересам, важную роль в принятии такого решения играет его субъективное отношение к правоустанавливающему институту — государству. Лишь в высокой степени сознательные индивиды, отличающиеся незаурядным уровнем общей и правовой культуры, способны соблюдать закон, абстрагируясь от своего отношения к установившему его государству. Таким людям удается отделять деятельность некомпетентных, недобросовестных или коррумпированных государственных чиновников от государства как такового. Для большинства же субъектов условия социальной жизни, заданные государством (состояние экономики, определяющее занятость населения в производстве, уровень и своевременность оплаты труда, степень добросовестности государственных чиновников, отождествляемых с самим государственным институтом), выступают как условия некой сделки между государством и гражданином о законопослушании последнего. Человек ставит законопослушание, т. е. выполнение собственной обязанности перед государством соблюдать закон, в прямую зависимость от выполнения государством действительных или мнимых его обязанностей перед человеком. В случае нарушения, по мнению индивида, государством своих обязательств перед гражданами индивид психологически получает определенный карт-бланш на несоблюдение своих обязанностей, в том числе обязанности соблюдать законы.

Сказанное можно проиллюстрировать примером, знакомым в нашей стране любому автомобилисту. Во время движения по трассе водители, двигающиеся во встречном направлении, предупреждают друг друга о близости инспектора ГИБДД миганием света фар. При этом предупреждающий водитель не задумывается о том, что предупреждаемый им автомобилист, мчащийся навстречу, — это правонарушитель, превышающий предписанную скорость и тем самым создающий серьезную опасность для всех остальных участников дорожного движения, в том числе для него самого. И что правильным было бы не то что не предупреждать его о близости инспектора, а наоборот — инициативно сообщить инспектору о замеченном правонарушении (именно так поступили бы граждане многих стран Запада). Вместо этого наш водитель в качестве врага воспринимает как раз сотрудника дорожной инспекции, пытающегося выявить правонарушителя и привлечь его к заслуженной ответственности. Видимо, это в значительной степени объясняется общим неуважительным отношением к представителям государства, основанным на прежнем личном опыте общения с коррумпированными «стражами порядка».

Поэтому скандалы, в которых оказываются замешанными те или иные высшие должностные лица государства, а также сотрудники правоохранительных органов любого уровня, не только вредят их собственному имиджу, но и в значительной степени подрывают уважение к государству, его институтам. В конечном счете это приводит к снижению уровня правосознания граждан, которым исторически навязано восприятие поведения представителей власти как эталонного.

Между тем в западных странах, по оценкам исследователей, органы правопорядка широко полагаются на традиционные настроения общественности, не приемлющей нарушений закона. Абсолютное большинство населения, никак не отождествляя себя с преступным миром, относится в целом одобрительно или нейтрально к использованию специальных методов расследования уполномоченными на то органами (полемика касается в основном определения рамок их применения, а также форм контроля, исключающих возможные злоупотребления). Здесь сказываются, по свидетельству Ю. Н. Адашкевича, традиционная законопослушность граждан, довольно высокий уровень общественного правосознания. Имеются и вполне реальные исторические корни. Так, в Британии, еще до создания постоянной полицейской системы, с начала XVIII в. действовала система «Do it yourself», согласно которой каждый гражданин мог самостоятельно передать правосудию преступника, рассчитывая на часть возвращенных ценностей или иную награду. Врожденное уважение к закону большинства граждан позволяет и сегодня широко использовать такие полицейские программы, как, например, канадские «Соседский догляд» или «Схвати за руку». Схема действия последней такова. Любой житель Оттавы, заметив чьи-либо подозрительные действия, может позвонить в полицию и рассказать о своих наблюдениях. Если подозрения окажутся верными и приведут к аресту преступника, лицо — источник информации получит материальное вознаграждение. При этом гарантируется полная анонимность, что снимает опасения относительно возможной мести преступника: причитающуюся сумму можно востребовать в банке, назвав индивидуальный номер, который выдается звонящему в полицию. В Японии дисциплина, конформизм и глубоко укоренившиеся в обществе корпоративные традиции позволяют полиции и спецслужбам твердо рассчитывать на конфиденциальное информационное содействие практически любого гражданина. В нашей же стране исторически куда более характерна традиция сокрытия от властей воров и лихих людей, сочувствия и помощи арестантам[428].

В современной России правовой нигилизм широко распространен. Многие привыкли жить не по закону и нравственным заповедям, а по неписаным нормам общественной безнравственности. Это соответствует картине, представленной Э. А. Поздняковым: с одной стороны — государство как некий независимый, автономно от общества работающий механизм, а с другой — разобщенное и атомизированное население, лишь формально прилепленное к этому механизму. Причем государство и его властные структуры слишком далеки от непосредственных нужд индивидов и поневоле отрываются от них, увеличивая и без того изначально существующую между ними естественную отчужденность. В подобных условиях, подчеркивает ученый, «преступность становится совершенно обыденным явлением и нормой жизни. Общество относится к ней вполне равнодушно, государственный механизм, в свою очередь, столь же равнодушно “борется” с ней чисто по долгу чиновничьей службы. Активная сторона во всем этом странном “содружестве” — преступность»[429].

Нерадужна и оценка состояния дел, данная председателем Конституционного суда РФ В. Д. Зорькиным: «Криминал подрывает основы нашей хрупкой правовой системы, основы нашей социальной, политической и экономической жизни. Он посягает на все социальные скрепы. Он разлагает ткань нашего весьма незрелого гражданского общества. А порою — что греха таить — и выступает в качестве соискателя на роль социального начала, подменяющего собой гражданское общество»[430].

Как известно, в любом обществе существуют криминальный и антикриминальный, деструктивный и конструктивный векторы развития культуры. При этом источники импульса деструктивной культурной тенденции могут быть как внутренними, так и внешними. Нельзя забывать, что в постперестроечный период в культурной среде России проявилось сразу нескольких негативных тенденций, среди которых не только завоевание новых позиций криминальной культурой, но и навязчивая экспансия худших вариантов западной культуры.

Является ли падение уровня правосознания населения чисто российской негативной тенденцией, или подобная тенденция в той или иной степени характерна сегодня и для других стран? В поисках ответа на этот вопрос обратимся к исследованию В. В. Лунеева, который, размышляя о будущем, замечает: человечество живет надеждой, обоснованно полагая, что с развитием социума происходит его гармонизация, сопровождаемая научно-техническим, экономическим, социальным, нравственным и правовым совершенствованием. И это, с точки зрения криминолога, верно: «Вряд ли у кого вызовут сомнения научно-технические, экономические и даже социальные успехи. <…> Но можно ли с той же долей оптимизма говорить о столь же позитивных тенденциях в нравственном и правовом поведении людей, в борьбе с преступностью и иными правонарушениями? Если даже на минуту принять лженаучное ломброзианское объяснение преступности хотя бы отчасти верным, то фактические тенденции преступности дают основание полагать, что значительная часть человечества, в том числе из элитарных кругов, последовательно движется к своему исходному состоянию»[431].

Развивая затронутую тему, В. В. Лунеев констатирует, что пик золотого века морали, чести, совести и стыда, скорее всего, давно прошел, хотя вера в эти нравственные категории, сдерживающие совершение преступлений, не ослабевает. Человечество, по утверждению ученого, «прилагает огромные усилия в плане гуманистического и нравственного развития. Но всепоглощающий индивидуализм, гедонизм, корысть, личная выгода, обман, насилие, жестокость, цинизм, несусветное и неправедное богатство единиц и глубочайшая нищета миллионов, замена исходной потребности в любви, в продолжении рода техникой секса и сексуальными извращениями побеждают»[432]. По мнению В. В. Лунеева, сказанное не означает, что перечисленные мотиваторы поведения не играли заметной роли в далеком прошлом. Криминолог приводит в качестве исторического примера время правления древнеримского императора Калигулы, все царствование которого проходило на фоне массового и немыслимого разврата, и предполагает: «Может быть, именно подобные нравственные тупики ускорили выработку необходимых норм и правил достойного человеческого поведения. Примерно в эти же годы были собраны воедино в окончательном варианте тексты Нового завета и стали вырабатываться нравственные внутренние пределы и нормы»[433].

Теперь приведем оценку нравственного развития современного человечества, данную А. И. Солженициным. Выступая в 1993 г. в Международной академии философии, писатель с горечью подчеркнул: надежды человечества на то, что прогресс, основанный на экономическом развитии, приведет к общему смягчению нравов, не оправдались: «Прогресс — да, идет! И даже ошеломительно превосходя ожидания, — да только идет-то он в одной технологической цивилизации (с особыми успехами в устройстве быта и военных изобретений)… Нравы наши не смягчились с Прогрессом, как было обещано. От этого всего судорожного темпа технологического Прогресса и от океана поверхностной информации и низкопробных зрелищ душа человеческая не растет, только мельчает, духовная жизнь снижается; соответственно беднеет и блекнет наша культура, как ни старается перекричать свое падение опустошительными новинками. Все больше комфорта — и все ниже духовное развитие на среднем уровне. Все интересы — не упустить интересы, все борьба за материальные вещи, а чувство глухо подсказывает нам, что потеряно нечто чистое, высокое, хрупкое. Мы перестали видеть цель. Давайте же признаемся, хоть шепотом и сами себе: в этой суетливой и бешеной по темпу жизни — ради чего мы живем?.. За ХХ век не произошло в человечестве нарастания нравственности. А вот уничтожения совершались много массовей, и культура резко упала, и духовность обеднилась»[434].

А. Д. Керимов также соглашается с пугающим выводом о том, что развитие науки и техники, все более широкое распространение образования, увеличение благосостояния не влекут за собой позитивных сдвигов, желаемых последствий в сфере морали, не приводят автоматически к нравственному совершенствованию и возвышению личности: «Действительно, нет никаких оснований полагать, что люди от столетия к столетию становятся все добрее и великодушнее, сострадательнее, милосерднее и отзывчивее, порядочнее, честнее и совестливее, терпимее, ответственнее и т. п., иными словами, лучше с точки зрения их душевных и духовно-нравственных качеств. Факты неумолимо свидетельствуют о том, что в современном мире не меньше злобы, жестокости и агрессии, подлости и предательства, лести и низкопоклонства, алчности, своекорыстия, безответственности, безразличия, анархического своеволия, и т. д., чем, к примеру, в периоды Средневековья или Античности. Однако нет необходимости доказывать, что именно сегодня, при достигнутом высочайшем уровне развития науки и техники, названные и другие пороки и недостатки человеческой натуры становятся чрезвычайно опасными, угрожая самым прямым и непосредственным образом счастью и благополучию, здоровью, наконец, самой жизни отдельных индивидов, целых социумов и даже всего человечества. Ведь достижения научно-технического прогресса могут с равной степенью эффективности использоваться как во благо, так и во вред людям. Все зависит от того, каково морально-нравственное существо тех, которые выступают субъектами этого использования»[435].

Чтобы почувствовать правоту автора приведенных строк, достаточно вспомнить роковые события августа 2008 г., когда по воле небольшой группы нравственно ущербных людей произошла кровавая трагедия в Южной Осетии. Эта трагедия унесла жизни тысяч мирных людей и едва не валилась в полномасштабную затяжную войну. В наш век — век ядерного оружия и все более разрушительной военной техники — низкий нравственный уровень общественного правосознания, неминуемо отражающийся на правосознании государственных лидеров, таит в себе все большую опасность для окружающих.

Построение научной картины мира приблизилось сейчас, по оценкам некоторых исследователей, к своему пределу, поскольку ни в одном из направлений так и не были найдены исходные принципы явлений природы, даже наоборот — наметилась тенденция к сближению научного и религиозного понимания бытия разума и человека. Как замечают А. Л. Зарубин и В. В. Вагин, кризис сциентистского мировоззрения во многом обусловлен именно тем, что «западное излишне прагматизированное мышление предало забвению исходную сущность человеческой природы, его Дух. Породив раздельные науки, человек пришел к распаду целостного взгляда на мир и на самого себя. Ориентированный на опыт взгляд на мир сделал туманным идеал единого универсального знания, хотя изначальный идеал, например, античного человека, состоял именно в том, чтобы формировать единство человека и мира через созерцание свободного разума»[436].

Что же делать, как преодолеть тот глубокий кризис духовно-нравственной сферы, с которым сегодня столкнулось все человечество и который так мощно развился в нашей стране в постперестроечный период? Разумеется, найти ответы на поставленные вопросы не просто. В то же время, на наш взгляд, очевидно, что для выхода из нравственного тупика, в котором оказалась страна, необходима активная позиция государства.

Как представляется, сегодня государству и обществу необходимо приложить максимум усилий, чтобы воссоздать во многом разрушенную живую связь, преемственность поколений, дать людям прочные духовные ориентиры, возродить в них уверенность в завтрашнем дне, объединить интересы общества и государства. Для этого государство должно не только реально воплотить в жизнь провозглашенные им демократические принципы, создать правовую основу, отвечающую потребностям граждан, но и сформировать новую государственно-правовую идеологию, которая базировалась бы на закрепленных Конституцией РФ либерально-демократических ценностях и в полном объеме учитывала интересы всего общества. Ведь для того чтобы наша страна развивалась как действительно великая мировая держава, ей необходима опора на развитое гражданское общество; последнее же предполагает обязательную сплоченность своих членов, наличие общепризнанных и разделяемых всеми духовных ценностей, нравственных принципов, интересов и целей.

Напомним слова о базовых духовных ценностях нашего народа, прозвучавшие в ежегодном послании Президента России Федеральному Собранию РФ: «Наш народ духовно и нравственно богат. Нам есть чем гордиться, есть что любить. Есть что отстаивать и что защищать, есть к чему стремиться. Поэтому мы не отступим на Кавказе. Поэтому мы преодолеем последствия мирового экономического кризиса и выйдем из него еще более сильными. Теперь, собственно, о ценностях. Они хорошо известны. Справедливость, понимаемая как политическое равноправие, как честность судов, ответственность руководителей. Реализуемая как социальные гарантии, требующая преодоления бедности и коррупции. Добивающаяся достойного места для каждого человека в обществе и для всей российской нации — в системе международных отношений. Это свобода — личная, индивидуальная свобода. Свобода предпринимательства, слова, вероисповедания, выбора места жительства и рода занятий. И свобода общая, национальная. Самостоятельность и независимость Российского государства. Жизнь человека, его благосостояние и достоинство, межнациональный мир, единство разнообразных культур, защита малых народов и признание независимости Южной Осетии и Абхазии — это, кстати, пример такой защиты. Семейные традиции. Любовь и верность. Забота о младших и старших. Патриотизм. При самом трезвом, критическом взгляде на отечественную историю и на наше далеко не идеальное настоящее. В любых обстоятельствах, всегда — вера в Россию, глубокая привязанность к родному краю, к нашей великой культуре. Таковы наши ценности, таковы устои нашего общества, наши нравственные ориентиры. А говоря проще — таковы очевидные, всем понятные вещи, общее представление о которых и делает нас единым народом, Россией. Это то, от чего мы не откажемся ни при каких обстоятельствах. Наши ценности формируют и наше представление о будущем. Мы стремимся к справедливому обществу свободных людей. Мы знаем — Россия будет процветающей, демократической страной. Сильной и в то же время комфортной для жизни. Лучшей в мире для самых талантливых, требовательных, самостоятельных и критически настроенных граждан»[437].

Нельзя не отметить здесь один важнейший аспект, на который еще столетие назад обращал внимание С. А. Котляревский. Как известно, нет правового государства без сознания у граждан ценности права, без любви к праву, борьбы за право. Но нет и государства, обеспеченного в своем существовании, там, где не существует готовности в известные минуты жертвовать этой любовью, этой даже привычкой к уже достигнутому правовому укладу во имя обязанностей перед родиной, во имя ответственности за ее независимость, безопасность, во имя служения достойному ее историческому развитию. «В этом смысле гипертрофия правового инстинкта, известная, так сказать, политическая изнеженность может оказаться в борьбе за жизнь (а от этой борьбы в самой острой форме не застраховано ни одно государство) опасным качеством, если оно не уравновешивается достаточным запасом элементарного непосредственного патриотизма. С другой стороны, государство нуждается не только в готовности граждан принести себя в жертву, ему необходима их способность пережить эту жертву как подъем национального одушевления, ему должна быть присуща сила вызвать это одушевление. Получается странный парадокс: способность граждан жертвовать правовыми благами сама связана с высоким правовым уровнем государственной организации. Болезненная и опасная — с виду — дисгармония превращается в ту высшую гармонию, искать которой всюду велит заповедь жизни»[438]. Добиться такого высочайшего самоотречения во имя общего блага можно только в патриотически воспитанном и сплоченном обществе, граждане которого ощущают свою сопричастность ко всем происходящим в стране процессам и общую ответственность за судьбу родины. Огромную роль в формировании такого общества, в воспитании патриотизма играет идеологическое воздействие, пропаганда соответствующих ценностей.

Идеология, как известно, — неотъемлемый атрибут всякого государства, одно из необходимых условий его существования и функционирования. Обладая мировоззренческой, ценностно-ориентационной и регулятивной функциями, она создает единое пространство для объединения, взаимного проникновения и признания интересов общества и государства, препятствует распространению социальных девиаций и росту преступности в обществе. Поэтому мы разделяем точку зрения тех ученых, которые утверждают: «Во все исторические эпохи и во всех цивилизациях идеология во многом детерминировала происходящие в обществе процессы, предопределяла политику государства, поведение масс, социальных групп и отдельных индивидов в различных ситуациях, в равной степени и в периоды революций и социальных потрясений, и во времена спокойного и относительно бесконфликтного развития общества. Недооценивать ее роль и место в системе факторов, воздействующих на политические, социальные, экономические и иные процессы, от глобальных до региональных, было бы проявлением либо близорукости, либо научной недобросовестности»[439].

Вновь обращаясь к советскому периоду существования нашего государства, нельзя не заметить: с одной стороны, коммунистическая идеология, несомненно, носила тотальный характер, была нетерпима ко всякому инакомыслию. Государство стремилось подчинить ей все области жизнедеятельности общества, насильно навязывало единомыслие, не допускало плюрализма мнений, пресекало любые отклонения от заданного образца, причем не только в поступках, но и в высказываниях. Это неминуемо вело к крайне негативным последствиям: отсутствию гласности, нетерпимости к разумной и обоснованной критике отдельных «руководящих положений», нарушению права каждого человека на собственное мнение и его свободное выражение, известному лицемерию на всех уровнях. С другой стороны, по обоснованному мнению некоторых ученых, коммунистическая идеология играла определенную положительную роль в сфере регулирования общественных отношений, не допуская массовой криминализации общественного сознания. Подобную позицию отстаивал, в частности, А. И. Яковлев, отмечавший, что если руководствоваться не политическими предпочтениями, а объективным положением, то придется признать: коммунистическая идеология в советский период с наибольшей полнотой и убедительностью выражала коренные и насущные интересы большей части населения СССР[440].

Политический аппарат власти предпринимал определенные попытки подкреплять предметные ценности моральными. Внедрялись понятия о чести, совести, товарищеской взаимопомощи и т. д. Декларирование такого рода «норм-целей» поддерживало некоторые «нормы-рамки», которые если и не регулировали поведение, то, по крайней мере, заставляли людей учитывать их[441].

В работах многих советских авторов содержатся важные гуманистические утверждения. Так, Э. Гафуржанов замечал, что душевность, любовь, уважение к людям, вежливость, честность и справедливость стали теми моральными качествами, которыми должен обладать каждый гражданин[442]. Хотя подобные слова и носили в значительной степени декларативный характер, они не могли не влиять на общественное сознание.

Как отмечают современные исследователи, коммунистическая идеология ставила перед индивидом ясную цель, к которой необходимо было стремиться для установления порядка в обществе. Именно вера в существование мира без преступности играла огромную роль, так как, воздействуя на общественное сознание, она формировала в каждой личности законопослушного гражданина.

Безусловно, одна из фундаментальных проблем современного общества заключается в отсутствии единого представления о ценностях. Современная Россия ищет, по наблюдению А. Л. Зарубина и В. В. Вагина, пути становления новой национальной идеологии, которая позволила бы консолидировать усилия людей и повысить эффективность их действий. Сегодня существует «общественный и государственный запрос на формирование национальных представлений о ценностях, о национальной репутации, о национальной идеологии и национальной доктрине, которые позволили бы нам идентифицировать себя в глобальном “смешенье лиц и мировоззрений”. Поскольку страна без национальной идеологии, без доктрины национального развития — что корабль без руля и ветрил. Только научно разработанная идеология как система духовных ценностей, дополненная доктриной национального возрождения, способна определить эффективную политику и соответствующие технологии во всех сферах деятельности и государства, и общества»[443].

На наш взгляд, серьезнейшей ошибкой должно признаваться утверждение, согласно которому активная пропаганда государством определенной системы идей, ценностных установок есть проявление тоталитаризма и репрессивности данного государства. Это совсем не так. Мы убеждены, что и демократические государства должны иметь и целенаправленно культивировать определенную идеологию как достаточно целостную систему. Но это, разумеется, не означает, что государство должно захватить монополию в идеологической сфере, быть нетерпимым и репрессивным в отношении существующих в обществе иных идеологий и их носителей. В демократических государствах конституционно закреплены и реально существуют политический плюрализм, многопартийная система, свобода убеждений и т. п. Но государство выступает здесь как равноправный политический субъект, ведущий честную конкурентную борьбу с другими субъектами политической жизни за общественное сознание населения и стремящийся убедить в своей правоте, в соответствии именно своих идеологем объективным интересам и потребностям граждан. При этом идеология демократических государств (государственно-правовая идеология) направлена на усвоение обществом фундаментальных ценностей правового государства: уважения прав и свобод человека и гражданина, любви к Родине, соблюдения закона и т. д.[444]

Полагаем, что достаточно точное определение понятия «государственная идеология» удалось дать Т. П. Коржихиной и А. С. Сениной. Под этим понятием они понимают совокупность идей, с помощью которых существующий политический режим обосновывает свое право на власть и которыми он руководствуется в своей повседневной деятельности. Цель государственной идеологии — «обоснование власти, методов ее достижения, повышения ее престижа среди своих граждан и международной общественности»[445].

Как известно, ст. 13 Конституции РФ, провозгласившая идеологическое многообразие и запретившая устанавливать обязательную для всех идеологию, имеет громадное значение. Это положение — непременное условие построения в нашей стране правового государства, и отрицать его правильность было бы в высшей степени неверно. Однако, по нашему глубокому убеждению, ошибочно выводить из данного конституционного требования (что, к сожалению, было сделано) запрет на всякую правовую пропаганду со стороны государства, отрицание необходимости существования государственно-правовой идеологии, обязательной лишь для государственных учреждений и армии. Это вызывает такие негативные последствия, как правовой нигилизм, рост преступности и вытеснение общественного правосознания общественным криминальным сознанием.

Весьма симптоматично, на наш взгляд, следующее обстоятельство: далеко не во всех современных учебниках по теории права и государства в разделах, посвященных функциям государства, четко и однозначно сказано о его воспитательной (идеологической) функции[446], хотя такая функция до сих пор сохраняет ключевое значение. Чаще авторы или вовсе умалчивают об этой функции, либо упоминают о ней мельком и иносказательно. По-видимому, это объясняется справедливым неприятием ими тотального идеологического контроля, в недалеком прошлом существовавшего в нашей стране.

Так, Л. И. Спиридонов указывает, что генеральная функция всякого государства — реализация общих дел, обеспечивающих объективные предпосылки человеческого существования, — осуществляется в его внешних и внутренних функциях. К числу внутренних ученый отнес следующие функции: обеспечения общественного порядка, экономическую, культурную (развитие образования, науки, учреждений культуры), социальную, фискальную и другие. Какие именно функции скрыты под «другими», к сожалению, не уточняется. Вместе с тем Л. И. Спиридонов заметил: «Функции государства историчны. Они меняются на разных этапах развития общества, а также в зависимости от изменений его социально-политического строя. В тоталитарных обществах, например, в число основных направлений деятельности государства включаются функция подавления сопротивления классовых, национальных и иных противников и культурно-воспитательная функция, обеспечивающая господство единой идеологии (курсив мой. — А. А.)»[447].

Обратимся теперь к одному из наиболее основательных учебников по проблемам общей теории права и государства. Его авторы замечают, что принцип социальной государственности в деятельности современного государства ориентирует последнее на осуществление патерналистских функций по отношению к гражданскому обществу в целом и отдельным его группам. Среди задач современного социального правового государства авторы называют, в частности, содействие развитию культуры, под которым понимается создание благоприятных условий для реализации творческих способностей человека и поддержка развития культуры в самом широком смысле — от системы воспитания и образования до религии, науки и искусства. Подчеркивается следующее обстоятельство: «Если с финансовой точки зрения государственное вмешательство в сферу культуры вряд ли может быть чрезмерным, то с точки зрения форм такого вмешательства возникают проблемы. Во-первых, государство не должно монополизировать деятельность в отраслях культуры, особенно в области воспитания и образования. Во-вторых, государство не должно под предлогом “создания наиболее благоприятных условий” подчинять сферу культуры какой бы то ни было государственной идеологии (религии); идеологический плюрализм и толерантность — основа развития культуры (курсив мой. — А.А.). В-третьих, под тем же предлогом недопустимы любая цензура и любые ограничения свободы выражения мнений; это относится только к предмету правовой задачи государства. В-четвертых, недопустимо любое вмешательство в сферу свободы научного и художественного творчества; то, что государство может делать в рамках выполнения правовой задачи (например, устанавливать или запрещать определенные формы распространения информации порнографического содержания), оно не может делать в рамках рассматриваемой задачи, т. е. не может вмешиваться в процессы преподавания, создания произведений науки, искусства или оценивать их содержание не с точки зрения права, а с точки зрения науки и искусства и т. д. Таким образом, в том, что касается функции содействия развитию культуры, государственный патернализм должен быть максимально ограничен»[448].

Согласившись с уважаемыми авторами в том, что подчинять сферу культуры общеобязательной государственной идеологии нельзя, подчеркнем в то же время, что обеспечение идеологического многообразия не должно приводить к полному самоустранению государства от воспитания своих граждан и от пропаганды социально одобряемого поведения. Напротив, идеологическая функция государства, проявляющаяся, в частности, «в целенаправленном информационном воздействии на население посредством средств массовой информации»[449], в «поддержке определенной идеологии, организации образования, поддержке науки, культуры»[450], очень важна.

Вновь обратимся к позиции А. Д. Керимова, который заметил: «Сегодня абсолютно ясно, что лозунг идеологов радикального крыла либерализма: “Чем меньше государства, тем лучше” — оказался несостоятельным; надежды на разумность и справедливость, да и саму возможность существования полностью саморегулирующегося общества рухнули. Отсюда следует, что совершенствование государственного механизма, модификация существующих и создание новых властных структур, способных адекватным образом реагировать на многообразные проблемы, возникающие в связи с усложнением и ускорением общественных процессов, есть задача первостепенной важности, стоящая сегодня перед всеми без исключения странами»[451]. По предположению ученого, в XXI столетии произойдут существенные качественные изменения в организации и функционировании политических систем многих, в особенности развитых, государств; в противном случае последние окажутся бессильны перед натиском вырвавшихся из-под контроля общественных процессов[452].

В связи с этим, развивает свою мысль А. Д. Керимов, современному государству следует коренным образом пересмотреть иерархию осуществляемых им функций, с тем чтобы на передний план выдвинулась функция культурно-просветительская. Заботу о распространении передовых идей и знаний, духовно-нравственном воспитании личности должно взять на себя прежде всего и главным образом государство, а не одно лишь гражданское общество, — и дело не только в том, что у государства имеется для этого гораздо больше сил, средств и возможностей. Различного рода корпорации, союзы, ассоциации и прочие объединения и организации, являющиеся разнородными фрагментами пестрой мозаики гражданского общества, не в состоянии, с точки зрения А. Д. Керимова, возвыситься над собственническими, узкопрофессиональными, сословными и иными отстаиваемыми ими, по сути, частными интересами. На это способна лишь одна социальная структура — государство. Именно от государства в силу его природы и предназначения мы естественным образом вправе ожидать государственного подхода к решению проблем просвещения и культурно-нравственного воспитания, энергичных и решительных действий, в полной мере соответствующих общественным и при этом не сиюминутным, краткосрочным, а перспективным, стратегическим целям и интересам страны в целом[453].

Некоторые исследователи пришли к еще одному выводу, который, будучи на первый взгляд неожиданным, имеет под собой вполне реальные основания: рыночная, т. е. капиталистическая, экономика в определенном смысле враждебна интеллектуальному и духовному росту отдельного индивида и человечества в целом. А. С. Панарин, в частности, пишет: «Уже европейские романтики, а вслед за ними теоретики социализма, в том числе и Маркс, отмечали враждебность капитализма некоторым формам духовного производства, к числу которых наряду с искусством и литературой могут быть отнесены и фундаментальная наука, и система академического образования, и другие системы, питающие свободную творческую личность, не склонную сужать свой диапазон до сугубо утилитарных функций. Многозначительным реваншем буржуа-скопидома над “враждебной культурой интеллектуала” (Д. Белл) стала неоконсервативная волна 70-80-х годов на Западе, когда на роль нового директивного учения выдвинулась чикагская экономическая школа. Ее адепты были исполнены решимости “вынести за скобки” все те виды деятельности, которые “чисто рыночная”, т. е. не обремененная никакими социальными обязательствами, экономика не признает рентабельными. Драматический парадокс нашего времени состоит в том, что эта “чикагская программа” оказалась до конца не выполнимой на самом Западе, но ее взялись реально воплотить новые реформаторы на Востоке — в постсоветском пространстве»[454].

Таким образом, государство на современном этапе исторического развития призвано самым активным образом совершенствовать и развивать систему национального образования. Согласно точке зрения А. Д. Керимова, добротное среднее образование должно стать не только общедоступным безотносительно к уровню материальной обеспеченности той или иной семьи (иными словами, бесплатным), но и общеобязательным. Высшее образование также должно быть в основном бесплатным, а финансирование его должно осуществляться главным образом из бюджета страны. Сегодня, справедливо утверждает ученый, как никогда необходимы всесторонняя государственная поддержка науки, особенно фундаментальной, искусства и литературы, всей социокультурной инфраструктуры (библиотеки, музеи, дома творчества, клубы, различного рода объединения по интересам, имеющие своей целью духовное развитие личности, и т. п.), обеспечение интеграции науки и высшего образования, создание самых благоприятных условий для работы научных и иных творческих коллективов, отдельных ученых. Говоря обобщенно, именно на государство в современном мире ложится бремя по формированию в обществе такой психологической атмосферы, при которой образование окажется в ряду наиважнейших общественных ценностных ориентиров, аксиологических установок, а саморазвитие, самосовершенствование, повышение интеллектуального и культурного уровня индивида, покорение им все новых и новых высот знания будут мыслиться в первую очередь как самоценные цели, а не как всего лишь средства для приобретения материальных благ и обеспечения карьерного роста, выдаваемых ныне за единственные безусловные критерии жизненного успеха[455].

Безусловно, важнейшим параметром социальной организации общества и фактором формирования правосознания его граждан выступает наличие в его основе духовно-нравственного стержня, устойчивость которого ограждает общество от любых девиантных проявлений, включая сферу организованной преступности. Еще В. Г. Белинский заметил: «Есть много родов образования и развития, и каждое из них важно само по себе, но всех их выше должно стать образование нравственное. <…> Без глубокого нравственного чувства человек не может иметь ни любви, ни чести, — ничего, чем человек есть человек»[456]. Сегодня в числе особо актуальных задач, стоящих перед нашим государством, следует назвать необходимость особой заботы с его стороны о нравственном воспитании своих граждан и активной государственно-правовой пропаганды подлинных демократических ценностей.

§ 2. Социально-экономические проблемы борьбы с преступностью

Наряду с проблемами нравственного порядка в современной России существует целый комплекс социально-экономических проблем, отражающихся на состоянии дел в сфере борьбы с преступностью. Некоторые из них берут свое начало еще в советском прошлом, другие явились следствием необдуманных реформ конца прошлого века, третьи же, как ни странно, стали закономерным результатом успешной интеграции экономики нашей страны в мировую экономику. Уделять повышенное внимание всем этим проблемам особенно важно теперь, после того как наша страна и весь мир переживают последствия глобального экономического кризиса, а в отношении России страны Запада к тому же активно применяют различные «санкции».

Очевидно, что негативные тенденции в экономике России, основанной на сомнительных схемах «оптимизации» налогообложения и характеризующейся стремлением к «легким» деньгам, создают благоприятную среду для преступной деятельности. Непрекращающийся рост отдельных крупных городов, в которые вливаются основные финансовые потоки, при отсутствии средств к нормальному существованию большей части населения только усиливает отмеченные тенденции. И сегодня можно считать общепризнанным, что от положения дел в экономике во многом зависит состояние всей общественно-политической жизни в стране.

Как отмечалось в специальной литературе, с одной стороны, можно и нужно спорить с теми положениями теории первенства экономики над государством и политикой, которые абсолютизируют экономический фактор, объясняя все происходящее в обществе лишь экономическими причинами, отождествляют социальное с экономическим и т. д. Но нельзя оспаривать то, что было многократно подтверждено самой жизнью, многовековой историей развития человеческого общества: экономическое развитие в конечном счете определяет основные тенденции и направления политического, идеологического, духовного развития общества, а не наоборот[457].

Как констатируют отечественные криминологи, проблема связи экономических отношений и преступности начала масштабно исследоваться в нашей стране примерно с 1963 г., когда был создан Всесоюзный институт по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности в СССР. Ученые уже тогда понимали, что первопричинами любых проблем в жизни общества, наряду с психофизиологическими факторами, воздействующими на отдельного человека, являются экономические отношения. Вместе с тем влияние экономики на преступность не могло быть официально признано советским правительством в силу известных внутриполитических мотивов[458].

Сегодня российские криминологи признают, что причины преступности нужно искать прежде всего «в экономических отношениях, в их противоречиях, несбалансированности хозяйственного механизма, пороках и недостатках экономической политики, а также в системе распределительных отношений»[459]. При этом отечественные ученые опираются как на результаты собственных исследований, так и на солидный опыт зарубежных коллег. Связано это с тем, что вопросы взаимовлияния экономических отношений и преступности, проникновения организованной преступности во власть и крупный бизнес, подавления конкурентов не только экономическими мерами, но и преступными методами изучались западными учеными значительно более интенсивно. Так, лауреат Нобелевской премии К. Лоренц предположил, что степень недоброжелательности людей, приводящая к конфликтам между ними, прямо пропорциональна плотности населения. Подобная недоброжелательность, озлобленность людей вызвана, с его точки зрения, плохими условиями их жизни, и прежде всего — экономическими факторами[460].

Во времена СССР осуществлялось жесткое регулирование всей хозяйственной деятельности. Любое мелкотоварное производство рассматривалось как деструктивный социальный элемент — антипод социалистической плановой экономики — и поэтому безжалостно подавлялось. Основными рычагами развития экономических отношений были всевозможные ведомственные директивы и планы. В подобных условиях действовали свои правила негласной игры: создавались неучтенные излишки, которые затем расхищались, процветали бюрократизм и взяточничество. Сложившаяся бюрократическая система породила, в свою очередь, собственную «теневую экономику», изначально криминогенную и являвшуюся, по выражению Э. Ю. Соловьева, «подземным царством командно-административной практики»[461]. И хотя сегодня очевидно, что теневая экономика существует во всех странах, в каждой стране она имеет свои особенные черты и далеко не одинаковую степень развития.

Теневая экономика, будучи прежде всего системой хозяйствования, подчиняется в своем развитии тем же объективным экономическим закономерностям, использует те же факторы (ресурсы, деньги, людей), что и официальная экономика. Принципиальное же отличие заключается в том, что теневая экономика не оформлена законодательными нормами и включает в себя все неучтенные, нерегламентированные виды деятельности, отличные от изложенных в нормативных документах и правилах хозяйствования. Как отмечают ученые, это теневое право вступает в борьбу с правом официальным в открытых и скрытых формах и в случае перевеса может привести к криминализации государства и общества. Таким образом, теневое право представляет собой определенный срез социальных норм, которые призваны управлять теневой экономической деятельностью. Сама же теневая экономика отчасти является, по наблюдению исследователей, результатом действия «непродуманных законов» (деструктивного правового воздействия): наряду с теневой экономикой, которая включает в себя запрещенные виды деятельности, существует так называемая статутная теневая экономика — осуществление официально разрешенных видов деятельности, но не оформленное правом (например, с целью минимизации налогообложения)[462].

Теневая экономика опасна для государства по многим причинам. Во-первых, многомиллиардные обороты, выведенные из легальной сферы, не приносят доходов в бюджет, что уже само по себе наносит ощутимый ущерб государству и обществу. Во-вторых, теневая экономика неуклонно разрушает государственный экономический механизм. Отдельные структуры государственной власти и управления не дают развиваться нормальной экономике и, будучи по существу преступными силами, не только стимулируют преступность, но и провоцируют социальные и политические конфликты.

К сожалению, масштабная теневая экономика, порожденная бюрократической системой СССР, стала неотъемлемой частью экономических отношений современной России, приобретя при этом совершенно новые качественные характеристики. По этому поводу В. В. Лунеев обоснованно заметил: «Рыночная экономика не имеет достойной альтернативы. Но она намного криминогеннее, чем командная. Тогда как последняя малоэффективна. Однако экономические и социальные результаты хозяйствования в современных условиях порой были важнее криминологических. Хотя не исключено, что безопасность на каком-то этапе может оказаться одним из главных индикаторов качества жизни»[463].

К схожему выводу приходят и авторы одного из авторитетных учебников по криминологии: «Рыночная экономика с ее беспощадной конкурентной борьбой, подчас за выживание, погоней за прибылью и сверхприбылью неизбежно порождает преступность. Не случайно в развитых экономических странах именно экономические корыстные преступления являются преобладающими»[464]. И далее: «Широкое распространение, в том числе и среди политических лидеров, стоявших у руля реформ и непосредственно их осуществлявших, получило представление о рыночной экономике как об абсолютно саморегулирующейся системе, не требующей какого-либо государственного вмешательства и контроля. Предполагалось, что в процессе перехода к рынку, либерализации экономики теневая экономика, включая ее “черный сектор”, отомрет сама по себе, а нажитые в ней капиталы будут использованы в интересах общества. Реальные экономические процессы не подтвердили этих иллюзий. Наоборот, дельцы теневой экономики, выйдя из “тени”, принесли в легальную экономику многие приемы и методы, а также психологию нелегального бизнеса, а теневой сектор экономики еще более разросся. Прежняя бюрократическая система всеобщего контроля и детальной регламентации операций с материальными ценностями распалась, а экономическая пока не работает»[465].

Вспоминая годы перестройки в нашей стране и оценивая их с точки зрения произошедших экономических преобразований, нельзя не заметить, что сам по себе переход от плановой экономики к рыночной был безусловным шагом вперед в экономическом развитии страны и содержал мощнейший положительный потенциал. Как отметил Л. И. Спиридонов, государственное планирование в масштабах общества представляется современному либерализму принципиально невозможным. Государство, действующее подобным образом, обнаруживает, выражаясь словами Ф. А. Хайека, «пагубную самонадеянность». Ни одно правительство, ни один государственный орган, продолжает Л. И. Спиридонов, ни при каких обстоятельствах не может обладать информацией, необходимой для принятия оптимальных решений о том, что нужно делать на каждом рабочем месте. Тот, кто на нем находится, будет осведомлен полнее и потому выполнит работу успешнее по своему разумению, чем по указанию сверху. В этом современный либерализм видит причину краха общества, экономика которого была основана на государственной собственности и централизованном планировании[466].

Однако при практической реализации перехода нашей страны от плановой экономики к свободному рынку было сделано множество роковых ошибок — иногда по незнанию, а иногда по прямому преступному умыслу, — и негативные последствия этих ошибок сказываются до сих пор.

Весьма резкую, но справедливую оценку проведенных экономических преобразований дал В. В. Лунеев: «Общеизвестно, что одно и то же явление не может однозначно оцениваться с разных точек зрения. Проведение рыночных реформ в России во времена Ельцина, например, — позитивная стратегическая линия возможного дальнейшего развития страны. При таком пролонгированном подходе можно цинично пренебречь теми катастрофическими последствиями преступного проведения подобных реформ для абсолютного большинства российского народа, который вымирал миллионами от голода и холода, беззащитности, безжалостного криминала (“лес рубят — щепки летят” — сентенция, освоенная нашим народом со сталинских времен). С криминологической же точки зрения, ельцинские “семейные” реформы (а точнее, разрушения) власти и экономики в России были абсолютно криминогенными»[467].

Не менее категорично о ходе экономических преобразований в последние годы существования Советского Союза и в постсоветсткой России высказался А. И. Бастрыкин: «В 1985 г. началась и в течение 15 лет продолжалась перестройка Горбачева — Ельцина, опрокинувшая страну в очередную революционную смуту. И снова мы видели разграбление богатств СССР и России»[468]. По убеждению ученого, начало «политике разорения» положило «горбачевское руководство». Тогда, во второй половине 1980-х, было принято несколько нормативно-правовых актов, разрешивших организациям беспрепятственную реализацию товаров за рубежом, что привело к «вымыванию товаров» из страны. Как следствие, моментально опустели полки магазинов, невиданно выросли розничные цены в советских рублях, началась крупномасштабная международная спекуляция. В зарубежных банках уже тогда скопилось от 400 до 500 млрд руб. от старта первоначального накопления. В результате к концу 1991 г. экономика страны оказалась в катастрофическом положении: ускорялось падение производства (за 1991 г. спад составил 11 %), стремительно уменьшался национальный доход (по сравнению с 1990 г. — на 20 %), рос дефицит государственного бюджета (составлявший, по разным оценкам, от 20 до 30 % валового внутреннего продукта), таяли золотовалютные резервы (золотой запас Советского Союза в период 1985–1991 гг. уменьшился в 10 раз)[469].

«После развала СССР, — продолжает А. И. Бастрыкин, — разграбление России приняло открытый и беззастенчивый характер. Этому способствовало правительство Ельцина — Гайдара, проводившее, следуя рецептам с Запада, политику “либерализации цен”. В целом же реформа, предпринятая Гайдаром, дала по крайней мере три главных результата, видимо, ожидаемых ее разработчиками: 1) обвальную девальвацию рубля; 2) ликвидацию сбережений населения; 3) ускорение разрушительных процессов в сфере экономики и финансов. <…> Сейчас, по прошествии времени, когда многое тайное становится явным, можно почти с полной уверенностью утверждать: правительство Ельцина — Гайдара, приступив к “шоковой терапии”, т. е. к быстрому разрушению экономики и финансов России, начало, в сущности, ускоренную работу по превращению промышленной России в сырьевую полуколониальную страну, служащую источником сырья и энергии»[470].

Современники помнят, что в тот период все более увеличивалось расслоение общества на социально обеспеченных и малоимущих граждан. Широким массам населения не выплачивались заработная плата, пенсии, стипендии. Обогащение же единиц происходило отнюдь не только законным путем; напротив, во многом преобладали преступные способы достижения высокого благосостояния.

В немалой степени таким процессам в экономике способствовали принимаемые государством законы, которые фактически стимулировали противоправное поведение. Классическим примером, по мнению Р. В. Рывкиной, можно считать принятые законы о налогообложении, породившие массовое уклонение предпринимателей от уплаты налогов[471]. Кстати, уклонение различных коммерческих организаций от уплаты налогов путем недостоверных записей в представляемой ими бухгалтерской отчетности, выплата работникам предприятия «черной» заработной платы «в конвертах», расчеты между самими коммерсантами неучтенными наличными деньгами — все эти негативные явления, ставшие массовыми с начала 1990-х годов, по-прежнему весьма распространены в экономической жизни нашей страны.

Очевидно, что тогда, на закате перестройки, должный контроль над государственной собственностью был утрачен. Под воздействием процесса разгосударствления многие ценные объекты почти даром перешли в руки криминальных структур. Можно назвать несколько этапов передела собственности в нашей стране, наблюдавшегося в перестроечные и постперестроечные годы: эскалация захвата государственной собственности, принятие мер по легализации состоявшегося передела собственности, глобализация частного присвоения национальных богатств и вывоз капитала за границу.

Как полагают отечественные исследователи, решающими звеньями в этой цепочке стали приватизация и отказ государства от выполнения ряда необходимых условий. Передача большинства предприятий в частную собственность теоретически должна была дать мощные стимулы к труду, обеспечив высокий уровень производства. Однако произошло обратное. Данный процесс вызвал резкий спад в экономике страны. И одна из важных причин такого спада, на которую обращают внимание ученые, заключается в том, что собственность — это не только предметы, вещи, но и вещественные орудия труда, соединенные с живым трудом. По утверждению С. С. Алексеева, в условиях тоталитарной системы не было собственности как основы экономической жизни, а существовала «власть-собственность», которая держалась на принудительном и полупринудительном труде. И когда властнопринудительные рычаги в экономике отпали, остались «голые вещи» и «голые предметы», которые теперь кое-как соединяются с живым трудом[472].

Однако самое крупное нарушение интересов общества в ходе проведения приватизации было допущено в системе оценки стоимости приватизируемых объектов. И едва ли это было чьей-то случайной ошибкой; напротив, зачастую в процессе приватизации можно явственно увидеть проявления злой воли и жажды наживы.

Напомним, что в 1992 г. Б. Н. Ельцин издал Указ от 14 августа 1992 г. № 914 «О введении в действие системы приватизационных чеков в Российской Федерации» (вместе с «Положением о приватизационных чеках»). Как отметил В. О. Лучин, этим Указом именные чеки были заменены ваучерами на предъявителя, что открыло крупным спекулянтам возможность скупать у малоимущих граждан ваучеры и с их помощью получать контрольные пакеты акций приватизируемых предприятий[473].

Недвусмысленную оценку проведенной в стране приватизации дает Р. А. Медведев, отмечая случаи массового приобретения предприимчивыми дельцами у обнищавшего населения сотен тысяч ваучеров практически за бесценок. В своей работе автор приводит множество ярких примеров того, как многие не просто крупные, но даже знаменитые предприятия переходили в частные руки «по смехотворно низким ценам». Например, знаменитый Санкт-Петербургский судостроительный Балтийский завод был продан за 15 тыс. ваучеров, или 150 млн рубл. по номиналу ваучеров. Для покупки крупнейшего автомобильного завода им. Лихачева (ЗИЛ), занимающего площадь более тысячи гектаров в Москве и дающего работу сотне тысяч человек, потребовалось 800 тыс. ваучеров. Самый крупный в СССР и России Уральский машиностроительный завод (Уралмаш), на котором работало более 100 тыс. чел., был оценен в 1,8 млрд руб., что на момент приватизации (июнь 1993 г.) составляло 2 млн долларов США. «В самих Соединенных Штатах, — констатирует Р. А. Медведев, — за 2 млн долларов можно было купить всего лишь хорошую квартиру в центре Нью-Йорка или небольшую пекарню в небольшом городке»[474].

Вслед за ваучерной приватизацией последовала приватизация денежная, или инвестиционная. По оценке Р. А. Медведева, по сравнению с ваучерной, денежная приватизация имела некоторые особенности. Если в первой могли принимать участие только граждане Российской Федерации, то теперь и западный капитал был допущен к скупке российской промышленности и собственности, чем, разумеется, не замедлил воспользоваться, обращая внимание в первую очередь на покупку акций оборонных предприятий России[475].

Идеологи приватизации в нашей стране, действовавшие при мощнейшей поддержке западных специалистов, объявили целью приватизации как можно более скорый переход нашей страны к капитализму. Об этом, например, прямо заявлял А. Чубайс: «Целью приватизации является построение капитализма в России, причем в несколько ударных лет, выполнив ту норму выработки, на которую у остального мира ушли столетия»[476]. Однако, по оценкам отечественных исследователей, «в несколько “ударных лет” можно было построить лишь криминальный капитализм для небольшой группы богачей, обокравших народ»[477]. Ведь стремительное повышение цен, наступившее после их «либерализации», не сопровождалось индексацией сбережений, адекватным повышением заработной платы и пенсий, а потому закономерно привело к плачевному итогу: исчезновению тех основных источников для приобретения приватизируемой собственности, которые были установлены нормативно-правовыми актами, т. е. личных сбережений, заемных средств, социальных счетов[478].

Таким образом, резюмирует А. И. Бастрыкин, «действия Гайдара и Чубайса по “либерализации цен” и приватизации были нацелены на усиление номенклатурно-мафиозно-криминального капитала, компрадорского по своей природе, на разрушение экономики и финансов России, расхищение и распродажу российской государственной собственности и национальных богатств страны, на приобщение России к Западу в качестве сырьевого придатка и рынка дешевой рабочей силы»[479]. Уместно напомнить и о том, что, по данным Российской академии наук, 55 % приватизированного имущества и 80 % государственных акций перешли в руки отечественного и зарубежного криминализированного капитала[480].

На этом фоне была отмечена консолидация организованных преступных групп, как в рамках отдельных территорий, так и на межрегиональном уровне. Смена ориентиров государственной внутренней политики, «реформирование» экономики, легализация прежде теневых сфер экономической деятельности — все это повлекло за собой и неизбежную трансформацию преступного мира. Опираясь на порожденные коррупцией политические связи и значительный капитал собственных либо контролируемых предпринимательских структур, преступные сообщества начали активно влиять на экономические и политические процессы в регионах, внедряясь в наиболее доходные сферы коммерческой деятельности (такие как нефтегазовый сектор), практически открыто продвигая своих ставленников в органы власти. Одновременно происходила скупка средств идеологического влияния. Криминальные сообщества стали проявлять растущие претензии на политическую власть, стремясь иметь своих представителей во всех ее ветвях и на всех уровнях[481].

Анализируя виды экономических преступлений, типичных для России 1990-х годов, криминологи условно подразделяют их на несколько групп. И если одна из таких групп напрямую связана с борьбой за овладение предметом собственности — конкретным экономическим ресурсом, то другие имеют характер ростовщичества. К последним причисляют как внешние заимствования на льготных условиях, использовавшиеся не для финансирования реального сектора экономики, а в качестве стартового капитала в интересах исключительно личного обогащения, так и процветавшие финансовые мошенничества. В народной памяти еще свежи воспоминания об акциях МММ и множества других аналогичных пирамид, а также печальные события августа 1998 г., вызванные обвалом пирамиды ГКО[482].

Аналитики современной экономической преступности в России выделяют ряд наиболее опасных направлений криминализации экономической деятельности:

• сфера кредитно-денежных отношений и банковской деятельности; здесь отмечаются такие преступления, как хищения, совершаемые нередко с участием банковских служащих, мошеннические финансовые операции, незаконное получение и использование кредитов, отмывание «грязных» денег, изготовление поддельной отечественной и иностранной валюты, а также ценных бумаг, и ряд других опасных преступлений; по оценке исследователей, криминальные посягательства в этой сфере отличаются большим разнообразием, особой изощренностью, высокоинтеллектуальным характером преступных операций, быстрой адаптацией преступников к новым формам, методам и средствам экономической деятельности, таким как применяемые банковские документы, электронные платежные инструменты, технологии совершения банковских операций;

• рынок ценных бумаг; в этой сфере, констатируют криминологи, высокая общественная опасность совершаемых преступлений обусловлена большим количеством потерпевших и размерами причиняемого материального ущерба;

• сфера внешнеэкономической деятельности; преступность здесь характеризуется увеличением нелегальной и полулегальной утечки российских ресурсов в денежной и товарной формах за пределы страны[483] и неконтролируемого ввоза на территорию России и реализации потребительских товаров (большей частью некачественных), особенно продуктов питания;

• потребительский рынок; по оценкам криминологов, распространенным преступлением в этой сфере является незаконное предпринимательство, выражающееся в осуществлении предпринимательской деятельности без регистрации или без специального разрешения (лицензии) либо с нарушением лицензионных требований и условий;

• сфера приватизации государственного и муниципального имущества; эта сфера деятельности по-прежнему вызывает повышенный интерес преступных элементов, рассчитывающих завладеть за бесценок зданиями, предприятиями и другими объектами государственной и муниципальной собственности; как правило, такие действия связаны с должностными злоупотреблениями или взяточничеством государственных (муниципальных) служащих;

• сфера налогообложения[484].

Исследователи отмечают, что сегодня существует множество различных факторов, способствующих наличию и расцвету экономической преступности. В криминологии принято выделять обстоятельства, действующие на макроуровне, определяющие само присутствие преступности в сфере экономики и благоприятствующие ей, и обстоятельства, способствующие совершению конкретных преступлений. Сложное и противоречивое взаимодействие этих факторов формирует криминогенную ситуацию в сфере экономики. Среди обстоятельств общего характера, определяющих современную экономическую преступность в России, ученые называют:

• издержки и грубые просчеты экономической политики переходного периода, экономически и социально немотивированный радикализм и непоследовательность в осуществлении реформ;

• необоснованное и преждевременное отстранение государства от публично-правового регулирования экономических отношений в условиях становления рынка, недостатки существующей системы государственного контроля;

• необоснованную либерализацию правового регулирования, отставание правового обеспечения хозяйственной деятельности;

• организационно-экономическую и социально-экономическую неподготовленность хозяйствующих субъектов и населения, отсутствие у большинства граждан навыков экономического поведения в новых условиях;

• деформацию ценностных ориентаций у значительной части населения;

• недостатки в деятельности правоохранительных органов[485].

В области социальной политики государство в какой-то момент перестало выполнять взятые им на себя обязательства. После распада СССР резко сократилось производство, чему способствовала утрата ранее существовавших хозяйственных связей. Впервые за многие десятилетия в России возникла настоящая армия безработных, которая к концу 1990-х годов достигла 9 млн чел., т. е. составила 12,4 % экономически активного населения. Стремительный и неуклонный рост цен на потребительские товары и платные услуги, существенно превышающий рост заработной платы и пенсии, предсказуемо привел к обнищанию, люмпенизации и маргинализации значительной части населения[486]. Именно простые граждане нашей страны оказались в большом проигрыше при сопровождавшем крушение советской власти захвате государственной собственности немногими предприимчивыми дельцами. Они почти не получили своей доли в советском наследии, хотя все материальные и духовные ценности произведены их тяжелым трудом.

В. С. Овчинский в предисловии к книге А. С. Овчинского и С. О. Чеботаревой «Матрица преступности» обратил внимание на то, что теперь многие зарубежные аналитики сокрушаются: мол, Россия потеряла десятилетие, поскольку осуществляла не те реформы, и превратилась в криминальную страну. Ученый приводит весьма показательные слова Стива Форбса, главы известной корпорации «Форбс», который заявил: «В 90-е годы Россия “барахталась”, словно в болоте, и одним из главных виновников бедствий страны был Международный валютный фонд. Директивы МВФ (высокие налоги и слабая национальная валюта) — это формула катастрофы. У России есть будущее, пока она будет избегать контактов с МВФ. Другим источником бед России в 90-е годы были порочные политизированные рекомендации таких консультантов, как Джеффри Сакс, который в то время преподавал в Гарварде. Их рецепты “шоковой терапии” привели к обвальной приватизации и тотальному грабежу экономических богатств страны кучкой алчных людей. И при этом не делалось ничего или практически ничего для того, чтобы упростить и довести до ума тогдашнее чудовищное налоговое законодательство, внедрить концепции коммерческого права и “прозрачности”, расширить и углубить концепцию прав собственности. Результатом этих ошибок было то, что Россия потеряла целое десятилетие. Людям не платили деньги, и они видели, как рушатся их жизненные стандарты. Таким образом, идеям демократического капитализма и демократии был нанесен сильнейший урон: эти понятия стали прочно ассоциироваться с деятельностью, которая на самом деле была антикапиталистической и антидемократической»[487].

Заметные изменения к лучшему, наметившиеся в нашей стране с началом XXI в., после смены политического руководства, еще не успели в полной мере восстановить социальную справедливость. Слишком долго неисполнение и даже прямое нарушение требований закона во всем, что касалось экономики, уплаты налогов, воспринималось общественным сознанием как норма. Отсюда — повсеместное и ужасающее распространение налоговых правонарушений, которые по-прежнему зачастую остаются «незамеченными» компетентными органами, носят латентный характер. Очень многие предприниматели и сегодня (не говоря уже о 1990-х годах) не платят государству всех положенных налоговых отчислений, встречая понимание и даже поддержку у рядовых членов общества. Такое поведение сами коммерсанты часто объясняют чрезмерной тяжестью налогового бремени и коррумпированностью налоговой системы. Только после того, как для абсолютного большинства российских предпринимателей будут созданы реальные налоговые послабления, позволяющие им официально работать не в ущерб собственному бизнесу, — только тогда действительно можно будет сказать о произошедшем переломе в борьбе с теневой экономикой.

Здесь уместно привести некоторые цифры. В 2019 г. в России зарегистрировано 104 927 преступлений экономической направленности (например, в 2011 г. их было почти вдвое больше — 202 454). Материальный ущерб от указанных преступлений (по оконченным уголовным делам) в 2019 г. составил более 447 млрд руб. (в 2011 г. этот показатель был в 3 раза ниже — 160 млрд руб.). Тяжкие и особо тяжкие преступления в общем числе выявленных преступлений экономической направленности составили около 60 %[488]. Поскольку преступления такого рода относятся к числу высоколатентных, очевидно, что это лишь малая часть в действительности совершенных преступлений.

Бороться с теневой экономикой невозможно без заинтересованности миллионов простых людей в конечной победе. Рядовые граждане должны осознать преимущества выплаты «белой» зарплаты, а не неучтенных «конвертов» с деньгами и требовать соблюдения закона от работодателей. С начала 2000-х годов, ставших экономически успешными для нашей страны, в решении этой проблемы наметилась устойчивая положительная тенденция; трудовые отношения начали постепенно выходить из теневой сферы. Однако разразившийся мировой экономический кризис и связанный с ним рост безработицы, а также последствия «санкционного давления» заставили этот позитивный вектор вновь изменить направление. По данным социологических исследований, жители России вновь стали предъявлять значительно меньше требований к трудоустройству, многие вынуждены соглашаться на непостоянные заработки.

Еще одно пагубное явление, широко распространенное в современной России, заключается в повсеместно встречающейся практике так называемых откатов, с которой поневоле сталкиваются многие российские предприниматели. Суть этой практики состоит в том, что заказчик, заключая договор с тем или иным подрядчиком на выполнение определенных работ или оказание услуг, ставит откровенно криминальное условие: подрядчик должен тайно вернуть («откатить») ему часть выплаченных по договору денежных средств. Только при согласии подрядчика на выполнение этого негласного условия (что фактически представляет собой сговор на совместное совершение преступления!) с ним заключается договор; при отказе же участвовать в хищении потенциальный подрядчик, как правило, не может добиться получения желаемого заказа. Особое распространение подобная практика получила при освоении бюджетных средств, где потерпевшей стороной выступает государство. Размер отката зависит от жадности заключающего договор чиновника и может составлять неимоверные суммы: 20 %, 30 %, а иногда даже до 80 % от выплаченных по договору денежных средств. Это, разумеется, крайне негативно сказывается на легальном секторе экономики. С одной стороны, в стране совершаются крупные хищения, с другой — добросовестные участники рынка в борьбе за подряд заранее обречены проигрывать своим менее чистоплотным коллегам. Представляется, что правоохранительные органы должны уделять этой проблеме значительно большее внимание. Пока же уголовные дела в отношении расхитителей, заканчивающиеся вынесением заслуженных обвинительных приговоров, встречаются гораздо реже, чем само это явление[489].

Следующая проблема, на которой следует остановиться, — по-прежнему распространенные случаи умышленного банкротства государственных предприятий с целью продажи государственной собственности в частные руки. При сохраняющемся в стране высочайшем уровне коррупции эта проблема все еще очень далека от решения. Встречаются и случаи необоснованной продажи вполне успешных государственных предприятий, что также может свидетельствовать о личном интересе конкретного должностного лица. Поэтому нельзя не согласиться со словами А. Д. Керимова: сегодня крайне важно обеспечить подконтрольность, управляемость, а главное — законность и справедливость приватизации государственной собственности. Приватизация должна осуществляться только в том случае, если это целесообразно, экономически обосновано. «Нет ни малейшего смысла, — замечает ученый, — с точки зрения, разумеется, общественного блага, а не своекорыстного интереса, приватизировать предприятия и без того эффективно функционирующие и существенно пополняющие государственную казну. Между тем общеизвестно, что именно так зачастую и происходит»[490].

Нельзя не сказать и о том, что серьезным криминогенным фактором остается неравномерность распределения доходов среди населения. Углубление социального неравенства неминуемо негативно сказывается на общей криминальной ситуации в стране, уровне корыстной и корыстно-насильственной преступности. Истоки этого крайне опасного явления во многом связаны все с той же приватизацией, когда единицы получили в свои руки достояние всего народа. Ведь сегодня ни для кого не секрет, что для большинства отечественных олигархов источником богатства стали национальные природные богатства России — в основном нефть и газ, принадлежащие, как известно, всему российскому народу. Получается, что несколько сотен мультимиллионеров и миллиардеров, монопольно используя общее достояние, буквально купаются в роскоши, а десятки миллионов россиян живут за чертой бедности.

«Чем это объяснить, — задаются вопросом современные исследователи, — редким умом и необыкновенной предприимчивостью?» И тут же сами отвечают: нет, речь зачастую идет о банальном воровстве и примитивном по способам исполнения уходе от уплаты налогов[491].

Едва ли кого-то нужно долго убеждать в опасности сохранения такой ситуации, которая в любую минуту может обернуться социальным взрывом. Напомним, что в современной науке существует так называемый децильный коэффициент (его еще образно называют «коэффициентом социальной ненависти»), демонстрирующий уровень социально-экономической устойчивости общества и определяемый как соотношение между совокупными доходами 10 % самых богатых и 10 % самых малообеспеченных граждан страны. Предполагается, что максимально допустимая величина децильного коэффициента, не создающая опасности серьезных социальных потрясений и беспорядков, равняется примерно 1:10. Именно в этих границах находится «коэффициент ненависти» во многих развитых западноевропейских странах. Так, доходы богатейших и беднейших слоев населения в Дании, Финляндии, Швеции расходятся не больше чем в 3–4 раза (как, кстати, и некогда в СССР); в Германии, Австрии, Франции — не больше чем в 5–7 раз. В нашей же стране сегодня величина децильного коэффициента значительно превышает подобные допустимые показатели и составляет, по разным оценкам, от 1:15 до 1:40 (такая статистическая разница обусловлена наличием теневых доходов, что и вызывает расхождение между официальными данными Росстата и результатами неофициальных исследований). В Москве, например, по данным, опубликованным в журнале «Новости экономики и политики», этот коэффициент в 2011 г. вообще составил трудновообразимую величину 1:56, что свидетельствует о колоссальном разрыве в доходах жителей нашей столицы[492].

Для большей наглядности приведем еще некоторые официальные цифры. Так, по итогам первой половины 2019 г. в России зафиксировано 246 тыс. долларовых миллионеров, тогда как в 2018 г. их насчитывалось 172 тыс. За этот же срок количество российских долларовых миллиардеров увеличилось с 74 до 110 чел. И при этом, только по данным Росстата, в России за чертой бедности проживают 19,8 млн чел., или 13,5 % от всего населения. Комментируя такие цифры, М. Орешкин, занимавший пост министра экономического развития РФ, честно признал, что в России сохраняется высокий уровень неравенства — и это большая проблема для страны. Одновременно министр отметил, что за последние 10 лет в нашей стране уровень неравенства стабилизировался, в то время как в основных развитых странах он продолжал активно расти. Власти, по словам главы Минэкономразвития РФ, прикладывают много усилий для решения этого вопроса, в частности, повысился минимальный размер оплаты труда, увеличился уровень зарплат бюджетников, была введена дополнительная материальная поддержка семьям с детьми. «Это те меры, которые стабилизируют и даже позволяют немного снижать уровень неравенства, но, повторюсь, он по-прежнему остается высоким», — заметил М. Орешкин[493].

Одним из действенных способов выхода из сложившейся опасной ситуации должно стать подкрепленное конкретными шагами стремление государства как можно быстрее создать многочисленный средний класс граждан с прочным экономическим и материальным положением, которое будет определять его поведение и формировать психологию законопослушного члена общества.

О необходимости формирования среднего класса в России сказано и написано уже немало, и многое из этого, конечно, верно. Однако без государственной воли, без взвешенной и продуманной государственной политики, прежде всего в сфере налогообложения, без серьезных усилий по поддержке реального сектора экономики не обойтись. Без этих мер социальное неравенство будет только усиливаться.

Интересное интервью еще в 2008 г. дал руководитель Центра социальной политики Института экономики РАН Е. Гонтмахер, по оценке которого, с учетом текущих и накопленных доходов, только 1–1,5 % россиян можно считать богатыми по мировым меркам. Еще около 20 % граждан можно назвать обеспеченными — на члена семьи они получают около тысячи долларов в месяц. Это преимущественно работники экспортно ориентированных отраслей, имеющие доступ к социальным пакетам, хорошо дополняющим денежные доходы: частные пенсионные фонды, собственные поликлиники и больницы, дома отдыха, путевки со скидками. К этой же категории принадлежит и финансовая «обслуга» названных отраслей — банковская, страховая сферы. Если же посмотреть на наименее обеспеченные слои населения, то только по официальным данным ниже прожиточного минимума у нас живут около 15 % граждан. По словам Е. Гонтмахера, бедным от «нефтяного дождя» тоже перепали крохи, и за последние 7–8 лет они стали жить немножко лучше. «Но, — уточняет ученый, — лишь “немножко”: для тех, у кого на питание идет больше половины доходов, а остальное на оплату жилья и транспорта, инфляция раза в два больше той, что называет Росстат. “Внизу” по-прежнему большинство пенсионеров»[494].

Нельзя отрицать, продолжает Е. Гонтмахер, что с 2001 г. социальная ситуация по многим пунктам улучшилась, однако кардинального перелома не произошло. Как полагает ученый, мы опять находимся в точке выбора, и вся надежда — на ответственное руководство страны. Кроме того, он проводит интересные исторические параллели: «В США все было примерно так же в 20-е годы, когда страна нажилась на Первой мировой войне, как мы на нефтедолларах, и там эти огромные доходы тоже размазались по разным слоям населения очень неравномерно: с одной стороны, появились нувориши, а с другой — массовая нищета, еще похлеще нашей. А если взять Францию и Великобританию, то там примерно такой же уровень социального расслоения, как у нас, был в 30-е годы. Тяжелейшая Вторая мировая война, конечно, затемнила ситуацию, но после нее, в 50-60-е годы, эти страны осуществили переход от экономики индустриальной, когда нужно много простого и дешевого труда, к экономике инновационной, когда труд становится более дорогим, но и более эффективным. Чтобы достичь нынешних величин децильного коэффициента, им понадобилось 15–20 лет. Думаю, что и нам понадобится столько же. Но цель достижима лишь в том случае, если российская экономика будет интенсивно развиваться именно как социально ориентированная»[495].

Следует вновь подчеркнуть, что некоторые очевидные позитивные сдвиги в экономической сфере с начала 2000-х годов наметились. Это касается и начала реализации национальных проектов, и выплаты зарплат и пенсий, и общего постепенного повышения благосостояния населения. В связи со сказанным приведем любопытную оценку действий руководства нашей страны, данную Н. В. Стариковым: если бы курс ельцинских реформ был продолжен, то Российская Федерация, возможно, уже прекратила бы свое существование; во всяком случае, никакого стабилизационного фонда у нас не появилось бы. Автор подчеркивает: «Стабфонд появился на свет и быстро наполнился нефтедолларами именно потому, что правительство Путина провело в России тихую деприватизацию нефтяных активов. Бюджет и Стабилизационный фонд полны до краев, потому что ни одна из государственных и полугосударственных компаний, качающих нефть в России, сегодня не пытается уклониться от уплаты налогов. Честными трудягами и налогоплательщиками стали и немногие оставшиеся осколки былого частного нефтяного величия. Но все эти приятные примеры произошли не сами собой, а благодаря живительной силе примера»[496].

Напомним, что еще в 2007 г. В. В. Путин, выступая с президентским посланием перед Федеральным собранием РФ, обратил внимание на важнейший момент: богатство образовательного, научного, творческого достояния России дает нашей стране видимые преимущества для создания конкурентоспособной, основанной на интеллекте и знаниях экономики. Такой экономики, где основным двигателем станут не темпы освоения природных ресурсов, а именно идеи, изобретения и умение быстрее других внедрять их в повседневную жизнь. Главными экономическими задачами В. В. Путин назвал: устранение инфраструктурных ограничений роста, повышение эффективности использования природных ресурсов, модернизацию и развитие высокотехнологичных промышленных производств. В выступлении был отмечен принципиальный момент: бюджетные средства должны здесь стать не главным источником, а прежде всего катализатором для частных инвестиций. Вкладывая бюджетные средства в экономику, государство должно лишь «подставлять плечо» там, где риски для частных инвесторов пока еще слишком высоки. Основной же ролью государства должно быть содействие бизнесу в создании новых, по-настоящему современных производств и в появлении как можно большего количества национальных публичных компаний. Кроме того, В. В. Путин особо выделил такой важный сегмент экономики, как малое предпринимательство: «Могу с уверенностью сказать, что там, где развивается малый бизнес, там меньше бедных и ниже показатели смертности. Такова статистика. При дальнейшем развитии этого бизнеса будет меняться и структура общества, расти средний класс. И тогда не будет никаких иждивенческих настроений. Будет развиваться инициатива, а граждане будут брать все больше ответственности за результаты своего труда на себя»[497]. Эти слова актуальны до сих пор.

Конечно, оздоровление российской экономики не может произойти мгновенно; слишком многое раньше было сделано неверно. Необходимо развивать не только нефтяную промышленность, но и другие отрасли экономики, модернизировать их. Сейчас же колебания цен на нефть по-прежнему крайне болезненно отражаются на всей экономической ситуации в стране, а малый бизнес в основном не получает достаточной поддержки от государства.

Нельзя не считаться и с реалиями сегодняшнего дня, когда наша страна подверглась разного рода экономическим санкциям со стороны США и их союзников. Такое «санкционное давление» не могло не отразиться негативно на состоянии экономики страны, вызвав замедление темпов экономического роста, растущую инфляцию, падение уровня жизни граждан. В то же время эффект от санкций не стоит преувеличивать (гораздо опаснее коррумпированность российских чиновников!); кроме того, это позволило осознать важность своевременного импорто-замещения, активнее развивать собственные производственные мощности, энергичнее вкладывать средства в развитие отечественных секторов экономики, чтобы гарантировать государственный суверенитет и устойчивый экономический рост.

Следует также помнить об уроках глобального кризиса, разразившегося в мировой экономике в 2008 г. Один из них — необходимость скорейшей модернизации российской экономики, качественного изменения ее структуры. Нужно, не довольствуясь ролью «сырьевого придатка», создавать эффективно функционирующие отрасли, увеличивать производительность труда, использовать новые технологии, повышать энергоэффективность.

В современных условиях, на наш взгляд, крайне важно по-новому взвесить и оценить роль государства в регулировании экономических отношений. Начав во время затеянной М. С. Горбачевым перестройки полномасштабное «отступление» из разных секторов экономики, государство, как представляется, не смогло вовремя остановиться. Это привело к сдаче и тех стратегически важных позиций, оставлять которые было никак нельзя.

Обратимся к работе Р. О. Халфиной «Цивилизованный рынок: правила игры», изданной в нашей стране в первые годы постсоветских экономических преобразований. Автор, в частности, пишет: «До последнего времени бытует представление о рынке как о чем-то стихийном и неуправляемом. Если это было верно на определенных этапах развития производства, то современный рынок во всех развитых странах является регулируемым рынком. По-новому складываются взаимоотношения государства и рынка. На всех этапах развития общества государство обеспечивало соблюдение правил функционирования рынка, не вмешиваясь в его деятельность. В современных условиях этого оказалось недостаточно. Осуществляя экономическую и социальную политику, государство непосредственно воздействует на рынок, регулирует его. Это осуществляется экономическими методами через систему налогообложения. Налоговые льготы могут способствовать развитию тех отраслей, которые государство признает приоритетными. Но помимо экономических методов, с конца прошлого века начинается процесс непосредственного законодательного (либо проводимого через судебную практику) регулирования рынка»[498]. Среди форм такого регулирования Р. О. Халфина, в частности, называет: антимонопольное законодательство, влияние посредством государственных центральных эмиссионных банков, лицензирование экспорта и импорта отдельных видов товаров, участие в рыночных отношениях государственных предприятий и организаций, охрану прав потребителей, стимулирование производственного использования природных ресурсов[499].

Тезис о недопустимости «самоустранения» государства от регулирования экономических отношений разделяют авторы классического учебника по теории государства и права под редакцией М. Н. Марченко, вышедшего в свет в 2009 г. В этой работе прямо подчеркивается: несмотря на то что в переходный период экономическая сфера деятельности государства постепенно сужается, в целом его роль в регулировании данной области не должна снижаться. Государству не следует отказываться от регулятивных средств воздействия на экономику, от управления процессом перехода от нерыночных к рыночным отношениям. Основные направления экономической деятельности государства в данный период с неизбежностью должны сводиться к следующему: выработка общей в масштабе всей страны внутренней и внешней экономической политики; правовое обеспечение возникающих рыночных отношений; определение круга и правового статуса субъектов экономических отношений; выработка социальной политики и действенных средств защиты экономических и иных интересов населения; запрещение и пресечение нарушающих закон средств ведения хозяйства и коммерции; создание наиболее благоприятных условий для развития отечественного производства, защита его от недобросовестной конкуренции и от вытеснения более развитым зарубежным капиталом; регламентация порядка разрешения возникающих в сфере экономики споров и установление юридической ответственности за нарушение законодательства[500].

Далее авторы небезосновательно замечают, что современное конституционное право России, в частности Конституция РФ 1993 г., в отношении собственности лишь констатирует, что в России признаются и защищаются равным образом частная, государственная, муниципальная и другие формы собственности и что земля и другие природные ресурсы могут находиться как в частной, государственной, муниципальной, так и в иных формах собственности (п. 2 ст. 8, п. 2 ст. 9 Конституции РФ). Что же касается социальной функции, прямой ориентации частных и иных форм собственности в России на удовлетворение общественных потребностей, то эти проблемы представляется необходимым решить уже в недалеком будущем. В первую очередь, уточняют авторы, это относится к частной собственности на землю, на природные ресурсы и пр., к которой в общественном сознании значительной части населения России выработалось стойкое предубеждение[501].

По мнению ученых, для нормального развития рыночных отношений в нашей стране и недопущения чрезмерных социальных обострений важно избежать в вопросе о частной собственности двух крайностей: с одной стороны, излишне сильной, детальной регламентации, мешающей ее развитию, а с другой — чрезмерно слабого, социально не сориентированного правового опосредования. Представления о том, что в индустриально развитых странах частная собственность и рынок несовместимы с правовой регламентацией и служат исключительно частным, эгоистическим интересам, исследователи называют укоренившимся в общественном сознании мифом, создающим препятствия на пути совместного развития форм собственности[502].

К числу подобных мифов авторы относят и представления о том, что рыночная экономика — абсолютный антипод плановой, даже в оптимальной мере централизованной экономики. Следование такому постулату, замечают ученые, «чревато искусственным дроблением экономической системы, существующей в пределах каждой страны, на отдельно взятые составные части, непредсказуемостью в ее развитии, полной стихией и нескоординированностью. Сохранение элементов планирования экономики, единого для всей страны механизма правового регулирования, сохранение элементов ее централизации и координации является объективно необходимым для России и других стран, имеющих огромную территорию и весьма разношерстную, искусственно раздробленную после распада СССР экономику»[503].

Интересные суждения о выполнении государством функции регулирования экономики высказал Л. И. Спиридонов, отметивший, что современный либерализм исходит из саморегуляции обменных отношений. На рынке индикатором потребности выступают цены, складывающиеся под влиянием спроса и предложения и потому отражающие потребности населения сообразно его покупательской способности. По законам общественных отношений свобода индивида должна быть максимально возможной, в том числе в области хозяйства. Государственный надзор за обеспечением порядка возможен лишь в сферах экономики и политики, ибо именно в этих областях прежде всего реализуется главная функция государства — решение общих дел. Вмешательство государства допустимо здесь постольку, поскольку оно необходимо для осуществления этой функции[504].

Однако, продолжает свои размышления Л. И. Спиридонов, эти ясные с точки зрения чистой теории положения внедряются в практику с большим трудом: «Доктрина невмешательства государства в дела общества и личности и особенно в хозяйственную сферу не в состоянии объяснить многие общественные, в том числе экономические процессы, а следовательно, и лечь в основу социально-политических программ, реализация которых могла бы воспрепятствовать их развитию в нежелательную сторону. В частности, свободному рынку, функционировавшему при полном невмешательстве государства в область обменных отношений, пришлось выдержать испытание жесточайшими экономическими кризисами, поразившими капиталистическое общество в конце XIX в., в 1929–1932 гг., в 1937 г. и т. д. Они не только подробно описаны, но и проанализированы многими экономистами, историками народного хозяйства, криминологами, и здесь нет нужды повторять уже известное. Достаточно сказать, что в результате кризиса 1929–1932 гг. мировое производство сократилось более чем на 40 %, множество людей разорилось, превратилось в безработных, бездомных бродяг, большинство предпринимателей обанкротилось, часть из них покончила жизнь самоубийством, почти полностью исчез средний класс и т. п. Столь разрушительные экономические катаклизмы привели общественную мысль, ищущую пути оздоровления капитализма, к признанию необходимости регулировать рыночные отношения. Поскольку такое регулирование — общее дело населения, постольку и осуществлять его может только орган, для этого предназначенный, — государство»[505].

В то же время, замечает Л. И. Спиридонов, научный социализм, являющийся крайней формой отрицания либерально-демократической доктрины и требующий полной ликвидации свободного рынка и замены его планово-распорядительными связями, ныне выходит из моды, будучи скомпрометирован неудачным опытом Советского Союза и стран Восточной Европы. Гораздо более убедительными ученому представляются рекомендации англичанина Дж. М. Кейнса, который, основываясь на фактах эпохи Великой депрессии (так обществоведы Запада именуют период капиталистических кризисов 1929–1932 гг.), пришел к выводу о том, что самокорректирующаяся экономика и саморегулирующийся рынок — иллюзии и что только государство может помочь избежать стагнации, хаоса, катастрофических спадов производства, а стало быть, и социальных катаклизмов. При этом практические рекомендации Дж. Кейнса и его последователей не предполагают прямого государственного вмешательства в деятельность предприятий и корпораций. Влияние государства ограничивается преимущественно дифференциацией налоговой политики и целенаправленным размещением выгодных государственных заказов. Например, та хозяйственная сфера, которая, с общественной точки зрения, нуждается в ускоренном развитии, облагается налогом в существенно меньшей мере, вследствие чего вложенный в нее капитал дает большую прибыль по сравнению с вложениями в другие хозяйственные отрасли. Благодаря этому она «притягивает» свободные деньги и деньги из других экономических областей. В результате развитие общественно важной сферы национального хозяйства получает необходимый толчок. Аналогичным образом ускоренное развитие отдельных сфер хозяйства обеспечивается размещением среди фирм и корпораций выгодных государственных заказов, благодаря которым в известных пределах гарантируется реализация таких важнейших программ, как военные, космические, экономические и т. д. Предельно повышая налоговые ставки на ту часть прибыли, которая предназначается для личного потребления предпринимателя, и существенно снижая на ту ее часть, которая идет на расширение производства и заработную плату наемным работникам, государство стимулирует экономический рост и не допускает дисбаланса между спросом и предложением, нарушение которого является, как известно, главной причиной экономических кризисов[506]. Эти предложения внедрены в государственную практику ряда стран Запада и приносят свои плоды. Многие утверждают, что послевоенное «экономическое чудо» в капиталистическом мире — результат осуществления рекомендаций Дж. Кейнса и его последователей[507].

Резюмируя, Л. И. Спиридонов делится еще одним своим наблюдением: в реальной жизни ни принципы либерализма, ни принципы тотального всевластия государства в экономике целиком не реализованы нигде. Хотя такие попытки предпринимались, они ни в одной стране сколько-нибудь полного успеха не принесли. По-видимому, констатирует ученый, речь должна идти о синтезе названных принципов, т. е. не об устранении государства из хозяйственной жизни, а о необходимом ограничении его вмешательства в рыночную экономику[508].

Продолжая разговор об осмыслении и переосмыслении роли государства в регулировании экономических отношений, приведем слова А. С. Панарина, по мысли которого на постсоветском пространстве рынок заработал как всеупрощающая система, направленная на сокращение и выбраковку всего высокосложного, служащего источником перспективных новаций: «Подобно тому как в области общественной морали разум сегодня все откровеннее отступает перед инстинктом, в области общественного производства сокращается все, что не сулит немедленной окупаемости и выходит за рамки индивидуальных забот о прибыльности»[509]. С рассматриваемых позиций, констатирует А. С. Панарин, ушедшая советская эпоха выглядит прямо-таки аристократически: тогда общество великодушно содержало те группы и виды практик, которые проигрывали по критериям немедленной практической пользы и отдачи, но символизировали деятельность накопления. Теперь обнаруживается, что «по многим показателям рыночная система находится в антагонистическом отношении к системе общеинформационного (интеллектуального) накопления»[510].

О необходимости усиления роли государства в регулировании экономической сферы пишет и А. Д. Керимов. Он с сожалением констатирует, что практически не контролируемый, во многом стихийно протекающий процесс формирования в нашей стране рыночной экономики сопровождается утверждением среди значительной части власть имущих либеральных воззрений и установок, как правило в крайнем, наиболее радикальном их выражении. Подобные взгляды, по утверждению ученого, в определенной степени пронизывают и официальную государственную идеологию. Между тем они не только чужды российскому менталитету, но и вступают в противоречие с решением задачи по преодолению существующего ныне гигантского разрыва между политической и финансово-политической элитой, с одной стороны, и рядовыми гражданами — с другой. Это происходит главным образом в силу того, что такие идеи фактически отрицают социальную справедливость в качестве основополагающего принципа устройства гражданского общества, реализация которого призвана объединить население страны, различные его слои для решения общих задач[511].

Сказанное позволяет понять, что государство не должно быть пассивным наблюдателем за «абсолютно свободными», т. е. не знающими никаких правил и стихийно развивающимися экономическими отношениями, но должно проводить целенаправленную и разумную экономическую политику, направленную на процветание каждого из своих граждан и общества в целом.

Резюмируя все, о чем говорилось в этом параграфе, подчеркнем следующее. На наш взгляд, совершенно очевидно, что сохраняющиеся до сих пор негативные процессы в сфере экономики, а также высокий уровень экономической преступности, чрезвычайная коррумпированность чиновников в значительной степени препятствуют развитию производства, лишают федеральный бюджет весомой части доходов, приводят к обострению социально-экономических проблем. Представляется, что путь России к настоящему процветанию еще достаточно долог. Необходимые условия успешного прохождения этого пути — пересмотр роли государства в регулировании экономических отношений, концептуально новый подход к проводимым в стране реформам, ориентация экономики не на дальнейшую «распродажу сырья», а на инновационное развитие, эффективная борьба с коррупцией и совершенствование работы бюрократического аппарата, поддержка реального сектора и на деле, а не только на словах осуществляемые усилия по формированию среднего класса.

Глава 4

Власть и преступность

Рассмотрев такие феномены, как добро, зло и преступность, осуществив социально-философский и криминологический анализ преступности, осветив нравственные и социально-экономические проблемы России как предпосылки роста преступности, мы подошли к изучению одной из самых важных, сложных и интересных тем: взаимосвязи власти и преступности. Что такое «власть», какова ее природа и нравственная оценка, имеют ли значение свойства конкретной личности во власти, кто и как должен управлять государством, может ли глава государства быть судим за совершенное им на своем посту, как власть реагирует на преступность, — на все эти вопросы мы попытаемся ответить в настоящей главе.

§ 1. Власть и ее нравственная оценка. Преступления власти. личность во власти

Писать о власти и преступности очень сложно… Сложно несмотря на то, что власть постоянно становится объектом исследования философов, политологов и правоведов, а вопросу о сущности и проявлениях власти посвящено множество специальных работ.

Главное в политике — власть, стремление к власти, обладание властью, удержание власти. Поэтому и само понятие «власть» относится к числу основополагающих категорий политологии. Это понятие дает, по справедливой оценке исследователей, ключ к уяснению политических институтов, самой политики и государства. Неразделимость власти и политики признается как нечто само собой разумеющееся во всех политических теориях прошлого и настоящего. Социальные общности и индивиды вступают в различные отношения: экономические, социальные, духовные, политические. При этом политика представляет собой такую сферу взаимоотношений между социальными группами, слоями, личностями, которая касается главным образом проблем власти и деятельности по осуществлению власти, управления. Неудивительно, что феномену власти уделяли пристальное внимание все выдающиеся представители политической науки, и каждый из них внес свой вклад в разработку теории власти[512]. На минуту отрешимся, как предлагает С. А. Котляревский, от привычных и установленных приемов государственно-правового исследования и построения; постараемся представить себе государство просто как часть мира, в котором мы живем. Сразу и неразрывно оно соединится для нас с образом власти — можно сказать, что последний составляет основное, изначальное его ядро. Не так трудно представить государство, резко отличающееся от известного нам из настоящего и прошлого опыта, но нельзя мыслить его без властвования и подчинения. Вместе с тем юристы и социологи не всегда отдавали себе ясный отчет в том, насколько явления властвования, несмотря на их ежедневный, даже ежечасный характер, сохраняют в себе элемент загадочности. Мы привыкли к ним как к естественной и необходимой принадлежности окружающего нас мира, но стоит только задуматься — и понятное оказывается совершенно непонятным[513].

В политологической литературе встречаются многочисленные определения власти. Например, Т. Гоббс считал, что власть — это средство достичь блага в будущем, и сама жизнь есть вечное и неустанное стремление к власти, прекращающееся лишь со смертью. М. Вебер определял власть как возможность осуществить свою волю вопреки сопротивлению других. Р. Даль полагал, что власть дает возможность одному человеку заставить другого делать то, что он по своей воле не сделал бы. В то же время Х. Арендт считала, что власть может принадлежать не отдельному человеку, а только группе людей, действующих совместно. С. Лукс, отвергая это суждение, утверждает, что в основе всех определений власти лежит примитивное представление: некий «А» тем или иным образом воздействует на некоего «Б». П. Моррис уточняет, что власть — не просто способ воздействия на кого-то или на что-то, а действие как процесс, направленный на изменение кого-то или чего-то. О том же говорит и А. Гидденс: обладание властью означает способность менять порядок вещей[514].

Л. Н. Толстой понимал власть как средство, принуждающее человека поступать вопреки своим желаниям. В то же время мыслитель призывал не смешивать понятие власти, понимаемой им как насилие, с понятием духовного влияния. По представлению Л. Н. Толстого, духовное влияние — это воздействие на человека, вследствие которого изменяются самые желания человека, приходя в соответствие с тем, что от него требуют. В результате человек, подчиняющийся духовному влиянию, действует согласно своим желаниям; человек, подчиняющийся власти, действует не так, как он хочет, а так, как его заставляет действовать власть. Заставить же человека делать не то, что он хочет, а то, чего он не хочет, может только физическое насилие или угроза им, т. е. лишение свободы, побои, увечья или легко исполнимые угрозы совершения этих действий. В этом, говорит Л. Н. Толстой, состоит и всегда состояла власть[515].

Современные концепции власти чрезвычайно многообразны. Н. Н. Колмакова напоминает, что в самом широком смысле слова власть — это способность и возможность осуществлять свою волю, оказывать определяющее воздействие на деятельность, поведение людей с помощью какого-либо средства — авторитета, права, насилия. Понимаемая таким образом власть может быть экономической, политической, государственной, семейной и пр. Наиболее важным видом власти является политическая власть, которую определяют как реальную способность данного класса, группы, индивида проводить свою волю в политике и правовых нормах. Политическая власть характеризуется или социальным господством, или ведущей ролью, или руководством тех или иных групп, а чаще всего различными сочетаниями этих признаков. Следует также помнить, что понятие политической власти шире понятия государственной власти. Политическая власть реализуется не только органами государства, но и через деятельность партий, общественных организаций различного типа. Государственная власть — своеобразное ядро политической власти. Государство располагает монопольным правом разрабатывать законы и другие распоряжения, обязательные для всех граждан. Государственная власть означает определенную организацию и деятельность по осуществлению целей и задач этой организации; она может добиваться своих целей различными средствами, в том числе идеологическим воздействием, убеждением, экономическим стимулированием и иными косвенными способами. И только государственная власть обладает монополией на принуждение с помощью специального аппарата в отношении всех членов общества. К основным формам проявления власти относятся господство, руководство, управление, организация, контроль[516].

Обратившись к различным словарям, мы встречаем следующие определения власти:

• право и возможность распоряжаться кем-нибудь, подчинять своей воле; политическое господство, государственное управление и органы его[517];

• право, сила и воля над чем-либо, свобода действий и распоряжений; начальствование; управление[518];

• способность и возможность оказывать определяющее воздействие на деятельность, поведение людей с помощью каких-либо средств — воли, авторитета, права, насилия; политическое господство, система государственных органов[519];

• центральное, организационное и регулятивно-контрольное начало политики; одна из важнейших и наиболее древних проблем политического знания, литературного и изобразительного творчества; проблема культуры общества и конкретной жизни человека[520];

• социальное отношение, возникшее в процессе управления деятельностью, принимающее в обществе институализированный характер, выражающееся в способности, праве или возможности одних людей распоряжаться другими людьми, оказывать решающее воздействие на их поведение и судьбы с помощью различного рода средств и имеющее определенные источники своего существования[521].

Итак, можно утверждать, что власть возникла с желанием и необходимостью одних управлять другими, навязывать им свою волю путем убеждения или насилия. Если предельно коротко формулировать определение, власть — это возможность навязывать свою волю. Это реализация воли сильного в отношении слабого.

Власть — это свойство общественных отношений, проявляющееся в принуждении одним лицом другого. В то же время в телеологических трактовках власть определяется более широко, поскольку под ней понимают не только отношения между людьми, но и взаимодействия человека с окружающим его миром. В этом смысле говорят, например, о власти человека над природой.

Власть — это страсть, эмоции, сильное психологическое стремление одних лиц подчинить себе других. Не случайно Г. Лассуэлл считал, что первоначальные импульсы для возникновения власти дает присущее людям стремление к власти и обладание «политической энергией». Человек видит во власти средство улучшения жизни: приобретения богатства, престижа, свободы и т. д. В то же время, по мнению Г. Лассуэлла, власть — это и самоцель, ибо можно наслаждаться самим по себе ее обладанием[522].

Похожие соображения встречаем и в исследовании С. А. Котляревского, утверждавшего, что «воля к власти» есть несомненная психологическая реальность. «Сознанию зависимости, — полагал ученый, — идет навстречу стремление всеми средствами закрепить это сознание у окружающих людей и превратить его в нерасторжимую связь. Власть становится одной из величайших ценностей, одним из самых непреодолимых соблазнов — сторона человеческой души, которую так понимал Макиавелли. Вопреки экономическому материализму в современном обществе самое богатство едва ли не чаще ценится как путь к влиянию и власти, чем обратно. Но и раньше даже наиболее реалистически настроенные наблюдатели человеческой природы отмечали эту самостоятельность жажды к власти. Перед нами раскрывается целая психологическая гамма — от самого благородного честолюбия, стремящегося лишь деятельно и плодотворно участвовать в разрешении великих национальных и общечеловеческих задач, до самого суетного тщеславия, которому дорога лишь внешность, мишура власти, раболепное поклонение окружающих»[523].

Быть может, не без основания предполагал С. А. Котляревский, эта тяга наложить отпечаток своей личности на окружающий мир связана с какими-либо изначальными, органическими стремлениями, — например, стремлением расшириться, охватить большее пространство. Борьба за существование невольно переходит в борьбу за преобладание: удержать свое место под солнцем часто можно, лишь захватив чужое. Инстинкт самоутверждения проявляется в разнообразнейших формах, и было бы односторонне видеть их только в тех безнадежно темных тонах, в каких Т. Гоббс изображал царящий в человеческом роде хищный эгоизм. «Но несомненно, — констатирует исследователь, — человеку присущи вместе с переживаниями зависимости и эти захватные устремления, и под их совместным действием слагается столь нам привычное и столь загадочное осуществление власти»[524].

О том, как страшна борьба за власть, предупреждал В. С. Соловьев. Кто беспристрастно смотрел на природу человеческую, говорит философ, тот не усомнится, «что если бы всех людей сделать сытыми и удовлетворить всем их низшим страстям, то они, оставаясь на природной почве, на почве естественного эгоизма, наверно истребили бы друг друга в соперничестве за умственное и нравственное преобладание»[525].

О власти как о реализации намеченных целей говорил Б. Рассел[526]. Кроме того, власть — это и определенная система ресурсов для достижения целей. Но какую именно цель ставит перед собой власть? Одна цель — организовать людей и управлять ими, чтобы спасти, защитить, сделать их жизнь лучше, примирить их между собой, дать им еду, одежду, жилище, научить их работать, растить детей. Другая цель — поработить людей, отнять у них то, что они имеют: жизнь, свободу, имущество. Следовательно, одна цель власти — дать людям, другая — отнять у людей. Таким образом, как война может быть захватнической или освободительной, так и власть может быть доброй, добродетельной, правовой или же злой, злодейской, преступной. Все зависит от мотивации и цели.

Власть может находиться в руках одного человека, нескольких человек, большой группы лиц. Чем более правовым является государство, тем спокойнее и легче власть переходит от одного человека (группы) к другому человеку (группе). Правовая политика должна подчиняться праву, правовым началам, принимаемым обществом и понятным обществу правилам. Сменяемость власти представляет собой если не гарантию, то хотя бы надежду на гарантию ответственности власти.

Власть играет огромную роль в жизни общества. От власти, ее нравственности и ответственности зависят жизнь человека, его имущество, справедливость и законность в обществе, судьбы отдельных людей и целых государств. Поэтому в демократическом правовом государстве общество должно строже относиться к власти. Именно общество, по оценке исследователей, выступает наиболее эффективным ограничителем власти; власть ведет себя так, как ей позволяет вести себя общество[527].

Обличая ужасы войн, развязываемых правительствами, французский писатель Ги де Мопассан утверждал: уж если правительства берут на себя право посылать на смерть народы, то нет ничего удивительного в том, что и народы берут на себя иногда право посылать на смерть свои правительства. «Они защищаются, и они правы, — полагал Мопассан. — Никто не имеет права управлять другими. Управлять другими можно только для блага того, кем управляешь. И тот, кто управляет, обязан избегать войн; так же как и капитан корабля — избегать крушения. Когда капитан виноват в крушении своего корабля, его судят и приговаривают, если он окажется виноватым в небрежности и даже в неспособности. Отчего же бы не судить и правительство после каждой объявленной войны? Если бы только народ понял это, если бы они судили власти, ведущие их к убийству, если бы они отказывались идти на смерть без надобности, если бы они употребляли данное им оружие против тех, которые им дали его, — если бы это случилось когда-либо, война бы умерла»[528].

Власть должна всегда, днем и ночью, чувствовать ответственность за свою деятельность, как за действия, так и за бездействие. В какой-то степени власть должна испытывать страх перед причинением вреда людям, над которыми она властвует. Такой страх — хорошее лекарство для власти.

Власть возникла задолго до государства и права, но в государстве и праве она играет одну из важнейших ролей. От того, насколько доброй или злой является власть, зависит ее готовность бороться с преступностью, т. е. со злом, или поддерживать преступность, т. е. зло, и самой стать преступной.

Представление о политическом преступлении как о преступлении, направленном против государственной власти, сложилось, по наблюдению Н. А. Зелинской, в XIX в. «Однако, — замечает автор, — уже тогда началось формирование более широкого представления о преступлении в его философском и политическом ракурсе — преступлении, исходящем от государственной власти. <…> Притом, что оппозиционные политические преступления и преступления власти находятся на разных полюсах политической преступности, граница между ними бывает трудно различима»[529].

В современной России в рамках общей криминологии формируется целая отрасль — политическая криминология, которая призвана исследовать закономерности взаимосвязи преступности и политики; при этом в политике предложено рассматривать как правоохранительную, так и преступную ее стороны. В предмет политической криминологии исследователи включают: преступную политику, складывающуюся из воспроизводства преступлений как самого государства (точнее, преступлений, совершаемых от имени государства и олицетворяющих его преступную политику), так и против государства, против его конституционного строя; влияние тоталитарной политики на общеуголовную преступность; преступления против конституционного осуществления политики, которые могут посягать на сами основы конституционного строя, а могут представлять собой встречающиеся в политической сфере терроризм и коррупцию; криминологическую политику; политические спекуляции проблемой преступности[530].

На существование особого вида преступности — преступлений власти обратил внимание еще Фома Аквинский, утверждавший, что воздействовать на эту преступность на основе законов, главным гарантом которых являются власть имущие, затруднительно. Остаются лишь крайние меры: если монарх, носитель всей полноты власти, нарушает свои священные обязанности перед Богом и народом, то его можно устранить насильственно. У людей нет другого выбора — ведь монарх стоит над законами и им не подчиняется[531].

В российской криминологии широко распространена выдвинутая В. С. Устиновым концепция тоталитарной преступности. Под тоталитарной преступностью автор предложил понимать преступную деятельность государства по отношению к населению, которая признается таковой в соответствии с нормами международного права[532]. В свою очередь, П. А. Кабанов определил тоталитарную преступность как «совокупность организованных уголовно-наказуемых деяний, совершенных высшими должностными лицами государства, направленных на ущемление прав и свобод граждан, социальных, религиозных, этнических, национальных групп, политических партий с использованием насилия или угрозы его применения с помощью государственных институтов власти, в том числе и права, материальных, финансовых и иных ресурсов государства и его органов в целях сохранения, упрочения личной или групповой власти в государстве или группе государств, а также ее распределения в государственных или межгосударственных органах вопреки интересам общества»[533]. По мнению П. А. Кабанова, можно выделить следующие криминологически значимые признаки этого социально-политического явления: субъекты преступной деятельности — высшие должностные лица органов государственной власти и управления; жертва преступной деятельности — народ (население данного государства); применение физического или психического насилия преступниками в отношении жертвы; безнаказанность насильственных деяний органов государственной власти и управления и их должностных лиц с позиции национального законодательства и их порицание с позиции норм международного права[534].

Помимо тоталитарной преступности, криминологи выделяют международную политическую преступность, под которой предлагают понимать «организованную политическую преступную деятельность высших должностных лиц государства или группы государств, лидеров общественных или религиозных организаций, направленную на умышленное совершение преступления против мира и безопасности человечества, для достижения политических целей, с использованием государственных или общественных структур, их материальных, финансовых и иных средств и ресурсов»[535]. Между тем в криминологической литературе обращалось внимание на отдельные недостатки такого подхода, ограничивающего определение международной политической преступности «преступностью власти» и не относящего к ней такой трагический феномен современности, как международный терроризм[536].

Особо отметим частое использование властью преступных способов ведения политической борьбы, приводящих к расправе над оппонентами. По утверждению В. Н. Кудрявцева и А. И. Трусова, борьба с политическими противниками велась с возникновения политической власти и государства, причем публичные или тайные казни, пожизненное заключение в крепости, нередко с сокрытием имени узника, продажа в рабство, изгнание, истребление семьи или целого рода производились по единоличному решению влиятельного князя, короля, императора, султана, без особых процедур, и считались его суверенным правом. И только буржуазные революции с их лозунгами равного и справедливого суда поставили под сомнение этот порядок[537].

Политические преступления и политические преследования, по мнению Н. А. Зелинской, всегда выступали орудием захвата власти и ее удержания, а государственные перевороты превратились в обыденное явление политической жизни. Одним из наиболее сурово наказуемых политических преступлений были династические посягательства против власти. В династических и религиозных конфликтах, сопровождавшихся жесточайшими формами насилия, преступниками объявлялись представители побежденной стороны, а победители требовали выдачи побежденных, укрывшихся в других государствах. Победители всегда подвергали репрессиям побежденных, причем наиболее жестокие репрессии устраивали правители, пришедшие к власти нелегитимным путем[538].

Как обоснованно заметила Н. А. Зелинская, политическое противоборство часто облекается в форму судебных репрессий — уголовного преследования политических оппонентов. В этом случае политическими преступниками объявляются люди, которые представляют реальную или мнимую угрозу для существующей власти — светской или церковной. При этом лица, находящиеся у власти, и лица, преследуемые властью, часто меняются местами. Бывшие политические преступники, получив вместе с властью возможность называть политическими преступниками своих побежденных врагов, устраивали политические процессы, обвиняя в политических преступлениях своих оппонентов и таким образом создавая тысячи новых «политических преступников». Приводя к власти нелегитимные правительства, революции устанавливали самые жестокие диктатуры[539]. «Нередко, — утверждает Н. А. Зелинская, — бывает трудно определить момент, с которого терроризм антигосударственный — преступление рвущихся к власти — перерастает в террор государства — преступление пришедших к власти. Политические процессы зачастую являются, по существу, политическими преступлениями, в то время как политические преступники — террористы — облекают свои действия в форму “приговора”, присваивая себе право на репрессию»[540]. К вопросу о противоправном использовании властью возможностей уголовного судопроизводства мы вернемся позднее, обсуждая воздействие преступности на уголовный процесс (§ 4 гл. 6).

По оценкам ученых, высказанным почти столетие назад, но не утратившим актуальности, современное государство оказывается монополистом принуждения. Юридически это выражается в том, что власть государства нередко «истолковывается как первоначальная, ниоткуда не заимствованная, — и в этом усматривается даже его критерий. Такая отдаленность государственной власти от повинующихся сообщает ей некоторый абстрактный характер: эта власть уже не осложняется теми интимными, патриархальными переживаниями, которые связываются с положением человека в роде, общине, даже в крепостной зависимости. Само понятие члена государственного союза — подданного и гражданина — гораздо более отвлеченно, чем понятие сородича или сообщинника, — и дело здесь не только в численности этого союза: в него входят крайне разнообразные группы людей, часто чувствующие глубокую отчужденность, иногда прямое взаимное отталкивание. В современную эпоху, — говорил С. А. Котляревский, — государство есть организация власти par excellence[541]; неудивительно, если именно эта власть мыслится как железная грань для личной свободы»[542].

В то же время современное европейское государство, при всей мощи своей организации, о которой не могли и думать старые деспотии, обнаруживает глубокую перемену в характере власти, так тонко подмеченную С. А. Котляревским. С одной стороны, власть все более рассматривается как социальная функция, как нечто, существующее не ради самого себя, а ради тех великих задач, которые в различных областях поставлены перед государством. Последние требуют сильного и авторитетного правительства, властного воздействия на жизнь нации; государственная организация, не удовлетворяющая этим требованиям, оказывается вообще нежизнеспособной[543]. «Современный премьер английского кабинета, — замечает С. А. Котляревский, — один из могущественнейших людей на земном шаре, реально несравнимо более могущественный, чем Людовик XIV, но вся его власть основана на доверии к его способности осуществлять великие национальные замыслы и на связанной с этим доверием ответственности»[544]. С другой стороны, ученый говорил: «Власть в современном государстве принимает все более и более правовой облик. Есть несомненная связь между этой правовой формой и изменением самого содержания»[545]. Правовое государство, «нисколько не отвергает принципа власти, запечатленного веками в человеческой природе, но оно стремится создать возможную гармонию между ним и другими сторонами этой природы, прежде всего вытекающим из нее исканием сохранить за подвластным известную сферу правовой самостоятельности»[546].

Исследователи справедливо отмечают, что, применяя противоправные, насильственные методы регулирования общественных отношений, государство создает прецедент для аналогичного поведения со стороны общества. Происходит не только подрыв нравственного сознания отдельной личности, но и падение нравственных устоев всего общества, сопровождающееся неизбежным ростом антиобщественных проявлений. «Желание найти в праве справедливость приводит к тому, что личность начинает сомневаться в возможности правовой защиты своих интересов, появляется отрицательное отношение к его ценности. Это, прежде всего, оказывает негативное влияние на правосознание личности. Происходит медленный подрыв и постепенное ослабление его организующей, упорядочивающей и оберегающей жизненной силы»[547]. Расхождение между провозглашаемыми принципами и жизненным опытом приводит к тому, что личность закрывает доступ информации в свой внутренний мир, сводя на нет все усилия государства по правовому воспитанию. Правосознание индивида подрывается, раздваивается, становится аморфным, социально неустойчивым образованием.

В России, по наблюдению А. Д. Керимова, драматизм положения усугубляется рядом обстоятельств, первым из которых ученый называет извечную для нашей страны проблему: издавна власть либо противостояла обществу, либо в значительной мере подчиняла его себе. А. Д. Керимов с сожалением констатирует, что и сегодня, несмотря на продолжающиеся крупномасштабные демократические преобразования во всех сферах общественной жизнедеятельности, власть — как на федеральном, так и на региональном и местном уровнях — весьма склонна рассматривать себя в качестве самодостаточной силы, закрытой и абсолютно независимой от населения корпорации. Многие ее представители нередко ощущают себя совершенно не связанными ни юридическими законами, ни этическими нормами, ни общественным мнением[548].

Не менее сложен и важен вопрос о личности во власти. О роли личности в истории сказано и написано очень много. Одни преувеличивают ее значение, другие преуменьшают. На наш взгляд, роль личности во власти и в истории трудно переоценить. Она огромна. Бессчетное количество людей зависит от личностных особенностей и нравственных начал, качества воспитания и уровня образования, целей и мотивов, способностей, психического и физического здоровья того или иного лидера. Зачастую воля одного человека определяет, без преувеличения, судьбы миллионов[549]. История богата примерами того, как стойкая политическая воля, проявленная лидером в критической и, казалось бы, безвыходной для страны ситуации, спасала от гибели десятки и сотни тысяч людей. И наоборот, просчет, промедление в принятии решения, трусость, предательство или недальновидность лидера в трудный момент способны обречь его страну на разруху и хаос.

Не только принимаемые на протяжении жизни решения, но и гибель той или иной исторической фигуры может иметь громадное историческое значение. Э. С. Радзинский в книге «Три смерти» анализирует обстоятельства гибели трех важных для российской и мировой истории личностей: Григория Распутина, Николая II и Иосифа Сталина. Смерть каждого из них, несомненно, повлияла на дальнейшее развитие России. Не случайно сами убийцы Распутина назвали свое деяние «драмой, имеющей историческое значение»[550]. «Исторической миссией» именовали свое преступление и участники расстрела царской семьи[551].

Качество власти зависит от индивидуальных особенностей лидера, его ответственности. Что именно использует власть для достижения поставленных целей: страх, ложь, убеждение, наказание, награду, поощрение? К чему прибегнет власть: к кнуту или прянику?

По наблюдению В. А. Крючкова, авторы, пишущие о роли личности в истории, обычно берут исключительно положительные примеры. Однако это однобокий подход, поскольку были (а то и здравствуют ныне) личности, которые оставили по себе память далеко не благовидными поступками. «В силу тех или иных причин, — констатирует В. А. Крючков, — к примеру, по неспособности, из-за негативных личных качеств, а также ввиду сложившихся обстоятельств, многие из числа тех, кто был на вершине власти, причинили своим народам и государствам вред, не сопоставимый ни с чем. Об этой стороне деятельности таких личностей нельзя забывать, потому что многое в жизни повторяется, и пренебрегать изучением негативных сторон в деятельности “выдающихся” личностей было бы просто непростительно»[552].

Хотите понять, что представляет собой тот или иной лидер? Изучите его детство, его родителей и воспитателей, всех тех людей, которые формировали его как личность. Выясните состояние его здоровья, узнайте, что он в детстве ел и пил, как относился к животным, какие читал книги. Обижали ли его взрослые и сверстники, испытывал ли он материальные трудности и какие именно. Был ли он жаден, ревнив, завистлив. Какими личностными особенностями, явными и скрытыми, обладал он в детстве. Изучив лидера в его детские годы, вы составите представление о судьбе людей (рабочего коллектива, народа), которыми он в будущем станет управлять.

В энциклопедии патографий «Безумные грани таланта», составленной А. В. Шуваловым, можно найти несколько ярких примеров, иллюстрирующих сказанное. Первый из них — И. В. Сталин (Джугашвили), сын алкоголика, презираемого окружающими. Согласно приведенным в энциклопедии данным, в юные и молодые годы у Сталина в определенных ситуациях четко выступали шизоидные черты характера — замкнутость, нелюдимость, отчуждение от окружающих, эмоциональная холодность, поразительная сдержанность в проявлении чувств, неспособность к сопереживанию, нонконформизм в поведении, погружение во внутренний мир необычных интересов. В. М. Бехтерев, осмотревший Сталина в конце 1920-х годов дважды в одни сутки, сделал безрадостное заключение: прогрессирующая паранойя с определенно выраженной в данный момент чрезмерной подозрительностью, манией преследования[553]. Второй пример — А. Гитлер, родство между отцом и матерью которого было настолько близким, что потребовалось церковное разрешение для заключения брака. Результат подобного кровосмешения не заставил себя ждать: большинство родившихся в этом браке детей либо умерли в раннем детстве, либо страдали слабоумием. Самого Адольфа дважды оставляли учиться на второй год. Полученная в молодости контузия лишь усугубила картину; сильное нервное потрясение привело его в психиатрическую больницу Гейдельберга. В дальнейшем самым бросающимся в глаза симптомом были приступы гнева при незначительных поводах, проявлявшиеся судорожными подергиваниями в руках и ногах, а также кусанием того, что лежало на полу (ковры и пр.)[554]. Как отмечают историки, в своей жизни Гитлер «как бы поднимался по ступенькам неудач: нерадивый учащийся, исключенный из средней школы, провалившийся на экзаменах абитуриент, изгой, отлученный от своего класса, неудавшийся художник, — каждое поражение все глубже ранило его нарциссизм, все больше его унижало… В нем нарастала ненависть, крепло желание мстить, развивалась некрофилия, уходившая корнями, по-видимому, еще в детские злокачественные инцестуальные наклонности»[555]. Приведенные данные о детстве и юности И. Сталина и А. Гитлера проясняют глубинные истоки их будущих злодеяний.

Во многом близкую нам точку зрения относительно влияния личных качеств конкретного лидера на характер принимаемых им решений отстаивает А. И. Бастрыкин. По его мнению, было бы явным заблуждением и преувеличением утверждать, что те или иные субъективные качества личности (черты характера, психические и сексуальные аномалии, пристрастие к алкоголю и т. д.) никак не влияют на принимаемые историческими деятелями государственные решения. «Наоборот, — утверждает автор, — иногда влияют, да еще как!»[556]. В качестве примера он вспоминает рассказы историков о том, как сильно детский испуг, пережитый Петром I в дни боярского восстания в Москве, повлиял на характер будущего императора. Крайняя восприимчивость, неуравновешенность, нетерпение, подозрительность, постоянная боязнь заговоров, утраты власти, безусловно, накладывали отпечаток на петровский стиль управления государством, а в некоторых случаях и на принимаемые им государственные решения. Хорошо известно и о том, как декабрьские события 1825 г. и связанные с этим субъективные переживания повлияли не только на формирование личности молодого императора, пережившего страшные для него дни восстания декабристов, но и на стиль будущей государственной политики Николая I, которому, видимо, всю жизнь потом мерещились заговоры, бунты, мятежи, инакомыслие и неподчинение властям. Свойства личности императора, формировавшейся в крайних обстоятельствах дворянского восстания, безусловно, оказали прямое или косвенное воздействие на формирование государственной политики в целом и развитие государственно-правовых институтов России в частности[557].

В то же время А. И. Бастрыкин призывает не переоценивать влияние личных качеств той или иной фигуры на исторический процесс. Он подчеркивает, что, несмотря на существование такого влияния, не эти субъективные свойства отдельных исторических личностей, их обиды, пристрастия, симпатии и антипатии определяют магистральный путь развития истории, общества, права и государства. «По отношению к процессу объективного развития, — утверждает А. И. Бастрыкин, — субъективные качества отдельных личностей являются факторами случайными, второстепенными, одномоментными, а лучше сказать — незакономерными. <…> То, что Петр I как человек обладал яркими, но весьма противоречивыми индивидуальными качествами характера, было, пожалуй, случайностью. А то, что Россия на рубеже XVII–XVIII веков крайне нуждалась в мощном прорыве в западноевропейское пространство — было для России объективной закономерностью, а точнее, объективной потребностью, более того — жизненной необходимостью. Она, в свою очередь, и вызвала к жизни столь мощную, взрывную, энергичную и динамичную фигуру первого императора России, отца Отечества, великого реформатора и нетерпеливого помещика — как отзывался о нем А. С. Пушкин. То, что после восстания декабристов Россией более тридцати лет управлял Николай I со всеми его индивидуальными человеческими особенностями, было случайностью. А то, что он, по некоторым вполне справедливым оценкам, превратил Россию в “тюрьму народов”, а сам стал “жандармом Европы”, было явлением далеко не случайным. Византийское по своему содержанию российское самодержавие, всецело поддерживаемое ленивой и продажной российской бюрократией, как огня боялось ограничения самодержавной власти и крепостного права. По-видимому, не было готово к данным переменам и российское общество в целом, и прежде всего само богобоязненное русское крестьянство, безоглядно верующее в доброго, но ничего не ведающего “батюшку царя”. Поэтому при случайном характере индивидуальных качеств личности Николая I он, как историческая фигура, действовал в пределах, заданных ему объективными историческими условиями обстоятельств. Последние, в свою очередь, были обусловлены специфическими закономерностями развития российского общества и государства»[558].

И все же, соглашаясь с тем, что любой лидер действует в жестких рамках объективных исторических условий, мы не можем отрицать огромного значения конкретных политических решений этого лидера (особенно когда речь идет о лидере крупной мировой державы), принимаемых под воздействием сложившихся личных качеств. Лидер может поступать в соответствии с истинными потребностями своей страны, способствовать ее благополучию, ускорению прогресса, укреплению мирового сотрудничества, а может, напротив, тормозить прогрессивное развитие, провоцировать напряженность и смуту внутри своей страны и за ее пределами. Способен ли принести пользу людям (коллективу, большой организации, государству в целом) человек, который болен физически и психически, человек жадный, завистливый, ревнивый, мстительный, мелочный, лживый, злобный, подлый, подпадающий под чужое влияние, слабовольный, трусливый, малообразованный, склонный к предательству, упрямый, глупый?

Именно поэтому весь предыдущий жизненный путь лидера, а особенно его детство, нужно тщательно исследовать. Изучать окружавших его людей, его связи, его мысли, его поступки и результаты его дел. При этом важно отличать сложившиеся вокруг той или иной публичной фигуры мифы от настоящих личностных качеств конкретного человека. Ведь мифологизация образа политического лидера, выражающаяся в его идеализации или, напротив, демонизации, — явление повсеместное и обычное в общественной жизни. Как поясняют А. Л. Зарубин и В. В. Вагин, массовое сознание приемлет только четкие формулировки, не различая нюансы. Например, Б. Ельцина называли «русским медведем», К. Аденауэр в Германии был «старым лисом»; были еще «железная леди» Маргарет Тэтчер и «каудильо» («герой») Ф. Франко. Мифологизированный образ политика проще, доступнее для понимания[559]. Чтобы разобраться, кто же в действительности скрыт под маской, нужно прежде всего беспристрастно оценивать конкретные решения и поступки лидера. Не только и не столько слушать, что он говорит, сколько смотреть, что он делает!

Интересен также следующий вопрос: может ли хороший человек стать большим начальником, и если вдруг станет, сможет ли он остаться хорошим человеком? Размышляя об этом, Л. Н. Толстой напоминает, что цель и оправдание власти состоит в ограничении тех людей, которые захотели бы достигать своих интересов в ущерб интересам остальных. «Но приобреталась ли власть образованием нового войска, наследством или выбором, — пишет Л. Н. Толстой, — люди, посредством войска имеющие власть, ничем не отличались от других людей и потому точно так же, как и другие люди, были склонны не подчинять свои интересы интересам совокупности, а, напротив, имея в своих руках возможность это делать, были более склонны, чем другие, подчинять общие интересы своим. Сколько ни придумывали люди средств для того, чтобы лишить людей, стоящих у власти, возможности подчинять общие интересы своим, или для того, чтобы передавать власть только людям непогрешимым, до сих пор не найдено средств для достижения ни того, ни другого. Все употребляемые приемы, и божеского благословения, и выбора, и наследственности, и голосований, и выборов, и собраний, и парламентов, и сенатов, — все эти меры оказывались и оказываются недействительными. Все знают, что ни один из этих приемов не достигает ни цели вручения власти только непогрешимым людям, ни препятствования злоупотреблениям ее. Все знают, что, напротив, люди, находящиеся у власти — будь они императоры, министры, полицмейстеры, городовые, — всегда вследствие того, что они имеют власть, делаются более склонными к безнравственности, т. е. к подчинению общих интересов личным, чем люди, не имеющие власти, как это и не может быть иначе»[560]. Для того чтобы приобрести власть и удерживать ее, нужно любить власть. Властолюбие же соединяется не с добротой, а с противоположными доброте качествами: с гордостью, хитростью, жестокостью. Без возвеличивания себя и унижения других, без лицемерия, обманов, без тюрем, крепостей, казней, убийств не может ни возникнуть, ни держаться никакая власть[561].

По наблюдению Л. Н. Толстого, люди, обладающие властью, утверждают, что власть их нужна для того, чтобы оградить добрых от насилия со стороны злых, подразумевая под этим, что они-то и есть те самые добрые, которые защищают от злых других добрых. «Но ведь властвовать значит насиловать, насиловать значит делать то, чего не хочет тот, над которым совершается насилие, и чего, наверное, для себя не желал бы тот, который совершает насилие; следовательно, властвовать значит делать другому то, чего мы не хотим, чтобы нам делали, т. е. делать злое. Покоряться значит предпочитать терпение насилию. Предпочитать же терпение насилию значит быть добрым или хоть менее злым, чем те, которые делают другим то, что не желают себе. И потому все вероятия за то, что властвовали всегда и теперь властвуют не более добрые, а, напротив, более злые, чем те, над которыми они властвуют. Могут быть злые и среди тех, которые подчиняются власти, но не может быть того, чтобы более добрые властвовали над более злыми»[562].

Вывод, к которому приходит Л. Н. Толстой, крайне пессимистичен: «Властвуют всегда наиболее дурные, ничтожные, жестокие, безнравственные и, главное, лживые люди. И то, что это так, не есть случайность, а общее правило, необходимое условие власти. Нравственный, добродетельный государственный человек есть такое же внутреннее противоречие, как нравственная проститутка, или воздержанный пьяница, или кроткий разбойник»[563]. И хотя в этом выводе негативные оттенки явно гиперболизированы, не секрет, что тип личности, подобный описанному Л. Н. Толстым, был и остается весьма распространенным среди политиков.

На наш взгляд, известных из истории мировых лидеров можно весьма условно разделить на три большие группы, причем классификационным критерием будут выступать следующие взаимосвязанные признаки: цели, которые ставит перед собой лидер; жестокость лидера, его «внутренняя преступность», безвинно пролитая кровь. Полагаем, что к первой группе — группе «светлых» личностей — могут быть отнесены Александр II, А. Линкольн, Ф. Рузвельт, Ш. де Голль, М. Тэтчер, Петр I, Екатерина II, П. А. Столыпин, Л. И. Брежнев. Ко второй группе — «нейтральной», или «средней» — мы отнесли бы В. И. Ленина, Б. Н. Ельцина, Н. С. Хрущева, Николая II, Александра III. Наконец, к третьей группе — группе «темных» личностей, на совести которых огромное количество невинно пролитой крови, — принадлежат Гитлер, Сталин, Бокасса, восточные деспоты.

На фигуре И. Сталина следует остановиться подробнее. Дело в том, что во время одного из публичных выступлений нам возразили, что Сталину не место в списке «темных». В качестве аргументов против «демонизации» его образа обычно звучат напоминания о том, что страна под его руководством смогла победить фашизм и из аграрной и отстающей превратилась в великую мировую державу с развитой промышленностью. В ответ предложим читателю поразмышлять над следующим вопросом. Представим себе некий завод, управляет которым гениальный директор; этот завод выпускает отличную продукцию, развивается и процветает, поскольку производство блестяще организовано. Но есть «маленькая» проблема: директор любит по ночам убивать и пожирать детей своих рабочих, а иногда и их самих, добиваясь поддержания в коллективе нужной ему атмосферы. Устроит ли рабочих такой директор? Полагаем, ответ очевиден. Лидер государства, поправший все мыслимые моральные нормы и буквально заливший страну кровью невинных людей, — это «темная» личность, которой не может быть оправдания!

Массовый террор в отношении советских граждан, умышленное уничтожение «по разнарядкам» Сталина многих тысяч несчастных — это не просто злодеяния жестокого маньяка. Шло систематическое и массовое уничтожение людей — умных, образованных, строящих жизнь, а также их детей и родителей.

Приведем высказывание Н. П. Бехтеревой: «Я прожила первый год блокады в Ленинграде, я видела пятитонки с трупами, свозимыми на Пискаревское кладбище. Но то была жесточайшая война с внешним врагом. Я и не знала до последних лет масштабов уничтожения своих своими. И конечно, не предполагала, что цифры сопоставимы! Продолжатель дела Ленина — Сталин не уступил Гитлеру право быть убийцей № 1 русских и всех народов, населяющих (населявших!) нашу страну. Этот позор пронес через историю мира Сталин»[564].

О злодеяниях XX столетия в отношении русского народа или, как стало модно говорить, россиян, скажем подробнее. Минувший век стал трагическим для Большой России[565], для ее людей. Революции, войны и террор с 1900 по 1914 г., гибель тысяч людей, участие в Первой мировой войне (историческая ошибка Николая II), революция 1917 г., Гражданская война. Затем массовый сталинский террор, сопровождавшийся бесчисленными казнями, всеобщим ужасом перед арестом и расстрелом. И все это длилось не неделю, не месяц, а десятилетия. Сюда же был втянут и уголовный процесс: публичные «судебные» заседания, бесконечные расстрельные приговоры, «лающие» выступления обвинителей, «лагерная пыль» и т. д. А сколько жизней в Большой России унес гитлеровский фашизм? В результате в период 1900–1953 гг. в нашей стране были насильственно умерщвлены десятки миллионов ни в чем не повинных людей — мужчин и женщин, стариков и детей. Причем, как правило, лучших — смелых, честных, патриотичных, образованных, которые должны были родить и воспитать следующие поколения хороших людей. Таким образом, население Большой России в ХХ в. пострадало чудовищно. И эти реки невинной крови — на злодейских руках жестоких злобных лидеров, представителей «злой» власти.

Изучая деятельность исторических лидеров с правовой точки зрения, нельзя забывать, что право и закон — не одно и то же. Так, бесчеловечные законы фашистской Германии исполнялись неукоснительно, что не дает нам оснований называть Германию 1930-х годов правовым государством. В Советском Союзе в тот же период на столь же «законных» основаниях осуществлялись внесудебные репрессии, что привело к массовой гибели ни в чем не повинных людей.

Как жесткий ответ идеологии и практике национал-социализма немецкий философ права Г. Радбрух предложил «формулу Радбруха», обосновывающую понятие «аморальные законы» (т. е. законы, не обязательные для исполнения). В основе формулы — «идея права», отождествлявшаяся философом с идеей справедливости в широком смысле. Эта идея основывается на трех взаимосвязанных, но порой конфликтующих правовых ценностях, которые ее воплощают: справедливость (в узком смысле), целесообразность и правовая определенность. Преодолеть антиномию идеи права и призвана названная формула, устанавливающая приоритет справедливости над правовой определенностью и целесообразностью. «Формула Радбруха» применялась судами, в частности, при признании «несправедливыми» нацистских законов, а также при денацификации Германии и в отношении законов бывшей ГДР[566].

Заметим, что фашистская ментальность — это, как утверждал австрийский психолог В. Райх, ментальность «маленького человека», порабощенного, стремящегося к власти и в то же время протестующего. Не случайно фашистские диктаторы произошли из реакционной среды «маленьких людей». По наблюдению В. Райха, в форме фашизма механическая, авторитарная цивилизация извлекает из подавленного «маленького человека» то, что в течение многих веков она насаждала в порабощенном человечестве с помощью мистицизма, милитаризма и автоматизма[567].

Чтобы предотвратить приход к власти очередной «темной» личности, следует тщательно анализировать личные качества потенциальных руководителей, выявляя их жестокость (злобность), трусость, подлость, лживость, корыстолюбие, вороватость, жадность, глупость, безволие, криминальность сознания. Вместе с тем должны учитываться и положительные характеристики: доброта (человечность), нравственность, ум, образованность, сила духа, доброжелательность, милосердие, твердая воля.

На наш взгляд, рисуя своеобразный типовой портрет современного лидера ведущей мировой державы, нужно прежде всего уделить внимание таким его чертам, как правовое и нравственное воспитание, высокий уровень общего образования, человеколюбие, доброта, гуманистические установки, патриотизм, самоотверженность, доброжелательность, психологическая устойчивость, психическое здоровье, повышенное чувство личной ответственности.

Более того, мы глубоко убеждены, что лидерами ведущих государств в современном мире должны быть юристы, философы и поэты, т. е. Романтики. А вот помощниками лидера, условно говоря — вторыми лицами в государстве, должны стать экономисты, финансисты, военные, организаторы-менеджеры, т. е. Прагматики. Подобную идею высказывал еще Платон: «Пока в государствах не будут царствовать философы либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино — государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди — а их много, — которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, то до тех пор <…> государствам не избавиться от зол»[568].

В настоящее время наше общество находится на пороге нового периода развития, поэтому необходим философский и правовой анализ современного мира. Каким население Земли хотело бы видеть мир в будущем? Какие главные общие цели стоят перед человечеством и какие лидеры должны находиться во главе ведущих — стало быть, ответственных — передовых стран?

Международное сообщество, его политические и научные институты должны разработать критерии воспитания и подготовки мировых лидеров демократического правового государства современного уровня. Кто станет воспитывать, учить, тренировать, контролировать этих будущих лидеров? Очевидно, нужны специальные учебные заведения, которые готовили бы таких лидеров из молодых людей — нравственных, добрых, образованных, культурных, волевых, патриотически настроенных, воспитанных в соответствии с правовыми общечеловеческими ценностями.

Те ценностные установки, с которыми человек приходит во власть, накладывают неизгладимый отпечаток на всю его последующую деятельность. Напомним позицию Г. Тарда, уделявшего большое внимание борьбе психических сил в каждом человеке. По мнению мыслителя, «человек не всегда в состоянии верить тому, чему он хотел бы и имел бы выгоду верить. Бывают минуты, когда министр очень хотел бы убедить себя, что данный текст закона, совершенно ясный, имеет такое, а не иное значение, что нет ничего общего между злоупотреблением, выгодным для него, и злоупотреблениями, которые он недавно с такой энергией изобличал в оппозиционной газете, — напрасно! Нельзя доказать самому себе, что дважды два — пять. <…> Лишь здесь истинная сдержка власти — в разуме того, кто ее осуществляет, или лучше сказать, в независимости этого разума от его интересов и его страстей; <…> в потребности согласия с собственными принципами, с укоренившимися верованиями, в потребности не противоречить себе или противоречить как можно менее»[569].

Возрастающие требования к личности лидера осознаются сегодня во многих странах, стремящихся ответственнее подходить к воспитанию будущих государственных руководителей. Подход к подготовке управленческих кадров постепенно меняется и в нашей стране. Так, еще в августе 2008 г. на высшем государственном уровне прозвучало требование пересмотреть подходы к кадровой политике и создать целостную систему воспроизводства и обновления профессиональной элиты. Ранее, в советские времена, подобная система уже существовала, и называлась она номенклатурной системой подготовки кадров. Эта система имела как известные минусы, так и определенные достоинства; сегодня она не действует, а ничего нового не создано. Как следствие, решения о назначении на ведущие должности часто принимаются по знакомству, по принципу личной преданности и — что наиболее отвратительно — просто за деньги. Однако Россия — демократическое государство, а не средневековая деспотия, и потому необходимо «вырваться из этого порочного круга, вовлекать в работу самых лучших, самых подготовленных специалистов, мотивировать их, причем заниматься этим вместе, с участием всего гражданского общества»[570]. Для выправления ситуации было принято решение о создании полноценного резерва управленческих кадров в общенациональном масштабе. А в целях более эффективной реализации этой идеи в ноябре 2017 г. Комиссия при Президенте РФ по вопросам государственной службы и резерва управленческих кадров одобрила «Общую концепцию формирования и использования резервов управленческих кадров в Российской Федерации» (протокол от 29.11.2017 № 5).

Идея создания и рационального использования резерва управленческих кадров уже давно приносит свои плоды. Так, только за период с начала формирования резерва по 2011 г. из названного резерва в России на различные должности назначено 5684 чел.[571] И, конечно, декларируемое властью стремление уделять больше внимания подготовке управленческих кадров само по себе правильно и заслуживает самой широкой поддержки. Однако для ощутимого изменения ситуации в лучшую сторону необходимо не только формирование соответствующего резерва из числа уже зарекомендовавших себя специалистов, но и качественно новые подходы к правовому воспитанию подрастающего поколения, наших будущих лидеров, т. е. работа на перспективу.

§ 2. Теория разделения властей и ее развитие

Теория разделения властей Ш. Монтескье стала основой конституционного строительства большинства современных демократических правовых государств. Ее создатель верно понял великое значение разделения властей как необходимого условия для водворения в государстве начала законности. «Позднейшие исследования, — отмечал П. И. Новгородцев, — подчеркнули необходимость единения отдельных отраслей власти, в целях успешного и согласованного их действия; но они не могли устранить того принципа, который защищал Монтескье. С этих пор обсуждение его уже не сходило со страниц политических трактатов»[572].

Законодательная и исполнительная власти, по идее Ш. Монтескье и его последователей, должны быть разделены, имея при этом возможность уравновешивать друг друга; судебная власть должна быть независима и также отделена от первых двух. Соответственно, дальнейшее совершенствование рассматриваемой теории следует, на наш взгляд, направить на устранение перекосов, попыток одной из ветвей власти подчинить себе другую, стать доминирующей. Как зло в преступности начинается, когда один человек хочет сделать себе хорошо за счет другого, так и зло во власти начинается, когда одна из ее ветвей стремится усилить свою позицию за счет ослабления другой.

Выделение в ходе исторического развития трех названных направлений осуществления государственной власти вызвано, по наблюдению А. А. Муравьева, тем, что именно законодательная, исполнительная и судебная власти, но не «контрольная» или, скажем, «карательная» выражают взаимосвязь государства и гражданского общества, дают четкое представление о главном в деятельности системы государственной власти. Между тем в истории, напоминает А. А. Муравьев, имеются многочисленные свидетельства того, что при деспотических формах организации и функционирования политической власти «контрольная», «следящая» или «карательная» функции приобретают самостоятельный и даже самодовлеющий характер. Но развитие правового начала государственности лишает эти функции самостоятельного значения, вводит их в строгие рамки правовой законности, ограничивает, сводя их к элементам исполнительной власти[573].

Наиболее публичными являются законодательная и судебная власти. Для них характерны демократические, правовые, открытые институты и процедуры. Более закрытой, менее правовой, нежели другие, зачастую более коррумпированной выступает власть исполнительная. Во всем мире в силу разных обстоятельств, а чаще всего из-за позиции лидера исполнительная власть пытается поработить, унизить, подчинить себе законодательную и судебную власти. И здесь самыми сильными инструментами, овладеть которыми стремится исполнительная власть, являются бюджет, кадры и тайная полиция. Ведь кадровая и финансовая политика, а также использование специальных механизмов тайной полиции как раз и составляют реальную власть[574]. Насколько законодательно-представительная и судебная власти смогут не на словах, а на деле контролировать кадры, деньги и тайную полицию, настолько будет соблюдаться равенство ветвей власти между собой, и настолько же эти властные инструменты будут контролироваться народом как верховным носителем власти.

Л. А. Шалланд в книге «Иммунитет народных представителей» ссылается на позицию П. Парадола: «Необходимо, чтобы в случае разногласия между публичными властями последнее слово принадлежало одной из них. Если это слово должно принадлежать исполнительной власти, а народное собрание — только совещательный орган, то деспотизм установлен в самой отвратительной форме, ибо вместо того, чтобы требовать молчаливого и спокойного послушания, людей собирают и запрашивают только для вида <…> этот вид повиновения более торжественен, обдуман и более унизителен, чем простое послушание»[575].

По оценкам исследователей, законодательная власть занимает первостепенное место в системе разделения властей, формируя правовой фундамент для эффективной работы всего государственного механизма, определяя правила поведения для всех участников общественных отношений. Именно она устанавливает правила поведения по отношению к другим ветвям государственной власти, определяет организацию и функционирование исполнительной и судебной власти, выполняет ориентирующую роль по отношению к ним, что не лишает их самостоятельности, а напротив, нацеливает на качественное и продуктивное их функционирование. По утверждению М. С. Савченко и Е. Н. Жировой, «основополагающим фактором является то, что законодательная власть выполняет контрольную функцию, проверяя посредством различных форм качество и своевременность реализации законов»[576].

Если отрешиться от конъюнктурных и иных соображений, затрудняющих анализ института парламентского контроля, следует констатировать, что он занимает важнейшее место в системе властных отношений между законодательными и исполнительными органами государства. Парламент — не просто формальный атрибут современного демократического государства, своего рода индикатор существования его определенных и общепризнанных качеств и свойств, — это сложный многоэлементный организм, теснейшим образом сплетенный системой функциональных и каузальных связей с другими институтами государства и общества. Именно по этой причине понятие «парламент» во многом выступает системообразующим в контексте существования государственности и демократии.

Понимание парламента лишь как органа законодательной власти является ограниченным, поскольку не отражает иной, принципиально важной характеристики данного института — его представительности. Будучи избранным всей совокупностью или большей частью электората данного государства, парламент репрезентирует мнения, настроения, суждения всего его населения, опирается на его поддержку и сочувствие. Поэтому представительность для парламента — это и способ его формирования как органа законодательной власти, и мощнейший императив его функционирования.

С. А. Котляревский более столетия назад обращал внимание на несколько важнейших функций представительного органа: создание правовых норм, утверждение бюджета, контроль над управлением. Останавливаясь на последней из них, автор отметил, что в современном государстве контролирующая деятельность парламента тем важнее, чем неизбежнее в нем усиление правительственной власти, держащей в своих руках нити законодательной и бюджетной работы. Сюда, на взгляд ученого, относятся такие акты парламента, как запросы, учреждение следственных комиссий и т. п. Их правовой смысл совершенно ясен: если парламент участвует в осуществлении законодательной власти, он не может быть равнодушным к исполнению принимаемых законов[577].

На необходимость усиления действенного контроля над властью также указал А. Д. Керимов. Он заметил, что все без исключения государственные — и в первую очередь исполнительно-распорядительные — структуры должны быть поставлены под контроль общественности (кстати, еще Ш. Монтескье утверждал, что контроль над властью есть основная функция гражданского общества). Однако нельзя не учитывать то, что общественный контроль обычно малоэффективен. В связи с этим А. Д. Керимов отстаивает целесообразность всяческого развития системы самоконтроля власти. Здесь первостепенное значение приобретает соответствующая деятельность парламентов субъектов Федерации и высшего законодательного органа страны[578].

Любопытное исследование парламентского контроля осуществлено в монографии Е. В. Ковряковой. Как верно отмечает автор, контроль над правительством представляет собой одну из важнейших функций парламента. Во всех государствах, независимо от форм правления, исполнительную власть необходимо контролировать, так как она обладает огромными полномочиями, а следовательно, возможностями для разного рода злоупотреблений. Значение парламентского контроля заключается и в том, что он осуществляется с целью достижения более эффективной деятельности правительства, слаженности всего государственного механизма, предотвращения (пресечения) нарушений прав и свобод, анализа практики реализации действующего законодательства[579]. По мнению автора, «парламентский контроль может быть определен как система норм, регулирующая установленный порядок проведения наблюдения и проверки в основном деятельности органов исполнительной власти, который осуществляется как парламентским большинством и оппозицией, так и вспомогательными органами высшего законодательного органа и направлен на оценку этой деятельности с возможным применением санкций (вотума недоверия, резолюции порицания, импичмента и т. п.)»[580].

Напомним, что цели, принципы субъекты и формы парламентского контроля в нашей стране определены Федеральным законом от 7 мая 2013 г. № 77-ФЗ «О парламентском контроле». В числе целей контроля названы, в частности, укрепление законности и правопорядка, противодействие коррупции, а также выявление ключевых проблем в деятельности российских государственных органов, повышение эффективности системы государственного управления и привлечение внимания соответствующих государственных органов и должностных лиц к выявленным в ходе осуществления парламентского контроля недостаткам в целях их устранения.

Таким образом, контроль над деятельностью правительства и других органов исполнительной власти — важнейшая задача парламента, от эффективности решения которой зависит процветание всего населения той или иной страны, а зачастую — и мировая гармония.

И конечно, особую роль в жизни каждой отдельной страны и в мировой политике в целом играет первое лицо того или иного государства, его глава[581]. В демократических правовых государствах таким главой является президент, который возглавляет не только исполнительную власть, но и государство в целом, а значит, серьезно влияет и на другие ветви власти. Это дает ему наибольшую возможность узурпировать властные полномочия и использовать их по своему усмотрению. Поэтому, на наш взгляд, справедливо поставить вопрос об усилении личной ответственности главы современного демократического правового государства за результаты своей деятельности.

Представляется, что принципу повышения личной ответственности главы государства за достигнутые под его управлением результаты соответствовало бы установление на конституционном уровне нового правового механизма — парламентского суда над главой государства, полномочия которого закончились. Речь идет об установлении обязательной для каждого главы государства процедуры, в ходе которой он должен будет предстать перед парламентским судом, а тот оценит каждое решение и каждое действие, принятое или осуществленное главой государства на своем посту. Причем, в силу обязательности предлагаемой процедуры, каждый глава государства с первого своего дня в этой должности будет помнить о том, что суд парламента неминуемо ждет его по окончании полномочий.

Полагаем, что выслушав бывшего главу государства, исследовав подготовленные по поручению парламента документы, отражающие весь его должностной путь, а в необходимых случаях — и заслушав устные свидетельства, высший законодательный орган страны сможет путем голосования определить один из трех возможных вердиктов.

Первый предлагаемый для голосования вердикт — признать деятельность бывшего главы государства удовлетворительной, что повлечет для него сохранение целого набора привилегий, в числе которых пожизненное высокое пенсионное обеспечение, охрана, другие дополнительные льготы, сохраняемое обращение «господин президент», вхождение в состав особого почетного совещательно-консультационного органа — Совета при действующем главе государства.

Второй вердикт, за который могут проголосовать парламентарии, — признать деятельность бывшего главы государства неудовлетворительной, что повлечет для него лишение всего набора льгот и привилегий. Он не получит статуса бывшего президента, его пенсионное обеспечение будет установлено на уровне обеспечения рядового гражданина, ему не будет выделена охрана, он не войдет в состав почетного Совета при действующем президенте.

Наконец, третий возможный вердикт — признать деятельность бывшего главы государства преступной, что не только автоматически приведет к утрате им статуса бывшего президента и, соответственно, к потере всех льгот и привилегий, но и повлечет обязательное возбуждение в отношении него уголовного дела. Такое дело будет расследоваться правоохранительными органами под контролем парламента и, в случае получения достаточных для предъявления обвинения доказательств, направляться в Верховный суд для рассмотрения по существу с вынесением обвинительного или оправдательного приговора. Оправдание Верховным судом уравняет бывшего главу государства с его коллегой, чью деятельность парламент признал неудовлетворительной.

Конечно, изложенная модель парламентского суда над главой государства — пока только теоретическая концепция, нуждающаяся в дальнейшем осмыслении и проработке. Однако само по себе предлагаемое направление развития теории разделения властей — к повышению личной ответственности главы государства за свои решения и поступки — не вызывает у нас сомнений.

Здесь уместно провести определенные исторические аналогии. Так, ученые, исследовавшие политическое устройство древнегреческих государств, в частности Афин, отмечали: если сила закона охраняется ответственностью простых граждан, участвующих в народном собрании, то в еще большей степени она требует ответственности должностных лиц. Последняя выражалась в обязанности давать отчет по окончании срока пребывания в должности — обязанности, от который не освобожден был и великий Перикл. Комиссия из членов совета, называемых логистами, могла возбуждать преследование в случае не только замедления в отчетах, но и других служебных правонарушений — утайки, подкупа, злоупотреблений властью, причем суд принадлежал гелиастам (членам гелиэи — суда присяжных). Впрочем, обвинителем в этих делах был вправе выступать и всякий простой гражданин: какой-либо административной гарантии не существовало, как не имелось и специальной административной юстиции — господствовало начало общего суда. До сдачи отчетов бывший магистрат подвергался ряду правоограничений: он не мог свободно уехать и распоряжаться своим имуществом. Допустимо спорить о том, насколько эта ответственность была свободна от партийного давления, насколько она осуществлялась в действительности, — так или иначе, теоретически магистратура безответственной не признавалась. Сказанное относится не только к Афинам, но и к Спарте: спартанские должностные лица, начиная с царей, отвечали перед коллегией эфоров, избираемых на год, а последние отвечали перед своими преемниками. Характерно, что этой спартанской монархии Аристотель противопоставлял неограниченное и безответственное самодержавие[582].

Еще одним важным шагом, направленным на повышение ответственности главы государства и подчиненных ему руководителей органов исполнительной власти, должно стать укрепление в демократических правовых государствах такой неотъемлемой составляющей парламентского контроля, как институт парламентского расследования. Это в полной мере касается Российской Федерации, где потенциал упомянутого института до сих пор практически не востребован властью. Между тем его важность трудно переоценить. Не случайно тема укрепления и развития института парламентского расследования регулярно поднимается в выступлениях и публикациях российских политиков и правоведов.

В частности, вопрос о создании института спецпрокуроров, назначаемых Государственной Думой РФ[583] для расследования наиболее резонансных уголовных дел, затрагивали М. Ю. Барщевский и В. Н. Плигин. Речь шла о делах не чисто уголовного характера, а, скорее, о делах «уголовно-политических», публично значимых, когда, например, министр обвиняется в коррупции или депутат подозревается в неуплате налогов. Комментируя предложение о создании упомянутого института, В. Н. Плигин поддержал саму идею создания в России института самостоятельных спецпрокуроров, которые занимались бы своей деятельностью по решению парламента, но назначались по представлению президента. Это, по мнению В. Н. Плигина, должно обеспечить спецпрокурору соответствующий статус[584].

Заслуженное внимание институту парламентских расследований уделено в докладе А. Н. Аринина, посвященном инструментам противодействия коррупции, где автор справедливо называет парламентские расследования важной формой общественного контроля над деятельностью государственной власти, предлагая конкретные меры по укреплению этого института[585].

К выводу о большом антикоррупционном потенциале парламентского контроля (и шире — принципа сдержек и противовесов во власти) пришли и другие исследователи. Так, в работе С. Роуз-Аккерман, посвященной поискам средств противодействия коррупции, прямо указывается, что разделение властей на множество властных субъектов сохраняет статус-кво и является преимуществом, поскольку ни одна из влиятельных групп не приобретает монопольной власти. Ни одно решение, подчеркивает автор, не может быть принято без согласия независимых органов: «Такие ограничения в законодательном процессе США приводят к тому, что получение неких преимуществ и преференций от правительства — весьма дорогостоящее, сложное и рискованное занятие. Подкуп более эффективен, если нужно просто блокировать неудобный закон или склонить колеблющихся на свою сторону в ситуации разделения голосов почти поровну. Опыт США показывает, что во всех остальных случаях для подавления коррупции безусловно желательна система государственного устройства с четким разделением ветвей власти»[586].

Собственная развернутая концепция парламентских расследований в России была предложена нами много лет назад, однако в большей части она осталась невостребованной[587]. Между тем и сегодня, несмотря на появление Федерального закона от 27 декабря 2005 г. № 196-ФЗ «О парламентском расследовании Федерального Собрания Российской Федерации», отсутствие единого системного подхода к формированию института парламентского расследования сводит эффективность отдельных его элементов к нулю. Многие вопросы, представляющие государственный интерес и имеющие повышенное общественное значение, остаются открытыми. Для установления оптимального баланса полномочий между ветвями власти необходимо предоставить реальные рычаги контроля законодательным органам.

§ 3. К вопросу об уголовной политике государства

Любое государство, проводя определенную правовую политику, так или иначе влияет на все сферы деятельности общества. Государственная власть, регулируя правовыми средствами ту или иную область явлений, задается вопросом, нельзя ли в данной области добиться более плодотворных результатов и что для этого надо сделать, т. е., помимо изучения существующего, она намечает облик и пути достижения желаемого. Это и есть государственно-правовая политика, нуждающаяся для своего успеха в изучении причин, порождающих и изменяющих те или иные явления.

На взаимосвязь политики и права обоснованно указывали многие авторы. Так, по утверждению Ю. А. Ляхова, связь политики и права несомненна, «поскольку в основе их социального происхождения находится единый материальный базис и направлены они на регулирование интересов и поведения людей в обществе»[588]. Не случайно советские ученые-юристы всегда характеризовали право как явление социально-политическое[589].

Одной из составляющих общей государственно-правовой политики выступает уголовная политика. Власть не может не реагировать на преступность; то, какой власть хочет видеть преступность и каким способом она готова привести преступность в соответствующее состояние, и есть уголовная политика государства. С учетом изложенного, самое простое, но тем не менее весьма емкое определение уголовной политики, на наш взгляд, таково: это отношение власти к преступности. Причем, как заметил Э. А. Поздняков, «отношение общества и государственной власти к преступлениям, степень его тождественности или расхождения есть одно из свидетельств целостности государства, его интегрированности, его нравственного здоровья»[590].

Уголовная политика — это желание (или нежелание) власти предупреждать преступления и раскрывать их, и даже более того — это само определение преступлений, т. е. того, что признается преступлением, а что нет.

Конечно, в науке есть и более развернутые определения уголовной политики. Сама по себе уголовная политика как явление — ровесница государства и преступности. Что же касается первых попыток научного анализа уголовно-политического элемента, то они были предприняты еще в глубокой древности, хотя становление уголовной политики как научной дисциплины относится к новейшему времени. По наблюдению М. П. Чубинского — одного из крупнейших отечественных ученых, который в числе первых в нашей стране занялся исследованием вопросов уголовной политики, — уже в трудах Платона и Аристотеля можно встретить отдельные, иногда даже систематизированные требования уголовно-политического характера. Еще большее развитие уголовно-политические идеи получили у юристов, философов и поэтов Древнего Рима, а также у писателей первых веков христианской эры. Затем, под влиянием целого ряда неблагоприятных исторических условий, факел уголовно-политической мысли едва не угас, и даже столь яркие явления, как гуманизм и Реформация, не заставили его разгореться. В тот период труды специалистов преимущественно отличаются узкопрактическим характером. Лишь во второй половине XVIII в. возникает (в трудах Ш. Монтескье, Ч. Беккариа, Вольтера и др.) могучий реформаторский поток, который, по утверждению М. П. Чубинского, и привел к созданию уголовной политики как научной дисциплины. Именно Ч. Беккариа и другие великие мыслители-реформаторы «выпускают целые трактаты, широко охватывающие уголовно-политическую область; по существу дела с их трудов и нужно начинать историю уголовной политики как науки, ибо они на долгие годы дали для нее содержание и с большой полнотой систематизировали необходимый для нее материал, критически относясь к существующим порядкам правосудия и намечая лучшее и должное»[591]. Однако, признает ученый, формально мы должны обратиться ко времени более позднему, поскольку сам термин «уголовная политика» тогда еще не существовал и вопрос о его соотношении с наукой уголовного права не ставился[592].

Юриспруденция, по наблюдению М. П. Чубинского, в лице большинства своих представителей враждебно отнеслась к хлынувшему потоку уголовно-политических идей. Но «как ни упорно отстаивала она каждую пядь существующего строя, как ни открещивалась от вторжения в науку уголовного права уголовно-политического материала, сила развившихся прогрессивных идей взяла свое; она вызвала ряд крупнейших реформ и заставила криминалистов признать, что они в своей науке обязаны говорить не только о том, что существует, но и о том, что должно существовать. Таким образом уже ранее существовавший уголовно-политический элемент впервые проник как таковой в науку уголовного права»[593].

Кто первым употребил сам термин «уголовная политика», наукой не установлено; уже в 1804 г. П. Фейербах говорит об уголовной политике как о понятии существующем. Впервые в литературе он определяет соотношение между уголовной политикой и уголовным правом. По его мнению, уголовная политика «очень много делает» для уголовного права, в то же время находясь в зависимости от него, поскольку она, безусловно, «должна брать отправным пунктом познание существующих уголовных законов различных народов, хотя не в них она находит свои принципиальные положения»[594]. П. Фейербах не говорит прямо о борьбе с преступностью и не дает точного определения понятия «уголовная политика», но из его рассуждений вытекает, что под уголовной политикой он понимает ту ветвь науки, которая должна дать законодателю указания для лучшей организации дела правосудия[595]. В свою очередь, И. Бентам, разрабатывая вопросы уголовной политики, возложил на эту науку важнейшие уголовно-политические задачи: она должна изучать преступления и средства борьбы с ними; в ранг преступлений она должна возводить всякое деяние, которому следует воспрепятствовать ввиду вызываемого им или грозящего от него зла. В свою широкую уголовно-политическую программу И. Бентам включил не только репрессию, но и превенцию[596].

В России курс уголовно-политического содержания под названием «Новые учения в области уголовного права и процесса» впервые был прочитан М. П. Чубинским в 1897–1898 гг. в Киевском университете Св. Владимира, затем подобные курсы ежегодно читались ученым в Демидовском лицее и в Харьковском университете. В 1897 г. такой же курс М. П. Чубинский объявил в Санкт-Петербургском университете, а со второй половины того же года юридический факультет внес этот курс в число обязательных специальных курсов, и таким образом уголовная политика впервые в России стала предметом отдельного и планомерного факультетского преподавания[597].

Обосновывая необходимость глубокого научного анализа уголовной политики, М. П. Чубинский подчеркивал, что тем самым удастся избежать прежней вредной односторонности: исследователь будет интересоваться не только отдельными преступлениями, но и преступностью в целом, а перед своей наукой поставит не только цель содействовать поддержанию правопорядка, но и более широкую и плодотворную цель — способствовать наилучшей организации правосудия и наиболее успешной, основанной на твердых научных данных борьбе с преступностью. Развивая свою мысль, ученый замечает, что уголовная политика для надлежащего выполнения своей научной миссии должна, не ограничиваясь рамками борьбы с преступностью, взять на себя и более широкие задачи, связанные с усовершенствованием уголовного законодательства и наилучшей постановкой великого дела уголовного правосудия в стране. Девизом же возродившейся уголовной политики М. П. Чубинский предложил следующие слова: «Работа на реальной почве для пользы уголовного правосудия и с верой в идеалы человечества»[598].

Научное осмысление уголовной политики продолжилось в советское время. Исследователи выделяют три крупных этапа развития теории уголовной политики в СССР[599].

Первый этап охватывает 1920-е годы и характеризуется главным образом стремлением определить научные категории данной политики с учетом новых политических реалий и соответствующих этим реалиям установок. Так, И. И. Скрипник определял предмет уголовной политики как «совокупность мер и действий, при помощи которых класс, держащий власть в государстве, проводит свою власть, обеспечивает ее сохранность»[600].

Второй этап включает 1930-1950-е годы — время, когда криминологические исследования были свернуты, а существование преступности в СССР объяснялось пережитками прошлого в сознании людей и капиталистическим окружением. Уголовно-политические исследования того периода подводились под приведенную идеологическую догму и обоснование карательной практики. В 1950-х годах значение теории уголовной политики было перечеркнуто официально: в «Большой советской энциклопедии» отмечалось, что «социалистическая теория уголовного права не знает уголовной политики как особой научной дисциплины»[601].

Возрождение теоретических разработок и начало третьего этапа развития советской уголовной политики происходит на рубеже 1950-х — 1960-х годов. В результате разносторонних исследований советская правовая наука внесла существенный вклад в изучение теоретических проблем уголовной политики. Ученые тщательно анализировали содержание названного феномена и на основе такого анализа формулировали соответствующие определения. Например, Н. И. Загородников и Н. А. Стручков отмечали, что «уголовная политика представляет собой такое направление советской политики, в рамках которого формируются исходные требования борьбы с преступностью посредством разработки и осуществления широкого круга предупредительных мер, создания и применения правовых норм материального, процессуального и исполнительного уголовного права, устанавливающих криминализацию и пенализацию, а когда нужно декриминализацию деяний, а также посредством определения круга допустимых в борьбе с преступностью мер государственного принуждения»[602]. Во многом схожую с приведенной позицию отстаивали А. И. Коробеев, А. В. Усс и Ю. В. Голик, понимавшие под советской уголовной политикой генеральную линию, определяющую основные направления, цели и средства воздействия на преступность путем формирования уголовного, уголовно-процессуального, исправительно-трудового законодательства, практики его применения, а также путем выработки и реализации мер, направленных на предупреждение преступлений[603]. В этих определениях, как видим, понятием «уголовная политика» обоснованно охватываются самые разные аспекты отношения власти к преступности: от признания конкретных деяний общественно опасными до вопросов исполнения наказания.

Л. Д. Гаухман и Ю. И. Ляпунов предложили следующее определение: «Советская уголовная политика — это основные принципы, направления и перспективы охраны социалистических общественных отношений от преступных посягательств (борьбы с преступностью), базирующиеся на позиции объективных закономерностей развития общества в исторически определенный период времени и соответствующие сущности социально-экономической формации»[604]. Здесь авторы обращают внимание на то, что отношение власти к преступности обусловлено закономерностями конкретного этапа общественного развития.

В свою очередь, П. Н. Панченко акцентировал следующее обстоятельство: несмотря на различие в объеме содержаний, «сущностная основа уголовной политики и политики борьбы с преступностью одна и та же. Состоит она в том, что уголовная политика формирует главную линию, стратегические и тактические направления борьбы с преступностью»[605].

Исследование проблем уголовной политики продолжается и в настоящее время, свидетельством чему служит появление в России в недавние годы как монографических исследований, в той или иной степени затрагивающих уголовно-политическую проблематику[606], так и научных статей, посвященных отдельным важным аспектам уголовной политики[607]. По наблюдению В. Н. Кудрявцева и В. В. Лунеева, под уголовной политикой в широком смысле следует понимать «определение и проведение в жизнь целенаправленных мер борьбы с преступностью во всех отраслях правовой системы, связанных с выполнением этой задачи»[608].

Тем не менее уголовная политика по-прежнему остается недостаточно изученным феноменом, незаслуженно обделенным должным вниманием со стороны научного сообщества.

В самом обобщенном виде уголовная политика (УП) — это отношение власти (В) к преступности (П):

УП = В/П.

Уголовная политика представляет собой систему волевых позиций лидера (лидеров) власти по отношению к деяниям, которые могут быть признаны или не признаны преступными. Лидер власти устанавливает прежде всего, что есть преступление, какое наказание следует за него назначить, по каким правилам расследовать обстоятельства этого преступления и судить виновное лицо, а впоследствии — организовать процесс исполнения наказания. Кроме того, он определяет, нужно ли на самом деле бороться с преступностью или только делать вид, что борешься с ней. Таким образом, по отношению к преступности власть (лидер) решает не только публичные (гласные), но и тайные (негласные) вопросы. Власть (лидер) может во всеуслышание призывать к борьбе с преступностью, в то же время, по тем или иным мотивам, втайне запрещая с ней бороться. На отношение государства к преступности непосредственно влияет реальная власть, лидеры которой и отвечают за состояние преступности в стране, за безопасность общества. Отвечают перед народом, историей, парламентом, своим кланом, перед близким кругом единомышленников, своей семьей, наконец, перед своей совестью, т. е. перед самими собой.

Перейдем теперь к более детальному рассмотрению структуры уголовной политики. Уголовная политика — это система, включающая в себя несколько тесно взаимосвязанных составных частей (элементов). На определенную самостоятельность элементов уголовной политики справедливо указывали Н. С. Алексеев, В. Г. Даев и Л. Д. Кокорев: «Неразрывная связь уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политики в целом не вызывает сомнений, поскольку материальное уголовное право не может быть реализовано вне процесса, а процесс существует для правильной реализации материального права. Однако наличие собственного содержания у каждой отрасли требует конкретизации содержания политики, осуществляемой при помощи каждого конкретного вида правового регулирования»[609][610].

Уголовная политика, на наш взгляд, складывается из шести элементов: уголовно-правовой, уголовно-превентивной, уголовно-разыскной", уголовно-процессуальной, уголовно-исполнительной и уголовно-организационной политики. Рассмотрим каждый из них подробнее.

Первая составная часть уголовной политики государства — уголовно-правовая политика. Ее можно определить как отношение власти к тому, что является общественно опасным и потому должно быть запрещено уголовным законом, какие обстоятельства влекут или могут повлечь за собой освобождение виновного лица от уголовной ответственности, а также какое наказание должно быть назначено за нарушение уголовно-правового запрета.

По наблюдению Н. А. Лопашенко, «признание того или иного деяния настолько опасным, что необходимо введение государственного принуждения в отношении лиц, его совершивших, выбор таких мер, которые бы гарантировали реальную безопасность, носят политический характер (курсив мой. — А. А.), поскольку являются одними из основных средств поддержания, укрепления и развития существующего государственного строя»[611]. Неизбежный вывод, к которому далее приходит автор: именно уголовно-правовая политика первична по отношению к уголовному праву; она определяет задачи, стоящие перед ним, и большей частью — через уголовное законодательство — воплощается в нем[612].

Схожую позицию отстаивает Н. А. Зелинская, заметившая, что возможность претворять свои интересы в общественную политику — важнейший показатель обладания властью. «Соответственно, если закон — это инструмент, которым заинтересованные лица стремятся обладать и который хотят использовать для усиления собственного положения в обществе, а уголовное право запрещает определенные действия, то преступность можно определить как действия, воспринимаемые находящимися у власти людьми как прямая или косвенная угроза их интересам», — резюмирует Н. А. Зелинская[613]. Далее она приводит небезынтересное высказывание Дж. Ф. Шелли: «Несмотря на то что элементы инструменталистских, структуралистских и марксистских теорий подвергаются критике, нельзя игнорировать основной аргумент плюралистического подхода: законы не появляются по волшебству и не являются отражением “общечеловеческих” ценностей. Напротив, то, какие действия или каких людей мы в тот или иной момент называем преступными, зависит от деятельности групп, стремящихся обрести правовую поддержку своих экономических, идеологических и статусных интересов»[614]. Такой подход заметно схож с марксистско-ленинской концепцией преступления и преступности.

Основные тенденции уголовно-правовой политики той или иной страны как в зеркале отражаются в ее уголовном законодательстве. В то же время ученые справедливо отмечают, что уголовное право в некоторой степени независимо от уголовно-правовой политики; оно, как и право вообще, довольно консервативно. По свидетельству Н. А. Лопашенко, уголовное право, будучи надстроечной категорией, «не всегда соответствует быстро меняющимся условиям общественной жизни. Уголовно-правовая политика мобильнее, быстрее реагирует на новое. Это отчетливо видно в период происходящих в стране реформ»[615]. Автор констатирует, что уголовно-правовая политика в большей, чем уголовное право, степени зависит от эффективности средств борьбы с преступностью. Если практика правоохранительных органов свидетельствует, что та или иная правовая норма не выполняет задач, поставленных перед уголовным правом, уголовно-правовая политика ограничивает ее применение либо ищет взамен «рабочую» норму. «Таким образом, — заключает Н. А. Лопашенко, — вопросы в сфере определения преступного и борьбы с ним являются политическими. Государство вырабатывает задачи, средства, содержание, направления этой борьбы, т. е. — уголовно-правовую политику. Уголовное право аккумулирует в себе сущность уголовно-правовой политики. Изменения уголовного права зависят от изменений уголовно-правовой политики. В то же время изменения последней не всегда влекут за собой изменения в уголовном праве, так как политика имеет и другую форму реализации»[616].

Едва ли нужно подробно обосновывать всю важность уголовно-правового компонента уголовной политики. Еще М. П. Чубинский подчеркивал: преступлением именуется то, что в качестве такового отмечено уголовным законом. «Поэтому, — писал ученый, — раньше чем говорить о борьбе с преступностью, нужно остановиться на вопросе о разграничении преступного от непреступного; в этой области представители уголовной политики также должны возвысить свой голос, как они не раз делали это и раньше, вооружаясь против смешения преступного с греховным, безнравственным, опасным и т. д. Не нужно обольщать себя мыслью, что уже здесь идеал достигнут: этого нельзя сказать даже о наиболее прогрессивных из современных уголовных кодексов Европы, у нас же политикам права в этой области еще много необходимо потрудиться»[617]. Сказанные более столетия назад, эти слова по-прежнему актуальны.

Изучая уголовное законодательство современной России, приходится признать, что оно, несмотря на обилие уже внесенных за его относительно недолгий век поправок, остро нуждается в дальнейшем совершенствовании. Сказанное касается как определения преступности тех или иных деяний, так и подходов к наказанию, назначаемому за их совершение. Некоторые нормы действующего Уголовного кодекса РФ вообще вызывают недоумение: такие статьи, как, например, угон автомобиля без так называемой цели хищения (ст. 166), давно и обоснованно предлагалось исключить. Кроме того, изучение судебной практики позволяет выявить в Уголовном кодексе РФ нормы, которые за минувшие со времени его принятия годы ни разу не применялись. Признавая, что часть из них имеет очевидный превентивный эффект и должна быть сохранена, отметим, что имеются и такие «неработающие» нормы, целесообразность дальнейшего сохранения которых весьма сомнительна.

Вероятно, в будущем потребуется разнообразить систему наказаний, назначаемых за совершение преступлений. Заслуживают тщательного пересмотра и санкции многих действующих уголовно-правовых норм, причем необходимы как либерализация наказания в части, касающейся относительно малоопасных преступлений, так и ужесточение наказания за совершение злодеяний. Более того, сегодня необходимо сформулировать и ввести в уголовный закон само понятие «злодеяние», понимая под ним наиболее опасные для общественных отношений и тяжкие по своим последствиям виды преступных посягательств. Для преступников, совершивших злодеяние, возможно введение пожизненной каторги с тяжелым физическим трудом и максимально строгим режимом (без передач, свиданий, без сообщения адреса нахождения и без выдачи мертвого тела родственникам); для лиц, совершивших малозначительные преступления, наказанием должны быть в основном штрафы и исправительные работы, не вырывающие человека из обычной общественной жизни, в крайнем же случае — непродолжительное лишение свободы (на срок в несколько месяцев); для «среднего звена» преступников — колонии с соответствующим режимом и главной задачей подготовить к нормальной жизни, исключив рецидив преступлений. В целом же сегодня Россия нуждается не в ужесточении уголовного законодательства и усилении карательной практики судов, а, наоборот, в разумной либерализации в области уголовно-правовой политики с одновременным стремлением к действенному обеспечению неотвратимости наказания.

Особо скажем о предельно взвешенном подходе, требующемся при установлении санкций за различные преступления коррупционного характера. С одной стороны, есть соблазн применять в отношении «беловоротничковой» преступности наказания, не связанные с реальным лишением свободы, поскольку такие деяния не носят насильственного характера; понятно поэтому желание власти ограничиться главным образом экономическими санкциями, например штрафами. С другой стороны, нельзя забывать о чрезвычайной опасности коррупции, влекущей, в частности, процветание терроризма, наркобизнеса и приводящей к разворовыванию бюджетных средств в ужасающих масштабах. Здесь следует учитывать, что наказание в виде содержания в тюрьме и колонии всегда очень индивидуально, тогда как в случае штрафа возможна своеобразная «коллективная ответственность» за счет заблаговременного формирования коррупционерами фонда взаимопомощи — «общака». В подобных обстоятельствах наказание за коррупционное преступление в виде штрафа (даже крупного) едва ли само по себе способно удержать потенциального коррупционера от совершения преступления.

Вторая составная часть уголовной политики государства — уголовно-превентивная политика, представляющая собой отношение власти к мерам по предупреждению преступных проявлений. Определив, какие деяния общественно опасны, власть должна стремиться предотвратить их совершение. Значение превенции в деле борьбы с преступностью трудно переоценить. Сюда относится широчайший спектр принимаемых властью мер, включающих как незамедлительное реагирование на конкретные выявляемые причины и условия совершения преступлений, так и постоянные и целенаправленные шаги по формированию в обществе уважительного отношения к праву. Уголовно-превентивная политика тесно связана с правовой культурой в обществе и правовой культурой самих юристов.

Обратим особое внимание на насущную потребность в нравственно-правовом воспитании детей, а перед этим — самих воспитателей и школьных учителей. Целесообразно ввести в средней школе с 5 по 11 классы предмет «Правоведение», который изучался бы по специальной программе и по своей важности был поставлен на уровень русского языка и математики (алгебры с геометрией), а может быть, и еще выше. В рамках этого предмета с использованием примеров из отечественной и зарубежной истории и литературы изучались бы нравственно-правовые начала, давались основы правового воспитания, прививалось уважение к праву, т. е. правилам жизни в обществе, соблюдение которых всеми людьми — дело полезное, доброе и, если угодно, выгодное. Главный принцип: «Не делай себе хорошо за счет того, что другому плохо. Относись к людям так, как бы ты хотел, чтобы они относились к тебе». В старших классах программа охватывала бы вопросы государственного устройства, организации государственной жизни, освещала базовые положения отдельных отраслей права, знакомила с некоторыми юридическими актами, вплоть до обучения учеников правилам составления несложных документов (например, заявления). Этот предмет должен стать многолетним, полезным и любимым учениками. Его должны преподавать не случайные юристы-совместители, а специально подготовленные юристы-педагоги, т. е. люди, получившие как юридическое, так и педагогическое образование.

К уголовно-превентивным мерам относится и криминологическая экспертиза законопроектов, а также осуществляемая правоохранительными органами специальная криминологическая профилактика.

Кроме того, не следует забывать, что нередко, прежде чем совершить преступление, человек совершает административные проступки. Безнаказанность формирует у него стойкие асоциальные установки, привычку нарушать закон. Поэтому важным с точки зрения уголовной превенции оказывается резкое, многократное усиление ответственности за административные проступки, а также обеспечение неотвратимости наказания за их совершение.

Третья составная часть уголовной политики — уголовно-разыскная политика, т. е. отношение власти к осуществлению оперативно-разыскной деятельности по выявлению, пресечению и раскрытию преступлений[618].

Тезисно останавливаясь на этом элементе уголовной политики, констатируем прежде всего следующий важнейший постулат: сильные и профессиональные оперативные службы — это не закат правового государства, а, наоборот, его рассвет. Мы полагаем величайшей ошибкой утверждение, будто бы в правовом государстве не может быть сильных спецслужб, хорошо налаженной оперативно-разыскной деятельности. Напротив, как раз при слабых, непрофессиональных полицейских и специальных службах государственный аппарат быстро погрязнет в коррупции, а полицейские вместо заботы о защите граждан сами втянутся в совершение преступлений. Правовое государство не может обойтись без правильно организованной, построенной в строгом соответствии с принципом законности оперативно-разыскной деятельности.

Особое внимание должно уделяться агентурной работе, поскольку своевременное получение объективной информации о готовящихся преступлениях — одно из главнейших условий успешного их предотвращения. Если же агентурная работа надлежащим образом не налажена, своевременно выявить подготовку масштабного злодеяния крайне трудно. В известной степени успешность агентурной работы связана с надлежащим ее финансированием. В связи с этим, как представляется, основные денежные средства, направляемые на борьбу со злодеяниями (например, с терроризмом), государству следует тратить не столько на охрану аэропортов, вокзалов, метро, автобусов, школ, вузов, магазинов, театров, стадионов и т. п. (хотя это тоже важно), сколько на агентурную работу, на превентивное выявление потенциальных источников угроз и их нивелирование, на задержание злоумышленников до осуществления их планов. Необходимо возродить качественную агентурную работу, использовать накопленный опыт ветеранов-сыщиков. Упор следует делать на качество получаемой информации, на конкретные достигнутые результаты, а не на составление бессчетного количества формальных планов и отчетов. Конечно, оперативному составу требуется широкая поддержка населения, развитое общественное правосознание, бдительность простых граждан, понимание каждым членом общества важности незамедлительного информирования правоохранительных органов обо всем подозрительном. Это особенно важно осознать каждому из нас сегодня, когда Россия находится под прицелом международного терроризма. Полагаем, определенные позитивные изменения в общественном сознании есть. Как раз террористическая угроза, вновь весьма актуальная для нашей страны, во многом сплотила население и помогла увидеть в сотрудниках правоохранительных органов своих защитников. Но нельзя останавливаться на достигнутом[619].

По утверждению В. А. Ильченко, в настоящее время доминирующей идеологией правоохранительных органов зарубежных стран в отношениях с обществом стала так называемая концепция коммунально-ориентированной деятельности полиции; критерий социальной эффективности работы полиции, когда граждане воспринимают полицию как «свою», все шире применяется в оценке ее работы. «Определение облика сотрудника полиции как друга и помощника, а ее профессиональной деятельности как служения обществу — главное в построении отношений между полицией и населением, а основной критерий оценки ее деятельности — общественное мнение»[620]. Полагаем, что и в России упомянутый критерий должен серьезно учитываться при оценке работы соответствующих ведомств.

Наряду с упомянутыми направлениями оперативной деятельности нельзя забывать и об оперативно-технической работе, которая также нуждается в достойном финансировании.

Большое значение в сфере оперативно-разыскной деятельности имеет и аналитическая работа[621]. Для достижения успеха недостаточно грамотно «подслушать» и «подсмотреть», получить важную информацию — нужно ее качественно проанализировать, всесторонне обдумать, сделать верные и своевременные выводы. Здесь особенно нужны холодный ум, человеческая и профессиональная порядочность.

Для эффективного обнаружения и пресечения преступных проявлений, особенно относящихся к категории тяжких и высоколатентных (таких как коррупция, наркобизнес), необходимо разрабатывать и задействовать новые, более эффективные механизмы. Некоторые предложения подобного рода сейчас активно обсуждаются специалистами с точки зрения требований этики, нравственности, а также с позиций действующего законодательства. Речь идет о расширении возможностей так называемого оперативного эксперимента. Подробнее этот вопрос мы рассмотрим в следующей главе, в § 2, посвященном борьбе с коррупцией.

Еще один существенный аспект уголовно-разыскной политики связан с объективной и своевременной регистрацией выявляемых преступлений. Здесь государство должно обеспечить строгий учет, с тем чтобы уровень латентной преступности был резко снижен. Чтобы добиться существенных успехов в борьбе с преступностью, власти необходимы максимально точные и достоверные сведения о ее состоянии и динамике, о том, сколько и каких именно преступлений совершается в стране. Для этого нужна политическая воля, нужно, чтобы власть захотела узнать истинное положение дел в области борьбы с преступностью.

Между тем, по свидетельству Б. Я. Гаврилова, «сегодня многим ученым и практикам достаточно очевидно, что состояние уголовно-правовой статистики в связи с концептуальными правовыми и организационными аспектами судебной реформы в России из технической проблемы давно переросло в проблему социальную, поскольку ее нерешенность на протяжении ряда десятилетий повлекла за собой, наряду с другими факторами, снижение доверия граждан к власти ввиду низкого уровня их правозащищенности, что подтверждают различного рода исследования, опросы, анкетирование граждан»[622].

Для преодоления порочной практики сокрытия преступлений власть должна предпринять новые серьезные шаги, направленные на получение более объективной информации о совершаемых преступлениях. Так, одной из мер могла бы стать передача функций по регистрации преступлений от того органа, который одновременно отвечает за их раскрываемость, другому органу, например круглосуточно работающей дежурной части прокуратуры, которая территориально располагалась бы рядом с отделом полиции.

Безусловно, уровень оперативно-разыскной деятельности, агентурной и оперативно-технической работы должен быть существенно повышен. При этом важно использовать положительный опыт сыщиков-ветеранов в сочетании с воспитанием бескорыстных молодых профессионалов.

Четвертая составляющая уголовной политики — уголовно-процессуальная политика, которая воплощает отношение власти к расследованию преступлений и разрешению уголовных дел. Этот элемент уголовной политики будет более подробно рассмотрен в § 2 гл. 6, здесь же ограничимся напоминанием о том, что уголовно-процессуальные нормы представляют собой систему, поэтому любая ошибка чревата серьезнейшими негативными последствиями: это и несправедливо оправданные преступники, и, что еще ужаснее, ошибочно обвиненные и осужденные люди. Сегодня отчетливо ощущается необходимость серьезного усиления ответственности всех публичных субъектов российского уголовного процесса — дознавателя, следователя, прокурора, судьи — за процессуальную ошибку. Одновременно следует повышать уровень прокурорского надзора за соблюдением законности в уголовном процессе, а также уровень ведомственного контроля в ходе досудебного производства.

Стабильность закона — показатель его качества. Появление Устава уголовного судопроизводства 1864 г. в ходе проводимой императором Александром II судебной реформы стало крупнейшим событием в жизни нашей страны и позволило достичь качественно нового уровня правового регулирования процессуальных отношений. Высокую оценку заслужил и разработанный под руководством М. С. Строговича Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР 1960 г. Современный же Уголовно-процессуальный кодекс РФ, принятый в 2001 г., уже многократно подвергался существенным правкам, в том числе концептуальным. Это свидетельствует о его недостаточной научной проработке — как до принятия, так и в следующие годы. Поскольку и сегодня ощущается потребность в дальнейшем реформировании УПК, самое серьезное внимание следует уделить тщательному научному анализу предлагаемых изменений (с широким привлечением к дискуссии криминоведов-практиков) и лишь потом воплощать их в жизнь. Проводя реформы, нужно учитывать и имеющийся зарубежный опыт, однако заимствование чужих уголовно-процессуальных институтов должно быть творческим и крайне осторожным.

Пятая составная часть уголовной политики — уголовно-исполнительная политика, которую можно определить как отношение власти к исполнению наказания, назначенного за совершенное преступление. По утверждению И. М. Рагимова, именно наказание определяет уголовную политику государства в борьбе с преступностью[623]; с его точки зрения, благоприятная правовая и нравственная обстановка в обществе и государстве зависит от глубины понимания социальной природы наказания и от верного его практического применения[624]. В этой области мы также нуждаемся сегодня в беспристрастном анализе сложившегося положения и поиске путей его улучшения. Особую обеспокоенность вызывает состояние дел в части исполнения такого сурового наказания, как лишение свободы. К сожалению, современные российские колонии и тюрьмы зачастую выступают не местом для перевоспитания и духовного очищения оступившегося человека, а, напротив, настоящей преступной школой[625]. Из такой школы отбывший наказание осужденный выходит со сложившимся криминальным сознанием, новыми навыками совершения преступлений и широкими связями с другими представителями преступного мира. Конечно, подобная реализация уголовно-исполнительной политики не может устраивать ни власть, ни общество.

Наконец, шестым элементом уголовной политики государства мы назвали уголовно-организационную политику, под которой понимаем отношение власти к организационному (научному, статистическому) и ресурсному (кадровому, материально-техническому) обеспечению пяти остальных элементов уголовной политики. Подчеркнем, что этому направлению в нашей стране традиционно уделяют недостаточное внимание, отчего многие проводимые реформы оказываются малоэффективными.

Прежде всего, укажем на снижение интенсивности аналитической работы. В последние десятилетия в нашей стране наблюдается недостаточное участие ученых-криминоведов в разработке законодательства, так или иначе связанного с борьбой с преступностью. Между тем знание и опыт таких ученых были бы очень полезны и в решении концептуальных вопросов, и при разработке конкретных законопроектов. Законы, регламентирующие борьбу с преступностью, должны отражать криминальные реалии, тогда как последние, по наблюдению В. В. Лунеева, в процессе законопроектной работы фундаментально не изучаются. Криминолог утверждает, что в результате торжествуют интересы лоббистов, неосведомленность о действительной криминальности; как следствие — можно привести множество примеров принятия порочных, криминогенных, коррупциогенных норм, нередко под флагом гуманизации и демократизации[626].

В России сегодня следует развивать системную науку — криминоведение, объединяющее уголовное право и процесс, криминологию и криминалистику, уголовно-судебную экспертизу, оперативно-разыскную теорию, историю борьбы с преступностью и т. д. Власть должна учитывать предложения ученых при совершенствовании законодательства, а самих ученых нужно приглашать к обсуждению законопроектов.

Напомним, что еще полтора десятилетия назад по поручению президента В. В. Путина была создана рабочая группа по подготовке масштабной реформы, затрагивающей весь правоохранительный блок. Члены группы сформулировали предложения по созданию федеральной полиции с основной задачей предупреждения и раскрытия тяжких преступлений, муниципальной милиции, призванной охранять общественный порядок в городах и селах за счет средств местного бюджета, национальной гвардии — усовершенствованной структуры внутренних войск на профессиональной основе. Кроме того, они обосновали предложение по созданию объединенной федеральной службы расследований (Следственного комитета РФ), включающей в свой состав все ныне действующие следственные аппараты. Речь тогда шла не только о создании единого органа исполнительной власти, призванного осуществлять предварительное следствие по уголовным делам, но и об усилении прокурорского надзора за законностью на стадии предварительного расследования. Предлагалось отделить прокуратуру от следствия, причем не в целях ослабления прокурорского надзора, а, напротив, для его усиления, поскольку такое отделение освобождало прокурора от положения начальника следователя и от ответственности за его ошибки. Что-то из перечисленного уже претворяется в жизнь, однако реализация остальных реформ по ряду причин отложена. Теперь можно было бы вернуться к обсуждению еще не реализованных предложений, что следует учитывать в ходе выработки направлений уголовно-организационной политики.

Государство должно также уделять внимание выработке и внедрению оптимальной системы показателей работы правоохранительных органов в сфере предупреждения, раскрытия, расследования преступлений и рассмотрения уголовных дел в суде, исполнения наказаний.

Следующий аспект уголовно-организационной политики — кадры. Власть определяет кадровую политику по отбору должностных лиц, имеющих отношение к предупреждению и раскрытию преступлений, расследованию уголовных дел, к уголовному судопроизводству в целом, лиц, осуществляющих уголовную защиту, а также тех, кто обеспечивает исполнение наказаний. Вопросы кадрового обеспечения — важнейшие, о какой бы сфере человеческой деятельности ни заходила речь, но значение личных и деловых качеств конкретного работника многократно возрастает, если мы касаемся выполнения им правоохранительной функции.

Помимо кадрового обеспечения, значительная роль должна отводиться обеспечению всех правоохранительных органов современными техническими возможностями. Одно из важнейших направлений работы любого руководителя — создание достойных условий труда и предоставление гарантий социальной защищенности сотрудникам. Пока же власть не обеспечивает правоохранительную систему в достаточной степени. В частности, по данным В. И. Гугина, «злободневными вопросами для органов предварительного следствия продолжают оставаться состояние обеспеченности следователей служебными кабинетами и оснащенности компьютерной техникой и автотранспортом. Решение данных вопросов способствует повышению престижа работы, позволяет устранить дефицит и текучесть кадров и напрямую влияет на обеспечение качественного расследования уголовных дел и раскрытие преступлений»[627].

Кроме того, в уголовно-организационную политику должны входить вопросы организации президентского, парламентского, ведомственного и общественного контроля за состоянием дел в сфере борьбы с преступностью.

Таковы, на наш взгляд, содержание и структура уголовной политики. Отметим, что в российской науке наряду с широким подходом к определению уголовной политики сформировался также узкий подход, при котором уголовная политика ограничивается областью собственно уголовного права. Такой позиции придерживается, в частности, Н. А. Лопашенко, заметившая: «На мой взгляд, уголовно-правовая политика ничем не отличается от политики уголовной; уголовно-правовая (или уголовная — у разных авторов по-разному) политика не включает в себя политику уголовно-процессуальную и уголовно-исполнительную. Последние — самостоятельные части единой государственной политики противодействия преступности»[628]. Развивая свою мысль, автор обращает внимание на принципиальное расхождение позиций: «Называя уголовной политикой совокупность различных политик (в том числе уголовно-исполнительной, уголовно-процессуальной), ученые, вольно или невольно, отрицают самостоятельность других, кроме уголовного права и уголовного закона, правовых и законодательных отраслей. Разумеется, первичный характер уголовного права несомненен, однако и уголовный процесс, и уголовно-исполнительное право имеют свои собственные предметы и методы правового регулирования»[629].

С подобным неоправданно узким пониманием уголовной политики мы согласиться не можем. Речь, разумеется, не идет о каком-то искусственном смешении различных отраслей права, равно как и об утрате независимости каждой из них. Напротив, выше мы уже отмечали определенную самостоятельность элементов, входящих в состав уголовной политики. Тем не менее невозможно отрицать наличие некоего связующего феномена, который никак не укладывается в одну лишь уголовно-правовую плоскость. Ставя знак равенства между уголовной и уголовно-правовой политикой, мы делаем бессмысленным одновременное существование двух названных терминов. Но в том-то и дело, что отношение власти к преступности не сводится к одному лишь выявлению общественно опасного деяния и установлению наказания за него. Отношение власти к преступности должно пониматься гораздо шире и включать в себя, помимо уголовно-правового элемента, весь приведенный выше комплекс.

В завершение подчеркнем, что криминализация общественного сознания, произвол в правоохранительных органах, правовой нигилизм, коррупция опасны не только для законопослушного гражданина, но и для всех остальных членов общества, не исключая самих преступников. Так что уголовная политика государства касается каждого, абсолютно каждого живущего в нем человека.

Глава 5

Злодеяния как высшая форма преступности

§ 1. Понятие злодеяния

Как мы успели выяснить, зло — это вред, боль, смерть, потеря; зло — это решение своих проблем одними людьми за счет других людей и вопреки их интересам. Преступность же — это такое решение людьми своих проблем за счет других людей и во вред им, при котором нарушается уголовный запрет. Конечно, отдельные преступные проявления различаются в зависимости от характера и размера причиняемого ими вреда, значимости интересов, на которые осуществляется посягательство, и т. д. Можно назвать множество классификационных критериев, один из важнейших среди них — общественная опасность преступления.

Напомним, что ст. 15 УК РФ подразделяет по этому критерию все преступления на четыре категории: небольшой тяжести, средней тяжести, тяжкие и особо тяжкие преступления. Цель такой дифференциации заключается в том, чтобы связать каждую категорию преступлений с определенными уголовно-правовыми последствиями их совершения[630]. Например, если совершено преступление, отнесенное к категории особо тяжких, то: это служит основанием для признания рецидива особо опасным (п. «б» ч. 3 ст. 18 УК); это служит основанием для признания его преступлением, совершенным преступным сообществом или преступной организацией (ч. 4 ст. 35 УК); смертная казнь как исключительная мера наказания возможна при посягательстве на жизнь (ст. 59 УК); при совокупности преступлений окончательное наказание назначается путем частичного или полного сложения наказаний (ч. 3 ст. 69 УК); срок давности привлечения к уголовной ответственности — 15 лет (п. «г» ч. 1 ст. 78 УК); и т. д.[631] Становится очевидной важность правильного определения общественной опасности каждого конкретного деяния, чтобы оно было отнесено к надлежащей категории преступлений. Таким образом, дифференциация уголовной ответственности — одно из главных направлений дальнейшего развития и совершенствования уголовного законодательства России.

Специалисты высказывают различные предложения по дальнейшей дифференциации общественно опасных деяний. В частности, предлагается вместо существующего разделения преступлений по степени тяжести на четыре названные выше категории дифференцировать их как минимум на 15–25 категорий. При этом уголовно-правовые санкции будут установлены за совершение преступлений по категориям и исключены из конструкции конкретных норм Особенной части УК. Подобные предложения заслуживают внимания и исследования, однако к их реализации в России нужно отнестись максимально осторожно, предварительно еще раз внимательно изучив зарубежный опыт. Одновременно следует учитывать, что во многих развитых европейских странах (например, в Германии, Франции, Австрии) уголовно-правовые нормы сконструированы так же, как и в нашей стране сегодня, т. е. санкции располагаются непосредственно вслед за диспозициями правовых норм в статьях Особенной части УК, что не мешает правоприменителям в их работе.

Более интересной нам представляется другая дифференциация: по степени интенсивности поражения общественных отношений тем или иным преступлением и, соответственно, по степени интенсивности реагирования государства на это поражение. Такое предложение уже было высказано нами в одной из прежних работ[632]. Кратко напомним его суть.

Мы убеждены, что для успешного проведения государственной уголовной политики органам, осуществляющим борьбу с преступностью, следовало бы распределить свои усилия в зависимости от интенсивности совершенного преступления. Такой подход позволил бы сосредоточить усилия правоохранительных органов на направлениях, наиболее нуждающихся в пристальном внимании, за счет некоторого высвобождения сил, ранее требовавшихся для борьбы с неинтенсивными преступлениями.

Используемый здесь термин «интенсивность» означает некую совокупность элементов криминалистической и криминологической характеристики преступления, свидетельствующую об опасности деяния, опасности личности преступника и о том, какой напряженности меры требуются для изобличения преступника и восстановления социальной справедливости, а также воспрепятствования совершению подобных преступлений в дальнейшем. Под мерами государственного реагирования мы подразумеваем комплекс уголовно-процессуальных мер, соответствующих различным стадиям процесса, а также меры по предупреждению преступлений.

На наш взгляд, по степени интенсивности общественно опасного посягательства все преступления можно подразделить на простые, интенсивные и особо интенсивные, понимая под простыми такие деяния, которые не представляют большой общественной опасности, а также сложности в их расследовании и разрешении. Подобные преступления, как правило, не затрагивают наиболее важных общественных отношений, они чаще всего одноэпизодны, совершаются одним лицом, факт совершения их очевиден, пределы доказывания минимальны. Ничуть не умаляя необходимости бороться с такими преступлениями, следует учитывать, что по подобным делам нерационально проводить расследование и судебное разбирательство в тех же объемах и пределах, что и по делам об интенсивных преступлениях.

Сказанное не означает, что мы приветствуем упрощенчество в ущерб соблюдению принципов презумпции невиновности, всестороннего и объективного исследования обстоятельств дела. Существует ощутимая разница между упрощенчеством и стремлением к простоте процедуры, так как простота вовсе не препятствует соответствию этой процедуры основополагающим началам современного уголовного процесса, в том числе осуществлению правосудия только судом, уважению чести и достоинства личности, охране прав и свобод граждан, презумпции невиновности, равенству всех перед законом и пр. Напротив, максимальное освобождение процедуры предварительного и судебного следствия по делам о простых преступлениях от формализованных атавизмов уголовного процесса будет только способствовать скорейшему торжеству правосудия, так как важное место среди черт образцового уголовного процесса занимают доступность и своевременность судебной защиты.

Под интенсивными преступлениями следует понимать умышленные деяния, посягающие на значимые социальные и человеческие ценности и, возможно, сопровождающиеся мерами по уклонению от ответственности, дополнительно принимаемыми преступниками. По делам о таких преступлениях объем доказывания существенно возрастает, а сам процесс доказывания усложняется.

Наконец, к особо интенсивным преступлениям нужно относить деяния, совершенные с заранее обдуманным намерением, повторно или неоднократно, с отягчающими обстоятельствами, свидетельствующими об особой жестокости или изощренности преступника. В ходе расследования таких преступлений задействуются практически все средства и методы, предусмотренные системой уголовного процесса, и противодействие со стороны преступника требует для его изобличения гораздо больших усилий от органов, призванных бороться с преступностью, чем в случае простых и неинтенсивных преступлений.

Как правило, об интенсивности посягательства можно судить уже по первоначальным данным о преступлении — по тем сведениям, которые удалось собрать на месте происшествия или в ходе доследственной проверки заявления или иных сообщений о преступлениях, а также в результате проведенных по горячим следам следственных действий.

Далее, в зависимости от отнесения преступления к простым, интенсивным или особо интенсивным должны избираться уголовно-процессуальные меры, определяться их объем и сложность, что позволит равномерно и адекватно распределить усилия в борьбе с преступностью.

С точки зрения предпринимаемого нами исследования представляется перспективным именование особо интенсивных преступлений злодеяниями[633], поскольку при их совершении собственные интересы преступников в максимальной степени противопоставляются интересам многих других людей и общества в целом. Всякое злодеяние, таким образом, характеризуется особой значимостью интересов, на которые оно посягает, и особой опасностью личности преступников; для их изобличения и восстановления социальной справедливости требуется максимальное усилие правоохранительных органов. Обратившись к словарям, можно убедиться в том, что наиболее распространенным толкованием слова «злодеяние» является именно «тяжкое преступление»[634]; нередко встречаются и такие трактовки, как «зверство», «причинение вреда, зла кому-нибудь», «злодейский поступок» и т. п.[635]

Исторически термин «злодеяние» применялся в официальных документах и названиях к тем деяниям, которые представлялись власти наиболее опасными. Небезынтересно напомнить, что понятие «злодеяние» в течение нескольких десятилетий было закреплено в нашей стране даже на конституционном уровне: ст. 133 Конституции СССР 1936 г.[636], провозгласив, что защита Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР, одновременно установила: «Измена Родине: нарушение присяги, переход на сторону врага, нанесение ущерба военной мощи государства, шпионаж — караются по всей строгости закона, как самое тяжкое злодеяние (курсив мой. — А. А.)». В условиях надвигающейся мировой войны преступления против военной службы неминуемо выходили на первый план.

Приведем и другой пример — уже периода Великой Отечественной войны. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 г. была образована «Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР»[637]. В ее задачи входили: полный учет злодейских преступлений нацистов и причиненного ими советским гражданам и социалистическому государству ущерба, установление личности немецко-фашистских преступников с целью предания их суду и суровому наказанию, объединение и согласование уже проводимой советскими государственными органами работы в этой области. Комиссии предоставлялось право поручать надлежащим органам производить расследования, опрашивать потерпевших, собирать свидетельские показания и иные документальные данные, относящиеся к насилиям, зверствам, грабежам, разрушениям и другим преступным действиям гитлеровских оккупантов и их сообщников. В работе по составлению актов о преступлениях гитлеровцев и их пособников и установлению ущерба, причиненного захватчиками, приняли участие миллионы наших сограждан — рабочие, колхозники, врачи, военнослужащие, инженеры, техники, деятели науки, культуры, священнослужители и др. В результате акты и сообщения Чрезвычайной госкомиссии стали одним из важнейших доказательств обвинения на судебных процессах над палачами, прошедших как на территории СССР, так и в Нюрнберге.

Страшные примеры злодеяний наступившего XXI в. — чудовищный расстрел маленьких детей в городе Беслане в сентябре 2004 г. или кровавая авантюра режима президента Грузии М. Саакашвили, повлекшая массовые убийства мирных граждан и российских миротворцев в Южной Осетии в августе 2008 г.

Полагаем, что в наше время к особо интенсивным преступным проявлениям (а следовательно, к злодеяниям) должны быть безусловно отнесены коррупция, наркобизнес и терроризм. Именно эти масштабные проявления организованной преступности выступают сегодня источниками повышенной опасности для всего российского общества. Поэтому борьба с ними должна стать для власти одним из главных приоритетов.

Для коррупции, наркобизнеса и терроризма характерно то, что они не выступают как разрозненные общественно опасные явления, а испытывают устойчивое взаимовлияние. Так, наркобизнес выступает средством получения преступных доходов, которые используются как для подготовки и проведения террористических актов, так и для подкупа чиновников. В свою очередь, коррупция создает надежное прикрытие и для наркобизнесменов, и для террористов. Наконец, терроризм заставляет государство выделять на борьбу с ним все новые и новые средства, значительная часть которых оседает в карманах коррумпированных чиновников; в регионах с обстановкой, осложненной постоянными проявлениями терроризма, наркобизнес чувствует себя наиболее вольготно.

Нашу позицию о тесном взаимовлиянии коррупции, наркобизнеса и терроризма разделяют и другие исследователи. Например, С. А. Солодовников справедливо замечает, что особо повышенной общественной опасностью обладают преступления террористического характера, сопряженные с организованной преступностью, похищением людей и захватом заложников, тесно связанные с коррупцией. Именно такие сопряженные деяния свидетельствуют об особой эгоцентрической направленности личности преступника, предельной криминальной развращенности виновных. Организованная преступность, коррупция и терроризм являются, по образному сравнению С. А. Солодовникова, своеобразным «бермудским треугольником». Все, что попадает в его сферу (убийства, похищения людей, захват заложников, бандитизм и т. д.), криминально укрепляется, как укрепляется при этом и сам «бермудский треугольник», становясь все более серьезной угрозой для государства и общества. «Надо иметь в виду, — подчеркивает автор, — что терроризм в России появился не только в результате политических, религиозных, национальных и экономических противоречий и конфликтов, но и с развитием организованной преступности и коррупции, разгулом криминальных проявлений, вооруженностью преступности. Именно организованная преступность и коррупция, связанные с криминальной экономикой и преступным бизнесом, привели к диктату капитала и диктату насилия, породили наркобизнес, торговлю оружием, похищения людей, захваты заложников. Ядром всего этого криминального блока стал терроризм. Однако само ядро укрепляется за счет организованной преступности и коррупции»[638].

Не случайно в Федеральной целевой программе «Комплексные меры противодействия злоупотреблению наркотиками и их незаконному обороту на 20052009 годы» (утв. Постановлением Правительства РФ от 13 сентября 2005 г. № 561) отмечалось: «Часть доходов от незаконного оборота наркотиков используется для финансирования террористических актов, закупки оружия для незаконных вооруженных формирований, подкупа чиновников, поэтому ликвидация финансовой базы наркобизнеса играет исключительно важную роль в борьбе с терроризмом и коррупцией».

Для устранения существующей сегодня серьезной опасности российское государство нуждается в новом подходе к борьбе с коррупцией, наркобизнесом и терроризмом, при котором будут выработаны сбалансированные и по-настоящему эффективные меры противодействия этим источникам опасности. Для того чтобы наметить возможные пути решения проблемы, рассмотрим каждое из названных общественно опасных явлений подробнее.

§ 2. Коррупция

Коррупция на сегодняшний день — один из главных источников опасности для нашего государства. Относясь к разряду особо интенсивных преступных проявлений, коррупция характеризуется высочайшей степенью латентности. Между тем коррупционные преступления наносят стране колоссальный вред, причем речь идет не только об ощутимых препятствиях нормальному развитию экономических отношений, но и о системных сбоях в работе государственного аппарата, падении политической легитимности власти, снижении уровня общественной морали.

Само слово «коррупция» произошло от лат. corruptio — «разложение, растление, подкуп». Термин этот очень точный, поскольку подкуп отдельных чиновников действительно влечет за собой их «растление», а следом — разложение государственного механизма в целом. Говоря коротко, коррупция — это продажность чиновников. Чиновник должен получать деньги только от работодателя, т. е. от государства. Получение денег со стороны, от заинтересованных в решении каких-то вопросов граждан или организаций, выступает коррупционным нарушением, препятствует правильному «обмену веществ и кровотоку» в государственном организме, в конечном счете ведет к его гибели.

Более развернуто коррупцию определяют как общественно опасное явление в сфере политики или государственного управления, выражающееся в умышленном использовании представителями власти своего служебного статуса для противоправного получения имущественных и неимущественных благ и преимуществ в любой форме, а равно подкуп этих лиц[639]. Приведенное определение может быть принято за основу, так как в нем акцентируется внимание сразу на нескольких сущностных сторонах коррупции: на общественной опасности, сфере действия, реализации путем использования чиновником своего служебного положения, цели противоправного поведения. В то же время это определение в большей степени характеризует внешнее проявление коррупции, а потому процитируем следом за ним еще одну формулировку: коррупция — это «моральное разложение должностных лиц и политиков, выражающееся в незаконном обогащении, взяточничестве, хищении и срастании с мафиозными структурами (курсив мой. — А. А.)»[640]. Здесь внимание заостряется преимущественно на внутреннем аспекте, негативных моральных последствиях подкупа для самого чиновника.

В поисках легального определения коррупции обратимся к тексту Федерального закона от 25 декабря 2008 г. № 273-ФЗ «О противодействии коррупции», где в п. 1 ст. 1 указано, что коррупция — это злоупотребление служебным положением, дача взятки, получение взятки, злоупотребление полномочиями, коммерческий подкуп либо иное незаконное использование физическим лицом своего должностного положения вопреки законным интересам общества и государства в целях получения выгоды в виде денег, ценностей, иного имущества или услуг имущественного характера, иных имущественных прав для себя или для третьих лиц либо незаконное предоставление такой выгоды указанному лицу другими физическими лицами. Кроме того, коррупцией признается совершение аналогичных деяний от имени или в интересах юридического лица.

Приведенное определение коррупции сформулировано с учетом норм существующих международно-правовых актов, где также предприняты попытки выработать дефиницию коррупционного преступления. Речь идет о таких документах, как Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию (Страсбург, 27 января 1999 г.)[641], Конвенция Совета Европы о гражданско-правовой ответственности за коррупцию (Страсбург, 4 ноября 1999 г.)[642], Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности (Нью-Йорк, 15 ноября 2000 г.)[643], Конвенция ООН против коррупции (Нью-Йорк, 31 октября 2003 г.)[644]. Для иллюстрации обратимся к нескольким примерам.

Статья 2 Конвенции о гражданско-правовой ответственности за коррупцию определяет последнюю как просьбу, предложение, дачу или принятие, прямо или косвенно, взятки или любого другого ненадлежащего преимущества или обещания такового, которые искажают нормальное выполнение любой обязанности, или поведение, требуемое от получателя взятки, ненадлежащего преимущества или обещания такового.

В п. 1 ст. 8 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности под коррупцией понимается: a) обещание, предложение или предоставление публичному должностному лицу, лично или через посредников, какого-либо неправомерного преимущества для самого должностного лица или иного физического или юридического лица, с тем чтобы это должностное лицо совершило какое-либо действие или бездействие при выполнении своих должностных обязанностей; б) вымогательство или принятие публичным должностным лицом, лично или через посредников, какого-либо неправомерного преимущества для самого должностного лица или иного физического или юридического лица, с тем чтобы это должностное лицо совершило какое-либо действие или бездействие при выполнении своих должностных обязанностей.

Кратко же в документах ООН и Совета Европы коррупция определяется как злоупотребление государственной властью для получения выгоды в личных целях, в целях третьих лиц или групп.

Резюмируя, можно констатировать, что коррумпированный чиновник — это чиновник, который начинает использовать свои властные полномочия не в интересах представляемого им государства, а во вред ему, руководствуясь при этом соображениями личной выгоды. Становится понятно, почему ядром коррупции многие криминологи обоснованно считают взяточничество. В то же время понятие коррупции шире взяточничества и включает в себя целый ряд других общественно опасных деяний[645].

Для большей наглядности приведем слова С. Роуз-Аккерман, которая в упрощенном виде определяет коррупцию так: «Всякое государство, демократическое или репрессивное, контролирует распределение материальных привилегий и льгот и определяет размер налогового бремени. Распределением привилегий и льгот обычно занимаются государственные чиновники, обладающие правом действовать по своему усмотрению. У частных лиц и компаний, стремящихся получить режим наибольшего благоприятствования, может возникнуть желание купить такой режим. Плата за получение материальной выгоды и является случаем коррупции, если денежная благодарность предлагается государственному чиновнику с целью получения незаконных льгот или снижения издержек. Коррупция — симптом того, что в системе государственного управления что-то не так. Государственные институты, созданные для регулирования взаимоотношений между гражданином и государством, вместо этого используются для личного обогащения и предоставления льгот коррумпированным хозяйствующим субъектам. Ценовой механизм, столь часто призванный быть источником экономической эффективности и стимулятором экономического роста, может — в форме взятки — подорвать легитимность и эффективность государственной власти (курсив мой. — А. А.)»[646]. На наш взгляд, последнее замечание С. Роуз-Аккерман особенно важно: коррупция не просто тормозит развитие нормальных рыночных отношений и препятствует эффективному функционированию экономики, но и посягает на саму основу государства — легитимность государственной власти.

Подобной позиции придерживаются и другие исследователи. Не случайно, например, А. Г. Хабибуллин подчеркивает, что основная опасность коррупции как антигосударственного и общественно опасного явления заключается в ее разрушительном воздействии на основы государственного устройства и конституционные основы правового регулирования жизни общества[647].

Среди негативных последствий коррупционных преступлений следует, в частности, назвать следующие:

• неэффективное расходование государственных средств (на первый план выходят не интересы государства, а личная выгода чиновника);

• заметное снижение эффективности работы государственного аппарата;

• существенное сокращение сумм налоговых поступлений;

• снижение инвестиций в производство, замедление экономического роста;

• рост социального неравенства;

• усиление организованной преступности;

• ущерб политической легитимности власти (как замечает А. В. Малько, власть, «разъедаемая» коррупцией, становится слабой, немощной, фиктивной, а ее основной ресурс — доверие со стороны населения — теряется[648]);

• снижение общественной морали (ведь получение или уплата денег за положительное решение вопроса из резко осуждаемых превращаются в совершенно обыденные действия, становятся нормой).

В. В. Лунев подчеркнул исключительное значение коррупции в структуре экономических преступных деяний, справедливо отметив: «Те особенности, которые характерны для экономической преступности (высокое общественное положение субъектов ее совершения; изощренно-интеллектуальные способы их действия; огромный материальный, физический и моральный ущерб, ими причиняемый; исключительная латентность экономических посягательств и снисходительное отношение властей к этой группе преступников), в коррупции доведены до апогея»[649].

Проведенные исследования убедительно показали: широкое распространение коррупции губительно сказывается на благосостоянии всего населения страны, поскольку экономический эффект коррупции очень велик. Как отмечают авторы, занятые проблемой коррупционной преступности, «если в стране для процветания взяточничества создана целая инфраструктура, то предпринимателям легче уладить вопросы напрямую с чиновниками, чем упорно работать над ошибками и конкурировать за место на рынке. Такой экономический механизм при кажущейся выгоде для бизнесменов может обернуться не только катастрофой для конкурентоспособности государства на мировой арене, но и завышенными ценами на продукты для внутреннего потребителя. Так, в России, по оценке госведомств, только на оплату взяток из реальной экономики выводится ежегодно миллиард долларов. А оценивая весь масштаб сделок с участием коррупционных схем, эксперты оперируют суммами в сотни миллиардов долларов»[650].

Криминологи различают мелкую (низовую, повседневную) и крупную (вершинную, элитарную) коррупцию. Между двумя этими уровнями зачастую существуют отношения взаимозависимости и общности централизованного, патерналистского, иного организационного или социально-психологического характера. По наблюдению В. В. Лунеева, если низовая коррупция «повседневно высасывает материальное благосостояние людей», то вершинная «неустанного заглатывает огромные куски государственной и частной экономики»; вместе же они «беспощадно разрушают правовые основы общества и государственную власть»[651].

В некоторых исследованиях упоминается также особая разновидность коррупции — «пленение государства». Эта разновидность включает в себя действия отдельных лиц, групп или фирм как в государственном, так и в частном секторах, имеющие целью оказать влияние на формирование законов, иных нормативно-правовых актов и других инструментов государственной политики, в результате чего обеспечиваются соответствующие преимущества в процессе перераспределения государственной собственности, финансовых ресурсов и иных благ в свою пользу. Среди основных видов деятельности, подпадающих под это определение, называют влияние на формирование структуры органов исполнительной и законодательной власти, на принятие необходимых нормативных актов, неправомерное распоряжение средствами государственных банков, незаконные взносы в партийные кассы со стороны частных лиц, «продажу» предпринимателям и оппозиционным лидерам парламентских голосов и др.

Кроме того, известна такая разновидность коррупционной преступности, как политическая коррупция. «В послевоенный период, — подчеркивают исследователи, — эту форму коррупции активно используют США для продвижения своего имперского влияния во многих странах мира. За долгие годы в Америке создан достаточно эффективный механизм продвижения и защиты своих жизненно важных интересов. <…> Для достижения своих политических целей США активно используют международные региональные неправительственные организации, государственные и частные фонды. Деятельность этих структур осуществляется непосредственно при поддержке спецслужб США. В конце прошлого столетия коррупционные механизмы американцы активно использовали в Сербии, Польше, Черногории, Грузии, Казахстане, Киргизии и в Украине. Классическим примером в этом плане является то, что после прихода к власти в Грузии М. Саакашвили грузинским чиновникам фактически легально платили зарплату из фонда американского миллиардера Джорджа Сороса»[652].

Коррупция в высших эшелонах власти способна, по наблюдению С. Роуз-Аккерман, порождать серьезные дефекты в способах функционирования государства и общества. Государство платит слишком высокую цену за крупномасштабные госзаказы и получает слишком мало от приватизации и от предоставления концессий. «Продажные чиновники способствуют принятию неправильных политических решений ради извлечения личной материальной выгоды, и ценой их поведения является неэффективный и несправедливый экономический курс, проводимый государством»[653].

В то же время, как подчеркнул С. А. Солодовников, простые люди не ощущают на себе коррупцию в верхних властных эшелонах, где присваивают миллионы и даже миллиарды, это влияет на них опосредованно, однако они страдают от непосредственного давления на них низовой коррупции, «где воруют “мелко”, но по любому поводу и постоянно»[654].

Коррупция и взятка — это зло, причем сразу по многим причинам: это безнравственно, несправедливо. Государственный чиновник получает зарплату от государства, а если ему ее не хватает, он должен найти себе другую работу. Но вместо этого он начинает получать дополнительные доходы, торгуя своими полномочиями. Взяточничество может принимать разные формы: оно может быть связано с получением каких-либо материальных благ за принятие законного решения (например, когда чиновник сознательно допускает волокиту, чтобы подстегнуть посетителя к даче взятки) или с получением тех же благ, но уже за незаконные решения и действия (в этом случае речь идет о еще более опасном коррупционном процессе).

Приведем в качестве примера инспектора ГАИ — популярного в России при обсуждении коррупции персонажа. Предположим, что во всей системе Госавтоинспекции работают два коррумпированных инспектора. Первый кладет себе в карман по 100 руб. с каждого водителя, нарушившего установленный скоростной режим и расплачивающегося с ним взяткой вместо уплаты штрафа. Водители отделываются за совершенное правонарушение этой мздой, заплатив меньше, чем положено по закону. И внешне все довольны: полицейский «заработал», а водитель без проблем поехал дальше. В приведенном примере опасность не столько в том, что инспектор «крадет» из местного бюджета размер штрафа, сколько в уверенности водителей в возможности безбоязненно нарушать правила дорожного движения (ведь если попадешься — всегда можно будет откупиться!). Безусловно, это опасно и недопустимо. Но есть и другой инспектор — тот, который выезжает на место происшествия и, получив взятку, виновного признает невиновным, а невиновного — виновным. Опасность такого инспектора для общества многократно выше.

Нельзя забывать и о том, что современная коррупция тесно связана с организованной преступностью. Здесь речь давно уже идет не столько о взяточниках-одиночках, сколько о разветвленной коррумпированной системе, где на каждом уровне существует строгая иерархия, высшие звенья которой чувствуют себя в полной безопасности благодаря наличию многочисленных посредников. В результате, по выражению М. И. Пискотина, к ответственности в лучшем случае привлекаются «лишь “мелкие сошки”, а самые опасные коррупционеры остаются недосягаемыми и продолжают разрушать общество»[655].

Другой тревожный симптом — желание лидеров различных преступных группировок лично, а не опосредованно «творить политику». Если в начале 1990-х годов организованная преступность в основном искала возможности для подкупа, устрашения, дискредитации государственных чиновников и политических деятелей, то позднее преступные авторитеты сами стали стремиться проникнуть на соответствующие должности и посты.

Конечно, коррупция — не чисто российская проблема, и появилась она не сегодня. С этим злом постоянно сталкиваются во всем мире, и различным государствам удается противостоять ему с большей или меньшей эффективностью. Не случайно в Преамбуле Конвенции ООН против коррупции 2003 г. прямо записано, что коррупция уже не представляет собой локальную проблему, но превратилась в транснациональное явление, которое затрагивает общество и экономику всех стран, что обусловливает исключительно важное значение международного сотрудничества в области предупреждения коррупции и борьбы с ней.

Принято считать, что исторические корни коррупции уходят далеко вглубь веков и, вероятно, восходят к обычаю делать подарки, чтобы добиться расположения. На ранних этапах истории античных обществ (древнегреческие города-государства, республиканский Рим), когда еще не было профессиональных государственных чиновников, коррупция почти отсутствовала. Это явление начало расцветать лишь в эпоху упадка античности, когда стали встречаться такие чиновники, о которых говорили: «Он приехал бедным в богатую провинцию, а уехал богатым из бедной провинции». В это время в римском праве возник специальный термин corrumpire («портить», «подкупать»), служивший для обозначения любых должностных злоупотреблений[656].

Одним из первых сочинений, затрагивающих проблемы коррупции, исследователи называют трактат «Артхашастра» («Наука о пользе»), опубликованный одним из министров Бхараты (Индии) в IV в. до н. э. В нем названы 40 способов хищения государственного имущества, известных чиновникам, и сделан печальный вывод: «Подобно тому, как нельзя не воспринять мед, если он находится на языке, так и имущество царя не может быть, хотя бы в малости, не присвоено ведающими этим имуществом». Отмечена и латентность коррупционных преступлений: «Легче угадать путь птиц в небесах, чем уловки хитроумных чиновников. Как нельзя распознать, пьют ли воду плавающие в ней рыбы, нельзя определить, присваивают ли имущество чиновники, приставленные к делам». Одновременно в «Артхашастре» перечислены шесть грехов, обладателю которых нельзя заниматься политикой: в одном ряду со страстями, гневом, гордыней, безумствами и высокомерием в трактате названо стяжательство[657].

Упоминание антикоррупционных мер можно встретить и в древнерусском праве. Так, в Псковской Судной грамоте — крупнейшем правовом памятнике периода феодальной раздробленности на Руси, датируемом концом XIV — первой четвертью XV в., осуждается взяточничество, или «тайный посул»: «А тайных посулов не имати ни князю, ни посаднику» (ст. 4)[658]. Этот же документ содержит текст присяги, которая давалась самим посадником при вступлении в должность. Присяга требовала от посадника поклясться на кресте, что он не будет «корыстоватися городскими кунами», не погубит правого и не пожалеет виноватого (ст. 3).

Развитие отечественных правовых мер противодействия коррупции — причем коррупции в правоохранительных органах — произошло с появлением Судебников 1497 и 1550 гг. Статья 33 Судебника 1497 г. прямо запрещала недельщикам брать посулы (взятки) как в свою пользу, так и в пользу судей, хотя еще и не установила ответственности за такое деяние. Однако с появлением Судебника 1550 г. ситуация меняется: судья, принявший взятку, обязан возместить истцу сумму иска и все судебные пошлины в троекратном размере, а кроме того, понести то наказание, которое определит глава государства (ст. 3). Для более низких чинов меры наказания устанавливались прямо в Судебнике. Так, согласно ст. 4, дьяк, составивший за взятку подложный протокол судебного заседания, уплачивал половину суммы иска и подлежал тюремному заключению. Вторую половину возмещал боярин, который, как старший по должности, должен был следить за подчиненным. В соответствии со ст. 5, подьячий подвергался за то же преступление торговой казни — битью кнутом. Достаточно суровой была и ответственность недельщика за получение взятки: он подлежал торговой казни, должен был вернуть сумму взятки в троекратном размере и увольнялся с занимаемой должности (ст. 32). Если же недельщик за взятку отпускал задержанного вора или разбойника, то он обязывался возместить истцу причиненный ущерб, подвергался торговой казни и заключался в тюрьму до определения окончательного наказания государем (ст. 53)[659].

Однако на деле взяточничество в нашей стране приняло со временем фантастические размеры; исследователи отмечают царившее тогда «ни с чем не сравнимое закоренелое и безграничное лихоимство и мздоимство»[660]. Размах коррупции был таков, что в 1714 г. Петр I издал специальный указ: «А кто дерзнет сие [лихоимство] учинить, тот весьма жестоко на теле наказан, всего имения лишен, шельмован, или и смертию казнен будет»[661]. Несмотря на жесткие меры, включавшие казни некоторых весьма высокопоставленных чиновников, обуздать в России взяточничество не получилось[662]. По рассказам современников, однажды в Сенате Петр I пригрозил издать указ, по которому всякий, кто украдет у казны сумму, достаточную для покупки веревки, будет повешен. Генерал-прокурор П. И. Ягужинский на это заметил: «Неужели вы хотите остаться императором без служителей и подданных? Мы все воруем — с тем только различием, что один больше и приметнее, чем другой»[663].

Одним из самых скандальных коррупционных дел в истории страны остается дело князя А. Д. Меншикова — одного из ближайших соратников Петра I, ставшего за счет казнокрадства и взяточничества богатейшим человеком своего времени. После смерти царя у опального князя было изъято 4 млн руб. наличной монетой, 9 млн руб., вложенных в банки Голландии и Англии, бриллиантов и драгоценностей на 1 млн руб. и 1,5 т золотой посуды. Кроме того, у него было конфисковано 90 тыс. крестьянских душ[664].

Весьма серьезно взялась за взяточников Екатерина II, которая была оскорблена, узнав, что в Новгородской губернии необходимо дать взятку для того, чтобы быть допущенным к присяге ей, новой императрице. «Сердце Наше содрогнулось, — писала Екатерина в своем Указе, — когда Мы услышали <…> что какой-то регистратор Яков Ренберг, приводя ныне к присяге Нам в верности бедных людей, брал и за это с каждого себе деньги, кто присягал. Этого Ренберга Мы и повелели сослать на вечное житие в Сибирь на каторгу и поступили так только из милосердия, поскольку он за такое ужасное <…> преступление по справедливости должен быть лишен жизни»[665]. А. Малахов замечает, что, в отличие от своих предшественников, императрица не ограничилась нравоучениями и показательной расправой над взяточником. Тем же Указом судьям и канцелярским служащим было назначено жалованье, позволявшее существовать вполне безбедно. Тем не менее неподкупный чиновник оставался недостижимым идеалом, о чем свидетельствовали проводимые Сенатом ревизии. После смерти Екатерины ситуация с взятками стала еще более отчаянной. Дело в том, что чиновникам зарплату выдавали ассигнациями. И если в екатерининские времена бумажные деньги не слишком отличались по покупательной способности от звонкой монеты, то в начале XIX в. ассигнации начали обесцениваться. Единственным, на что могли рассчитывать чиновники, были взятки. Мемуаристы конца XVIII — начала XIX в. не стесняясь рассказывали, как они давали и брали взятки[666].

На Западе же с конца XVIII столетия в отношении общества к коррупции отмечен перелом. Либеральные преобразования проходили под лозунгом существования государственной власти для блага подвластных, которые содержат правительство только в обмен на неукоснительное соблюдение чиновниками законов. Личные отношения стали уступать место чисто служебным, а потому получение чиновником дохода, помимо положенного ему жалования, трактовалось как вопиющее нарушение общественной морали и норм закона. Кроме того, идеология экономической свободы требовала, чтобы государство «предоставило людям самим делать свои дела и предоставило делам идти своим ходом»[667]. Если у чиновников уменьшались возможности для регулирующего вмешательства, то снижались и их возможности вымогать взятки. Общество стало оказывать все большее влияние на качество работы государственного аппарата. В итоге в централизованных государствах Нового времени коррупция чиновников хотя и не исчезла совсем, но резко сократилась[668].

Новым этапом в эволюции коррупции в западных странах стал рубеж XIX и XX вв. С одной стороны, начался подъем мер государственного регулирования и, соответственно, власти чиновников; с другой — рождался крупный бизнес, который в конкурентной борьбе стал прибегать к «скупке государства» — уже не к эпизодическому подкупу отдельных мелких государственных служащих, а к прямому подчинению деятельности политиков и высших чиновников делу защиты интересов капитала. По мере усиления политических партий и государственного регулирования эпизоды сговора политической элиты и крупного бизнеса стали вызывать все большую озабоченность. Постепенно в странах Западной Европы (особенно после Второй мировой войны) получила развитие партийная коррупция, когда за лоббирование своих интересов крупные фирмы платили не лично политикам, а в партийную кассу. Политики начали все чаще рассматривать свое положение как источник личных доходов[669].

Не только в России, но и за рубежом к концу ХХ в. коррупционная преступность выступала одним из наиболее значительных источников опасности, требующих от власти самых решительных действий. Например, в Италии в 1992 г. в ходе проведения операции «Чистые руки» были вскрыты многочисленные факты коррупции в высших эшелонах власти. Проведенные в Японии в 1997 г. исследования показали, что исключительно высокий уровень коррупции сложился в японской деловой среде: 1850 обследованных компаний в 1990-е годы в том или ином виде были замешаны в скандалах, связанных с коррупцией. В Германии в 1997–1999 гг. в получении взяток были уличены более 2000 чиновников. В 2007 г. следствием громкого коррупционного скандала в крупнейших немецких концернах «Сименс» и «Фольксваген» стало увольнение более 130 руководителей различных подразделений этих концернов[670].

Глобализация привела к тому, что коррупция превратилась в наше время в общемировую проблему, эффективное решение которой немыслимо без согласованных усилий всего мирового сообщества. Не случайно предупреждение и искоренение коррупции отнесены к числу обязанностей всех государств[671].

Эксперты подсчитали, что коррупция причиняет многомиллиардные убытки международной торговле. Это стало одной из причин роста интереса к проблеме международной коррупции в последние годы. Так, американские фирмы-экспортеры утверждали, что они часто проигрывают выгодные контракты, поскольку по закону не имеют права платить взятки заграничным чиновникам. Напротив, в большинстве стран ОБСЕ взятки иностранным партнерам не только не запрещались, но даже могли быть списаны с дохода при уплате налогов. Например, по опубликованным данным, у немецких корпораций такие расходы составляли около 5,6 млрд долларов в год[672]. Ситуация изменилась лишь после подписания странами ОБСЕ «Конвенции о борьбе с дачей взяток иностранным государственным должностным лицам при осуществлении международных деловых операций» от 21 ноября 1997 г.[673] В Преамбуле этой Конвенции особо отмечено: «Взяточничество получило широкое распространение при осуществлении международных деловых операций, в том числе и в сфере инвестиций и торговли, в связи с чем возникают серьезные моральные и политические проблемы, подрываются основы эффективного управления, наносится ущерб экономическому развитию и возникает искажение условий международной конкуренции». Во исполнение Конвенции в течение последующих лет государства-участники принимали законы, запрещающие национальным компаниям давать взятки кому бы то ни было.

Сегодня борьба с коррупцией выступает одним из важнейших самостоятельных направлений борьбы с преступностью не только для отдельных государств, но и для международного сообщества в целом. Следствием осознания масштабов стоящей проблемы стало появление целого ряда международных нормативно-правовых документов, важнейшее место среди которых занимают уже упоминавшиеся нами Конвенция ООН против транснациональной организованной преступности 2000 г. и Конвенция ООН против коррупции 2003 г. Их возникновение было призвано вывести борьбу с коррупционной преступностью на качественно новый уровень.

Более того — хотя, возможно, не все в России об этом знают — с 2004 г. ежегодно 9 декабря (день подписания Конвенции ООН против коррупции) отмечается Международный день борьбы с коррупцией. Так установлено Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН A/RES/58/4 от 21 ноября 2003 г.[674], где также указана цель провозглашения этого дня: углубление понимания проблемы коррупции и роли Конвенции в предупреждении коррупции и борьбе с ней. Характерно, что в Резолюции отсутствуют обычные в таких случаях призывы широко отмечать этот день и проводить соответствующие мероприятия, хотя, по данным информагентств, в некоторых странах 9 декабря проводятся митинги, семинары и лекции на тему коррупции. В России Международный день борьбы с коррупцией проходит сравнительно незаметно.

Итак, не будет преувеличением сказать, что проблемой борьбы с коррупцией теперь озабочены во всем мире: и политики, и правоохранительные органы, и ученые ищут свои рецепты для обуздания этого зла. Однако, по компетентному мнению специалистов, «коррупция вновь и вновь, как зловещий феникс, возрождается на пути развития мирового сообщества, стран, народов, законодателей, правительств, правоохранительных органов и научных учреждений»[675]. При этом, замечает В. В. Лунеев, «практических сдвигов в борьбе с коррупцией очень мало или почти нет как в мире в целом, так и в отдельных государствах, особенно в нашей стране. Между декларациями властей об их честности, стремлением беспощадно бороться с коррупцией и коррупционными реалиями существует огромная и все расширяющаяся пропасть, указывающая на непрекращающийся рост масштабов государственного лицемерия»[676]. Схожую оценку дает и Г. А. Томчин: «Если раньше чиновники брали взятки за то, что они что-то делают, потом — за то, что они ничего не делают, то сегодня взятка берется за сам факт существования чиновника. И чем ожесточенней борьба с коррупционерами, чем больше контролирующих структур, тем больше размер взятки»[677]. А. Г. Лысков, в свою очередь, подчеркивает: «Неисполнение закона — серьезнейший удар по репутации власти, порождающий социальную апатию и неверие в стратегические планы развития государства. <…> Уже давно в списке врагов, которых наши сограждане хотели бы видеть поверженными, коррупция стоит на первом месте. Да, коррупция есть во всех государствах — но мало где она принимает российский размах»[678].

Такая жесткая оценка появилась не на пустом месте. Формально кампания по борьбе с коррупцией ведется в нашей стране уже на протяжении многих лет. Политики разного уровня и разной партийной принадлежности в погоне за политическими дивидендами постоянно эксплуатируют тему коррупции, обещая своим избирателям яростно бороться с этим злом. О коррупции пишут статьи и книги, проводят конференции и семинары, формулируют рекомендации и предложения по борьбе с ней. Однако ощутимых положительных результатов в этом деле пока добиться не удалось.

Социологические исследования показывают, что у простых россиян в постперестроечную эпоху постепенно сложилось стойкое недоверие к власти, на словах пропагандирующей курс на борьбу с коррупцией, а на деле не принимающей сколько-нибудь заметных антикоррупционных мер. Граждане привыкли как к громким лозунгам, так и к тому, что за ними в действительности ничего не стоит. В общественном сознании прочно укоренилась мысль, что «за деньги можно все», тогда как без щедрой «благодарности» чиновнику даже законное начинание обречено на провал. Это привело к очередному витку криминализации общественного сознания, пренебрежительному отношению к правовым предписаниям.

Пытаясь разобраться в причинах высокой коррупции, криминологи нередко указывают на незнание или непонимание законов населением, что позволяет чиновникам произвольно толковать правовые предписания, искусственно затягивая решение относящихся к их компетенции вопросов, а также на низкий уровень заработной платы государственных служащих по сравнению с частным сектором.

Еще одна существенная причина коррупции — низкий уровень участия граждан в контроле над государством, особенно над исполнительной властью. Между тем, замечает А. Н. Аринин, гражданское общество должно осуществлять пристрастный аудит расходования средств налогоплательщиков, работы судов, правоохранительных органов по соблюдению прав и свобод человека. Важнейшее условие такого контроля — информационная прозрачность власти. В тех странах, где люди имеют полноценную информацию о деятельности власти, нет места коррупции, а государство соблюдает законы, работает ответственно и эффективно на общее благо. Именно закрытость, утаивание правды, монополия на информацию есть основное оружие бюрократии, с помощью которого она пытается навязать обществу свою волю, оставаясь при этом без контроля[679].

Интересные, пусть и вполне ожидаемые результаты получены исследователями в результате опроса 1200 российских предпринимателей (владельцев и топ-менеджеров частных компаний), проведенного в 40 субъектах РФ. Главными причинами коррупции, по мнению опрошенных, являются: принуждение бизнеса к коррупционным действиям чиновниками (50 % респондентов), высокая эффективность коррупционных действий по сравнению с законными путями решения проблем (39 %), укорененность коррупции как «нормы жизни» в сознании предпринимателей и населения в целом (32 %), а также убежденность части предпринимателей в том, что нормы российского закона не позволяют вести нормальную предпринимательскую деятельность, и, чтобы выжить, бизнес вынужден вступать в коррупционные связи с чиновниками (28 %)[680].

Необходимо учитывать, что коррупционные преступления обладают высочайшей степенью латентности. Ведь от коррупционных действий, как правило, выигрывают обе участвующие стороны: и чиновник, и прибегнувший к его помощи для получения незаконных преимуществ гражданин; в числе проигравших остаются государство и другие граждане, причем последние чаще всего даже не подозревают, что пострадали от коррупции. Что же касается элитарной коррупции, коррупции в высших эшелонах власти, то здесь коррупционные действия выявить в высшей степени сложно. Такие действия обставляются квазизаконными процедурами (например, конкурсами, тендерами и т. д.), разобраться в злонамеренности и коррупционной направленности которых смог бы только узкий круг специально подготовленных людей. Поэтому точных данных о реально совершаемых коррупционных преступлениях не существует. Однако результаты многочисленных опросов россиян, проводившихся как в конце 1990-х годов, так и в наступившем столетии, увы, подтверждают вывод о том, что уровень коррупции в стране запредельно высок. По имеющимся данным (которые опираются на выведенные социологические коэффициенты латентности), в целом корпус чиновников разного ранга предположительно оказывается замешан в 2,6 млн сопряженных с коррупцией преступлений из 10 млн предполагаемых латентных деяний общеуголовного характера ежегодно[681].

30 января 2008 г. автор книги, которую вы держите в руках, принял участие в телевизионной передаче, посвященной борьбе с коррупцией. Запомнилось общее тревожное настроение, с которым в студию звонили телезрители. Для наглядности приведем некоторые высказывания дозвонившихся граждан, типичные в ряду прозвучавших в тот день.

• В последнее время мы с друзьями часто обсуждаем вопрос о коррупции. Могу сказать, что раньше такого не было, или было, но в меньших масштабах. А сейчас коррупция приняла катастрофический масштаб, причем все всё знают. И это идет с правительственного уровня. Некоторые процессы мы видим, что где-то кого-то взяли за коррупцию, но это значит, что человек просто не поделился. Маленький какой-то чиновник у нас имеет особняки стоимостью в десятки миллионов долларов. И это мы прекрасно видим.

• Я думаю, что проблема гораздо глубже, это и менталитет, и история, и культура… У меня недавно приятель переехал жить из Финляндии в Россию и сказал такую фразу: «Я жил 15 лет в стране, где ни один полицейский не возьмет взятки, теперь я живу в той стране, где нет ни одного полицейского, который бы отказался от мзды».

• Пробовал не давать взятки, в результате отобрали права в ГАИ, через суд я доказывал свою невиновность, в итоге — дешевле и быстрее давать взятки, нервные клетки не восстанавливаются[682].

Заслуживают внимания статистические данные, содержащиеся в специальных докладах «Трансперенси Интернешнл» — неправительственной международной организации по борьбе с коррупцией и исследованию уровня коррупции по всему миру. Эта организация ежегодно публикует доклад «Барометр мировой коррупции». В докладах на протяжении последних лет сообщается, что граждане России по-прежнему высоко оценивают уровень коррумпированности практически всех областей своей жизни и свидетельствуют, что им приходится довольно часто платить взятки в случаях контакта с правоохранительными органами, с системой образования и здравоохранения. Причем характерной особенностью России, по мнению исследователей, является то, что здесь взятки вынуждены платить все люди, независимо от уровня доходов. Это означает, что в России распространены как «взятки для комфорта», когда обеспеченные люди платят, чтобы быстро и без проблем решить вопросы с правоохранительными органами и медицинским обслуживанием, так и «взятки для выживания», когда люди с низким доходом платят, чтобы получить доступ к правосудию, здравоохранению и образованию. В целом же, отмечают исследователи, лидерами по частоте получения взяток от граждан в России по-прежнему остаются правоохранительные органы и образовательные учреждения. При этом, согласно полученным данным, коррупция воспринимается россиянами как третья по важности проблема в стране после экономического положения и состояния здравоохранения. Она представляется респондентам более важной темой, чем образование, безработица и преступность. Оценивая причины, по которым люди не сообщают о коррупции, 17 % опрошенных сказали, что это попросту опасно, 16 % — что это не имеет смысла, 14 % не верят в возможность что-либо доказать, а 11 % — боятся признаться в своей вовлеченности в коррупционные практики[683].

Когда исследователи спросили у россиян, согласны ли они, что обычные граждане могут повлиять на борьбу с коррупцией, 42 % ответили отрицательно, а 21 % — положительно. Для сравнения, в странах ЕС в свои силы верят 47 %, а в странах СНГ — 31 %. Лишь 16 % людей считают, что сообщение о коррупции социально приемлемо, а 57 % с ними не согласны. В странах ЕС сообщение о коррупции считают нормой 45 % респондентов, а в странах СНГ — 27 %. Наконец, 61 % российских респондентов, опрошенных в 2016 г., не согласны с тезисом о том, что за последние четыре года коррупции в стране стало меньше, 62 % говорят, что правительство недостаточно эффективно занимается этой проблемой[684].

Обратимся теперь к особому показателю — так называемому индексу восприятия коррупции (ИВК), который вычисляется все теми же специалистами «Трансперенси Интернешнл». Этот индекс отражает оценку уровня коррупции опрошенными предпринимателями и аналитиками из разных стран по 100-балльной шкале (от 0 до 100). Чем ниже балл, тем выше ощущение коррумпированности в стране. Считается, что рейтинг страны ниже уровня в 50 баллов говорит о «серьезных» проблемах в области коррупции, а ниже 30 баллов — о «свирепствующем» взяточничестве. Ежегодный рейтинг оценивает степень распространенности коррупции среди государственных служащих и политиков, причем важно не столько занимаемое страной место (каждый год в исследовании участвует разное количество стран), сколько высчитанный для нее индекс. Для России по итогам 2018 г. индекс составил 28 баллов; с этим показателем наша страна расположилась на 138-й позиции (такой же индекс получили Гвинея, Иран, Ливан, Мексика и Папуа — Новая Гвинея). В первой же десятке самых некоррумпированных стран по итогам 2018 г. оказались Дания с индексом 88 баллов, Новая Зеландия (87), Финляндия, Сингапур, Швеция и Швейцария (по 85), Норвегия (84), Нидерланды (82), Канада и Люксембург (по 81). Отметим, что эти страны лидируют уже на протяжении многих лет[685].

Следует уточнить, что рассчитываемый индекс фокусирует внимание на коррупции в государственном секторе. Исследования «Трансперенси Интернешнл» в основном содержат вопросы, связанные со злоупотреблениями властью для личной выгоды. Такие вопросы, среди прочего, касаются подкупа должностных лиц, выплаты «откатов» при осуществлении государственных заказов, хищения государственных средств, а также затрагивают проблему эффективности антикоррупционных мер, охватывая как административную, так и политическую коррупцию. Сам индекс основан именно на восприятии коррупции опрашиваемыми респондентами, поскольку, как отмечают исследователи, очень трудно провести сравнительный анализ уровня коррупции по различным странам на основе каких-либо фактических материалов, например объема взяток, числа уголовных дел или судебных приговоров. В этом случае собранные данные, не отражая реального уровня коррупции, скорее показали бы качество работы правоохранительных органов различных стран по ее выявлению[686].

Конечно, результаты любых статистических исследований могут содержать погрешности, причем порой довольно значительные. Интересен следующий пример: на Десятом конгрессе ООН (Вена, 2000 г.) был распространен доклад «Трансперенси Интернешнл» о состоянии коррупции в мире, в котором Дании, как стране с самым низким уровнем коррупции, отвели 1-е место, причем с фантастическим индексом — 10 баллов (полное отсутствие коррупции!)[687]. Однако эксперт из самой Дании, выступая на пленарном заседании, заявил, что эти данные недостоверны: в его стране достаточно коррупции[688].

Кроме того, не секрет, что вокруг самих представителей «Трансперенси Интернешнл» иногда разгораются неприятные скандалы. Так, летом 2008 г. организация свернула свою деятельность на территории Боснии и Герцеговины и вывезла оттуда всех своих сотрудников из-за угрозы их безопасности. По сообщениям информагентств, проблемы в Боснии и Герцеговине у «Трансперенси Интернешнл» начались за несколько недель до этого. В местные СМИ попала информация о том, что сотрудники этой организации шантажировали лиц, попавших в так называемый международный «черный список» заподозренных в коррупции. Сотрудники «Трансперенси Интернешнл» якобы обещали исключить из этого списка некоторых бизнесменов в обмен на определенную сумму[689]. Было ли это в действительности, сказать сложно, но, как говорится, осадок остался.

«Можно ли доверять индексу восприятия коррупции?» — задает вопрос И. М. Клейменов. Он обращает внимание на явную политизированность оценок ИВК по отношению к некоторым странам. Например, в 2008 г. Беларусь с 2,0 балла заняла 151-е место, а Грузия с 3,9 балла — 67-е место, что, с точки зрения И. М. Клейменова, демонстрирует негативное отношение составителей ИВК к президенту А. Лукашенко и симпатию к президенту М. Саакашвили. Политическая ангажированность, полагает автор, просматривается и при оценке коррупции в других государствах: «В США коррупция, понятно, низкая (17-е место — 7,3 балла), зато она высокая в КНР (72-е место — 3,6 балла). Коррупция в КНР выше, чем на Тайване (39-е место — 5,7 балла). Такие оценки должны, очевидно, убеждать мировую общественность в том, что демократический режим (оплотом которого являются США и их сателлиты) более эффективно противодействует коррупции, чем режим тоталитарный. Между тем данный тезис является гипотезой, у которой больше опровержений, нежели доказательств в пользу ее правильности»[690]. Развивая свою мысль, И. М. Клейменов подчеркивает, что вопрос о том, где больше коррупции — в России или США (Германии, Италии и т. д.), остается открытым. Автор заявляет, что достаточно пообщаться с американскими полицейскими или «советскими немцами», получившими германское гражданство, или российскими бизнесменами, ведущими бизнес в Италии, чтобы убедиться, что коррупция везде достаточно распространена. «Для точных оценок нужны специальные сравнительные исследования. В противном случае практика “назначения” отдельных стран на “самое коррумпированное место” будет продолжена»[691].

И. М. Клейменов отметил и другой немаловажный момент: «самые некоррумпированные страны» вносят свой солидный вклад в «общее дело коррупции» через транснациональные корпорации, которые принимают участие в подкупе государственной бюрократии для получения выгодных контрактов, а также через создание схем и зон отмывания коррупционных денег. Чтобы удостовериться в этом, замечает автор, достаточно ознакомиться с нелегальными схемами торговли, например, карельским лесом. Низкими показателями коррупции характеризуется Швейцария, но банковская система этого государства стимулирует развитие коррупции во всем мире. Поэтому показатели ИВК требуют системной интерпретации[692].

Конечно, к различным «рейтингам» коррумпированности, подсчитываемым неправительственными организациями и публикуемым в СМИ, нужно относиться трезво и с известной осторожностью. Следует допускать возможность как ошибки, так и чьего-нибудь прямого заказа или нечистоплотности. Однако даже взятые сами по себе, без сравнения с другими странами, приведенные выше результаты опросов россиян — тревожный звонок, громко сигнализирующий о масштабе существующей проблемы.

Возникает извечный вопрос: что делать? Если коррупция настолько всеохватна и всемогуща, то есть ли смысл с ней бороться? Не лучше ли сдаться и признать коррупцию «нормальным» явлением (тем более что борьба с ней ведется в основном на бумаге)? Ведь существует мнение, что к взяточничеству следует относиться терпимо, поскольку оно может иногда приносить экономике определенную пользу. Например, в истории развития многих стран (Индонезии, Таиланда, Кореи) были периоды, когда экономика и коррупция росли одновременно. Иногда говорят и о том, что взяточничество есть лишь реализация рыночных принципов в деятельности государственных структур. По наблюдению С. Роуз-Аккерман, иногда мотивация для подкупа низкооплачиваемых чиновников, не имеющих иных стимулов для применения неэффективных регулирующих документов, оказывается достаточно сильной, а выгоды достаточно очевидными: частные компании и граждане могут спокойно заниматься своим делом. «Взятки частных лиц, — отмечает автор, — иногда не только приносят выгоду взяткодателю и взяточнику, но и повышают эффективность и честность работы государственной машины в целом»[693]. Таким образом, кому-то может показаться, что терпимое отношение к коррупции допустимо в условиях экономического бума.

Однако терпимое отношение государства и общества к коррупции крайне опасно. В своем исследовании С. Роуз-Аккерман приводит следующие четыре аргумента, объясняющие неприятие взяточничества. Во-первых, не все взятки влекут за собой положительный экономический результат, что заметно на примере уклонения от уплаты налогов, нарушения экологического законодательства, сертификации неквалифицированных претендентов на получение государственных льгот или гарантии неприкосновенности для преступных групп. Во-вторых, если взятки на самом деле представляют способ эффективного распределения ресурсов, то их надо просто легализовать, а размер вознаграждения сделать достоянием гласности. Рынок, основанный на незаконных вознаграждениях, неэффективен. В-третьих, оправдание взяток как инструмента распределения является статичным и предполагает существование набора законов и требований к государственным программам. Напротив, коррумпированные чиновники, усматривая прямую финансовую выгоду во взимании взяток, зачастую могут по своему усмотрению скорректировать деятельность и свои полномочия. Они способны искусственно создавать дефицит, изобретать проволочки, препоны, чтобы выбить из своих клиентов взятку. Они могут даже угрожать строптивым клиентам арестом или уголовным преследованием. Наконец, в-четвертых, всепроникающая коррупция подрывает легитимность государственной власти. Коррупция в области распределения публичных товаров и услуг и в сфере ценообразования бросает тень на правительство, которому требуется широкая общественная поддержка. «Взятка, — заключает автор, — не может служить надежным и долговременным заменителем законодательных реформ»[694]. Полагаем, что и с приведенными аргументами, и в целом с высказанной позицией автора следует согласиться.

В конечном счете коррупция опасна не только для государства и общества, но и для самих коррупционеров. Если сегодня некто получил взятку в 100 руб., а завтра за решение своей проблемы должен дать взятку в 300 руб., возникает вопрос: где найти 200 руб. разницы? Всеобщее взяточничество создает хаос, разрушает правильную систему отношений. Кроме того, в силу своего тайного характера, всеобщее взяточничество сводит людей с ума, ведет к потере ими всех нравственных ориентиров.

Поэтому «терпимый» подход к коррупции, на наш взгляд, совершенно неприемлем. Как уже было отмечено, коррупция — это масштабная и системная проблема, которая представляет реальную угрозу не только для экономики страны, но и для всего государства в целом. Без скорейших и наступательных антикоррупционных мер мы рискуем, миновав точку невозврата, прийти к полному параличу государственного аппарата, когда станут бесполезными любые усилия по нормализации обстановки.

Ведь уже сегодня, по данным некоторых социологических опросов, четверть наших граждан вообще не считает коррупцию ненормальным явлением и тем самым косвенно приветствует ее[695]. Это значит, что в российском обществе заметно ослабла нетерпимость к коррупции как к институту.

В течение многих постперестроечных лет борьба с коррупцией в России буксовала, а антикоррупционная риторика политических деятелей фактически не подкреплялась какими-либо действенными средствами. Долгое время в стране отсутствовал и специальный антикоррупционный закон. Напомним, что еще в 1992 г. президент Б. Н. Ельцин издал Указ от 4 апреля 1992 г. № 361 «О борьбе с коррупцией в системе государственной службы». Однако в силу наличия значительных пробелов и недостатков он оказался неработоспособным. В 1993 г. Верховный Совет принял Закон «О борьбе с коррупцией», который так и не был подписан президентом. В 1995 и 1997 гг. были приняты Государственной Думой РФ и одобрены Советом Федерации второй и третий проекты Закона «О борьбе с коррупцией», но и они отклонялись Б. Н. Ельциным ввиду имевшихся в них пробелов и недостатков.

В 1996 г. увидел свет новый Уголовный кодекс РФ, который в целом заслужил положительную оценку и во многом отвечал требованиям времени. Однако имел он и недочеты. В частности, в Кодексе было лишь несколько статей, содержание которых касалось деятельности коррупционного характера. Целый ряд распространенных действий коррупционной направленности не нашел в нем достаточного отражения. В качестве примеров назовем такие действия, как использование служебного положения для перекачки государственных средств в коммерческие структуры с целью получения личной выгоды через подставных лиц; предоставление должностными лицами льгот коммерческим структурам с целью извлечения личной прибыли; нецелевое расходование бюджетных средств и средств государственных внебюджетных фондов (напомним, что ст. 285^1 и 285^2 появились в УК РФ только в декабре 2003 г.[696]).

Сейчас все мы становимся очевидцами очередной попытки власти переломить негативно складывающуюся ситуацию в борьбе с коррупцией и перейти в контрнаступление. Для этого потребуются политическая воля, твердость и четкая последовательность принимаемых решений. Но даже максимальных усилий самой власти явно недостаточно, чтобы достичь успеха; необходима широкая поддержка антикоррупционной кампании всем российским обществом в целом и каждым гражданином в отдельности.

Чтобы добиться такой поддержки в обществе, власти придется пойти на решительные меры, подтверждающие желание не на словах, а на деле бороться с коррупцией. Академик В. Н. Кудрявцев справедливо отметил, что в борьбе с преступностью важен принцип политической воли, подразумевающий неуклонное выполнение руководителями страны принятых на себя обязательств и данных народу обещаний. При этом ученый подчеркнул, что выступает не за жесткость, а за рациональность мер по борьбе с преступностью. «Но эта позиция, — уточняет В. Н. Кудрявцев, — отнюдь не безразлична к таким фактам, как, например, обоснованное обвинение крупных финансовых дельцов в правонарушениях и тут же — беспрепятственный отпуск их за границу; обличение в прессе большого числа чиновников-взяточников и — ни одного крупного судебного процесса; преступное прошлое кандидатов в представительные органы или на губернаторские посты — и равнодушие к этому избирательных комиссий. Нельзя продолжать смотреть сквозь пальцы на эти факты, дискредитируя собственную власть и российское государство, которое, согласно Конституции, является социальным, правовым и демократическим, а законность провозглашена как важнейший принцип всей нашей жизни»[697]. Плачевная ситуация с разгулом коррупции в России начнет меняться к лучшему только после того, как простые граждане почувствуют радикальные перемены в отношении власти к любым коррупционным проявлениям, подлинную нетерпимость политической элиты к этому злу.

Справедливости ради отметим, что в течение последних лет российская власть все настойчивее прилагает усилия для выхода из криминального коррупционного тупика. Проблема коррупции не раз публично поднималась на самом высоком государственном уровне — в ежегодных посланиях президента Российской Федерации Федеральному Собранию. Это представляется симптоматичным: первое лицо государства демонстрирует парламентариям и всему обществу свое понимание глубины стоящей проблемы и мобилизует подчиненных на ее решение.

Так, еще в 2002 г. В. В. Путин недвусмысленно высказался за модернизацию системы исполнительной власти России в целом, отметив, что она должна быть «логично и рационально устроена», в то время как госаппарат должен стать «работающим инструментом реализации экономической политики». Президент особо подчеркнул, что «нынешняя организация работы госаппарата <…> способствует коррупции», которая является не результатом отсутствия репрессий, а «прямым следствием ограничения экономических свобод»[698]. В одном из своих следующих посланий президент заявил, что авторитет государства должен основываться не на вседозволенности и попустительстве, а на способности принимать справедливые законы и твердо добиваться их исполнения. «Разумеется, — отметил В. В. Путин, — мы и впредь будем стремиться к тому, чтобы поднять престиж государственной службы, будем поддерживать российский бизнес. Но и бизнесмен с миллиардным состоянием, и чиновник любого ранга должны знать, что государство не будет беспечно взирать на их деятельность, если они извлекают незаконную выгоду из особых отношений друг с другом. <…> Социальная ответственность должна быть основой деятельности и чиновников, и представителей бизнеса»[699].

О необходимости борьбы с коррупцией говорил в своем президентском послании и Д. А. Медведев, назвавший ее «врагом номер один» для свободного, демократического и справедливого общества. Как отмечено в послании, сильное государство и всесильная бюрократия — это не одно и то же. И если первое нужно гражданскому обществу как инструмент развития и поддержания порядка, защиты и укрепления демократических институтов, то вторая — смертельно опасна для него[700].

Что конкретно планируется сделать и чего уже удалось добиться за прошедшие годы?

Еще в 2003 г. в стране был образован Совет при Президенте РФ по борьбе с коррупцией (Указ Президента РФ от 24 ноября 2003 г. № 1384 «О Совете при Президенте РФ по борьбе с коррупцией»), являвшийся совещательным органом и призванный, в частности, заслушивать доклады Генерального прокурора РФ о состоянии дел в сфере борьбы с коррупцией, рассматривать подготовленные Комиссией по противодействию коррупции предложения по предупреждению и пресечению коррупции в органах государственной власти и местного самоуправления и представлять президенту доклад о результатах своей работы. В 2008 г. был создан новый совещательный орган — Совет при Президенте РФ по противодействию коррупции (Указ Президента РФ от 19 мая 2008 г. № 815 «О мерах по противодействию коррупции»), председателем которого стал сам президент РФ. В круг задач нового Совета вошли: подготовка предложений президенту, касающихся выработки и реализации государственной политики в области противодействия коррупции; координация деятельности органов исполнительной власти и местного самоуправления по реализации государственной политики в области противодействия коррупции; контроль за реализацией мероприятий, предусмотренных Национальным планом противодействия коррупции[701].

Упомянутый Национальный план противодействия коррупции выступает важным программным документом, определяющим государственную стратегию и тактику принятия всего комплекса антикоррупционных мер. В нем отражены конкретные меры по законодательному обеспечению противодействия коррупции, совершенствованию государственного управления в целях предупреждения коррупции, повышению профессионального уровня юридических кадров и правовому просвещению граждан. В План входят и первоочередные указания органам власти о направлениях борьбы с коррупцией.

Одной из главных задач, на решении которых власть сосредоточила свое внимание, стало законодательное обеспечение борьбы с коррупцией. Решить эту задачу очень важно, поскольку принимаемые меры, с одной стороны, должны быть достаточно эффективными, а с другой — не должны выходить за рамки правового поля. К числу заметных достижений нынешней власти, пожалуй, можно отнести уверенные шаги по созданию в России современной антикоррупционной правовой базы, без которой немыслимо рассчитывать на какое-либо реальное обуздание коррупции.

Знаковым событием на этом пути стала ратификация Россией в 2006 г. Конвенции ООН против коррупции 2003 г. (Федеральный закон от 8 марта 2006 г. № 40-ФЗ «О ратификации Конвенции ООН против коррупции»). К сфере ее применения отнесены предупреждение, расследование и уголовное преследование за коррупцию, а также приостановление операций (замораживание), арест, конфискация и возвращение доходов от коррупционных преступлений. В Конвенции затронуты вопросы выплаты служащим надлежащего вознаграждения и установления справедливых окладов, предоставления ими соответствующим органам деклараций о доходах, осуществления образовательных и учебных программ. Не обойден вниманием и вопрос усиления прозрачности при финансировании кандидатур на избираемые публичные должности и, где это применимо, финансировании политических партий. Также в документе подчеркивается необходимость установления мер и систем, способствующих тому, чтобы публичные должностные лица сообщали соответствующим органам о коррупционных деяниях, о которых им стало известно при выполнении ими своих функций. Названная Конвенция регулирует широкий круг вопросов, касающихся публичных закупок и управления публичными финансами, публичной отчетности (для усиления прозрачности в публичной администрации государства), возвращения активов (полученные преступным путем и незаконно вывезенные за границу активы должны возвращаться в страну происхождения), а также предупреждения отмывания денежных средств и коррупции в частном секторе. Помимо этого, повышенное внимание уделено надлежащим мерам по укреплению честности и неподкупности судебных органов и органов прокуратуры, причем особый акцент сделан на обеспечении сбалансированности между любыми иммунитетами или юрисдикционными привилегиями, предоставленными публичным должностным лицам в связи с выполнением ими своих функций, и возможностью, в случае необходимости, осуществлять эффективное расследование и уголовное преследование и выносить судебное решение по делам о коррупционных преступлениях.

Затронут в названной Конвенции и вопрос о защите лиц, сообщающих правоохранительным органам важную информацию. Речь идет о мерах по обеспечению эффективной защиты от вероятной мести или запугивания в отношении свидетелей и экспертов, которые дают показания в связи с коррупционными преступлениями, а также в отношении их родственников и других близких им лиц. Распространяются защитные меры и на обвиняемых, которые «существенным образом сотрудничают в расследовании или уголовном преследовании» по делам о коррупции (ст. 37 Конвенции). Такие меры, среди прочего, могут включать установление процедур для физической защиты перечисленных лиц, например для их переселения в другое место, и засекречивание информации об их личности и местонахождении; предусмотрено и применение правил доказывания, позволяющих допрашиваемым лицам давать показания так, чтобы была обеспечена их безопасность, например с помощью средств связи. Как отмечают ученые, специально исследовавшие вопросы защиты свидетелей и получения правдивых показаний, приведенные положения подтверждают, что «международное сообщество заботится о защите всякого лица, независимо от его процессуального статуса, которое путем дачи правдивых показаний помогает свершиться правосудию»[702]. Полагаем, что такие защитные меры должны резко усилить положительный потенциал других антикоррупционных мер, тем более с учетом сказанного ранее об особой интенсивности коррупционных преступлений и существенных трудностях их выявления и раскрытия из-за активного сопротивления со стороны преступного мира.

Ратификация Россией Конвенции ООН против коррупции была положительно встречена российскими учеными и политиками, однако многие указывали на необходимость дальнейших усилий по формированию антикоррупционного законодательства. Так, М. И. Гришанков заявил, что ратификация Конвенции — это лишь первый, хотя и весьма важный шаг на нелегком пути корректировки российского законодательства в соответствии с требованиями и рекомендациями международного документа[703]. Схожую оценку дала А. А. Жиганова: «Ратификация нашим государством указанной Конвенции поставила множество задач, требующих скорейшего разрешения. <…> Потребуется внесение существенных поправок в УК РФ, КоАП РФ, в иные законы, принятие отдельных нормативно-правовых актов по вопросам борьбы с коррупцией, а возможно, и принятие специального закона по борьбе с коррупцией»[704].

Дальнейшее развитие правовых средств борьбы с коррупцией в России связано с ратификацией еще одного международно-правового документа — Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию 1999 г. (Федеральный закон от 25 июля 2006 г. № 125-ФЗ «О ратификации Конвенции об уголовной ответственности за коррупцию»). Эта Конвенция также содержит положения о криминализации коррупционных деяний, к которым отнесены, в частности, подкуп публичных должностных лиц, злоупотребление влиянием в корыстных целях, отмывание доходов от преступлений, связанных с коррупцией. Конвенцией предусматриваются дополнительные антикоррупционные меры: например, предложено привлекать к ответственности юридические лица за совершенные в их пользу правонарушения коррупционного характера.

Заметным событием в деле создания в России современного антикоррупционного законодательства стало и долгожданное появление специального Федерального закона от 25 декабря 2008 г. № 273-ФЗ «О противодействии коррупции», установившего основные принципы названного противодействия, правовые и организационные основы предупреждения коррупции и борьбы с ней, минимизации и/или ликвидации последствий коррупционных правонарушений.

Кроме того, Закон раскрыл значение отдельных используемых терминов, в частности, как уже отмечалось выше, термина «коррупция». Дело в том, что на протяжении достаточно долгого времени и ученые, и правоприменители нашей страны сетовали на отсутствие в России легального определения самого понятия «коррупция», связывая с этим существенные затруднения в борьбе с коррупционной преступностью. Теперь подобный аргумент уже неприменим. Раскрыто в Законе и содержание термина «противодействие коррупции», под которым понимается деятельность органов государственной власти и органов местного самоуправления, институтов гражданского общества, организаций и физических лиц в пределах их полномочий: а) по предупреждению коррупции, в том числе по выявлению и последующему устранению причин коррупции (профилактика коррупции); б) выявлению, предупреждению, пресечению, раскрытию и расследованию коррупционных правонарушений (борьба с коррупцией); в) минимизации и/или ликвидации последствий коррупционных правонарушений.

Среди основных направлений деятельности государственных органов по повышению эффективности противодействия коррупции названы: создание механизма взаимодействия правоохранительных и иных государственных органов с общественными и парламентскими комиссиями по вопросам противодействия коррупции, а также с гражданами и институтами гражданского общества; неукоснительное соблюдение принципов независимости судей и невмешательства в судебную деятельность; совершенствование организации деятельности правоохранительных и контролирующих органов по противодействию коррупции; совершенствование порядка прохождения государственной и муниципальной службы; обеспечение добросовестности, открытости, добросовестной конкуренции и объективности при осуществлении закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных или муниципальных нужд; устранение необоснованных запретов и ограничений, особенно в области экономической деятельности; повышение уровня оплаты труда и социальной защищенности государственных и муниципальных служащих (ст. 7 Закона).

Важным антикоррупционным потенциалом обладают нормы ст. 8 и 8.1 Закона, обязавшие государственных и муниципальных служащих представлять сведения о доходах и расходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, причем не только собственных, но и супруги (супруга), и несовершеннолетних детей. Проверка достоверности и полноты представленных сведений осуществляется представителем нанимателя (руководителем) самостоятельно или путем направления запроса в органы, уполномоченные на осуществление оперативно-разыскной деятельности. Невыполнение служащим обязанности представить указанные сведения является правонарушением, влекущим освобождение его от замещаемой должности либо привлечение к иным видам дисциплинарной ответственности в соответствии с законодательством.

Полагаем, что эта мера может рассматриваться как достаточно действенная, особенно применительно к бытовой коррупции. Однако в отношении элитарной коррупции ее эффективность не стоит переоценивать. Дело в том, что если взглянуть на декларации некоторых очень высокопоставленных должностных лиц, то окажется, что у них в собственности официально нет вообще ничего, заслуживающего внимания. Потому что все «теневые» деньги ими давно вывезены за рубеж, где на имя подставных лиц приобретены виллы, острова и яхты, а также сделаны вложения в крупный бизнес.

Между тем нельзя не отметить все более активные и успешные усилия государства, направленные на выявление и конфискацию «подозрительного» имущества (зачастую речь идет о многих миллиардах рублей!), которое необъяснимым образом появилось у родных и близких чиновника. Здесь крайне важна позиция Конституционного Суда РФ, не усмотревшего нарушений Конституции России при такой конфискации, что прямо выражено в Определении от 24 октября 2019 г. № 2949-О/2019 «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Захарченко Д. В. на нарушение его конституционных прав положениями Гражданского кодекса РФ, Гражданского процессуального кодекса РФ, а также Федеральных законов “О противодействии коррупции”, “О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам” и “О прокуратуре Российской Федерации”» и в Определении от 24 октября 2019 г. № 2950-О/2019 «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданки Семыниной М. А. на нарушение ее конституционных прав положениями Гражданского кодекса РФ, Гражданского процессуального кодекса РФ, а также Федеральных законов “О противодействии коррупции”, “О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам” и “О прокуратуре Российской Федерации”». Резонансное уголовное дело об обнаружении у полковника полиции Д. В. Захарченко и его ближайшего окружения порядка 9 млрд руб. (в том числе в иностранной валюте) вызвало широкий резонанс в обществе; в дальнейшем обнаруженные денежные средства были конфискованы, а сам полковник осужден к длительному сроку лишения свободы.

Конституционный Суд РФ после изучения материалов по упомянутым жалобам не нашел оснований для принятия их к рассмотрению, посчитав, что оспариваемые положения ГК РФ и федеральных законов устанавливают в совокупности с другими правовыми нормами нормативный механизм контроля со стороны государства за имущественным положением отдельных категорий лиц и в целях профилактики коррупции обращение в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлено сведений, подтверждающих его приобретение на законные доходы, а также предусматривают полномочия органов прокуратуры в рамках осуществления такого контроля. При этом Конституционный Суд РФ отметил, что, согласно его позициям, выраженным в Постановлениях от 29 ноября 2016 г. № 26-П и от 9 января 2019 г. № 1-П, а также в Определении от 6 июня 2017 г. № 1163-О, обращение по решению суда в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлены в соответствии с законодательством РФ о противодействии коррупции доказательства его приобретения на законные доходы, относится к особым правовым мерам, применяемым в случае нарушения лицами, выполняющими публичные функции, антикоррупционного законодательства и направленным на эффективное противодействие коррупции и защиту конституционно значимых ценностей. Конституционный Суд РФ также указал, что установленный Федеральным законом «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» порядок применения данной меры позволяет обеспечить баланс публичных интересов борьбы с коррупцией и частных интересов собственника, приобретшего имущество на доходы, не связанные с коррупционной деятельностью, и не предполагает лишение лица, в отношении которого разрешается вопрос об обращении принадлежащего ему имущества в доход Российской Федерации, права представлять в суде любые допустимые доказательства в подтверждение законного происхождения средств, затраченных на приобретение того или иного имущества, а также не препятствует суду при выявлении незначительного расхождения размера доходов, законность происхождения которых подтверждена, и размера расходов на приобретение соответствующего имущества с учетом фактических обстоятельств конкретного дела определить ту его часть, которая приобретена на доходы, законность происхождения которых не доказана, и потому подлежит обращению в доход Российской Федерации (либо денежные средства, полученные от реализации такого имущества), а также определить порядок исполнения своего решения с учетом особенностей этого имущества (Постановление от 29 ноября 2016 г. № 26-П; Определения от 6 июня 2017 г. № 1163-О и от 18 июля 2017 г. № 1736-О). Таким образом, оспариваемые положения, действующие с учетом их конституционно-правового смысла, выявленного Конституционным Судом РФ, не предполагают принятие произвольных, без учета особенностей того или иного вида имущества решений об обращении соответствующего имущества в доход Российской Федерации. Соответственно, сами по себе они не могут рассматриваться как нарушающие перечисленные в жалобе конституционные права Д. В. Захарченко, в деле которого суд указал на доказанность обстоятельств, подтверждающих приобретение спорного имущества за счет доходов заявителя как лица, за расходами которого осуществлялся контроль в соответствии с Федеральным законом «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам», законность которых не подтверждена, а также на отсутствие доказательств приобретения другими ответчиками спорного имущества на собственные денежные средства, в том числе ввиду существенного расхождения между стоимостью имущества и их подтвержденным доходом (см. названное Определение Конституционного Суда РФ от 24 октября 2019 г. № 2949-О/2019).

Однако вернемся непосредственно к Закону «О противодействии коррупции». Другим важным положением, которое, по мысли законодателя, позволит предотвращать коррупционные правонарушение, выступает требование о недопустимости так называемого конфликта интересов на государственной и муниципальной службе. Под таким конфликтом понимается ситуация, при которой личная заинтересованность служащего влияет или может повлиять на надлежащее, объективное и беспристрастное исполнение им служебных обязанностей. Поэтому служащий обязан принимать меры по недопущению любой возможности возникновения конфликта интересов, а если он все же возникает, служащий обязан уведомить об этом своего руководителя. Представитель нанимателя, в свою очередь, обязан принять меры по предотвращению или урегулированию конфликта интересов, которые могут состоять в изменении должностного или служебного положения служащего вплоть до его отстранения от исполнения должностных (служебных) обязанностей и/или в отказе его от выгоды, явившейся причиной возникновения конфликта интересов.

Все это позволяет говорить о постепенном формировании в России нового качественного антикоррупционного законодательства, однако потребность в его дальнейшем совершенствовании все еще сохраняется. Так, на наш взгляд, самое серьезное внимание в ближайшем будущем нужно уделить вопросу сокращения категорий лиц, в отношении которых применяется особый порядок производства по уголовным делам и ведения оперативно-разыскных мероприятий. Безусловно, большого внимания заслуживает также развитие в России институтов общественного и парламентского контроля.

Есть необходимость и в дальнейшей корректировке собственно уголовного законодательства нашей страны.

Во-первых, изучение норм УК РФ, посвященных различным коррупционным преступлениям, позволяет говорить об имеющемся серьезном дисбалансе в мерах ответственности, полагающихся за их совершение. Так, если чиновник возьмет взятку больше 150 тыс. руб., он рискует лишиться свободы на срок от 7 до 12 лет, заплатив, кроме того, 60-кратный размер взятки в качестве штрафа. Если же сумма взятки превысит 1 млн руб., то наказание вообще может составить от 8 до 15 лет лишения свободы (это больше, чем санкция за неквалифицированное убийство, составляющая «всего» от 6 до 15 лет!) со штрафом до 70-кратной суммы взятки. Однако если тот же чиновник, используя свое служебное положение, присвоит или растратит вверенное ему имущество на сумму до 1 млн руб. (включительно), то максимальное наказание для него составит от 2 месяцев до 6 лет лишения свободы со штрафом до 10 тыс. руб.; если же размер похищенного превысит 1 млн руб. (а зачастую похищаются не единицы, а десятки и сотни млн руб.), то виновный может быть приговорен к лишению свободы на срок от 2 месяцев до 10 лет со штрафом до 1 млн руб. (даже посредник в крупной взятке рискует больше — там срок лишения свободы составляет от 5 до 10 лет). Этот пример демонстрирует отсутствие у законодателя единого и взвешенного подхода при установлении уголовной ответственности за коррупционные преступления. Такой дисбаланс должен быть устранен; при этом следует помнить, что основной превентивный эффект наказания заключается не столько в его суровости, сколько в неотвратимости[705].

Во-вторых, вполне взвешенным и обоснованным выглядит предложение депутатов Государственной Думы РФ И. А. Яровой и М. Е. Старшинова о дополнении УК РФ ст. 164^1 «Хищение в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных или муниципальных нужд», по которой в случае особо квалифицированного хищения (когда предметом преступления являются денежные средства, выделенные на нужды гособоронзаказа, либо в особо крупном размере, т. е., по мысли авторов, свыше 6 млн руб.) наказание будет составлять от 7 до 20 лет лишения свободы со штрафом в размере от 3 до 5 млн руб. Правительство РФ в своем официальном отзыве отметило обоснованность поправки об усилении ответственности за преступления, связанные с размещением и выполнением гособоронзаказа, но указало на необходимость дополнительной оценки предложения об усилении наказания за хищение государственной (муниципальной) собственности на предмет соответствия конституционному принципу равенства всех форм собственности. По этому поводу И. А. Яровая разъяснила, что названный конституционный принцип подразумевает, с ее точки зрения, лишь равные способы защиты — уголовно-правовые, а не идентичные санкции за указанные деяния[706]. Помимо этого, нужно учитывать, что усиление уголовной ответственности предлагается за хищение не любого государственного имущества, а именно денежных средств, требующихся для обеспечения государственных (муниципальных) нужд; т. е. в данном случае под угрозой оказывается обороноспособность страны и/или выполнение государством социальных обязательств, что резко увеличивает общественную опасность совершаемых деяний[707].

Наряду с развитием уголовного законодательства не менее важным представляется дальнейшее проведение административной реформы, направленной на совершенствование государственного управления в России, а также призванной ограничить «всевластие» чиновников и выступить дополнительной профилактической антикоррупционной мерой. Логичным в ряду предпринимаемых в этом направлении шагов выглядит принятие Федерального закона от 26 декабря 2008 г. № 294-ФЗ «О защите прав юридических лиц и индивидуальных предпринимателей при осуществлении государственного надзора и муниципального контроля», которым установлен порядок организации и проведения проверок юридических лиц и предпринимателей органами государственного и муниципального контроля.

Как отмечает А. Н. Аринин, беззаконие лишает главного субъекта рыночных отношений — малый и средний бизнес — возможности свободного и эффективного развития. Одновременно беззаконие лишает личность — главную движущую силу гражданского общества — возможности развивать свои способности, права и свободы. Соблюдение же законов позволяет развивать созидательный потенциал человека, открывает возможности для широкого развития малого и среднего бизнеса, способствует конкуренции, внедрению инноваций и наукоемких технологий. В итоге соблюдение законов создаст благоприятные условия для роста экономики, ликвидации бедности, формирования сильного среднего класса, эффективного государства, конкурентоспособной страны[708]. Однако путь России от произвола чиновников к подлинно правовому государству представляется еще очень и очень долгим.

Сегодня по-прежнему требуются самые серьезные усилия со стороны власти для улучшения коррупционной ситуации в таможенных органах. Здесь чрезвычайно распространенным явлением остается взяточничество в целях пропуска через границу запрещенных к перевозке товаров, возврата конфискованных товаров и валюты, занижения таможенных пошлин, а также получения необоснованных отсрочек по таможенным платежам. Более того, взятки таможенникам нередко даются и просто для того, чтобы ускорить легальное оформление пересечения таможенной границы, избежать волокиты (которая обычно разводится намеренно). Маленький, но яркий пример: в Финляндии под заголовком «Российские таможни для финнов» выходит популярное пособие по даче взяток российским чиновникам[709].

Не меньше проблем существует и в сфере налогообложения, где распространены невзимание налогов в полном объеме, мошенничество, направленное на незаконное возмещение НДС, а также вызванная конкурентами «заказная» проверка и остановка производства.

По оценкам специалистов, в основе механизмов возникновения и развития коррупции лежат экономические отношения и экономика в целом, а фундамент коррупции — экономические преступления. Как утверждает В. В. Уланов, «питательной средой коррупции являются свободные, неучтенные, в том числе приобретенные незаконным путем деньги, которые появляются в результате совершения, как правило, экономических преступлений (видимо, здесь речь идет о деловой коррупции. — А. А.). Отсюда следует, что для эффективного противодействия коррупции необходимо, прежде всего, осуществить мероприятия по подрыву экономических основ этого негативного проявления и снижению объемов оборотов наличных денег в хозяйственной деятельности, сводя его до контролируемого минимума, а также мероприятия по борьбе с экономическими преступлениями, организации действенного налогового и финансового контроля над движением средств, пресечению незаконных финансовых потоков. Сегодня можно говорить о том, что экономическую основу коррупции, организованной преступности и терроризма представляет своего рода самостоятельный сектор экономики, который тесно переплетается с официальной экономикой, питает преступную деятельность и воспроизводится ею»[710]. Поэтому, справедливо констатирует ученый, к числу эффективных мер по противодействию коррупции следует отнести формирование действенной системы налогообложения. Если будут выработаны эффективные механизмы, обеспечивающие неотвратимость ответственности налогоплательщиков, прозрачность финансовой деятельности физических и юридических лиц, это существенно подорвет финансовые основы коррупции и создаст предпосылки для организации эффективного противодействия ей. Совершенствование налогового законодательства ослабит зараженную коррупцией теневую зону экономики, ограничит риск попадания «в тиски шантажа» со стороны служащих налоговых органов, — и значит, у подавляющего большинства организаций появится возможность честно платить налоги и сборы, что существенно пополнит бюджет и позволит ощутимо увеличить денежное содержание бюджетников и пенсионеров. Высокие налоги, по наблюдению В. В. Уланова, «вынужденно загоняют предпринимателей в тень, делают их в глазах общества полукриминальными субъектами. Этот произвол кормит взятками и консервирует власть чиновников»[711].

Большое значение имеет повышение информационной прозрачности, в том числе в работе судебной власти. Суд в России, подчеркивает А. Н. Аринин, «во многих случаях пока не стал ни скорым, ни правым, ни справедливым. Установление прозрачности в деятельности судов позволит во многом решить данные проблемы. Для этого все судебные органы различных уровней должны полностью размещать на своих сайтах открытые материалы судебных заседаний, судебные решения и постановления. Информационная открытость будет содействовать обеспечению подлинного равенства всех перед законом и судом и повышению ответственности и компетентности судей. Именно информационная прозрачность, устанавливающая общественный контроль, а не только повышение зарплаты судьям и обеспечение их неприкосновенности, будет способствовать справедливости и эффективности всей судебной системы, освобождению ее от коррупции и зависимости от исполнительной власти»[712].

К числу приоритетных направлений относится также дальнейшее совершенствование норм, регулирующих осуществление закупок для государственных и муниципальных нужд. Не секрет, что это одна из самых коррумпированных областей современной российской экономики, регулярно пополняющая за государственный счет карманы нечистых на руку чиновников. Несмотря на наличие специального федерального закона, регламентирующего порядок осуществления данных закупок (Федеральный закон от 5 апреля 2013 г. № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд»), добиться существенных побед в борьбе с практикой так называемых откатов пока не удается. По экспертным оценкам, средний размер отката в секторе госзакупок составляет 20 %, а суммарные потери консолидированного бюджета — около 1 трлн руб. Для наведения порядка эксперты советуют при осуществлении госзакупок шире использовать аукционы, а не конкурсы[713].

Конечно, во многом распространенность коррупционных преступлений при госзакупках объясняется не столько дефектами законодательства, сколько инерционностью общественного сознания (ставшего за постперестроечные годы криминальным) и неготовностью представителей бизнес-сообщества активно добиваться всеобщего следования правилам честной конкуренции. Как отметил М. И. Гришанков, позиция предпринимательских объединений по этому вопросу должна быть более активной, ведь именно бизнес заинтересован в создании конкурентной среды в сфере распределения госзаказа. Сейчас же бизнес придерживается позиции: «Лучше я сегодня промолчу, а завтра попаду в список допущенных к разделу бюджетных средств»[714].

Здесь мы вновь возвращаемся к наиболее острой и трудноразрешимой проблеме современной России — низкому уровню общественного правосознания. В этом главный корень всех бед, основная причина интенсивности преступных проявлений вообще и коррупции в частности. Отечественные криминологи, отмечая низкое гражданское самосознание, стереотипы двойной морали, верно констатируют: люди охотно поддерживают публичные обличения в коррупции, но для решения собственных проблем не гнушаются принять «правила игры», навязанные им коррупционерами[715]. Перефразируя слова профессора Преображенского, героя известной повести М. А. Булгакова «Собачье сердце», можно утверждать, что коррупция не в кабинетах чиновников, она — в головах. Именно отсюда — с изменения восприятия коррупции в обществе, каждым гражданином страны — можно нанести главный удар по коррупции. Но для этого необходимы согласованные действия и власти, и институтов гражданского общества. Нужно, чтобы граждане увидели, что борьба с коррупцией ведется всерьез, что жить по закону — это правильно, комфортно и выгодно, а за его нарушение неминуемо наступает ответственность. Коррупция должна быть не просто незаконной — она должна стать неприличной. Конечно, такая перемена в общественном сознании не может произойти одномоментно, но ее нужно готовить, приближать, понимая, что иначе коррупцию не победить.

Показательно, что если в более благополучных в коррупционном отношении странах одним из главных рисков, связанных с разоблачением коррупционного преступления, является репутационный риск, то в России к репутации компании относятся с гораздо меньшим пиететом. В нашей стране, замечает А. Н. Сухаренко, обвинения в коррупции более персонифицированы, тогда как за рубежом это в первую очередь риск для самой компании[716].

Очевидно, что бороться с коррупцией надо системно. Сегодня, по нашему глубокому убеждению, борьба с коррупцией в России должна включать как минимум три составные части.

Первое — это воспитание людей, причем с самого детства, вкладывание базовых понятий «совесть», «честь», «добро», чтобы ребенок научился отличать хорошее от плохого. Важно, чтобы новое поколение понимало, что и взяточник, и взяткодатель — это бессовестные люди, преступники. Именно так должно относиться к взяточничеству общество. Необходимо добиться всеобщего понимания того, что жить в коррумпированном обществе плохо и невыгодно всем, в том числе самим коррупционерам. Можно говорить о «бумеранге зла»: чиновник, вымогающий взятки, демонстрирует соответствующую модель поведения окружающим, которые берут такую модель на вооружение; в результате либо сам чиновник, либо кто-то из его родных и близких неминуемо и сам столкнется с вымогательством взятки со стороны ранее «наученного» человека. Так формируется порочный круг, все живущие в котором связаны между собой тяжким бременем коррупции. Эта ситуация — своеобразная аномия, где правят не законы, а произвол и взятки, — опасна для всего общества.

Поэтому правильное воспитание ребенка, воспитание учителя, который этого ребенка учит, — первооснова борьбы с коррупцией.

Второе — это повышение зарплаты чиновникам. Не случайно в Национальном плане противодействия коррупции значительное внимание уделено созданию адекватных материальных стимулов. Чиновник должен дорожить своим местом из-за статуса и официальной заработной платы, а не из-за преступного заработка. Конечно, есть люди, которые умрут с голоду, но не возьмут взятку, но таковы, к сожалению, не все. Около двух столетий назад первый директор Царскосельского лицея В. Ф. Малиновский верно сказал по этому поводу: «Власти искушают честность, оставляя ее в бедности»[717]. Для минимизации криминогенных факторов необходимо, чтобы чиновник и члены его семьи были сыты, одеты, имели жилье и достойное человеческое обеспечение.

По утверждению специалистов, повышение заработной платы в государственном секторе по сравнению с частным на практике обычно не приводит к немедленному снижению коррупции. Однако это способствует постепенному повышению уровня квалификации бюрократии и в долгосрочной перспективе — позитивному результату. В странах с наиболее низким уровнем коррупции зарплата чиновников в 3–7 раз превышает средние заработки в производственном секторе[718].

Особую тревогу вызывает недостаточная оплата труда сотрудников правоохранительных органов, прежде всего органов внутренних дел. Исследователи отмечают, что за долгие годы низкой оплаты службы и социальной незащищенности у сотрудников ОВД сформировалось состояние фрустрации, когда человек «сознает невозможность законными средствами изменить противостоящую ему и воспринимаемую как враждебную, нищенскую действительность, выполнить свою важнейшую социальную роль — кормильца семьи»[719], что зачастую порождает депрессию либо агрессивность. Такое состояние при наличии у сотрудников властных полномочий, компрометирующих материалов, специальных средств и оружия общественно опасно. Властные полномочия конвертируются в недостижимые законным путем материальные ценности[720].

Сегодня власть пытается выправить неблагоприятную ситуацию, — в частности, была изменена структура денежного довольствия сотрудника ОВД[721]. Теперь основа довольствия — денежное содержание, состоящее из должностного оклада и оклада по специальному званию. По данным министра внутренних дел России, в 2012 г. оно увеличилось, в зависимости от региона, должности и выслуги лет, в 1,7–2,1 раза[722]. В абсолютных цифрах в 2019 г. средняя зарплата работников полиции в России составила, по оценкам исследователей, около 40 тыс. руб.[723]

И все же служба в российской полиции по-прежнему не воспринимается большинством населения как социально престижная. Между тем в США, например, профессия полицейского считается, по утверждению специалистов, одной из наиболее престижных и достаточно высокооплачиваемых; средняя зарплата полицейского там колеблется в пределах от 2 349 200 до 4 111 100 руб. в год в пересчете на наши деньги[724]. При этом, по оценке ученых, в США и европейских странах заработная плата полицейских выше средней заработной платы промышленных рабочих в данном регионе на 30–40 %. Опыт советского государства показывает, что сотрудники милиции имели заработную плату чуть выше общего среднего уровня материального достатка населения и социальные льготы, — таким образом, работа в органах внутренних дел вознаграждалась материально и была престижной[725]. Полагаем, что и в наше время достойная оплата труда работников правоохранительных органов обеспечит стабильность материального положения их семей и станет действенным антикоррупционным фактором.

И третье — это привлечение виновных к ответственности, причем речь преимущественно идет не о повышении уровня наказания, а о его неотвратимости. В настоящее время привлечение к ответственности за коррупцию можно, выражаясь образно, рассматривать как попадание случайной бомбы или штраф за переход улицы в неположенном месте. Чиновники и воспринимают это как досадную случайность: «Все вокруг перебегают безнаказанно, а один побежал и вдруг нарвался на штраф».

Для эффективного выявления коррумпированных чиновников и пресечения коррупционных преступлений нужно разрабатывать и задействовать новые механизмы. Сейчас такие механизмы активно обсуждаются специалистами с этической точки зрения, а также с позиций действующего законодательства. Речь идет, в частности, о так называемом оперативном эксперименте, под которым принято понимать оперативно-разыскное мероприятие, заключающееся в осуществлении наблюдения за объектами оперативной заинтересованности в контролируемых оперативными работниками ситуациях, данные которого позволяют делать вывод о причастности проверяемых лиц к преступной деятельности, выяснять различные обстоятельства, осуществлять захват виновных с поличным[726].

Сегодня оперативный эксперимент проводится только при получении правоохранительным органом достаточной информации о том, что тот или иной чиновник берет взятки. Более того, оперативный эксперимент может проводиться только по делам о преступлениях средней тяжести, о тяжких или об особо тяжких преступлениях, а значит, «простое», неквалифицированное получение взятки под оперативный эксперимент не подпадает (ведь это, по закону, преступление небольшой тяжести!). Предлагается же разрешить оперативным подразделениям проверять чиновника на «устойчивость к взяткам» в превентивном порядке, притом к взяткам любым, а не только квалифицированным! На наш взгляд, всем государственным и муниципальным служащим следует заранее объявить (включив в закон об их статусе соответствующую норму!), что из года в год, регулярно они будут подвергаться таким внезапным оперативным проверкам. Чиновники должны понимать, что любой пришедший к ним посетитель — потенциальный оперативник или сотрудничающее с оперативником лицо. Наверное, тогда многие поостерегутся брать взятки.

По нашему глубокому убеждению, предлагаемая «проверка на честность» государственных и муниципальных служащих путем предложения им «взятки» никак не противоречит нравственным нормам. Необходимо только прямо регламентировать в законе проведение таких мероприятий. Ведь служащий не может не понимать, что взяточничество — преступно, что он, соглашаясь за деньги посетителя решить служебный вопрос, совершает преступление! Он рискует быть пойманным, как рискует вор, залезая в чужую квартиру, и сознательно делает свой выбор.

Затронутая тема оперативного эксперимента, собственную позицию по которой мы многократно публично озвучивали, является в нашей стране остро дискуссионной. С удовлетворением констатируем, что близкой нам точки зрения по этому вопросу придерживается немало отечественных ученых и правоприменителей, причем некоторые из них не видят барьеров для подобных проверок и в рамках действующего законодательства[727]. В то же время данный метод сталкивается и с резким отпором со стороны критиков, называющих его «провокацией». На наш взгляд, это неверно. Подлинная провокация имеет место, когда пришедший к чиновнику посетитель тайно от него кладет ему под стол или в тумбочку пачку денег, а потом эти деньги обнаруживают и изымают в присутствии понятых. А когда чиновник, знающий, что взяточничество уголовно наказуемо, и вдобавок предупрежденный о ежегодных оперативных проверках, все же решит принять взятку и его задержат с поличным — это уже будет не провокация, а удачное разоблачение коррупционного преступления.

В связи со сказанным более пристального внимания заслуживает анализ действующего законодательства, особенно ст. 304 УК РФ, в которой предусмотрена уголовная ответственность за провокацию взятки или коммерческого подкупа.

Под провокацией законодатель понимает попытку передачи должностному лицу без его согласия денег, ценных бумаг, иного имущества или оказания ему услуг имущественного характера, предоставления иных имущественных прав в целях искусственного создания доказательств совершения преступления или шантажа. Полагаем, что в приведенном примере с оперативным экспериментом согласие чиновника взять деньги как раз присутствует. Подробно изучением этого вопроса занялся Г. К. Мишин, который, в частности, указал на необоснованность понимания положений нормы об ответственности за провокацию взятки (ст. 304 УК РФ) как предусматривающих ответственность за предложение должностному лицу взятки в целях его последующего изобличения в получении взятки[728].

Г. К. Мишин отметил, что в диспозиции ст. 304 УК РФ говорится о попытке передачи должностному лицу без его согласия «предмета как бы взятки» (провокации) в виде денег, ценных бумаг, иного имущества или оказания ему услуг имущественного характера в целях искусственного создания доказательств совершения преступления или шантажа. «Следовательно, — утверждает автор, — провокацией в буквальном смысле можно признать лишь такие действия, как подбрасывание предмета как бы взятки в кабинет (рабочий стол) должностного лица либо иные манипуляции, направленные на то, чтобы “всучить” (путем обмана, насилия или введения в заблуждение) ему предмет как бы взятки с целью осуществления непосредственно за этим “задержания с поличным” и “разоблачения” потерпевшего. Напротив, нет оснований говорить о провокации в смысле ст. 304 УК, если инициатива взятки исходила от самого проверяемого должностного лица. В ст. 304 сказано о “попытке передачи” как бы взятки. При этом акцент сделан не на незавершенности действия во времени, а на несоответствии переданного и полученного предмета признакам взятки. Оценка же этих признаков зависит целиком от субъективного отношения к этому предмету со стороны лица, которому он передается тем или иным путем. Поэтому говорить в этих случаях об ответственности дающего за подстрекательство к получению взятки и получающего за покушение на ее получение не представляется возможным. Во всех случаях осознанного получения взятки не возникает ситуации провокации, и должностное лицо будет нести ответственность как взяткополучатель (курсив мой. — А. А.)»[729].

Однако на практике нормы о провокации взятки толкуются сегодня иначе, причем, по мнению отдельных исследователей, дискуссия относительно обоснованности этой нормы умышленно заводится в тупик обсуждения этических основ оперативно-разыскной деятельности[730]. Поэтому правоприменители вынуждены инициировать ее изменение либо исключение из УК РФ, мотивируя это тем, что указанная статья не позволяет бороться со взяточничеством методом контролируемого предложения взятки должностному лицу сотрудниками правоохранительных органов. Уже в проекте программы борьбы с коррупцией, подготовленном МВД России, предлагалось исключить ст. 304 из УК РФ. «Между тем, — замечает Г. К. Мишин, — специальная уголовно-правовая норма об ответственности за провокацию взятки, на наш взгляд, необходима, причем как раз в том виде, как она сформулирована сегодня. Не редкость случаи, когда в целях создания искусственных доказательств обвинения недобросовестные сотрудники правоохранительных органов подбрасывают потерпевшему предмет как бы взятки, а равно наркотики, боеприпасы и оружие»[731].

Ученый обратил внимание и на то, что в Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 10 февраля 2000 г. № 6 «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» (ныне утратившем силу) содержалась совсем иная и, с точки зрения Г. К. Мишина, неправильная трактовка ст. 304 УК РФ[732]. Напомним, что п. 25 этого Постановления разъяснял: «Не является провокацией взятки <…> проведение предусмотренного законодательством оперативно-розыскного мероприятия в связи с проверкой заявления о вымогательстве взятки». В то же время, как прямо указывал Пленум, при отсутствии предварительной договоренности с должностным лицом о согласии принять предмет взятки и отказе принять предмет взятки лицо, пытавшееся вручить названный предмет в целях искусственного создания доказательств совершения преступления либо шантажа, подлежит ответственности по ст. 304 УК РФ. Подобный подход к трактовке провокации не мог не повлечь возникновение очевидных трудностей у правоприменителей, пытающих изобличить коррумпированных чиновников.

Серьезное развитие трактовка провокации взятки получила в действующем Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 9 июля 2013 г. № 24 «О судебной практике по делам о взяточничестве и об иных коррупционных преступлениях». В п. 32 названного Постановления подчеркивается, что ответственность за провокацию взятки либо коммерческого подкупа (ст. 304 УК РФ) наступает лишь в случае, когда попытка передачи денег, ценных бумаг, иного имущества или оказания услуг имущественного характера осуществлялась в целях искусственного формирования доказательств совершения преступления или шантажа и должностное лицо либо лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, заведомо для виновного не совершало действия, свидетельствующие о его согласии принять взятку либо предмет коммерческого подкупа, или отказалось их принять. Передача в вышеуказанных целях должностному лицу либо лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческой или иной организации, имущества, оказание им услуг имущественного характера, если указанные лица согласились принять это незаконное вознаграждение в качестве взятки или предмета коммерческого подкупа, исключают квалификацию содеянного по ст. 304 УК РФ. В связи с тем, что провокация взятки либо коммерческого подкупа совершается без ведома либо заведомо вопреки желанию должностного лица или лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, указанные лица, — как прямо отметил Пленум в п. 33 Постановления, — не подлежат уголовной ответственности за получение взятки либо за коммерческий подкуп за отсутствием события преступления (п. 1 ч. 1 ст. 24 УПК РФ).

В то же время, в соответствии с п. 34 Постановления Пленума, от преступления, предусмотренного ст. 304 УК РФ, следует отграничивать подстрекательские действия сотрудников правоохранительных органов, спровоцировавших должностное лицо или лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, на принятие взятки или предмета коммерческого подкупа. Указанные действия совершаются в нарушение требований ст. 5 Федерального закона от 12 августа 1995 г. № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» и состоят в передаче взятки или предмета коммерческого подкупа с согласия или по предложению должностного лица либо лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, когда такое согласие либо предложение было получено в результате склонения этих лиц к получению ценностей при обстоятельствах, свидетельствующих о том, что без вмешательства сотрудников правоохранительных органов умысел на их получение не возник бы и преступление не было бы совершено. Принятие должностным лицом либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, при указанных обстоятельствах денег, ценных бумаг, иного имущества или имущественных прав, а равно услуг имущественного характера не может расцениваться как уголовно наказуемое деяние. В этом случае в содеянном отсутствует состав преступления (п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ).

Ранее эмоциональную оценку нормам ст. 304 УК РФ дал А. Аникин, подчеркнув, что даже застигнутые с поличным взяткополучатели в большинстве случаев категорически отрицают свою вину и настаивают именно на «провокации». Наиболее распространенные объяснения: «подсунули», «не знаю, как это у меня оказалось», «вернули долг» и т. п. «Прием-передача взятки, по понятным причинам, не осуществляется прилюдно, и свидетельская база по таким делам, как правило, крайне ограничена. Мировая практика, к сожалению, не выработала более эффективных способов борьбы с этими преступлениями, чем задержание взяточников с поличным. Сейчас модно, — пишет А. Аникин, — ссылаться на практику и методы американцев, считающиеся весьма прогрессивными. Но ведь в США вполне законными и допустимыми являются действия федерального агента, который, например, выдает себя за арабского бизнесмена и подкупает государственного служащего за совершение какой-то сомнительной коммерческой операции. Если взял чиновник доллары, ему сразу “примеряют” наручники, если нет — извините, мистер, за беспокойство, вы честный человек. И никто при этом не называет действия агента ФБР провокацией, не шумит о вторжении в частную жизнь, о нарушении прав человека, о неэтичности подобной проверки “на прочность”. Потому что все законно. У нас такое невозможно в принципе. А почему, собственно? Значит, во-первых, Россия более демократичная страна, чем США, и, во-вторых, у нас значительно меньше коррупции, чтобы бороться с ней такими средствами. Оба этих тезиса представляются не вполне правдоподобными»[733].

За существенное расширение возможностей проведения оперативных экспериментов для выявления коррумпированных чиновников высказались также И. А. Александрова и А. В. Шевелев, по мнению которых в самой концепции действующего законодательства об оперативно-разыскной деятельности заложена идея пассивной роли оперативных органов. Между тем, замечают авторы, у оперативного эксперимента имеется значительный потенциал, который должен быть использован для инициативного выявления коррупционеров. В качестве примера ученые вновь обращаются к опыту США, где для изобличения преступников правоохранительные органы применяют провокацию преступления (entrapment — дословно «ловушка»). Спектр подобных действий широк: от элементарной контрольной закупки наркотиков до сложной операции с внедрением агентов и созданием фиктивных компаний со всеми атрибутами коммерческого предприятия. Нередко применяется и такая схема, как операция с «внедрением обратного действия» (reverse sting), в ходе которой агенты полиции сами занимаются продажей наркотиков. Впрочем, здесь, разумеется, существуют определенные границы: агенты не должны слишком увлекаться организацией преступной деятельности, чтобы не подталкивать и не побуждать невиновных лиц к совершению преступлений, которые они не стали бы совершать в отсутствие активности самих полицейских. Эта проблема решается в рамках доктрины права обвиняемого защищаться ссылкой на провокацию со стороны представителей правоохранительных органов. Резюмируя сказанное, И. А. Александрова и А. В. Шевелев выступают с предложением расширить пределы правомерного активного поведения сотрудника оперативного подразделения, признав оперативный эксперимент законным средством изобличения преступника, а не провокацией, если эксперимент выступает средством фиксации сложившегося преступного поведения лица, а также умысла на получение взятки. В рамках оперативного эксперимента для изобличения коррупционных связей должны использоваться операции, аналогичные американскому «внедрению обратного действия», поскольку современный коррупционер высокого полета в конвертах деньги не берет. Вместо этого он использует различные схемы, связанные с предоставлением преференций в ведении бизнеса, подавлением конкурента, предоставлением нужной информации, продвижением по службе и т. п. Создание оперативными органами подставных структур, которые вступают в игру с коррупционером, должно быть допущено российским правом[734].

Вместе с тем, как уже было сказано, в нашей стране значительная часть ученых возражает против широкого использования оперативного эксперимента в выявлении взяточничества. Одним из наиболее последовательных критиков такого способа изобличения коррупции выступил Б. В. Волженкин, заявивший, что суть провокации состоит как раз в том, что провокатор сам возбуждает у другого лица намерение совершить преступление с целью последующего изобличения этого лица либо его шантажа, создания зависимого положения и т. п. «В течение почти восьми десятилетий, — подчеркивает Б. В. Волженкин, — отечественная теория уголовного права и судебная практика признавали склонение должностного лица к получению взятки с целью последующего его изобличения неправомерным и, более того, преступным поведением. Какие же ныне появились основания утверждать, что подобное провокационное поведение не только должно быть декриминализировано, но и является социально полезным? <…> Почему бы не использовать провокацию для выявления лиц, “склонных” совершить государственную измену, сексуальные преступления, хищения чужого имущества и т. д., подстрекая их к этим действиям? Между тем есть немало нравственно нестойких людей, которые никогда не решатся совершить преступления по своей инициативе, если их к этому не подталкивать, склонять, уговаривать, соблазнять, а именно это и делает провокатор, выступающий подстрекателем к совершению преступления. Другое дело, простое предоставление возможности совершить преступление, без элементов подстрекательства к нему. Думаю, например, что даже у самого строгого ревнителя законности не возникнет сомнений в правомерности действий работников отделов собственной безопасности подразделений милиции, когда они на глазах у инспектора ГИБДД сознательно нарушают правила дорожного движения, чтобы проверить, как последний поведет себя в данной ситуации. И если тот потребует взятку, его действия никак не могут считаться спровоцированными»[735].

Позицию Б. В. Волженкина разделяют А. Савинский и В. Бакун, выдвигая дополнительный «контрпровокационный» аргумент: идея о допустимости контролируемой оперативными работниками передачи денег проверяемому чиновнику при его согласии с целью его изобличения «порочна уже потому, что она не соответствует положениям Общей части УК о подстрекательстве». Перечисляя главные отличия правомерного оперативного эксперимента от провокации взятки, авторы, в частности, указывают на то, что инициатива получения взятки должна принадлежать исключительно проверяемому лицу, но не оперативным работникам[736].

И все же с подобным положением дел, на наш взгляд, согласиться нельзя. Еще раз повторим, что мы считаем принципиально допустимой с нравственной точки зрения инициативную «проверку на честность» государственных и муниципальных служащих путем контролируемого предложения им денег. Если с такой оценкой согласятся парламентарии, останется решить технические вопросы, касающиеся внесения необходимых изменений в действующее законодательство. Например, потребуется более четко сформулировать нормы ст. 304 УК РФ, сделать соответствующие оговорки в ч. 4 ст. 33 УК РФ и в ч. 8 ст. 5 Федерального закона от 12 августа 1995 г. № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности», а также дополнить ст. 7 названного Закона новым пунктом, указав в качестве нового основания для проведения оперативно-разыскных мероприятий проверку служащих «на коррупционность». Кроме того, на законодательном уровне нужно будет установить обязанность государственных и муниципальных служащих в течение всего срока пребывания в должности подвергаться таким оперативным проверкам. Может быть, стоит даже знакомить с этой нормой под роспись каждого назначаемого на должность служащего. В интересах общей превенции результаты проходящих проверок следует максимально освещать в СМИ. Чиновник должен понимать, что, выбирая государственную или муниципальную службу, он тем самым выбирает «жизнь под микроскопом», жизнь с постоянной возможностью оперативных проверок. Государство словно предупреждает его: «Каждый твой шаг на службе может контролироваться, тебе запрещено принимать какие-либо непредусмотренные материальные блага от посетителей, ты должен “жить на одну зарплату”, иначе рискуешь попасть в тюрьму. Выбор за тобой!» Полагаем, что при таких условиях удастся, с одной стороны, не допустить вовлечения в занятие взяточничеством новых лиц, а с другой — эффективно выявлять уже коррумпированных чиновников.

Здесь, правда, возникает еще один непростой вопрос: а как уберечь от коррупции самих проверяющих? Писатель и адвокат Е. В. Топильская, полемизируя с нами по поводу расширения возможностей оперативного эксперимента, однажды с юмором заявила: «Я полностью за, конечно, этот метод будет действенным, безусловно, но с одной оговоркой: если вдруг с Марса прилетит команда кристально чистых контролеров. Потому что у меня складывается впечатление, что в наших условиях сейчас будут контролеры, которые будут провоцировать взятку, а потом брать взятку за то, чтобы не разглашать результаты оперативного эксперимента. Вот когда воспитаем кристально честных контролеров, тогда можно попробовать провокацию»[737]. Нельзя не согласиться с Е. В. Топильской в том, что оперативными экспериментами, как и оперативно-разыскной деятельностью вообще, должны заниматься только настоящие профессионалы, сами прошедшие до назначения на должность различные специальные проверки. Власть в современных условиях, как никогда ранее, должна уделять повышенное внимание кадровому составу правоохранительных органов, принимать здесь все возможные антикоррупционные меры. Известно, что порядок в доме начинают наводить с ремонта метлы, — так и порядок в государстве не навести без ремонта «правоохранительной машины». А жизнь показывает, что эта машина требует сегодня не просто ремонта, а ремонта капитального. Без этих усилий любые попытки бороться с коррупцией в стране будут заранее обречены на провал.

§ 3. Наркобизнес

Другая серьезнейшая угроза для современного российского общества — наркобизнес, т. е. бизнес, приносящий доход от незаконной торговли наркотиками. По обоснованным оценкам криминологов, наркобизнес представляет собой один из самых опасных видов преступного промысла и включает целый спектр запрещенных нормами национального и международного права деяний: производство, хранение, транспортировку и сбыт наркотических средств.

Не секрет, что для современной России массовое распространение наркомании — масштабная социальная проблема, угрожающая здоровью не только отдельной личности, но и нации в целом, правопорядку и безопасности всего государства. Показательны выводы, сделанные несколько лет назад в докладе Управления ООН по наркотикам и преступности: на фоне общемировой тенденции к постепенному сокращению потребления тяжелых наркотиков в России наблюдается иная картина — наша страна остается крупнейшим рынком героина в Европе. По данным экспертов ООН, население России потребляет более 20 % производимого в мире героина[738]. Значительная часть этого героина производится в Центральной Азии, прежде всего в Афганистане, и поступает к нам контрабандным путем. Из страны-транзитера Россия превратилась в конечный пункт поставки наркотиков.

Все наркотики-опиаты, в том числе, разумеется, и героин, вызывают сильную психологическую и физиологическую зависимость. Даже первая доза способна вызвать сильнейший эффект привыкания — сначала психологического, а затем и физиологического. Кроме того, организм отличается высокой толерантностью к этим наркотикам, что влечет неуклонное увеличение дозы. Опийный наркоман со временем может дойти до дозы, в 50 раз превышающей смертельную для нормального человека величину. По свидетельству ученых, если в течение первых трех лет после начала приема наркотика опийный наркоман не погиб от передозировки и продолжает употреблять наркотики, то у него есть в запасе максимум 5–8 лет до смерти от различных инфекционных и сопутствующих наркомании заболеваний[739].

По данным официальной российской статистики, в 2018 г. с диагнозом «наркомания» в медицинские учреждения страны обратилось за амбулаторной помощью 250 634 пациента[740]. Общее число наркоманов, состоящих на диспансерном учете в России, в 2017 г. превысило 800 тыс. чел.[741], тогда как их реальное количество, рассчитанное по методике ООН, — более 2,5 млн чел. (по другим данным — почти 6 млн чел.)[742]. Управление ООН по наркотикам и преступности 22 июня 2017 г. опубликовало Всемирный доклад о наркотиках, из содержания которого следует, что в России число потребителей психоактивных веществ превысило 18 млн чел., из которых 5 млн употребляют их систематически; 30 % зависимых принимают психоактивные вещества инъекционно[743].

Поскольку сегодня постановка наркоманов на учет носит в России добровольный характер, точно определить их фактическое число невозможно. Преимущественно это люди в возрасте от 16 до 30 лет, т. е. наиболее работоспособная часть населения, от которой в основном и зависит национальное благосостояние, а также появление и воспитание грядущих поколений. Наркомания влечет быструю деградацию личности и социальную дезадаптацию, вызывает развитие наследственной патологии и различных психических аномалий, наносит непоправимый вред здоровью и приводит к смерти. По опубликованным данным, каждый день в России от употребления наркотиков умирает в среднем 80 чел. (30 тыс. жизней в год), а более 250 чел. становятся наркозависимыми; причем только 14 % россиян, умерших от передозировки наркотиков, состояли на учете в соответствующих учреждениях[744]. По доле населения, вовлеченного в злоупотребление опиатами, наша страна опережает государства Евросоюза в среднем в 5–8 раз (например, Германию — в 20 раз). Этот скачок произошел менее чем за 20 лет[745].

По экспертным оценкам, каждый наркоман вовлекает в употребление наркотиков 13–15 чел., создавая тем самым своего рода снежный ком наркомании. Средний возраст приобщения к наркотикам в России составляет 15–17 лет, но участились случаи первичного употребления наркотиков детьми 11–13 лет. Основными точками распространения наркотиков являются школы и места массового развлечения молодежи, в первую очередь дискотеки и ночные клубы[746].

Параллельно с распространением наркомании в России стремительно увеличивалось число регистрируемых преступлений в сфере незаконного оборота наркотиков: в течение 1990-х годов их количество возросло в 15 раз (!), составив в 2001 г. уже 241,6 тыс. преступлений. В 2019 г. в стране выявлено 190,1 тыс. преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков, причем 143,2 тыс. из них отнесены законом к категории тяжких или особо тяжких, а 112,7 тыс. совершались с целью сбыта наркотических средств. За год правоохранительными органами изъято более 20 т наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов[747].

Что касается географии регистрируемой наркопреступности, то в число регионов с наибольшим удельным весом преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков (в общей структуре преступности), в 2019 г. вошли Республика Северная Осетия — Алания (24,4 %), Республика Дагестан (17,7 %), Чеченская Республика (17,2 %), Санкт-Петербург (16,9 %), Республика Ингушетия (16,6 %), Кабардино-Балкарская Республика (16,3 %), Карачаево-Черкесская Республика (14,3 %). Регионами с наименьшим удельным весом таких преступлений по итогам 2019 г. стали Чукотский АО (3,0 %), Волгоградская область, Архангельская область и Республика Саха (Якутия) (по 4,5 %)[748].

Следует учитывать, что наркозависимый человек — это не просто плохой работник и семьянин, разрушающий собственное здоровье и отравляющий жизнь себе и близким. Опасность заключается и в том, что в поисках денежных средств на очередную «дозу» наркоман не останавливается ни перед чем, совершая из-за ничтожных, казалось бы, сумм ужасающие своей жестокостью преступления: грабежи, разбои и убийства. Только по официальным данным, из числа выявленных в 2018 г. лиц, совершивших преступления, 11 998 находились в состоянии наркотического опьянения.

Еще одним страшным побочным результатом потребления наркотиков нередко становится заражение ВИЧ-инфекцией. Регистрация ВИЧ-инфицированных началась в нашей стране в 1987 г., и к настоящему времени их число превысило миллион человек. При этом российский показатель ВИЧ-инфицирования, связанного с употреблением инъекционных наркотиков, остается одним из самых высоких в мире: по оценкам исследователей, около 40 % инфицированных — наркопотребители[749].

Конечно, такая наркоситуация сложилась в стране не вдруг — она формировалась на протяжении всего постсоветского периода. Кризисные явления в социально-экономической сфере, дезинтеграционные политические процессы, размывание нравственных основ российского общества не могли не отразиться самым пагубным образом на структуре и динамике немедицинского употребления наркотиков и их незаконного оборота. И все же нынешний уровень потребления наркотиков, давно уже оцениваемый как критический, представляющий угрозу национальной безопасности России, стал в первую очередь результатом длительного отсутствия действенной государственной антинаркотической политики.

Одним из важнейших элементов такой политики непременно должна стать интенсивная и постоянная работа государственных структур по борьбе с наркобизнесом. Именно неэффективная работа по противодействию проникновению в страну международных наркосиндикатов и интеграции российской наркопреступности в мировую систему наркобизнеса выступает одной из заметных причин того, что Россия стала объектом активной наркоэкспансии, осуществляемой прежде всего из стран Центрально-Азиатского региона, на который приходится основная часть общемирового производства опийных наркотиков, в особенности героина.

Наркобизнес, являясь специфической отраслью теневой экономики, несет серьезную угрозу для безопасности как общества и государства в целом, так и каждого гражданина. Тем не менее долгое время он не получал соответствующей политической и правовой оценки. Более того, уголовное законодательство России до сих пор не содержит такого понятия, как наркобизнес (хотя обоснованные предложения ввести его высказывались уже давно)[750]. Нет этого понятия и в Федеральном законе от 8 января 1998 г. № 3-ФЗ «О наркотических средствах и психотропных веществах».

Очевидно, что данные условия на фоне резкого обострения в 1990-х годах криминальной обстановки и усиления организованной преступной деятельности в России позволили наркобизнесу не только расширить рынок сбыта, охвативший теперь всю территорию страны, но и включиться в мировую систему наркоторговли. По компетентному мнению специалистов, нынешнее состояние российского нелегального рынка наркотиков характеризуют следующие черты: устойчивость преступных группировок; наличие межрегиональных связей; четкое разделение функциональных обязанностей по производству, хранению, транспортировке и реализации наркотиков; знание современных технологий переработки сырья, существование подпольных лабораторий по производству синтетических наркотиков; контроль значительных финансовых средств; глубокая конспирация, хорошая осведомленность о формах и методах работы правоохранительных органов, обладание огнестрельным оружием, транспортными средствами; смыкание с экстремистскими элементами и террористическими группировками[751].

Неослабевающий интерес наркомафии к России определяется, по мнению Р. К. Щенина и Г. А. Сулеймановой, особенностями ее геополитического положения (транзитный «мост» контрабанды наркотиков из стран Азиатско-Тихоокеанского региона в Европу), прозрачностью границ стран бывшего СССР после его распада, несовершенством действующего законодательства, отсутствием надлежащего таможенного и пограничного контроля. Для наркоторговцев всего мира в условиях насыщенности западного рынка Россия является огромной, активно осваиваемой зоной сбыта[752]. Помимо этого, на наркоситуацию в стране оказывает существенное влияние наличие собственной растительной сырьевой базы для производства наркотиков.

Кроме того, все большую популярность приобретают синтетические наркотические средства и психотропные вещества, производство которых налажено во множестве подпольных лабораторий. По оценкам исследователей, синтетические наркотики, в отличие от опиатов, оказывают очень длительное воздействие на человеческий организм, приводя к более тяжелым последствиям. Основная причина — химический состав; уже после первого приема страдает обмен веществ, зависимость возникает практически моментально. Этим отчасти объясняется такая популярность «синтетики» среди наркозависимых — попробовав один раз, от второго отказаться у них уже не получается. Даже после полноценного комплексного лечения наркологам не всегда удается полностью очистить организм от соединений, вызвавших привыкание. «Таким образом, — констатируют исследователи, — даже после отказа от употребления “синтетики”, вредоносные последствия сохранятся на всю жизнь»[753].

Конечно, российская власть, особенно в последние годы, настойчиво ищет пути минимизации, а в дальнейшем и устранения существующей наркоугрозы. Среди принятых мер исследователи называют формирование в нашей стране специального законодательства, активное включение России в процесс международного сотрудничества в борьбе с транснациональной организованной наркопреступностью, а также определенные организационные перестроения правоохранительных органов. Однако, по оценкам ученых, состояние и динамика общей наркоситуации в России по-прежнему неблагоприятны. И вызвано это как недостаточно эффективными действиями российских законодателей и правоприменителей внутри страны, так и негативными общемировыми тенденциями (в частности, стремительным ростом производства героина в Центральной Азии).

Нужно ясно понимать, что в наше время наркобизнес представляет собой одну из глобальных проблем, для решения которой необходимы согласованные усилия всего мирового сообщества. А. С. Никифоров справедливо заметил: «Сейчас преступные организации могут считаться национальными на поприще наркобизнеса лишь по рынкам сбыта, которые они эксплуатируют. В целом же они действуют в международном масштабе»[754]. В материалах Всемирной конференции по организованной преступности, проходившей в 1994 г. в Неаполе, наркобизнес был назван одной из сфер деятельности транснациональных преступных организаций, наряду с контрабандой, перемещением незаконных мигрантов, торговлей оружием, ядерными материалами, органами человеческого тела, отмыванием денег и др.[755]

По оценкам исследователей, современная наркоиндустрия с ее оборотом, соответствующим примерно 8 % мировой торговли, неуклонно совершенствуется, повышая свой технический, финансовый потенциал, адаптируя новейшие достижения научно-технического прогресса к своим потребностям. Мировой наркобизнес, будучи самым прибыльным (например, в Нидерландах себестоимость одной таблетки «экстази» составляет 7–9 центов, а ее розничная цена — уже 8-15 долларов), имеет также самую мощную и разветвленную мафиозную структуру[756]. Ежегодные доходы наркодельцов от незаконного оборота наркотиков в мире в последние годы превышают 400 млрд долларов США[757].

Коль скоро на кону такие колоссальные суммы, ясно, что рассчитывать на добровольный отказ наркобаронов от своего ремесла не приходится. Напротив, они сделают все возможное для дальнейшего расширения своего влияния и получения новых сверхприбылей. Поэтому лишь согласованными и решительными действиями, причем не только правоохранительных органов разных стран, но и мирового сообщества в целом, можно побороть наркобизнес.

Отрадно, что нынешнее российское руководство понимает всю важность скорейшего обуздания наркопреступности для сохранения здоровья нации и, похоже, готово уделять этому самое пристальное внимание. Дальнейшее промедление власти совершенно недопустимо и чревато необратимыми пагубными последствиями для страны.

На наш взгляд, усилия российского государства по борьбе с наркоугрозой сегодня необходимо сконцентрировать на следующих основных направлениях:

1) дальнейшее совершенствование законодательной базы;

2) жесткий контроль над практикой применения законодательства, чтобы правоохранительные органы действительно боролись с наркобизнесом;

3) одновременный удар по тесно взаимосвязанным с наркобизнесом видам преступной деятельности: коррупции, терроризму, легализации «грязных» денежных средств;

4) более эффективное пресечение контрабанды наркотиков, особенно из стран Центрально-Азиатского региона;

5) идеологическое воздействие: пропаганда здорового образа жизни, разъяснение вреда потребления наркотиков.

Остановимся на каждом из названных направлений подробнее.

1. Первое обозначенное нами направление борьбы с наркопреступностью — это дальнейшее совершенствование российского законодательства. При сопоставлении норм российских законов с правовыми нормами, регламентирующими борьбу с незаконным оборотом наркотиков в других странах, заметно, что подобное сравнение зачастую — не в нашу пользу. Дело в том, что в законодательстве многих зарубежных стран, а также в международных нормативно-правовых актах, в типовых законодательных актах, рекомендованных международными организациями, заслуженное внимание уделяется проблеме наркобизнеса, в то время как отечественное уголовное законодательство до сих пор, как уже было отмечено, не содержит даже самого этого понятия. По нашему убеждению, необходимо установить уголовную ответственность именно за наркобизнес, т. е. за участие в незаконном обороте по-настоящему крупных партий наркотиков. Только тогда усилия правоохранительных органов будут направлены на изобличение подлинных дельцов наркобизнеса, а не наркомана, угостившего приятеля одной «дозой», что зачастую и выдается сегодня в нашей стране за борьбу с наркобизнесом.

Современное российское законодательство об обороте наркотиков еще продолжает формироваться, и вслед за первыми уверенными шагами в сторону создания надлежащего правового поля в этой области общество вправе ожидать от власти дальнейших решительных мер.

В течение первых лет действия Уголовного кодекса РФ его статьи о преступлениях в сфере незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ в значительной степени повторяли соответствующие статьи УК РСФСР 1961 г. Однако в советские времена наркобизнес не представлял серьезной угрозы обществу и сильному тоталитарному государству, тогда как в современной России он превратился в развитую систему организованной преступной деятельности, ставящую под сомнение здоровье и жизнеспособность всего населения нашей страны.

В 2003 г. законодатель посчитал необходимым внести ряд изменений в Уголовный кодекс РФ, дополнив, в частности, гл. 25 Кодекса статьей 228^1 «Незаконное производство, сбыт или пересылка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов» (Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ). Появление этой статьи можно расценить как попытку законодателя четче разграничить уголовную ответственность за незаконные действия с наркотическими средствами, не связанные с занятием наркобизнесом (например, их незаконные приобретение, хранение без цели сбыта), и незаконные действия, так или иначе связанные с распространением наркотиков (их незаконные производство, сбыт, пересылку). Такое решение законодателя представляется обоснованным, однако сама по себе дифференциация незаконных действий с наркотическими веществами по разным статьям УК РФ не способна решить проблему борьбы с наркомафией в нашей стране. Нужно совершенствовать сами правовые нормы, а не просто формулировать их в разных статьях Кодекса.

Среди квалифицирующих признаков преступлений, связанных с размером незаконного оборота наркотиков, до недавнего времени было лишь совершение соответствующих незаконных деяний в крупном и особо крупном размерах. Установление данных квалифицирующих признаков преследовало важную цель — сосредоточить основные усилия правоохранительных органов на пресечении деятельности тех лиц, которые занимаются незаконными операциями со значительными партиями наркотиков. Однако среди ученых и законодателей нашей страны возникла острая дискуссия относительно того, какую именно партию наркотиков следует считать крупной или особо крупной. В результате за последние два десятилетия определение крупного и особо крупного размера наркотических средств в нашей стране неоднократно менялось.

Так, за месяц до вступления в действие УК РФ решением Постоянного комитета по контролю наркотиков были существенно пересмотрены размеры количества наркотических средств и психотропных веществ, обнаруживаемого в незаконном хранении или обороте. Практически для всех основных наркотиков крупным размером было признано количество, существенно уступающее одной действующей дозе вещества, а для целого ряда наркотиков — любое количество. Позднее данное положение было лишь незначительно пересмотрено, и крупный размер наркотика по-прежнему оставался существенно ниже или на уровне одной его действующей дозы. Что касается особо крупного размера, то и он для многих наркотиков составлял лишь несколько граммов, а порой — сотых долей грамма наркотического средства или психотропного вещества. Все это не позволяло отграничить по данному признаку деятельность организованных преступных групп по производству и сбыту наркотиков от иных, менее опасных преступлений, связанных с их незаконным оборотом.

Осознавая необходимость активной борьбы с распространителями наркотиков, парламентарии пересмотрели нормы, определяющие понятие крупного размера наркотических средств (Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ). В результате такой размер стал определяться исходя из разовой «дозы» наркотика: крупным размером было признано количество наркотического средства, превышающее размеры средней разовой дозы потребления в 10 и более раз, а особо крупным размером — в 50 и более раз. При этом размеры средних разовых доз наркотических средств утверждались Правительством РФ (Постановление Правительства РФ от 6 мая 2004 г. № 231).

Названное изменение антинаркотических статей УК РФ привело, по некоторым оценкам, к гуманизации и рационализации российской политики в области наркотиков. Однако представители силовых ведомств отнеслись к появлению в законе «средней разовой дозы» наркотиков отрицательно, полагая, что реформа создала условия для безнаказанности наркоторговцев и поощрения наркомании. Против реформы высказались и многие исследователи. Например, А. В. Надеждин прямо заявил, что «принятие данных размеров средних разовых доз наркотических средств и психотропных веществ — это огромная ошибка, которая приведет к массовому распространению наркомании и геноциду населения нашей страны». По мнению ученого, установленные средние разовые дозы соответствуют минимальным продажным дозам, что практически развязывает руки низовому звену наркобизнеса. То, что при обнаружении дозы героина менее одного грамма состав правонарушения будет квалифицироваться как административный, позволит, по мнению А. В. Надеждина, вести беспрепятственную уличную торговлю, а каждый наркоман получит потенциальную возможность превратиться в мелкого наркодилера[758].

Поэтому поиск оптимального определения крупного размера наркотических средств для целей уголовного законодательства продолжился, и в январе 2006 г. по инициативе Правительства РФ состоялась очередная модернизация УК РФ (Федеральный закон от 5 января 2006 г. № 11-ФЗ), в результате которой произошло изъятие из уголовного закона понятия «средней разовой дозы» наркотических средств как основы для исчисления крупного и особо крупного размера наркотиков и соответствующей дифференциации наказаний. Такое изъятие объяснялось тем, что при введении в законодательство РФ понятия «средняя разовая доза» не в полной мере были приняты во внимание сложности определения размера такой «дозы» для каждого конкретного вида наркотического средства, ибо данная величина должна одновременно удовлетворять нескольким критериям: медицинскому, социальному и юридическому. Более того, само по себе понятие «средняя разовая доза» является медицинским термином и используется по преимуществу в соответствующей отраслевой сфере[759]. После реформы крупный и особо крупный размеры наркотических средств стали утверждаться Правительством РФ в абсолютных цифрах.

Однако и на этом реформа отечественного законодательства не закончилась. В марте 2012 г. антинаркотические статьи УК РФ были дополнены новым квалифицирующим признаком: совершение преступления в значительном размере (Федеральный закон от 1 марта 2012 г. № 18-ФЗ). Такое изменение закона напрямую связано со стремлением лучше дифференцировать размеры наркотических средств, находящихся в незаконном обороте, чтобы применять термин «в особо крупном размере» к партиям наркотиков, являющимся по-настоящему большими, и тем самым обратить меч уголовной репрессии против истинных воротил наркобизнеса, участников наркосиндикатов. Сейчас, по прошествии времени, можно констатировать, что такой подход оправдал себя. Тем не менее, как отмечалось выше, эта работа должны быть продолжена, поскольку, на наш взгляд, требуется еще более глубокая дифференциация.

Так или иначе, очевидно, что дальнейшее создание современного правового поля, позволяющего эффективно выявлять и пресекать правонарушения в сфере незаконного оборота наркотиков, по-прежнему остается для России одной из наиболее насущных задач.

2. Перейдем теперь ко второму важнейшему направлению противодействия наркобизнесу, на котором государство также должно сосредоточить особое внимание. Речь идет о необходимости жесткого контроля над практикой применения законодательства, чтобы правоохранительные органы действительно боролись с наркобизнесом, а не с его последствиями.

Задача эта очень сложная. Гораздо проще поймать десяток наркоманов, чем выявить и разоблачить настоящую организованную группу, специализирующуюся на поставках наркотиков в Россию или на их масштабном производстве внутри страны, — для статистики же нет особой разницы между наркоманом, сбывшим одну дозу своему приятелю, и серьезным наркодилером. В результате получается, что, несмотря на громкие заявления о борьбе с наркомафией, правоохранительные органы зачастую ориентированы лишь на поимку и изобличение ее жертв — опустившихся наркозависимых людей, живущих «от укола до укола».

Для иллюстрации сказанного вновь обратимся к статистике. При изучении картины состояния преступности в России становится очевидным, что доля выявленных преступлений в сфере незаконного оборота наркотиков, совершенных организованными преступными группами, по-прежнему, несмотря на заметный рост этого показателя по сравнению с началом века, остается крайне низкой. Так, в 2019 г. доля названных преступлений составила всего 3,04 % от общего числа зарегистрированных преступлений в сфере незаконного оборота наркотиков (для сравнения: в 1998 г. — 0,5 %, в 1999 г. — 0,8 %, в 2000 г. — 1,3 %, в 2001 г. — 1,75 %), или, в абсолютных цифрах, 5791 преступление[760]. При этом специалисты констатируют крайне опасную тенденцию: несмотря на принимаемые властью антинаркотические меры, в стране все заметнее возрастание профессионализма и организованности лиц, занимающихся наркобизнесом. Правоохранительные органы же, ориентируясь главным образом на получение благоприятных статистических показателей в работе, «неизменно направляют острие уголовной репрессии на потребителей наркотиков, при этом в поле их зрения практически не попадают организаторы наркобизнеса»[761].

Приведем и другие данные официальной статистики[762]. Всего, как уже было сказано, в 2019 г. в России зарегистрировано 190 197 преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков. Из них в крупном размере совершено 66 282 преступления (34,84 %), а в особо крупном — 3019 преступлений (1,58 %). Эти цифры показывают заметное падение общего числа регистрируемых преступлений, связанных с оборотом наркотиков в особо крупном и крупном размерах (по сравнению с предыдущим годом их стало меньше на 11,7 %). Приведенные цифры настораживают и могут свидетельствовать о повышающейся латентности крупного наркотрафика.

Что касается раскрываемости преступлений, связанных со сбытом наркотиков, то в 2019 г. было раскрыто 30 404 таких преступлений (27 % от общего числа зарегистрированных); немногим больше раскрывается преступлений, связанных с производством наркотических средств, — всего 108 из 351 зарегистрированного (31 %), а значит, у правоохранительных органов остается большой потенциал для дальнейшего повышения качества работы.

Сказанное позволяет утверждать, что существующая система правоприменительной практики в сфере борьбы с незаконным оборотом наркотиков по-прежнему во многом ориентирована не на противодействие реальному наркобизнесу, не на выявление его организаторов, а лишь на уголовное преследование низового звена — потребителей и рядовых распространителей наркотиков.

Конечно, некоторые положительные примеры того, что к уголовной ответственности привлекаются не только покупатели наркотиков или рядовые члены группы, но и организаторы наркобизнеса, в российской правоприменительной практике последних лет имеются. Достаточно вспомнить осуждение Ш. Табарова — организатора героинового трафика в Российскую Федерацию, который впервые в российской истории приговорен за ряд преступлений в сфере незаконного оборота наркотиков к пожизненному лишению свободы. Вместе с ним на скамье подсудимых оказалось еще 14 чел., которых суд также признал виновными и приговорил к наказанию в виде лишения свободы на срок от 6 до 25 лет. Было установлено, что осужденные контрабандно ввезли в Россию и частично успели сбыть в нашей стране свыше 600 кг героина[763]. Подобные примеры наглядно показывают, что при надлежаще организованной работе у правоохранительных органов имеются возможности реальной борьбы с наркобизнесом. Есть и некоторые очевидные успехи в этой борьбе. Однако, к сожалению, гораздо чаще организаторы наркобизнеса остаются в тени.

3. Третьим направлением современной государственной антинаркотической политики должен стать одновременный удар по тесно взаимосвязанным с наркобизнесом видам преступной деятельности: коррупции, терроризму, легализации денежных средств, полученных от операций с наркотиками. Выше мы уже отмечали существующую взаимозависимость перечисленных злодеяний. Следовательно, для того чтобы добиться существенных успехов в борьбе с наркобизнесом, необходима одновременная целенаправленная и непрерывная работа по противодействию и этим проявлениям зла.

Масштабная коррупция во властных структурах нашей страны, безусловно, создает благоприятную почву для процветания наркопреступности. Пользуясь услугами коррумпированных чиновников, наркокурьеры беспрепятственно ввозят в Россию свой смертоносный груз, а наркодилеры затем реализуют его на внутреннем рынке. Особенно опасно то, что современный наркобизнес активно ищет и нередко находит возможности подкупа и «перевербовки» работников тех органов, которые, казалось бы, должны вести с ним непримиримый бой. На скамье подсудимых регулярно оказываются сотрудники антинаркотических подразделений правоохранительных органов, сами обвиняемые в участии в незаконном обороте наркотиков (и это — при высокой латентности подобных преступлений).

Более того, по свидетельству отечественных криминологов, средства, которыми сегодня располагают крупные наркогруппировки, позволяют им не ограничиваться подкупом отдельных чиновников, а активно вмешиваться в политические процессы, вплоть до лоббирования своих интересов в высших органах законодательной власти.

Не вызывает сомнений и имеющаяся устойчивая связь наркобизнеса с терроризмом. Связь эта носит двусторонний характер: с одной стороны, в зонах, нестабильных из-за регулярных проявлений терроризма, наркопреступность чувствует себя гораздо более вольготно, а с другой — наркотрафик сулит привлечение огромных денежных средств, используемых затем для совершения террористических актов.

Показательны приводившиеся выше данные о том, что в нашей стране среди регионов с наибольшим удельным весом преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков, по итогам 2019 г. оказались Чеченская Республика, Республика Ингушетия и Республика Дагестан, т. е. те субъекты РФ, на территории которых до сих пор полностью не пресечена деятельность международных террористических организаций и не так редки террористические акты. В общемировом масштабе ярчайшим примером связи терроризма и наркобизнеса выступает Афганистан — безусловный печальный лидер как по производству героина, так и по террористической активности. По утверждению исследователей, еще в 1990-е годы важную роль в расширении производства афганского героина играли связи движения «Талибан» с представителями сети Усамы бен Ладена «Глобальный джихад Салафи», и прежде всего с Аль-Каидой. «Наличие контактов с преступными, террористическими и сепаратистскими группировками во всех развитых странах мира позволило Аль-Каиде стать тем мостом, который соединил географически разобщенные районы производства героина и его потребления. Логика построения международной террористической сети оказалась очень схожа со схемой международного опийного наркобизнеса. Точно так же, как Усама бен Ладен и Айман аз-Завахири объединили разрозненные организации исламистских экстремистов и террористов, они выстроили единую систему по выращиванию опийного мака (опиумного мака), сбору и экстрагированию опия-сырца, его переработке в героин и реализации готовой продукции на удаленных рынках Европы, Азии и Америки, а также финансовую и транспортную инфраструктуры, обеспечивающие бесперебойную работу всей сети»[764].

По мнению российских ученых, именно сверхприбыли, получаемые от операций с наркотическими средствами и психотропными веществами, выступают основной точкой соприкосновения терроризма и наркобизнеса. В отдельных случаях эти деньги служат едва ли не главным источником финансовой поддержки террористических организаций. И подобная ситуация наблюдается во всем мире. Даже террористические организации, придерживающиеся промарксистских идей, не гнушаются сами участвовать в криминале, в том числе в сделках, связанных с наркотиками. Повстанцы различного толка, использующие террористические методы, могут рассматривать производство и торговлю наркотиками в качестве обильного источника доходов[765].

Помимо финансового фактора, который, безусловно, стал определяющим в сращивании глобальной террористической сети и международной наркоторговли, важную роль, по оценкам исследователей, сыграл и идеологический аспект. Героин превратился в средство политического воздействия на кафиров (неверных) — так вооруженный террор был объединен с наркотеррором. Усама бен Ладен приобщил афганских крестьян и мелких торговцев опием к международному наркобизнесу с его колоссальным мировым рынком сбыта и сверхдоходами. Известный пакистанский общественный деятель Ахмад Рашид вспоминал, как в ходе переговоров с военным руководством «Талибана» в Кандагаре в 1998 г. ему было прямо заявлено, что выращивание опиумного мака и производство героина допустимо, так как он потребляется кафирами, а не единоверцами-мусульманами[766]. И хотя наркоторговля по законам шариата считается грехом, талибы оправдывают этот промысел волей Аллаха: «Белая смерть ниспослана Всевышним на гибель неверным». Мулла Омар благословил «героиновый джихад», отлично понимая, сколько вреда это причинит кафирам[767]. Подобная подрывная тактика оказывается весьма эффективной: как отмечено в докладе экспертов ООН, от наркотиков в России умирает больше людей, чем погибло советских солдат во время вторжения и последовавшей за ним многолетней военной кампании в Афганистане[768].

В докладе ФБР, опубликованном по итогам расследования взрывов перед американскими посольствами в Найроби (Кения) и Дар-эс-Саламе (Танзания) 7 августа 1998 г., недвусмысленно указано, что Усама бен Ладен сделал ставку на массовое производство героина как на средство, позволяющее, с одной стороны, финансировать террористическую деятельность, а с другой — разрушать западное общество изнутри. В свою очередь, главный аналитик по международному терроризму и наркотикам при Исследовательской службе Конгресса США Р. Перл, выступавший с докладом по этой теме на слушаниях в Сенате, указал, что террористические организации не способны выживать без доходов от наркоторговли. Потребность террористов в таких доходах он отнес к особой форме «наркозависимости»[769].

Разумеется, наркобизнес теснейшим образом связан с легализацией денежных средств. Уместно вспомнить слова одного из наиболее видных борцов с сицилийской мафией Д. Фальконе: «Наркотрафик неотделим от отмывания денег. Немыслимо, чтобы доходы от торговли наркотиками поступали к тем, кому они предназначены, легальными путями. Потому избираются тайные. Мотивов три: нелегальный характер дела; возможные ограничения при вывозе капиталов; естественная осторожность отправителей и получателей. Поскольку финансовые маневры, необходимые для отмывания “грязных” денег, не могут полностью проводиться заинтересованными организациями — для этого им не хватает необходимых практических знаний, — дело поручается специалистам в области международных финансов, так называемым белым воротничкам, которые, поступив на службу к организованной преступности, переводят капиталы незаконного происхождения в страны более гостеприимные, хорошо известные как “налоговый рай”. Всегда трудно различить следы операций такого рода. Чтобы с отмыванием — а оно состоит в отделении богатства от его нелегальных источников — эффективно бороться, потребовались бы согласование законодательств заинтересованных государств и их серьезное сотрудничество»[770].

4. Четвертый приоритет современной антинаркотической политики — это более эффективное пресечение контрабанды наркотиков, особенно из стран Центрально-Азиатского региона. Данные статистики, а также специально проведенные исследования показывают, что значительная доля потребляемых в России наркотиков имеет иностранное происхождение и попадает в страну контрабандным путем.

Как справедливо отмечают специалисты, в последние годы Российская Федерация стала объектом экспансии со стороны международного наркобизнеса, в связи с чем отмечен значительный рост поступления наркотиков на российский подпольный рынок контрабандным путем. Все более активно проявляют себя в контрабанде организованные, хорошо законспирированные преступные группы с международными связями, ведущую роль в которых играют выходцы из Афганистана, Таджикистана, Азербайджана, Нигерии и ряда других стран. При этом в заявлениях официальных лиц, опубликованных экспертных оценках структуры и динамики нелегального рынка наркотиков отмечается, что на границах задерживается не более 10 % поступающих в страну наркотических средств и психотропных веществ. В частности, по данным экспертов ООН, российские правоохранительные органы задерживают только 4 % от объема ввозимого в страну афганского героина (для сравнения: в Иране правоохранительные органы перехватывают 20 % объема поставок афганского героина, в Китае — 18 %, в Пакистане — 17 %)[771]. Сказанное позволяет отечественным ученым сделать малоутешительный вывод: на сегодняшний день в России правоприменительная практика борьбы с незаконным оборотом наркотиков (в частности, с их контрабандой) пока не удовлетворяет тем требованиям, которые предъявляются к ней состоянием и динамикой наркопреступности[772].

По свидетельству Л. Ф. Рогатых, Э. Г. Стрельченко и С. Б. Топорова, в России наблюдается интенсивная структурная перестройка нелегального наркорынка в сторону вытеснения традиционных наркотиков растительного происхождения (каннабисной группы и маковой соломы) более сильными по воздействию на организм человека и более дорогостоящими высококонцентрированными препаратами, особенно героином. Значительное распространение получают стимуляторы амфетаминового ряда. Ученые обращают внимание на то, что удобное для транзита наркотических средств расположение нашей страны, емкий рынок сбыта наркотиков и ряд других причин способствуют лавинообразному росту контрабанды наркотических средств и психотропных веществ. При контрабанде наркотиков преступники тщательно прорабатывают многочисленные маршруты с одновременным использованием различных видов транспорта. Курьеры, перевозящие наркотики, зачастую избегают следовать прямыми рейсами, используя более дорогие, но менее опасные, по их мнению, транзитные пути[773].

Как мы уже отмечали, героин в основном поступает в Россию из государств Центрально-Азиатского региона, прежде всего из Афганистана, через территории Таджикистана, Узбекистана, Киргизии, Туркмении и Казахстана. Отсутствие надлежаще обустроенных границ на этом направлении и увеличившийся спрос на героин в России побуждают многих беднейших жителей Центральной Азии к участию в торговле наркотиками. Необходимо учитывать, что производство наркотиков опийной группы составляет основу экономики современного Афганистана и является единственной конкурентоспособной статьей экспорта этой страны. По разным оценкам, от 1,5 до 2 млн афганцев заняты выращиванием опийного мака, экстрагированием опия, транспортировкой, переработкой и доставкой героина[774]. В непосредственной близости от границ России складированы колоссальные запасы опиатов, составляющие не менее 1 трлн разовых доз[775], а вес ежегодно поступающего в нашу страну из Афганистана чистого героина оценивается в 18 т[776].

Основными странами — поставщиками кокаина являются Аргентина, Боливия, Венесуэла, Колумбия, Панама, Перу, Чили и Эквадор. Из них кокаин морским путем попадает в Россию и другие европейские государства, чаще всего в Испанию и Португалию. Для транзита кокаина международная наркомафия активно использует территории и других государств. Наркотики каннабисной группы поступают на нелегальный рынок России из Казахстана, Узбекистана. Основными каналами поставки в нашу страну растительных наркотических средств, получаемых из мака, традиционно остаются Украина, Беларусь, Молдова. Значителен поток самых разных наркотиков, ввозимых в Россию из Грузии и Азербайджана.

Синтетические наркотические средства регулярно ввозятся в Россию из Нидерландов и стран Прибалтики. Если учесть, что Калининградская область, которая непосредственно граничит с Польшей, по неофициальным данным, занимает лидирующую позицию по наркотрафику, то можно заключить, что основная часть наркотиков из Европы поступает как раз через калининградский участок границы России. При этом на российском наркорынке отмечается появление синтетических наркотиков не только европейского производства, но и китайского происхождения — намного более губительных для наркоманов, однако пользующихся в их среде популярностью ввиду невысокой цены[777].

В подобных условиях очевидна необходимость принятия дополнительных — и самых серьезных — мер, направленных на пресечение контрабанды наркотических средств. Эти комплексные меры должны включать в себя как минимум: 1) дальнейшее обустройство государственной границы РФ; 2) улучшение технической оснащенности пограничных и таможенных органов; 3) усиление агентурной работы по выявлению каналов нелегальных поставок в Россию наркотиков; 4) пресечение коррупции в рядах работников правоохранительных органов; 5) укрепление международного сотрудничества для обмена информацией и совместной борьбы с наркомафией.

Самое пристальное внимание необходимо уделить, в частности, расширению международного сотрудничества в целях пресечения поставок в Россию афганского героина. Ведь не секрет, что со времени ввода контингента НАТО в Афганистан производство наркотиков там многократно увеличилось. Этот скачок стал следствием возобновления в этой стране крупномасштабного выращивания и переработки опийного мака; нелегальные посевы теперь имеются во всех афганских провинциях.

По данным И. И. Хохлова, именно после начала «контртеррористической операции» на территории Афганистана в октябре 2001 г. и последовавшего за ней падения режима талибов в этой стране начался рекордный рост производства опиума (опия-сырца — наркотического сырья для производства героина). Уже в 2002 г. рост производства опия-сырца, а следовательно, и героина, составил 1400 %; так был достигнут объем середины 1990-х годов, когда на территории Афганистана находилось около 70 % мировых посевов опийного мака. В 2001 г. (последний год правления движения «Талибан» в Афганистане) было собрано 185 т опия-сырца, в 2002 г. — уже 1900–2700 т, в 2003 г. — более 7000 т (87 % мирового потребления и почти 100 % потребления в Европе), в 2004 г. — 12 тыс. т, в 2005 г. — более 15 тыс. т. Можно констатировать, что за годы, прошедшие с начала «контртеррористической операции» в Афганистане, наркодельцы создали полноценную производственную, кредитно-финансовую и банковскую инфраструктуру, которой могли бы позавидовать лидеры мирового бизнеса. Была отлажена схема сбора урожая опийного мака и опия-сырца, его централизованной доставки на пункты складирования, переработки в морфий и героин, а также дальнейшей отправки по накатанным маршрутам в страны-потребители. Сегодня афганские производители стараются с максимальной эффективностью использовать ситуацию, сложившуюся после падения режима талибов, для возвращения на временно потерянные рынки в странах Юго-Восточной и Центральной Азии, Восточной и Западной Европы, где суммарное число потребителей превышает 20 млн чел., что составляет около 2/3 от мирового числа опийных наркоманов (наркозависимых, употребляющих опиум, морфий и героин)[778].

При этом, как замечает И. И. Хохлов, складывается впечатление, что мировое сообщество в лице США и Великобритании не заинтересовано в решении данной проблемы. Посевы опиумного мака легко заметны на спутниковых фотографиях и аэрофотоснимках и занимают гигантские площади; расположение нарколабораторий хорошо известно; известны и крупные государственные и частные химические предприятия в Пакистане, поставляющие прекурсоры (компоненты для производства героина); огромные объемы производства обслуживаются значительными транспортными потоками, которые не могут оставаться незамеченными в Афганистане с его слабой дорожной сетью. Российские спецслужбы не раз предоставляли своим американским коллегам и новым афганским властям разведданные о нарколабораториях, крупных складах наркотиков, основных маршрутах движения караванов с опием и героином. Однако адекватных мер со стороны руководства США, Великобритании и Афганистана принято не было. Складывается впечатление, что США не хотят дестабилизировать афганское правительство, лишая единственного источника доходов полевых командиров, которым принадлежит реальная власть в провинциях Афганистана. Однако эти же доходы продолжают оседать на счетах международной террористической сети, которая даже после разгрома движения «Талибан» продолжает контролировать основные маршруты доставки опия-сырца и героина. По оценке И. И. Хохлова, геополитические выгоды от сложившейся ситуации, видимо, столь высоки, что даже наблюдающийся в последние годы рост опийной наркомании в самих США (впервые с начала 1980-х годов) не заставил американское руководство пойти на сколько-нибудь заметные меры. Не может не вызывать недоумение политика двойных стандартов: в то время как производство героина, угрожающее безопасности европейских и азиатских стран, выросло за последние годы более чем в 80 раз, борьба с производством кокаина и крэка (основными наркотиками на территории США) ведется все более жесткими методами[779].

В подобных условиях нашей стране необходимо шире использовать имеющиеся международные инструменты, чтобы обратить внимание всего мирового сообщества на проблему афганского наркопроизводства и наркотрафика. Не случайно исследователи высказали предложение добиваться от ООН повышения статуса проблемы афганского наркопроизводства до уровня угрозы международному миру и безопасности[780]. Не следует забывать и о развитии двустороннего сотрудничества с другими государствами, в частности с США.

5. Наконец, пятой составляющей антинаркотической политики Российской Федерации должно стать целенаправленное и мощное идеологическое воздействие, заключающееся прежде всего в пропаганде здорового образа жизни и разъяснении вреда потребления наркотиков. Немедицинское употребление наркотиков — это безусловное зло, противостоять которому должно все общество. Между тем, как мы уже отмечали выше, возрастная планка наркопотребления постоянно снижается, а средний возраст россиян, впервые попробовавших наркотики, вплотную приблизился к отметке 13–14 лет.

В современной России наркотики, к сожалению, уже стали элементом досуговых (клубы, дискотеки) или культурологических (альтернативная литература, различные музыкальные направления) молодежных систем[781]. Российский черный рынок, как отмечают исследователи, социально вполне подготовлен отечественной и международной наркомафией для встречи с набирающим силу потоком наркотиков. «Уже внедрена в сознание молодежи идеология моды на галлюциногены типа ЛСД и стимуляторы наподобие “экстази”, телевизионно оправдан светский шик приема кокаина и героина, “нестрашность” курения марихуаны, созданы другие необходимые информационные условия формирования наркотического мировоззрения у населения страны»[782].

С учетом стремительного омоложения среднестатистического российского потребителя наркотиков, особые меры должны быть направлены на воспитание детей, на предупреждение юношеской наркомании. Нужно объяснять детям, что наркотики не оставляют людям права на ошибку и однажды принятое решение «только один раз попробовать» может стать роковым и смертельно опасным. Безусловно, следует больше задействовать ресурсы СМИ для разъяснения опасности немедицинского употребления наркотиков. Позитивную роль в этом сегодня играют специальные интернет-проекты, например информационно-публицистический сайт «Нет наркотикам» (http://www.narkotiki.ru).

Специалисты не зря подчеркивают: очень важно осознавать, что наркомания — скорее заболевание общества, чем личности, и причиной заражения, осложнения или активации заболевания может стать каждое не вовремя сказанное слово. Поэтому большинство исследователей проблемы склоняются к мнению, что при всей важности законодательных и правоприменительных мер гораздо действеннее (хотя и намного труднее) обеспечить в обществе социальные условия, не способствующие злоупотреблению наркотиками[783].

В завершение еще раз подчеркнем, что главной целью современной антинаркотической политики Российской Федерации должно стать формирование в обществе крайне негативного отношения к употреблению наркотиков (но не к самим несчастным людям, заболевшим наркоманией). Это должно сопровождаться непримиримой борьбой с масштабным наркобизнесом, а не с рядовыми потребителями наркотиков.

§ 4. Терроризм

Третьим источником опасности для современного российского общества, безусловно, выступает терроризм. За этим термином скрывается политика, основанная на систематическом применении террора. Именно запугивание, деморализация противостоящей стороны считается центральной, стержневой особенностью насильственного воздействия, называемого терроризмом. Об этой особенности свидетельствует и этимология данного понятия, происходящего от слова «террор» (от лат. terror — «страх», «ужас»).

Слово «терроризм», к сожалению, уже давно и прочно вошло в лексикон россиян. Наша страна за минувшую четверть века многократно подвергалась массированным атакам террористов. По-прежнему свежи в памяти взрывы жилых домов в Москве и Волгодонске, захват и расстрел детей в Беслане, массированная вооруженная атака на Нальчик, кровавые рейды боевиков Басаева и Радуева по стране, самоподрывы террористов-смертников в аэропорту Домодедово, в Петербургском метрополитене и многие другие теракты. Появились и новые вызовы со стороны международного терроризма: активная вербовка россиян в международные террористические организации (далее — МТО), в том числе для ведения боевых действий за границей для создания преступного псевдогосударства, подготовка террористических атак внутри нашей страны, пропаганда терроризма, его финансирование и т. п. Поэтому проблема террористической угрозы и в настоящий момент остается для российской власти не до конца решенной и крайне острой.

Президент России В. В. Путин, выступая с очередным ежегодным посланием парламенту, заявил: «Россия уже давно на переднем рубеже борьбы с террором. Это борьба за свободу, правду и справедливость. За жизнь людей и будущее всей цивилизации. Мы знаем, что такое агрессия международного терроризма. Россия столкнулась с ней в середине 90-х годов, и наша страна, ее граждане испытали жестокие террористические атаки. <…> Потребовалось почти десять лет, чтобы переломить хребет бандитам. Мы практически выдавили террористов из России, но до сих пор ведем непримиримую борьбу с остатками бандподполья. Но это зло до сих пор дает о себе знать. <…> Невозможно победить международный терроризм силами только одной страны, особенно в условиях, когда границы в мире фактически открыты, а мир переживает еще и новое переселение народов, когда террористы получают постоянную финансовую подпитку. Угроза терроризма нарастает. <…> Особая опасность для нас исходит от боевиков, которые сконцентрировались в Сирии. Среди них немало выходцев из России, из стран СНГ. Они получают деньги, оружие, накапливают силы. И если окрепнут, победят там, то неизбежно окажутся у нас, чтобы сеять страх и ненависть, взрывать, убивать, мучить людей. И мы обязаны встретить их и уничтожить на дальних подступах. <…> Нужно отбросить все споры и расхождения, создать один мощный кулак, единый антитеррористический фронт, который будет действовать на основе международного права и под эгидой Организации Объединенных Наций»[784].

В другом своем выступлении российский президент В. В. Путин особо подчеркнул, что бескомпромиссная борьба с терроризмом остается безусловным приоритетом российской политики. По его словам, именно такие принципиальные подходы лежат в основе действий России по урегулированию острых региональных конфликтов, в том числе в Сирии, где по террористам нанесен сокрушительный удар[785].

В свою очередь, председатель Национального антитеррористического комитета, директор ФСБ России А. В. Бортников, выступая в ноябре 2018 г. на XVII Совещании руководителей специальных служб, органов безопасности и правоохранительных органов иностранных государств — партнеров ФСБ России, заметил: «На протяжении последних десятилетий в Российской Федерации достигнуты положительные результаты в сфере противодействия терроризму и экстремизму. Мы готовы делиться накопленным опытом ради достижения общей цели. Приветствуем и высоко ценим помощь наших зарубежных партнеров. Во взаимодействии с иностранными коллегами за 2018 г. в 24 регионах нашей страны выявлены 70 ячеек международных террористических организаций, из них 38 ячеек ИГИЛ, занимавшихся вербовкой и переправкой молодых людей из России и стран СНГ в лагеря подготовки боевиков. Задержаны 777 активных участников и пособников МТО, включая 36 главарей»[786].

За счет предпринимаемых российским государством усилий по своевременному выявлению и пресечению террористической деятельности удалось добиться существенного прогресса в решении этого вопроса. Так, по данным секретаря Совета Безопасности РФ Н. П. Патрушева, в 2018 г. в нашей стране совершено девять преступлений террористической направленности и один теракт. Отмеченное снижение террористической угрозы Н. П. Патрушев связал с четкой работой спецслужб и правоохранительных органов; по его словам, за указанный год в России было предотвращено 36 преступлений террористической направленности, в том числе 20 терактов[787]. Всего же в России в 2018 г. зарегистрировано 1679 преступлений террористического характера и 1265 преступлений экстремистской направленности[788].

Количество ежегодно предотвращаемых в России терактов свидетельствует и о том, что наша страна по-прежнему находится в зоне повышенного интереса со стороны международных террористических организаций. Естественно, что в подобных условиях руководители государства вынуждены постоянно уделять максимум внимания борьбе с террористической угрозой, искать пути выхода из опасной ситуации. Полагаем, что дальнейшая работа российской власти должна охватывать в первую очередь следующие основные направления:

• более глубокое осмысление феномена терроризма, его причин, а не только констатация неблагоприятных последствий;

• улучшение социально-экономических условий жизни людей и правовое воспитание, позитивное идеологическое воздействие, особенно по отношению к молодежи;

• совершенствование законодательной базы;

• повышение эффективности работы правоохранительных органов по борьбе с терроризмом, а также борьбе с коррупцией и наркобизнесом, поиск и пресечение потоков денежных средств, оружия, боеприпасов, подпитывающих террористические организации;

• укрепление и расширение международного сотрудничества в борьбе с терроризмом.

Что же представляет собой современный терроризм, каковы его характерные черты? Ведь для борьбы с этим опасным социальным явлением следует владеть его гносеологией, знать движущие силы, субъектов, объекты, цели, методы и т. п. Приходится констатировать, что общепринятого юридического определения понятия «терроризм» в мире не существует. Между тем, «если не определен содержательный отличительный признак терроризма от иных социально-негативных явлений, с высокой степенью неопределенности описываются и конкретные преступления, характеризуемые в правовых актах как преступления террористического характера»[789].

В российском праве под терроризмом понимаются идеология насилия и практика воздействия на принятие решений органами государственной власти, органами местного самоуправления или международными организациями, связанные с устрашением населения и/или иными формами противоправных насильственных действий (ст. 3 Федерального закона от 6 марта 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействии терроризму»). Как криминальное явление терроризм объективирует себя через противоправные, уголовно наказуемые деяния, выражающиеся в совершении взрывов, поджогов или иных действий, устрашающих население и создающих опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба либо наступления иных тяжких последствий, если эти действия совершены в целях дестабилизации деятельности органов власти или международных организаций либо воздействия на принятие ими решений, а также в угрозе совершения указанных действий в целях воздействия на принятие решений органами власти или международными организациями (ст. 205 УК РФ).

За рубежом можно встретить множество других определений терроризма. В праве США, например, этим термином обозначается предумышленное, политически мотивированное насилие, совершаемое против мирного населения или объектов субнациональными группами или подпольно действующими агентами (титул 22, часть 38, раздел 2656 F(d)(2) Свода законов США).

В научном мире и среди сотрудников правоохранительных органов также не сложилось однозначного представления о феномене терроризма. Существуют десятки его определений. Одни толкуют этот термин расширительно, размывая его до понятий «политический экстремизм», «радикализм» или даже до всего спектра насильственных действий, ущемляющих права и свободы граждан; в других случаях наблюдается обратная тенденция — под терроризмом понимают вполне конкретные противоправные действия, которые в законодательствах различных стран описываются диспозициями отдельных статей уголовного кодекса.

По обоснованному наблюдению В. В. Лунеева, обыденное и юридическое понимание терроризма как социально-политического явления и общественно опасного деяния с течением времени изменялось и расширялось, однако основная суть его оставалась практически неизменной: это наведение страха и ужаса на власть и население путем совершения жестокого насилия и угроз насилием с целью запугивания, устрашения, подавления властей, политических противников и конкурентов и навязывания им своей линии поведения. При всем многообразии определений терроризма все они, как правило, имеют два основных признака собственно террористических действий: насилие и его необходимое следствие — устрашение. В то же время терроризм в широком понимании многолик. Он вбирает в себя самые разные формы террористической деятельности: от политической, идеологической, националистической, сепаратистской, религиозной и даже так называемой партизанской борьбы до разовых кровавых партизанских акций; от вынужденной борьбы против угнетения, за собственное выживание до зверского уничтожения ни в чем не повинных людей в узкокорыстных и политических интересах. Именно поэтому, полагает ученый, общемировое юридическое и политическое понимание терроризма до сих пор не выработано[790].

Как свидетельствует С. А. Солодовников, дать всеобъемлющее (или абсолютно точное) определение терроризма настолько трудно, что приходится ограничиваться простым его описанием. Чаще всего именно так поступают специалисты, когда ведут речь не о юридических формулировках, а о терроризме как явлении. Его изучают представители многих наук (социологии и психологии, уголовного права и криминологии, других отраслей знания), но обычно, когда проблема рассматривается в целом, выделяется социологическое направление. Однако поскольку терроризм изучается прежде всего в целях борьбы с ним, специалисты неизбежно обращаются к решению законодательных проблем, уголовно-правовым и криминологическим исследованиям, ко многим другим видам научного анализа[791].

Многообразие подходов объясняется спецификой регионов, национальными и историческими традициями, уровнем демократии, степенью стабильности политической ситуации в той или иной стране, особенностями юридических школ. Нельзя сбрасывать со счетов и следующее соображение, высказанное В. В. Лунеевым: основной трудностью для международного сообщества при выработке однозначного толкования терроризма было прямое или косвенное признание справедливости борьбы народов за свое освобождение (независимость, суверенитет) при наличии противоречивых международно-правовых принципов (право наций на самоопределение, с одной стороны, и нерушимость существующих границ — с другой). Не способствовало выработке единого понимания и использование разными странами двойных стандартов при оценке действий тех или иных национальных, религиозных, политических и социальных групп населения. Руководство отдельных стран в угоду своим политическим или экономическим притязаниям и выгодам при оценке действий террористических образований, использующих крайнее насилие для достижения политических, сепаратистских, националистических и религиозных целей, признает их либо борьбой за свободу, либо терроризмом[792]. Примеры обоснованности высказанных суждений можно без труда найти в недалеком прошлом: достаточно вспомнить «беспристрастные» оценки, дававшиеся западными СМИ кровавым событиям в Чечне, Косово (где убийцы мирных людей именовались «повстанцами» и «борцами за независимость») и в Южной Осетии (где, напротив, люди, защищавшие свои семьи от поголовного уничтожения, назывались «террористами»).

И все же различные толкования понятия «терроризм» позволяют выделить его общие признаки, компоненты, комплекс которых, на наш взгляд, способен дать достаточно объективное представление о социально-политическом феномене терроризма:

• терроризм предполагает достижение определенной политической цели;

• в отношении противостоящей стороны применяется насилие в той или иной форме либо угроза использования такового;

• угроза насилия или само насилие сопровождается устрашением, направленным на частичную или полную деморализацию объекта воздействия;

• объект террористического воздействия является двойственным:

— непосредственный объект, которым могут быть материальные объекты, некоторые категории граждан, определяемые по политическому, социальному, национальному, религиозному или иному принципу, либо заранее конкретно не определенные случайные люди;

— конечный (стратегический) объект, которым является конституционный строй либо один из его элементов (территориальная целостность, порядок управления, экономическая мощь и т. д.).

Криминологи отмечают устрашающую тенденцию развития мирового терроризма к увеличению тяжести наступивших последствий и числа человеческих жертв. В среднем темпы прироста человеческих жертв на порядок опережают темпы прироста числа самих террористических актов. Тенденция, как констатирует В. В. Лунеев, такова: от убийства отдельных ненавистных террористам (и в чем-то, по их мнению, виновных перед ними) лиц — к уничтожению тысяч и десятков тысяч ни в чем не повинных людей, не говоря уже о колоссальных материальных разрушениях. Особое (долгосрочное) последствие терроризма — рост жестокости в обществе[793].

Качественное изменение терроризма отметил Е. П. Ильин, подчеркнув, что из индивидуального (например, терроризма эсеров в последний период существования Российской империи) терроризм трансформировался в массовый: главным объектом террора стала не только властная элита, но и все общество, а основными средствами устрашения — убийства не конкретных людей, а неопределенного, как можно более широкого круга лиц. Главная задача современных террористов — осуществление масштабных разрушений, сопровождающихся возможно большим количеством человеческих жертв, с тем чтобы достичь максимального резонанса в СМИ, спровоцировать напряженность в обществе и тем самым оказать давление на действия и политику государств. Происходит постоянное развитие форм и методов осуществления террористической деятельности, установление связей и обмен опытом между террористическими группировками[794].

Террористические организации создают единые руководящие органы, систему управления, планирующие подразделения. Для создания большего психологического эффекта и общественного резонанса налажено информационно-пропагандистское обеспечение. Ведется работа по отбору и подготовке сторонников, активных функционеров и боевиков для их дальнейшего целенаправленного использования.

Одна из очевидных причин сохранения высокого уровня террористической угрозы находится в социально-экономической плоскости. Разумеется, в условиях безработицы и социальной неустроенности, неверия в завтрашний день, отсутствия у значительной части населения ясных перспектив и стимулов для развития главарям террористических организаций гораздо проще набирать новых бездумных рекрутов, готовых совершать диверсии и убийства.

Для Северного Кавказа выделяются значительные объемы бюджетных средств, однако эффективность их расходования оставляет желать лучшего, а часть выделенных средств просто разворовывается. Все это происходит в то время, когда безработица и, как следствие, массовая бедность достигли на Кавказе чрезвычайных масштабов. Сегодня для успешного решения проблем региона необходимо развивать предпринимательство, активизировать инвестиционную деятельность. Масштабные проекты могут быть реализованы в сфере энергетики и строительства, развития туризма и санаторно-курортной сети, сельского хозяйства и малого бизнеса.

Наряду с улучшением социально-экономических условий жизни населения необходимо заботиться о правовом воспитании граждан. Терроризм начинается не с подпольных лагерей по обучению шахидов, а с беспорядка в головах и ловкого враждебного манипулирования общественным сознанием. Северный Кавказ — это регион, в котором исторически проживают люди многих национальностей, а значит, здесь особенно важна планомерная работа в семье и школе, на местном и региональном уровнях по формированию добрых межнациональных отношений и зрелого гражданского общества.

При рассмотрении проблем, препятствующих предупреждению и пресечению терроризма в России, нельзя обойти молчанием и факт утраты государством и обществом эффективного в прошлом института профилактики преступлений, в том числе политически мотивированных. Между тем такой профилактике нужно уделять гораздо большее внимание, поскольку всегда лучше предотвратить преступление, чем пытаться ликвидировать его последствия. Организация широкого фронта борьбы с любыми допреступными проявлениями, имеющими потенциальную перспективу перерастания в противоправные, разоблачение и компрометация перед широкой общественностью самой идеологии терроризма, выявление и локализация опасных криминогенных тенденций на самом раннем этапе формирования преступного умысла и криминальной целеустановки — вот сущность профилактики политически мотивированного насилия, которая может и должна стать важным рычагом предупреждения терроризма в нашем обществе.

В этом контексте большое значение приобретает выявление в дальнем и ближнем зарубежье очагов терроризма, угрожающих интересам России, ее национальной безопасности, территориальной целостности. Особую угрозу представляют экстремистские и террористические организации, прикрывающие свою деятельность лозунгами ислама и пытающиеся добиться своих целей далеко за пределами условных географических границ мусульманского мира путем развертывания подрывной работы, в том числе вооруженной борьбы, на территории России и близлежащих стран.

Говоря о противодействии террористической угрозе, нельзя не отметить необходимость дальнейшего совершенствования нормативно-правовой базы, регламентирующей такое противодействие. Это, кстати, понимают не только в России, но и в других странах. Не случайно еще 3 мая 2005 г. Комитет министров Совета Европы принял важнейшие конвенции в области борьбы с терроризмом.

Первая из них, Конвенция Совета Европы о предупреждении терроризма[795], принята с целью повышения эффективности международно-правовых инструментов в области борьбы с терроризмом. Для достижения этой цели используются два пути: 1) квалификация в качестве уголовно наказуемого деяния некоторых действий, способных привести к преступлениям террористического характера, таких как публичное подстрекательство к терроризму, наем террористов и обучение терроризму; 2) укрепление сотрудничества в области предупреждения терроризма как на национальном, так и на международном уровнях. Кроме того, Конвенция содержит положения о защите и компенсациях для жертв террористических актов.

Второй документ — Конвенция об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности и о финансировании терроризма[796]. Разработчики Конвенции приняли во внимание то, что терроризм может финансироваться не только путем отмывания денег, но и из доходов от законных видов деятельности. Конвенция охватывает как вопросы профилактики и борьбы с отмыванием денег, так и проблемы противодействия финансированию терроризма.

Подчеркнем, что в области международно-правового регулирования противодействия терроризму следует ориентироваться на преодоление так называемых двойных стандартов при квалификации деяний и уголовном преследовании террористов, на формирование единого понятийного аппарата и принятие единых правовых механизмов обмена информацией и выдачи преступников[797].

Немало серьезных шагов по становлению современного антитеррористического законодательства в Российской Федерации уже сделано. Одним из таких шагов стало принятие в 2006 г. упомянутого выше Федерального закона «О противодействии терроризму», заменившего прежний нормативно-правовой акт о борьбе с терроризмом (Федеральный закон от 25 июля 1998 г. № 130-ФЗ «О борьбе с терроризмом»). Новым Законом уточнены основные понятия, используемые для регламентации борьбы с терроризмом, установлены принципы такой борьбы, правовые и организационные основы профилактики терроризма, ликвидации последствий терактов, а также разрешены вопросы применения Вооруженных Сил РФ в борьбе с терроризмом. Заслуженное внимание уделено правовому режиму контртеррористической операции, условиям ее проведения, определению привлекаемых для этого сил и средств (ст. 11–12, 15 Закона). В частности, предусмотрено введение ряда ограничений для граждан, находящихся в зоне проведения контртеррористической операции: усиливается паспортный контроль, вводится ограничение передвижения граждан и транспорта, устанавливается усиленный контроль на жизненно важных объектах.

Другой важный шаг по совершенствованию российской законодательной базы заключается во внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс РФ. Так, еще в 2002 г. УК был дополнен ст. 205^1, предусматривавшей уголовную ответственность за вовлечение лица в совершение преступлений террористического характера или иное содействие их совершению (Федеральный закон от 24 июля 2002 г. № 103-ФЗ). В дальнейшем законодатель внес целый ряд важных изменений как в эту статью, так и в некоторые другие статьи УК, уточнив используемые в них термины и предусмотрев ответственность за новые общественно опасные деяния (см., напр., Федеральный закон от 27 июля 2006 г. № 153-ФЗ). Например, появившаяся в Кодексе ст. 205^2 предусматривает уголовную ответственность за публичные призывы к осуществлению террористической деятельности, публичное оправдание терроризма или пропаганду терроризма.

Серьезные изменения в недалеком прошлом коснулись также уголовно-процессуального законодательства. Напомним, что Уголовно-процессуальный кодекс РФ первоначально допускал рассмотрение уголовных дел о терроризме судом присяжных. Однако затем в ст. 30 УПК были внесены изменения (Федеральный закон от 30 декабря 2008 г. № 321-ФЗ), согласно которым уголовные дела о преступлениях, предусмотренных ст. 205 (террористический акт), ст. 206 (захват заложника), ч. 4 ст. 211 (угон судна воздушного или водного транспорта либо железнодорожного подвижного состава, сопряженные с осуществлением террористической деятельности) и некоторыми другими, рассматриваются коллегией из трех судей федерального суда общей юрисдикции.

Отметим, что за проведение такой реформы ранее высказались некоторые ученые и политики. Так, еще в 2004 г. М. М. Зязиков, являвшийся на тот момент президентом Ингушетии, сетовал на то, что приходится сталкиваться с ситуациями, когда суд присяжных принимает решения не просто неверные, но поощряющие терроризм[798]. Аналогичную позицию занял А. П. Торшин, подчеркнувший: «В ряде республик Северного Кавказа очень сильны клановость и родственные связи, на присяжных оказывается давление»[799]. Настаивая на ограничении подсудности суда присяжных, сторонники таких мер нередко вспоминали оправдание присяжными заседателями чеченцев К. Дукузова и М. Вахаева, которым инкриминировалось убийство Пола Хлебникова, а также неоднократное оправдание капитана Э. Ульмана, обвинявшегося в расстреле мирных жителей. Не был забыт также случай с боевиком М. Шайбекхановым, который попал на скамью подсудимых по делу о теракте в Ингушетии и был оправдан судом присяжных в июне 2004 г., а спустя три месяца принял участие в захвате школы в Беслане.

Наряду с созданием современной нормативно-правовой базы, нельзя забывать и о повышении эффективности работы государственных органов по борьбе с терроризмом.

В различных научных работах криминологи ставят закономерный вопрос: в какой степени терроризм и эффективность борьбы с ним зависят от усилий правоохранительных органов? Сами же авторы обычно отвечают на этот вопрос так: конечно, от работы правоохранителей зависит не все, однако зависимость, безусловно, есть, и зависимость значительная. Здесь, как полагает С. А. Солодовников, все связано с силой закона и интенсивностью воздействия на терроризм. По наблюдению ученого, сущность силового воздействия как средства борьбы с терроризмом воплощена в деятельности правоохранительных органов, особенно таких ведомств, как ФСБ, МВД и Минобороны; активизация их деятельности увеличивает воздействие на терроризм, направленное на его ослабление. Развивая свою мысль, С. А. Солодовников констатирует: «Социальное назначение правоохранительных органов, действующих в присущих каждому из них формах, заключается именно в ослаблении террористических проявлений путем нейтрализации противостояния террористов. Однако, если говорить об отдельных направлениях работы этих органов, то в каждом конкретном случае речь должна идти об особенностях и специфике, различных функциях, пределах “вторжения” в сферу борьбы с терроризмом. Специфика в каждом конкретном случае вполне очевидна. Но в целом — это комплексное воздействие на терроризм, а успех такого воздействия зависит от умения правильно объединить усилия (взаимодействие), от получаемой и используемой информации (информационного взаимодействия) и т. д. Функции правоохранительных органов разнятся, но цели их деятельности в борьбе с терроризмом совпадают, что способствует деловому сотрудничеству. В итоге все цели и задачи этих органов сводятся к одному — постоянно, целенаправленно, интенсивно оказывать воздействие на терроризм»[800].

Важную роль в совершенствовании государственного управления в области противодействия терроризму сыграли Указ Президента РФ от 15 февраля 2006 г. № 116 «О мерах по противодействию терроризму» и последовавший за ним Указ Президента РФ от 26 декабря 2015 г. № 664 «О мерах по совершенствованию государственного управления в области противодействия терроризму». Этими Указами были утверждены соответствующие Положения о национальном антитеррористическом комитете и его состав по должностям. В результате в России появился Национальный антитеррористический комитет (далее — НАК), председателем которого по должности является директор ФСБ России. Одновременно для координации деятельности различных органов исполнительной власти и местного самоуправления по профилактике терроризма, а также по минимизации и ликвидации последствий его проявлений образованы антитеррористические комиссии (далее — АТК) в субъектах РФ. Кроме того, образованы Федеральный оперативный штаб и оперативные штабы в субъектах РФ.

Давая оценку работе НАК, специалисты отмечают: объединив представителей 17 государственных структур, министерств и ведомств (в их числе — ФСБ, ФСО, МВД, МЧС, Минтранс России), Комитет стал действительно коллективным инструментом противодействия терроризму. К числу важнейших результатов его работы следует отнести реальное повышение эффективности действий всех ветвей власти в сфере борьбы с терроризмом. Так, уже в 2007 г., т. е. на следующий год после создания НАК, в ходе проведения спецопераций по пресечению деятельности бандформирований на территории Северо-Кавказского региона было нейтрализовано свыше 120 бандитов, включая более десятка бандглаварей, задержано более 400 боевиков, предотвращено свыше 70 террористических актов. И хотя указанные позитивные сдвиги не следует объяснять только созданием и деятельностью НАК, существенный вклад в достижение этих показателей внесло, по оценке экспертов, безусловное улучшение координации и взаимодействия министерств и ведомств, руководители которых вошли в состав НАК, Федерального оперативного штаба, антитеррористических комиссий и оперативных штабов в субъектах РФ[801].

Однако очевидные успехи государственных структур в деле борьбы с терроризмом, наблюдавшиеся в течение последних лет, не должны создавать иллюзию того, что террористическая угроза в России устранена. Практически ежемесячно правоохранительные органы докладывают о предотвращении готовившегося теракта на территории нашей страны, а иногда, к сожалению, сделать это не удается.

Как справедливо отмечают криминологи, в борьбе с терроризмом должны участвовать не только государственные органы, но и все социальные институты, ведь не только терроризм противостоит обществу, но и общество противодействует терроризму. В этом смысле, подчеркивают исследователи, между каждым человеком и государством возникают отношения, когда государство защищает своего гражданина от проявлений терроризма, а гражданин оказывает содействие государству в борьбе с этим явлением. Обоюдные интересы государства и человека очевидны[802].

По данным НАК, на фоне сохранения и укрепления силовой составляющей борьбы с конкретными террористическими проявлениями особое значение приобрела проблема повышения эффективности противодействия идеологии терроризма. В связи с этим один из приоритетов деятельности антитеррористических комиссий — практическая реализация на региональном уровне комплексного плана информационного противодействия терроризму в Российской Федерации. Это предполагает качественно более высокий уровень информационно-методического обеспечения деятельности АТК, увеличение эффективности взаимодействия в этой сфере субъектов противодействия терроризму с институтами гражданского общества[803].

Следует напомнить, что существует Концепция противодействия терроризму в Российской Федерации, одобренная на заседании НАК 12 февраля 2008 г.[804] Она представляет собой систему официально признанных в России положений, направленных на обеспечение безопасности личности, общества и государства от угроз терроризма. По оценкам ученых, Концепция имеет принципиальное значение для понимания особенностей политики борьбы с терроризмом и одновременно вооружает практику новыми идеями, теоретически обоснованным, взвешенным подходом к управлению и принятию решений, непосредственно касающихся организации борьбы с терроризмом. Концепция нацелена на единство действий всех органов и организаций, призванных участвовать в обеспечении безопасности государства и общества, каждого человека от террористических угроз[805].

К условиям успеха современной антитеррористической стратегии, по мнению криминологов, должны быть отнесены: упреждающий характер действий; активность; соответствие задач, правомочий и ресурсного обеспечения; вариантность, наличие различных моделей антитеррористической деятельности в зависимости от решения задач по предупреждению, предотвращению и пресечению террористических актов, реагированию и смягчению их последствий; обеспечение единства действий в международном, межгосударственном и государственном масштабах, а также в аспекте объединения усилий ведомств на основе четкого размежевания компетенции органов федерального, регионального и местного уровней; дифференциация задач, форм и содержания антитеррористической деятельности в обычной, чрезвычайной обстановке, при проведении боевых действий[806].

Сегодня противодействие терроризму в России должно осуществляться по следующим направлениям:

• профилактика терроризма, которая складывается: из организации и осуществления на системной основе противодействия идеологии терроризма и экстремизма; совершенствования антитеррористической защищенности потенциальных объектов террористических устремлений; усиления контроля над соблюдением административных, правовых и иных режимов, способствующих противодействию терроризму;

• борьба с терроризмом (выявление, предупреждение, пресечение, раскрытие и расследование террористических актов и иных преступлений террористического характера); подчеркнем, что одним из главных условий повышения результативности борьбы с терроризмом является оперативное проникновение в террористические структуры, получение упреждающей информации об их планах по совершению террористических актов, об источниках и каналах финансирования, снабжения оружием, боеприпасами, иными средствами для осуществления террористической деятельности;

• минимизация и/или ликвидация последствий террористических актов; эта деятельность должна быть ориентирована: на недопущение (минимизацию) человеческих потерь на основе приоритета защиты человеческой жизни (за исключением жизни террористов) перед материальными и финансовыми ценностями; своевременное проведение аварийно-спасательных работ и оказание медицинской и иной помощи лицам, участвующим в пресечении террористического акта, а также лицам, пострадавшим от террористического акта, их последующую социальную и психологическую реабилитацию; восстановление поврежденных и разрушенных объектов; возмещение причиненного вреда лицам, пострадавшим от актов терроризма.

Авторы упомянутой Концепции отмечают, что факторы возникновения и распространения терроризма в Российской Федерации имеют глубокую историческую природу и кроются в наличии политических, экономических, социальных, межнациональных, конфессиональных противоречий и общественных конфликтов в различных сферах жизнедеятельности общества и государства, формируются под воздействием как внешних — глобальных, общих для всего мирового сообщества — террористических угроз, так и внутренних, специфических именно для России.

Р. А. Илющенко справедливо отмечает, что питательной средой для эскалации обстановки на Северном Кавказе (сказанное применимо и к другим российским регионам) сегодня является не только высокий уровень безработицы, но и достигшие небывалых размеров коррумпированность, казнокрадство и кумовство среди местных чиновников, сокрытие ими вопиющих фактов нарушения закона и игнорирование проблем беднейших слоев населения. Это свидетельствует о серьезных социально-нравственных проблемах в сложившейся на Северном Кавказе системе выстраивания отношений «власть — народ». Именно на данных недостатках в первую очередь и строят работу по вербовке в свои ряды молодого пополнения эмиссары ваххабизма, традиционно объявляя себя непримиримыми борцами за справедливость. Они упорно разыгрывают антироссийскую карту, ставя во главу угла бездуховность и продажность властей. В результате, констатирует Р. А. Илющенко, «наиболее радикально настроенные искатели “правды” и борцы за “справедливость” ищут и находят их в расколе (ваххабизме) и боевых братствах (джамаатах)»[807].

Сказанное вновь демонстрирует тесную взаимосвязь терроризма и коррупции, которая может выражаться не только в прямом пособничестве террористам со стороны коррумпированных чиновников, готовых за взятки недобросовестно исполнять свои служебные обязанности и покрывать террористов, но и в том, что в коррумпированном обществе эмиссарам террористического движения легче завербовать новых добровольцев из числа людей, недовольных существующей властью. А значит, для снижения террористической угрозы необходимые усилия правоохранительных органов должны быть направлены и на борьбу с коррупционными проявлениями.

Нельзя также забывать о борьбе с наркобизнесом, который, с одной стороны, выступает источником колоссальных доходов, направляемых затем на подготовку и совершение терактов, а с другой — позволяет идеологам ваххабизма в больших количествах находить новых бездумных рекрутов-наркоманов, не останавливающихся ни перед чем. По наблюдению криминологов, подавляющее большинство людей, совершающих сопряженные с убийством террористические преступления, — лица с определенными психическими расстройствами. Именно у террористов такого типа весьма заметна зависимость психических расстройств от злоупотребления наркотиками. Часто при этом преступные способности значительно развиваются, изменяются в своем направлении и начинают сосредоточиваться на совершении именно убийства[808].

Кроме того, необходимо пресекать потоки денежных средств, оружия, боеприпасов, подпитывающих террористические организации. Значительная часть этих потоков идет в нашу страну из-за рубежа.

Здесь мы затронули еще одно важнейшее направление деятельности, которому следует уделить самое пристальное внимание: дальнейшее укрепление и расширение международного сотрудничества в борьбе с терроризмом.

Российская Федерация ведет работу, направленную на подтверждение центральной, координирующей роли ООН в деле противодействия терроризму, неукоснительное выполнение всех резолюций Совета Безопасности ООН и положений универсальных конвенций в этой области, а также на эффективную реализацию принятой Генеральной ассамблеей ООН в 2006 г. Глобальной контртеррористической стратегии. Основные усилия России в рамках международного антитеррористического сотрудничества направлены:

• на закрепление в международном праве универсального определения понятия «терроризм»;

• выявление и заполнение пробелов в международном праве в части, касающейся регламентации деятельности по борьбе с терроризмом;

• продвижение российских инициатив в сфере противодействия терроризму, включая Глобальную инициативу по борьбе с актами ядерного терроризма и Стратегию партнерства государств и бизнеса в противодействии терроризму;

• обеспечение эффективной работы как многосторонних (в формате Содружества Независимых Государств (СНГ), Шанхайской организации сотрудничества (ШОС), Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) и других международных организаций), так и двусторонних механизмов взаимодействия с партнерами по антитеррористической коалиции;

• активное участие в подготовке и проведении международных антитеррористических мероприятий, в том числе по созданию международного антитеррористического пространства;

• осуществление практических мероприятий по перекрытию каналов финансирования террористических структур, пресечению незаконного оборота наркотиков, оружия и взрывчатых веществ, недопущению передвижения субъектов терроризма и наемников через государственные границы, противодействию распространению террористической пропаганды и идеологии, расширению содействия жертвам терроризма и т. д.[809]

Сегодня Россией уже подписано и ратифицировано более дюжины универсальных конвенций ООН в сфере противодействия терроризму. По свидетельству НАК, наша страна придает приоритетное значение универсализации участия государств в основных глобальных антитеррористических международно-правовых инструментах. В целях укрепления международного сотрудничества, при активном участии НАК, уже создан Международный банк данных по противодействию терроризму — единая межгосударственная информационная система обеспечения антитеррористической деятельности[810].

Оценивая проделанную работу в этом направлении, председатель НАК, директор ФСБ России А. В. Бортников особо отметил, что высокая степень опасности террористической угрозы в мире на современном этапе требует подчас мгновенной ответной реакции от спецслужб и правоохранительных органов всех стран. Важный элемент для налаживания эффективного взаимодействия — оперативный обмен информацией в отношении лиц и организаций, причастных к террористической и экстремистской деятельности; решению этой задачи во многом способствует работа по систематизации и использованию массива информации Международного банка данных по противодействию терроризму. По приведенным в выступлении председателя НАК данным, на начало 2019 г. к Банку подключены 41 зарубежная спецслужба из 34 государств Европы, Азии и Африки, а также 7 специализированных структур международных организаций, включая антитеррористические подразделения ООН, СНГ, Интерпола и ШОС. В Банке содержатся сведения о 104 террористических организациях, 40 тыс. лиц, более 14 тыс. анкет на иностранных боевиков-террористов, около 500 информационных сообщений о средствах террора, тактике деятельности боевиков, различные аналитические материалы, в том числе по проблемам противодействия идеологии терроризма. По мнению председателя НАК, подключение к ресурсам Банка как можно большего количества абонентов, активное наполнение его новыми сведениями и использование имеющихся информационных массивов позволят сообща создать единое антитеррористическое информационное пространство[811].

Основное внимание в налаживании антитеррористического сотрудничества в рамках региональных структур Россия, по заявлению Министерства иностранных дел, уделяет СНГ, ОДКБ, ШОС. В частности, Россия высоко ценит работу созданного в декабре 2000 г. Антитеррористического центра СНГ, а в декабре 2004 г. наша страна ратифицировала фундаментальный Договор о сотрудничестве государств — участников СНГ в борьбе с терроризмом (Минск, 1999)[812]. Одновременно Россия выступает за все более значимую роль ОДКБ в антитеррористическом взаимодействии; усилия российской стороны нацелены на обеспечение Организации необходимым оперативным и политическим инструментарием. Завершено создание Коллективных сил быстрого развертывания в Центрально-Азиатском регионе. Не забыты и другие направления сотрудничества. Так, Россия активизирует взаимодействие с антитеррористическими структурами других регионов, в частности Латинской Америки. Российские делегации участвуют в качестве наблюдателей в сессиях Межамериканского комитета по борьбе с терроризмом (El Comite Interamericano contra el Terrorismo, СИКТЕ). Россия полномасштабно подключается к антитеррористическому сотрудничеству в Азиатско-Тихоокеанском регионе, в первую очередь через более активное участие в соответствующих мероприятиях в рамках Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (Association of South East Asian Nations, АСЕАН), Асеановского регионального форума (АРФ), Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС)[813].

Следует помнить также об изучении и учете опыта зарубежных партнеров в борьбе с терроризмом. Политическое руководство основных стран Западной Европы и Соединенных Штатов рассматривает противодействие терроризму в качестве одной из важнейших общегосударственных задач в области уголовной политики. Основными направлениями деятельности здесь являются совершенствование правовой базы, усиление взаимодействия между соответствующими федеральными органами, формирование специальных подразделений и увеличение численности сотрудников федеральных структур, занимающихся проблемой терроризма, улучшение их технической оснащенности. При этом политика большинства западных государств базируется на следующих принципах: не делать террористам никаких уступок, оказывать максимальное давление на страны, поддерживающие терроризм, в полной мере использовать имеющиеся силы и средства, в том числе военные, для наказания террористов, предоставлять помощь другим государствам и взаимодействовать с ними.

Конечно, в современном мире успех в борьбе с терроризмом может быть достигнут лишь совместными усилиями заинтересованных сторон, всего мирового сообщества. Борьба с международным терроризмом должна стать предметом постоянного обсуждения на встречах глав государств и правительств. Успеху в этой нелегкой борьбе должно способствовать также проведение на регулярной основе двусторонних и многосторонних встреч руководителей ведомств, спецподразделений, экспертов, решающих задачи противодействия терроризму, с целью взаимодействия, обмена опытом и информацией. Очевидно, необходимы усилия ведущих государств, чтобы все страны мира присоединились к существующим конвенциям и соглашениям, связанным с борьбой против терроризма. Актуальными остаются создание и модернизация совместных антитеррористических структур, их общая подготовка, тренировки спецподразделений, а также проведение международных научных конференций, совещаний специалистов по борьбе с терроризмом.

Глава 6

Уголовный процесс и преступность

Отдельную главу мы решили посвятить вопросам, связанным с влиянием уголовного процесса на качественные и количественные характеристики преступности. При этом речь неизбежно пойдет и о наиболее серьезных на сегодняшний день уголовно-процессуальных проблемах.

В качестве пролога вспомним удивительное по глубине и точности высказывание профессора Петербургского университета Я. И. Баршева, который еще в XIX в. заметил: «Изучение уголовного судопроизводства, в истинном его значении, есть одно из важнейших занятий для каждого, для кого священно право и кто ненавидит в преступнике преступление, а не его самого, в котором он чтит человека и сожалеет о падшем. <…> Вообще, в устранение всех нареканий от изучения уголовного судопроизводства, должно сказать, что в нем судится и наказывается человек как преступник; и с другой стороны, здесь судит и наказывает не человек, но сама правда, олицетворенная в государстве, его законах и судах»[814].

§ 1. О назначении уголовного процесса

Начнем с рассмотрения общих вопросов, ибо без их решения бессмысленно пытаться найти ответы на вопросы частные, локальные. Поэтому первая тема, которую нужно обсудить, — это назначение уголовного процесса. Для чего он нужен, в чем его смысл и функции?

Уголовный процесс необходим для реализации уголовной ответственности. Именно благодаря уголовно-процессуальным правилам государство в лице своих правоприменительных органов выявляет нарушение уголовно-правового запрета, устанавливает, при каких обстоятельствах оно произошло, кто именно выступает нарушителем, и назначает последнему справедливое наказание. Не будь уголовного процесса, нормы уголовного кодекса так и остались бы декларативными пожеланиями, не обеспеченными реальными механизмами реализации. Вместе с тем, отмени государство уголовные законы — следом за ними исчезнет и уголовный процесс. Не случайно существует выражение: «Уголовное право без уголовного процесса бессильно, а процесс без права бесцелен».

В прежнем Уголовно-процессуальном кодексе, доставшемся нам от советских времен, задачами уголовного процесса назывались быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных и обеспечение правильного применения закона, с тем чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию и ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности и осужден (ч. 1 ст. 2 УПК РСФСР[815]). Как подчеркивал В. З. Лукашевич, вряд ли такие задачи можно рассматривать как «завышенные требования» и «стремление к идеалу, который никогда не будет достигнут»; напротив, в подавляющей массе уголовных дел эти задачи успешно осуществлялись на практике[816]. На наш взгляд, трудно придумать более ясное и четкое определение задач уголовного судопроизводства, однако, как ни странно, новый демократический Уголовно-процессуальный кодекс России этих положений не воспринял.

В развитие названных положений УПК РСФСР П. С. Элькинд обратила внимание на взаимообусловленность целей уголовного процесса и целей доказывания. В частности, она отметила, что, признавая за познанием истины значение цели доказывания, нельзя не включать ее в объем целей уголовного процесса. Доказывание — центральный, стержневой процесс всей уголовно-процессуальной деятельности, неотъемлемое свойство всего уголовного процесса. Поэтому цель доказывания не может не быть в то же время и целью уголовного процесса. «Конечно, — развивает мысль П. С. Элькинд, — познанием истины не исчерпывается весь объем таких целей, но он, безусловно, составляет компонент, входящий в комплекс целей советского уголовного процесса. Это находит свое подтверждение и в нормативном требовании полного раскрытия преступлений, изобличения и справедливого наказания только виновных, устранения привлечения и осуждения невиновных»[817].

Как утверждал М. П. Шаламов, «истина достигнута, если то, что суд признал установленным, имело место в действительности. И наоборот, суд не достиг истины, если то, что он признал установленным, не соответствует действительности, является ложным или ошибочным представлением. <…> Установление истины по уголовному делу встречает немало трудностей на своем пути. Установить истину — это раскрыть преступление, изобличить преступника, выяснить все существенные обстоятельства дела»[818]. «Но каковы бы ни были трудности установления истины по уголовному делу, — заключает автор, — они должны быть преодолены»[819].

Уместно напомнить здесь высказывание еще одного известного ученого-процессуалиста — М. С. Строговича, заметившего, что если по отношению к вечно развивающемуся миру объективная истина в уголовном судопроизводстве будет относительной, то по отношению к предмету доказывания, т. е. к ограниченному кругу подлежащих установлению обстоятельств, она может и должна быть признана абсолютной[820].

Что мы имеем сегодня в результате преобразований? В Уголовно-процессуальном кодексе РФ вообще не определены задачи уголовного судопроизводства. А между тем, как обоснованно отметила Э. Ф. Куцова, установление на законодательном уровне задач уголовного процесса важно потому, что, во-первых, такие задачи программируют конкретное содержание норм УПК, оправдывая наличие в нем правил и решений, корреспондирующих задачам уголовного процесса, а во-вторых, законодательное определение задач уголовного процесса программирует в каждой конкретной ситуации деятельность суда, прокурора, следователя, дознавателя, для того чтобы эта деятельность отвечала данным задачам. «Представляется, — с горечью продолжает Э. Ф. Куцова, — что законодательная власть государства, провозгласившего себя правовым и демократическим (ст. 1 Конституции РФ), не приняла бы такое определение задач уголовного процесса, которое оправдывало бы отказ от полного, всестороннего, объективного исследования обстоятельств дела, что необходимо для установления подлинных обстоятельств уголовного дела, или, например, не приняла бы решение, согласно которому следователь — субъект обвинения, уголовного преследования (гл. 6, ст. 5 УПК РФ), что не может не умалять значение его уголовно-процессуальной деятельности в обеспечение прав и интересов личности — обвиняемого, подозреваемого»[821].

На важность четкого формулирования задач уголовного судопроизводства указывал З. Д. Еникеев. По его мнению, задачи, как и требования законности, справедливости, всесторонности, полноты, объективности и быстроты исследования обстоятельств дела, — это ориентиры деятельности органов уголовной юстиции. Они имеют значение информационное, регулирующее, программирующее, организующе-направляющее данную деятельность по конкретным уголовным делам.

«Без таких ориентиров, без правовой информации о задачах и путях их решения уголовно-процессуальная деятельность слепа, равносильна движению корабля без компаса, способна породить произвол, необоснованное привлечение к уголовной ответственности людей, не причастных к преступлению, или, напротив, неоправданное освобождение от воздаяния лиц, подлежащих ответственности, а также иные нарушения, ущемляющие права и интересы граждан»[822]. Однако и эти слова законодатель пока не услышал.

Итак, в действующем отечественном УПК вопрос о задачах уголовного процесса обойден молчанием; в то же время в Кодексе появилось указание на его «назначение». Видимо, прав В. И. Жулев, полагая, что разработчики УПК РФ «желали максимально отказаться от положений и даже терминологии старого УПК РСФСР, демонстрируя тем самым полное несогласие с политическим режимом советского периода»[823].

На наш взгляд, такая замена одного понятия другим едва ли оправданна. В прошлые годы высказывалась обоснованная критика попыток сформулировать в теории уголовного процесса (тем более — в законодательстве) две системы соответствующих категорий — целей и задач. При этом справедливо подчеркивалось, что любой критерий их разграничения по содержанию оказался бы искусственным и надуманным, и отмечалось преимущество использования термина «задача» как имеющего более практическое, житейское употребление[824]. Полагаем, что сказанное верно и в отношении категорий «назначение» и «задача».

Назначение уголовного судопроизводства определено в УПК РФ так: защита прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений, и защита личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод (ч. 1 ст. 6). Согласно ч. 2 названной статьи, уголовное преследование и назначение виновным справедливого наказания в той же мере отвечают назначению уголовного судопроизводства, что и отказ от уголовного преследования невиновных, освобождение их от наказания, реабилитация каждого, кто необоснованно подвергся уголовному преследованию.

Но здесь возникает закономерный вопрос: как иначе уголовно-процессуальными способами добиться защиты лиц, организаций, общества и государства, потерпевших от преступления, если не путем быстрого и полного раскрытия этого преступления, изобличения виновных (посредством их уголовного преследования) и обеспечения правильного применения закона, с тем чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию и ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности и осужден (последнее как раз предполагает отказ от уголовного преследования, освобождение от наказания и реабилитацию каждого невиновного)?! Это значит, что в прежнем УПК задачи уголовного процесса были определены правильно[825], и едва ли справедливо утверждение, согласно которому требование о недопустимости привлечения к ответственности невиновного упоминалось «где-то в конце нормы, как бы между прочим»[826].

Нельзя согласиться с попыткой некоторых авторов[827] искусственно «рассечь», «расчленить» в действительности неразрывно связанные друг с другом задачи быстрого и полного раскрытия преступления, изобличения виновных и обеспечения правильного применения закона (что допускает возможность привлечения к уголовной ответственности и осуждения только действительно виновного лица, так как иначе преступление не раскрыто) на якобы самостоятельные: с одной стороны, быстрое и полное раскрытие преступления, а с другой — ограждение от ответственности невиновного. На самом деле первого без второго не бывает.

Вызывает недоумение утверждение, будто бы «подход, при котором приоритетной задачей уголовного процесса является быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных <…> не выгоден и опасен для общества»[828]. Аргумент о том, что в этом случае права личности «квотируются» по остаточному принципу, отодвигаются на задний план, а их нарушениям не всегда придается должное значение, не выглядит убедительным.

По изложенной причине мы не можем согласиться и с позицией В. С. Шадрина, который, критикуя распространенный в науке и практике уголовного процесса взгляд на уголовное судопроизводство как на орудие борьбы с преступностью, подчеркивал: «При таком подходе как бы не учитывался двуединый характер задач уголовного процесса — изобличение и заслуженное наказание виновных и одновременно ограждение невиновных от привлечения к уголовной ответственности и осуждения, — на первый план все же выходит первая из названных задач»[829].

Вновь вернемся к работе П. С. Элькинд, которая справедливо заметила по этому поводу: названные (в ч. 1 ст. 2 УПК РСФСР) цели образуют систему взаимосвязанных и взаимодействующих структурных элементов, значение которых равнозначно. «Нельзя в этом смысле согласиться, — подчеркивает автор, — со встречающимся иногда в литературе сопоставлением элементов системы целей по их значению. Никакими соображениями, например, в том числе — заботой об охране прав и интересов личности от неосновательного привлечения и осуждения, нельзя оправдать нераскрытое преступление, необнаружение виновного или его неосновательное оправдание, впрочем, как и соображениями относительно устранения нераскрываемости преступлений или неустановления виновных нельзя оправдать привлечение и осуждение невиновных»[830].

Вспомним, как назначение уголовного процесса было определено в Концепции судебной реформы в нашей стране, утвержденной еще 24 октября 1991 г. постановлением Верховного Совета РСФСР: «Стоящая перед уголовной юстицией цель — реализация уголовного закона — обусловливает ее предназначение: выявить и пресечь преступление; раскрыть преступление; осудить виновного; предотвратить необоснованное привлечение к уголовной ответственности, а также осуждение и наказание лица, чья виновность не доказана»[831]. Представляется, что разработчики действующего УПК РФ в большей степени должны были учитывать эти базовые положения Концепции.

Небезынтересно привести здесь положения ч. 2 ст. 2 Модельного Уголовно-процессуального кодекса для государств — участников Содружества Независимых Государств[832], где предлагалась следующая формулировка: «Органы, ведущие уголовный процесс, должны стремиться к тому, чтобы в результате их деятельности: 1) каждый совершивший запрещенное уголовным законом деяние был изобличен в соответствии с положениями настоящего Кодекса; 2) ни один невиновный в совершении преступления не был заподозрен, обвинен и осужден; 3) никто не подвергался произвольно, т. е. незаконно либо без необходимости, мерам процессуального принуждения, наказанию, другим ограничениям его прав и свобод».

Для сравнения полезно указать задачи, которые ставятся перед уголовным процессом за рубежом. Обратимся, например, к уголовному процессу Германии, задачами которого названы:

• изобличение и наказание виновных и тем самым защита общества от преступных посягательств;

• недопустимость привлечения к уголовной ответственности и осуждения невиновных;

• ограничение вторжения государственных органов в сферу личной свободы обвиняемых минимальными пределами, действительно необходимыми для борьбы с преступностью;

• обеспечение прав и свобод, чести и достоинства обвиняемого, как и любого человека в правовом государстве;

• исключение любых полицейско-государственных злоупотреблений органов уголовного преследования[833].

Заслуживает внимания справедливое утверждение А. В. Смирнова: «Розыскной элемент не следует воспринимать упрощенно, как некий вредный “вирус”, некогда поразивший по-детски наивно-жестокий, но в общем-то “демократичный” обвинительный процесс в угоду “реакционным феодалам” и полезный теперь лишь диктаторам и бюрократам. Все обстоит намного сложнее. Розыск во всяком уголовном процессе так или иначе выполняет свою необходимую “черную” работу, без которой — при соблюдении известного условия разумности и действительности — было бы невозможно ни поступательное историческое развитие правосудия в целом, ни его повседневное эффективное функционирование. Требовать полного искоренения розыскного начала из судопроизводства — значит не видеть действительных исторических оснований публичности»[834]. «Мы же, — замечает в свою очередь В. Д. Зорькин, — в слепом копировании западных либеральных стандартов ударились в крайности, дошли до радикал-либерализма. Прежде всего это касается уголовного и уголовно-процессуального законодательства»[835].

В прежних работах мы уже обращали внимание читателя на одну весьма показательную деталь: определяя назначение уголовного судопроизводства, законодатель почему-то не упоминает о необходимости защиты интересов общества и государства. Выступая за дополнение ст. 6 УПК РФ, мы отмечали, что в противном случае общество и государство оказываются беззащитными — а такая ситуация, конечно, неприемлема[836]. Определенное развитие эта идея получила в работе З. З. Зинатуллина, который пишет: «Государство должно заботиться не только о защите указанных в ст. 6 УПК РФ ценностей, но и о своей безопасности. В условиях распоясавшегося терроризма это стало особенно важным. Защита государства, его интересов и безопасности должна быть закреплена в качестве главного назначения уголовного процесса. При характеристике способов борьбы с терроризмом, да и с преступностью вообще не надо избегать того, что относится к категории “беспощадных”. В условиях, когда, по словам академика В. Н. Кудрявцева, преступность стремительно растет, в борьбе с ней должны применяться адекватные средства и способы. Обеспечение неотвратимости уголовной ответственности должно быть возведено в ранг уголовно-процессуального принципа с указанием на то, что каждое преступление должно раскрываться быстро и полно, а виновное лицо изобличаться в его совершении»[837].

Теперь напомним положения ч. 2 ст. 2 УПК РСФСР: «Уголовное судопроизводство должно способствовать укреплению социалистической законности и правопорядка, предупреждению и искоренению преступлений, охране интересов общества, прав и свобод граждан, воспитанию граждан в духе неуклонного соблюдения Конституции СССР, Конституции РСФСР и советских законов, уважения правил социалистического общежития». Если отбросить отжившие указания на «социалистические» законность и правила общежития, то окажется, что и здесь современному российскому законодателю есть что воспринять. Ибо судопроизводство действительно должно способствовать укреплению законности, предупреждению преступлений, охране законных интересов и воспитанию граждан (и это происходит тогда, когда гражданину обеспечен доступ к правосудию, правоохранительные органы работают четко и слаженно, суд выносит по-настоящему законный, обоснованный и справедливый приговор). Однако данные нормы тоже незаслуженно остались в тени.

Прав З. З. Зинатуллин, утверждая: любое государство вне зависимости от своей социальной сущности всегда заинтересовано в формировании у своих граждан определенного мировоззрения. «В социально-правовом государстве, — отмечает ученый, — каковым по Конституции РФ (ст. 1, 7) провозглашается Россия, приоритет в формировании мировоззрения членов общества должен органично связываться с общечеловеческими ценностями, с созданием условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека. Деятельность государства в этом направлении есть одна из его функций, которую именуют как воспитательную или культурно-воспитательную функцию государства. Уголовно-процессуальная деятельность, будучи разновидностью государственной деятельности, не может оставаться от такого направления в стороне»[838].

Нельзя не вспомнить, что на смену господству единой и общеобязательной государственной идеологии в нашей стране вместе с перестройкой пришло желание попытаться полностью освободить государство от выполнения идеологической функции. Как подчеркивают некоторые авторы, именно «вследствие самоустранения многих государственных и общественных структур от воспитания граждан в духе уважения и исполнения закона наметились тенденции к нарастанию общественной опасности, увеличению количества дерзких по замыслу и квалифицированных по исполнению преступлений, росту профессионализма и степени организованности преступников»[839].

Между тем, по справедливому замечанию К. Ф. Гуценко, обеспечение законности и укрепление правопорядка охватывает широкий спектр мероприятий: «Это и социально-экономические преобразования, и меры политического и организационного характера, и воспитательно-профилактические усилия, в том числе поощрение соответствующих общественных и религиозных объединений, и, разумеется, применение государственного принуждения в отношении лиц, не желающих считаться с требованиями законов и иных правовых актов»[840].

Всегда лучше предотвратить преступление, чем впоследствии заглаживать причиненный им ущерб. Поэтому задачи уголовного процесса не исчерпываются раскрытием совершенных преступлений и наказанием виновных лиц. Важно не только наказать виновных, но и предупредить совершение новых преступлений. Тем не менее, констатирует В. И. Жулев, «из УПК РФ полностью исчезла функция предупреждения преступлений, которая упоминалась в задачах УПК РСФСР и конкретизировалась определенными действиями со стороны органов предварительного следствия и суда»[841].

Конечно, предупреждение правонарушений является задачей не только государственных органов, осуществляющих уголовно-процессуальную деятельность, но и всей сферы правового воздействия, и даже всей сферы идеологического воспитания в целом, однако ряд действий, совершаемых в ходе уголовного процесса, направлен именно на предупреждение преступлений и иных правонарушений, поскольку исследование обстоятельств конкретного преступления позволяет более полно выявлять причины и условия, способствующие совершению правонарушений.

Хотя в уголовно-процессуальном законе эта задача прямо не названа, ее присутствие очевидно. Например, ч. 2 ст. 73 УПК РФ требует выявлять обстоятельства, способствовавшие совершению преступления. Согласно ч. 2 ст. 158 УПК РФ, установив в ходе досудебного производства по уголовному делу обстоятельства, способствовавшие совершению преступления, дознаватель, следователь, руководитель следственного органа вносит в соответствующую организацию или соответствующему должностному лицу представление о принятии мер по устранению указанных обстоятельств или других нарушений закона. В соответствии с ч. 4 ст. 29 УПК РФ, если при судебном рассмотрении уголовного дела будут выявлены обстоятельства, способствовавшие совершению преступления, нарушения прав и свобод граждан, а также другие нарушения закона, допущенные при производстве дознания, предварительного следствия или при рассмотрении уголовного дела нижестоящим судом, то суд вправе[842] вынести частное определение или постановление, в котором обращается внимание соответствующих организаций и должностных лиц на данные обстоятельства и факты нарушений закона, требующие принятия необходимых мер. Суд вправе вынести частное определение или постановление и в других случаях, если признает это необходимым.

Таким образом, сформулированные в прежнем УПК РСФСР задачи уголовного судопроизводства были слишком поспешно и необдуманно отброшены авторами нового российского УПК как отжившие.

Более того, с легкой руки реформаторов из числа принципов уголовного процесса России исчезли такие важные и испытанные многолетней практикой принципы, как принцип материальной истины и принцип всесторонности, полноты и объективности исследования обстоятельств дела, — хотя, по обоснованному суждению многих отечественных ученых, названные принципы «не противоречили друг другу, а также другим принципам, дополняли их и вместе с ними создавали такую систему уголовно-процессуальных принципов, которая наилучшим образом способствовала защите прав и законных интересов личности, общества и государства в уголовном процессе»[843]. Сложившаяся сегодня ситуация «в известном смысле “провоцирует обвинительный уклон”, потенциально чревата определенной деформацией правосознания следователей и прокуроров, может повлечь несоблюдение прав и законных интересов подозреваемых и обвиняемых»[844]. Отдельные элементы принципа всесторонности, полноты и объективности, закрепленные в разных нормах действующего УПК, «не заменяют отдельной, самостоятельной статьи»[845].

В упомянутом выше Модельном УПК для государств — участников СНГ в числе принципов уголовного процесса указывалось право на справедливое рассмотрение дела. Этот принцип включал в себя, помимо прочих, следующие важнейшие положения: «Каждый имеет право на объективное рассмотрение затрагивающего его интересы уголовного дела компетентным, независимым и беспристрастным судом, учрежденным в соответствии с законом и действующим в рамках надлежащей правовой процедуры. <…> Орган уголовного преследования обязан принять все предусмотренные настоящим Кодексом меры для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, выявить как уличающие, так и оправдывающие подозреваемого и обвиняемого обстоятельства, а также смягчающие и отягчающие его ответственность обстоятельства». (ч. 1, 3 ст. 22 Модельного УПК) Однако и эти положения прямо не отражены в гл. 2 УПК РФ, посвященной принципам отечественного уголовного процесса.

Не менее интересно сравнить предлагавшуюся Модельным УПК редакцию статьи, раскрывающей принцип состязательности уголовного судопроизводства, с действующим в современной России аналогом. Нельзя не отметить, что этот принцип оказался в значительной степени трансформированным. В частности, в УПК РФ отсутствует следующее важнейшее положение, имевшееся в Модельном кодексе: «Рассматривающий уголовное дело суд, сохраняя объективность и беспристрастие, создает сторонам обвинения и защиты необходимые условия для всестороннего и полного исследования обстоятельств дела. Суд не связан мнением сторон и вправе по собственной инициативе принимать необходимые меры для установления истины по уголовному делу (курсив мой. — А. А.)» (ч. 4 ст. 28 Модельного УПК). Это положение, как и любое другое упоминание о достижении истины, в УПК РФ не вошло.

С принятием Конституции РФ, закрепившей в ч. 3 ст. 123 принцип состязательности и равноправия сторон, «некоторые из реформаторов, похоже, настолько увлеклись этим принципом, что увидели в нем панацею от всех болезней нашего уголовного процесса. И состязательность с этой целью была истолкована весьма странным образом. Суд в уголовном процессе в условиях состязательного начала якобы должен осуществлять исключительно функцию правосудия, и чтобы он всегда при этом оставался беспристрастным арбитром, ему ни при каких условиях нельзя позволять брать на себя роль государственных органов и должностных лиц, формулирующих и обосновывающих обвинение, — пишет А. И. Трусов. — Не потому ли гл. 37 УПК теперь лишила председательствующего и суд прав вообще проявлять инициативу при исследовании доказательств в ходе судебного следствия, принимать все предусмотренные законом меры к всестороннему, полному и объективному исследованию обстоятельств дела и установлению истины. И не потому ли ст. 284 УПК, по буквальному ее смыслу, фактически не позволяет суду по собственной инициативе, без заявленного стороной ходатайства, даже осмотреть вещественные доказательства. То же самое следует сказать относительно ст. 291 УПК, предписывающей суду фактически довольствоваться “доказательственным материалом”, подготовленным сторонами, и на этой основе, если даже представленные ими фактические данные, с точки зрения суда, характеризуются неполнотой и тенденциозностью, — вынести приговор. И благо, что Конституционный Суд РФ своим Постановлением от 8 декабря 2003 г. № 18-П снова ориентирует суды при осуществлении правосудия принимать меры “для всестороннего и объективного рассмотрения дела по существу”»[846].

В противном случае судья в новых условиях превращается, образно говоря, в спящего человека, который просыпается от более громкого голоса одной из спорящих, состязающихся между собой сторон и соглашается с ней. Таким образом, побеждает не истина и право, а громкий крик одного за счет заклеенного рта другого.

Права О. В. Химичева, по мнению которой «установление истины объективной, а не той, что основана лишь на доказательствах, представленных сторонами, и только в пределах требований сторон, отнюдь не противоречит принципу состязательности. <…> Состязательность как принцип, в соответствии с которым в судебном разбирательстве функции обвинения, защиты и разрешения дела разделены и вверены самостоятельным субъектам, не только не препятствует установлению объективной истины <…> но и способствует этому при условии, что состязательность не принимает крайних форм, лишающих суд или какую-либо из сторон возможности активно участвовать в исследовании обстоятельств дела»[847].

Схожую позицию отстаивает А. В. Смирнов: «И сейчас многие авторы продолжают по традиции считать, что “активная роль суда — атрибут инквизиционного процесса”. Однако следует иметь в виду, что судебная активность практически во всех развитых демократических странах, в том числе англо-саксонских, где состязательность — почти религия, в ХХ в. только возрастала. Активность суда при возбуждении уголовного преследования не одно и то же, что активность в установлении истины. Успехи конституционализма, обеспечение подлинного разделения властей делают последнюю задачу для суда допустимой, а укрепление правового государства и усиление социальной защищенности личности — необходимой»[848]. Автор ссылается на знатока английского права Дж. Ф. Стифена, подчеркнувшего, что в Англии уголовный суд «есть общественный розыск, производимый с целью раскрыть истину, но для вернейшего достижения этой цели облекающийся в форму состязания между обвинителем и подсудимым»[849].

Любопытно, что иногда стремление к установлению истины по делу противопоставляется принципу презумпции невиновности. Так, В. А. Лазарева утверждает, будто «отказ от истины как обязательной для достижения в каждом случае цели уголовного судопроизводства обусловлен легализацией презумпции невиновности»[850]. Критикуя подобную позицию, Л. М. Володина обоснованно возразила, что в российском уголовно-процессуальном законодательстве легализация презумпции невиновности отнюдь не была направлена на отказ от истины. Одновременно Л. М. Володина напомнила, что категория объективной истины была придумана не советским законодателем, а разрабатывалась и ранее плеядой известнейших ученых России: И. Я. Фойницким, В. К. Случевским, С. И. Викторским и др. «Возможно ли справедливое разрешение уголовного дела без установления полной картины события преступления, без достоверно установленной вины лица, его совершившего, без точного установления всех элементов состава преступления?» — спрашивает Л. М. Володина, и тут же отвечает: «Нет»[851].

О негативных последствиях нигилистического отношения к проблеме установления истины по каждому расследуемому и разрешаемому уголовному делу обоснованно предупреждает З. З. Зинатуллин. По его мнению, во-первых, это прямой путь к возможному привлечению к уголовной ответственности и последующему осуждению лиц, невиновных в преступлении, — в то время как одним из предназначений российского уголовного процесса, согласно п. 2 ч. 1 ст. 6 УПК РФ, является защита личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод. Во-вторых, «это своеобразный способ оправдания нерадивого, халатного отношения к исполнению соответствующими должностными лицами своих служебных обязанностей. За рассуждениями о невозможности установления по каждому уголовному делу истины и тем более об отсутствии необходимости в этом скрывается не столько профессиональная несостоятельность, сколько неспособность осуществлять доказывание на основе своего внутреннего убеждения, базирующегося только на материалах уголовного дела, исследованных доказательствах, а также страх перед ответственностью за возможную ошибку. Следователь, прокурор, судья должны быть уверенными в своих возможностях осуществлять доказывание, устанавливать истину, принимать обоснованные решения и не бояться ответственности за свои действия и решения». В-третьих, по мнению ученого, «это путь к формированию у потерпевших от преступлений лиц, да и в целом у граждан неверия в способность правоохранительных и судебных органов раскрывать преступления, устанавливать виновных в них лиц, обоснованно привлекать их к ответственности и назначать то наказание, которое они заслуживают; путь порождения неверия в торжество юстиции в целом»[852]. Полагаем, что высказанные З. З. Зинатуллиным опасения относительно наступления подобных негативных последствий далеко не беспочвенны.

Еще один принцип, не названный прямо в гл. 2 УПК РФ, однако практически единодушно признаваемый учеными-процессуалистами нашей страны, — осуществление уголовного судопроизводства на началах равенства граждан перед законом и судом. Более того, этот принцип является конституционным — он закреплен в ст. 19 Конституции РФ, согласно которой все равны перед законом и судом. Государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Запрещаются любые формы ограничения прав граждан по принципам социальной, расовой, национальной, языковой или религиозной принадлежности.

Принцип равенства всех граждан перед законом и судом исключает саму возможность существования привилегированных судов и уголовно-процессуального законодательства, предусматривающего специальные личные привилегии для отдельных граждан, ставящие их в иное процессуальное положение по сравнению с другими гражданами. Сказанное не означает, что уголовно-процессуальный закон не должен учитывать возможное фактическое неравенство граждан, — поэтому в УПК предусмотрены дополнительные правовые гарантии для некоторых категорий лиц, чтобы они действительно могли защищать свои законные интересы в уголовном судопроизводстве. Например, лица, не владеющие языком судопроизводства, имеют право пользоваться родным языком и помощью переводчика; по делам лиц, которые в силу физических или психических недостатков не могут сами в полной мере осуществлять свое право на защиту, предусмотрено обязательное участие защитника; для несовершеннолетних подозреваемых и обвиняемых предусмотрены дополнительные правовые гарантии защиты их законных интересов; и т. д.

В отступление от общих правил в действующем законодательстве установлен ряд положений, которыми предусмотрен особый порядок привлечения к уголовной ответственности депутатов, судей, прокуроров и некоторых других категорий лиц (ст. 447 УПК). Однако такой особый порядок не преследует цель установления неоправданных привилегий для названных лиц, а, по верному утверждению В. П. Божьева, создает гарантии для успешного осуществления их деятельности (депутатской, судейской и др.), ограждает их от искусственного создания препятствий к исполнению служебных обязанностей. В случае привлечения указанных лиц к уголовной ответственности они наделяются обычными процессуальными правами того или иного субъекта (обвиняемого, подсудимого и т. п.)[853].

Полагаем, что положение об осуществлении уголовного судопроизводства на началах равенства граждан перед законом и судом должно быть прямо закреплено в УПК РФ в качестве принципа уголовного процесса. Пока же названный принцип не только прямо не закреплен в УПК, но и, к сожалению, далеко не всегда претворяется сегодня в жизнь на практике. Этому способствует высокая коррумпированность правоохранительных органов, которые подчас весьма избирательно подходят к вопросам уголовного преследования тех или иных лиц. Между тем давно замечено: сила наказания — не в его суровости, а в его неотвратимости. Бессмысленно устанавливать жесткие наказания, строго карать отдельных «попавшихся» преступников, когда подавляющее большинство преступивших тот же уголовный закон либо счастливо избегают обвинительного приговора, либо их преступления вообще не выявляются служителями Фемиды.

Существующая ныне неопределенность задач российского уголовного процесса, нечеткое формулирование принципов, слепое отрицание опыта прошлых поколений ученых и практиков не могли не сказаться негативно на динамике характеристик преступности в нашей стране.

Отметим еще один важный момент: нужно найти и внедрить в жизнь оптимальный баланс между задачей максимально возможного сохранения неприкосновенности частной жизни граждан и очевидной необходимостью борьбы с преступностью. Перегибы как в одну, так и в другую сторону чрезвычайно опасны и пагубно сказываются на соблюдении прав и свобод человека и гражданина и на состоянии борьбы с преступностью.

Как не без основания отмечают процессуалисты, политический режим России времен советской власти не очень жаловал личность, что не могло не отразиться на направленности и содержании уголовного процесса[854]. Так, по утверждению В. С. Шадрина, в теории нашего уголовного процесса до недавнего времени доминировало возведенное в принцип мнение, что хотя следует стремиться к одновременному удовлетворению личных и общественных интересов, при необходимости выбора между ними предпочтение должно, безусловно, отдаваться последним. Подобная позиция непосредственно выражалась как в действовавшем уголовно-процессуальном законодательстве, так и в практике его применения. По общему правилу личные интересы признавались заслуживающими удовлетворения и поэтому закреплялись в уголовно-процессуальном законе в виде так или иначе гарантируемых субъективных прав, если они соответствовали общественным интересам или не противоречили им. Иные личные интересы законом не признавались и, следовательно, никакой защитой со стороны государства не обеспечивались. В результате интересами народа оправдывались любые, подчас нелепые и противоположные решения. Развивая свою мысль, В. С. Шадрин констатирует: «Усиление публичного начала в уголовном процессе явилось неотъемлемым атрибутом тоталитарной системы, которая держалась на насилии и подавляла личность. Корни отмеченного явления глубоко уходят в политику и идеологию прежней государственности, неразрывно связаны с общим состоянием отношений между государством и личностью. Выдвигавшиеся государством высокие цели постоянно диктовали необходимость пойти на какие-то жертвы, непосредственно касавшиеся личности отдельного человека. Среди прочих жертв оказалась и гуманизация уголовного процесса»[855].

Однако «стремление строгого соблюдения интересов общества за счет ущемления прав отдельного человека представляет опаснейшее нарушение законности, поскольку противопоставляет общество человеку. Именно такая политика вела к так называемому “обвинительному уклону”, нарушению прав на защиту, несоблюдению требований презумпции невиновности»[856]. Видимо, вследствие того, что в течение долгих лет в нашей стране внимание уделялось преимущественно интересам борьбы с преступностью, причем нередко в ущерб правам и законным интересам граждан, в пореформенной России мы наблюдаем обратную тенденцию: теперь ученые главным образом подчеркивают необходимость защиты граждан от необоснованного ограничения их прав и свобод, порой забывая об интересе публичном.

Впрочем, по мнению ряда авторов, названные интересы не должны жестко противопоставляться друг другу. Так, И. Ф. Демидов рассматривает публичные и личные интересы в уголовном процессе как одинаково важные, замечая, что «их не следует противопоставлять, так как борьба с преступностью имеет своей целью защиту человека, его прав и свобод, защиту интересов общества от преступных посягательств. Чем успешнее будет эта борьба, тем более защищенным будет чувствовать себя человек»[857].

Напомним, что подобные идеи уже высказывали крупнейшие процессуалисты. Интересны размышления на этот счет М. С. Строговича: «При изучении проблемы процессуальных гарантий мы сталкиваемся в юридической литературе с концепцией, сущность которой заключается в том, что весь уголовный процесс в целом есть не что иное, как система гарантий личности от произвола государства. Согласно этой концепции, в этом и заключается вся сущность уголовного процесса — не содействовать государству в борьбе с преступностью, а наоборот, охранять обвиняемых от расправы с ними со стороны государства. Сторонники этой теории отрывают уголовный процесс от задач борьбы с преступлениями, превращая суд в арену, “на которой борются государство и гражданин”»[858].

Взвешенную и развернутую оценку соотношения публичных и личных интересов в уголовном процессе дал А. С. Барабаш. По его мнению, история развития каждого народа отражается в уголовном процессе как развитие механизмов ограничения возможности произвола со стороны органов государства. Российская демократия находится еще в младенческом состоянии, тоталитарное прошлое живо в памяти многих россиян. И чтобы прошлое не стало настоящим, следует внедрять в сознание сотрудников правоохранительных органов понимание того, чему они должны служить. В этом плане, подчеркивает А. С. Барабаш, ценность процесса для общества, социальное назначение его заключаются в подчинении деятельности органов государства при расследовании и рассмотрении уголовного дела интересам защиты и реализации законных уголовно-процессуальных прав участников процесса. Это сугубо процессуальное назначение оформляет уголовно-процессуальную деятельность, задает ей рамки, границы вторжения органов государства в защищенные Конституцией права человека и гражданина, определяет основания, при которых это становится возможным. Только последовательная защита в процессе законных прав и интересов участников является гарантией выявления, защиты и реализации их материально-правовых интересов. «Таким образом, — резюмирует А. С. Барабаш, — законодатель видит назначение уголовного процесса в том, чтобы оградить граждан от произвола со стороны органов государства, так как в уголовном процессе именно от последних зависит соблюдение и реализация законных прав и интересов участников процесса. Безусловно, эта роль очень важна, особенно учитывая историю России, в которой человек рассматривался, как правило, в качестве средства»[859].

В то же время А. С. Барабаш обоснованно замечает: «Рассматривая вопрос о назначении уголовного процесса с подачи законодателя, мы в первую очередь речь вели о том, что связано с защитой прав и законных интересов граждан. Такой акцент вполне оправдан, но можно ли только к этому свести назначение уголовного судопроизводства?»[860]. В поисках ответа на поставленный вопрос автор обращает внимание на следующий момент: уголовный процесс в той или иной форме существовал задолго до того, как члены общества осознали ценность прав человека и гражданина, следовательно, он имел значение до и помимо указанных ценностей. Это иное значение, по мнению А. С. Барабаша, состояло и состоит в том, что процесс необходим государству и обществу как средство, с помощью которого можно защитить общие интересы, уберечь общество от преступных проявлений. Для достижения такого результата государство возлагает на свои специально созданные органы обязанность в каждом случае совершения преступления возбуждать уголовное дело, расследовать и рассматривать его по существу (ч. 4 ст. 20, ч. 2 ст. 21 УПК РФ). «Забывая это назначение, — предупреждает А. С. Барабаш, — мы из крайности, свойственной советскому периоду развития уголовного процесса, когда превалировали государственные интересы при реализации уголовно-процессуальной деятельности, бросаемся в другую, видя назначение уголовного процесса только в соблюдении частных интересов. В советское время процесс был официальным, должен ли он сейчас стать частным? Думается, нет»[861].

Дело законодателя, полагает А. С. Барабаш, «не выпячивать одно назначение за счет другого, а найти между ними разумный баланс, который и сделает процесс по-настоящему публичным»[862]. Именно зрелость общества, осознание им своих общих интересов позволяют, с точки зрения ученого, четко сформулировать и закрепить те права человека и гражданина, которые должны соблюдаться органами государства при осуществлении деятельности по расследованию и рассмотрению преступлений. «Баланс между указанными назначениями, — утверждает А. С. Барабаш, — зависит от соотношения сил общества и государства: там, где государство всевластно, где отсутствует оппонент, судьба первых из обозначенных начал может быть незавидна, ситуация меняется, когда общество консолидируется. Следовательно, и это назначение должно быть закреплено в законе»[863].

М. В. Парфенова, в свою очередь, констатирует (быть может, несколько поспешно): «В настоящее время в уголовно-процессуальном законодательстве в целом уже создана правовая база для реальной защиты прав и свобод лиц, подвергаемых уголовному преследованию. [Теперь] дело за немногим: за более полной правовой регламентацией интересов добросовестных участников судопроизводства и остальных граждан, заинтересованных в раскрытии преступлений и изобличении лиц, их совершивших, что традиционно относится к публичному интересу, направленному на осуществление уголовного преследования в целях вынесения законного, обоснованного и справедливого приговора. Указанная задача вполне решаема, если избавиться от необоснованного и где-то идеологизированного противопоставления публичного и личных интересов. Целесообразно идти не по пути противопоставления этих интересов в уголовном процессе, а добиваться их сбалансированности, исходя из того, что каждый из них является самостоятельной, охраняемой законом ценностью и лишь их диалектическое единство может способствовать реализации назначения уголовного судопроизводства»[864].

Мы также придерживаемся подхода, согласно которому публичные и личные интересы в уголовном процессе жестко противопоставляться не должны. Ведь общий интерес (общее благо) — это и есть интерес (благо) каждого. Государство, ожидая от правоохранительных органов быстрого и полного раскрытия преступлений, требует, чтобы эта задача была решена ими исключительно законным путем, с соблюдением всех предусмотренных правовых процедур, без нарушения принципов презумпции невиновности, охраны прав и свобод человека и гражданина, уважения чести и достоинства личности в уголовном процессе. Необходимо не просто раскрыть преступление, быстро и точно установив все существенные обстоятельства преступления, изобличив лицо, в действительности виновное в его совершении, и назначив такому лицу справедливое наказание, но и не допустить необоснованного и не вызванного необходимостью ограничения прав и законных интересов граждан.

Завершая параграф, вспомним образное высказывание Энрико Ферри: «Уголовный кодекс пишется для негодяев, а уголовно-процессуальный — для честных людей»[865]. И действительно, уголовный процесс, с одной стороны, дает ответ на вопрос о том, кто именно совершил преступление и, следовательно, должен быть передан под меч уголовного права, а с другой — служит для гражданина щитом и от преступности, и от судебной ошибки, нарушений его прав и свобод. Уголовный процесс — это защита человека от несправедливости, в чем бы она ни проявлялась.

§ 2. Уголовно-процессуальная политика и ее основные черты

Уголовно-процессуальное законодательство и практика его применения в конкретный исторический период в той или иной стране формируются не хаотично, а под воздействием уголовно-процессуальной политики. Поэтому разговор об уголовном процессе и его влиянии на изменение характеристик преступности нельзя вести, не коснувшись общих вопросов государственной уголовно-процессуальной политики.

Выше в § 3 гл. 4 мы уже рассматривали вопрос о том, что есть уголовная политика, и пришли к выводу, что это — отношение власти к преступности. Кроме того, как мы выяснили, структурно уголовная политика включает в себя шесть взаимосвязанных элементов: уголовно-правовую, уголовно-превентивную, уголовно-разыскную, уголовно-процессуальную, уголовно-исполнительную и уголовно-организационную политику.

Уголовно-процессуальную политику можно определить как направление деятельности правотворческих и правоприменительных органов по выработке и применению форм реализации норм уголовного права на всех этапах осуществления уголовного судопроизводства. Уголовно-процессуальная политика государства — это отношение государственной власти к расследованию преступлений и судебному рассмотрению уголовных дел. Власть определяет, на каких принципах будет строиться уголовный процесс, каким образом должны устанавливаться обстоятельства преступления, каков порядок привлечения лица к уголовной ответственности, каковы возможные меры процессуального принуждения, в каком порядке виновному лицу назначается наказание, а невиновному — реабилитация, и т. д.

Уголовно-процессуальная политика может быть взвешенной, научно обоснованной, когда желаемые изменения проводятся планомерно и последовательно, а может принять стихийный характер, с широкой амплитудой принимаемых решений. Это следует учитывать авторам, которые стремятся представить уголовно-процессуальную политику только как «системную, последовательную и научнообоснованную деятельность государственных и негосударственных органов»[866].

Уголовный процесс, как правоприменительная деятельность государственных органов по реализации уголовной ответственности, не может быть оторван от уголовно-процессуальной политики конкретного исторического периода, о чем свидетельствует весь опыт развития нашей страны и человечества в целом. Политика государства, прежде всего уголовно-процессуальная, оказывает на уголовный процесс значительное влияние, причем сказанное относится как к самому уголовно-процессуальному законодательству, так и к практике его применения, которая иногда открыто, а иногда завуалировано корректируется властью в необходимую ей сторону.

О доминирующем векторе осуществляемой государством в конкретный исторический период уголовно-процессуальной политики многое может сказать правовой статус участников уголовного процесса, не наделенных властными полномочиями, особенно статус подозреваемого, обвиняемого и потерпевшего.

Справедливое мнение высказал по этому поводу еще И. Я. Фойницкий: «Построение уголовного судопроизводства стоит в тесной связи с положением личности в государстве. При абсолютизме и государственном бесправии личности обвиняемый становится предметом исследования, не имеющим прав стороны, представленным

суду как материал по делу; меры судебного принуждения достигают высшего развития, личное задержание обвиняемого и пытка возводятся в общее правило. Напротив, чем свободнее личность в государстве, тем полноправнее обвиняемый в уголовном процессе. <…> Очевидно, вместе с тем, что положения уголовного процесса, в свою очередь, оказывают крупное влияние на политическое состояние страны и составляют один из главнейших его признаков»[867]. Развивая свою мысль, И. Я. Фойницкий констатировал: «Ввиду личного начала построение уголовного процесса оказывает глубокое влияние на права и положение личности в государстве. Очевидно поэтому, что уголовный процесс имеет высокое политическое значение. Достойно внимания, что были эпохи полного отсутствия законодательных определений по уголовному праву материальному, но определения процессуальные появляются с первой страницы сознательной жизни народов. В них настоятельно нуждаются и власть, и население. Имея, однако, высокое политическое значение, уголовный процесс не должен превращаться в политическое орудие. Правосудие — высшая и даже единственная политика всякого суда вообще, уголовного в особенности»[868].

А. М. Ларин также придавал решающее значение положению личности в уголовном процессе, обоснованно рассматривая его как пробный камень гуманности существующего политического режима[869]. Схожей точки зрения придерживается М. В. Парфенова, утверждая, что конституционные права подозреваемого и обвиняемого, их содержание и механизм обеспечения выражают, во-первых, фактическое и юридическое положение личности в уголовном процессе, а во-вторых, уровень гуманности, демократизма, зрелости самого общества[870].

Любопытно, что на связь политики, права и процесса в свое время указывал генеральный прокурор СССР А. Я. Вышинский. В его труде «Теория судебных доказательств в советском праве», удостоенном Сталинской премии первой степени, подчеркивалось, что принципы доказательственного права и принятой в данном государстве системы доказательств определяются в конечном счете принципами господствующей в нем правовой теории и судебной, в частности уголовной, политики[871]. А в пособии по уголовному процессу, изданном в 1949 г. и адресованном народным судьям, вслед за цитатой из доклада И. Сталина о прямой корреляции между высотой политического уровня, марксистско-ленинской сознательности работников любой отрасли государственной и партийной работы и плодотворностью самой работы, констатировалось: «Это важнейшее указание товарища Сталина относится ко всем советским и партийным работникам, к работникам любой отрасли народного хозяйства, любой специальности, в частности, оно касается

советских юристов, судей и прокуроров, деятельность которых есть в первую очередь деятельность политическая (курсив мой. — А. А.). Советский судья, руководствуясь своим социалистическим правосознанием, должен рассматривать все явления, все действия людей и самих людей с точки зрения интересов социалистического государства и социалистического строительства»[872]. Тем самым подчеркивался политический характер уголовно-процессуальной деятельности, причем политическая целесообразность была поставлена на первое место, превыше всех ценностей, включая законность.

Т. Н. Добровольская, характеризуя социальную значимость принципов уголовного процесса для уголовной политики, заметила: «Если мы хотим знать, каков уголовный процесс государства, мы должны установить, каковы принципы, определяющие существо этого процесса; если мы хотим знать, какова политическая и правовая сущность деятельности органов следствия, прокуратуры и суда того или иного государства, мы должны изучить эту деятельность под углом зрения реализации в ней основ уголовного судопроизводства данного государства; если мы хотим знать, в каком направлении будут развиваться уголовный процесс и отдельные нормы действующего законодательства, мы должны изучить и научно обосновать пути и перспективы развития прежде всего его основополагающих, принципиальных положений»[873].

Говорят, что каждый народ открывает «какую-то тайну человеческой истории, расплачиваясь за это громадными жертвами, а порой и гибелью»[874]. По утверждению А. В. Смирнова, сказанное в полной мере можно отнести к судопроизводству. «Ценой бесчисленных проб и ошибок, политических компромиссов и жестоких побед выковывались стальные характеры мировых судебных систем. Будучи даже не орудием, а “оружием” управления, они оказали и продолжают оказывать громадное влияние на культуру и ментальность наций, так что слово “судебный” в этом контексте воспринимается как “прикосновенный к судьбе”»[875].

История уголовного процесса нашего государства только за последние полтора — два столетия убедительно демонстрирует историческую трансформацию правовой культуры российского общества и положения личности в уголовном процессе в зависимости от политической ситуации в стране.

Так, реформа уголовного процесса конца 1920-х годов базировалась на тезисах, сформулированных Наркоматом юстиции РСФСР: необходимо «создать процесс, который бы гарантировал возможность быстрой, в случае необходимости — жестокой репрессии со стороны пролетарской власти в отношении своих классовых врагов». Осуждались «формальные гарантии для избавления классовых противников революции от пролетарской репрессии», породившие «расширение до безграничных пределов судебного следствия, затягивание, осложнение его представлением документов и разного рода оправдывающих данных во время судебного заседания, широкое использование ничем не ограниченного права выступления в прениях и репликах»[876]. Последующие изменения уголовно-процессуального законодательства проводились именно в таком направлении — к ущемлению и ликвидации и без того ограниченных прав личности в уголовном процессе.

Напротив, реформа уголовного процесса, прошедшая в нашей стране в постсоветский период, строилась на совершенно иных, демократических принципах, изложенных в Концепции судебной реформы 1991 г. «Судебная реформа, — подчеркивалось в Концепции, — состоится, если концептуально будут решены следующие основные задачи: получит правовую защиту суверенитет Российской Федерации в части осуществления правосудия в соответствии с собственными материальными и процессуальными законами; назначение суда будет определено и задачи перед ним поставлены в соответствии с возможностями и истинной природой правосудия, юстиция из карательной превратится в правоохранительную; законодатель гарантирует в сфере юстиции защиту основных прав и свобод человека; судебная власть утвердится в государственном механизме как влиятельная сила, независимая от законодательной и исполнительной властей; удастся обеспечить верховенство суда в правоохранительной деятельности, примат юстиции над администрацией; будет ликвидирована идеологизация правоохранительной деятельности и ее ориентация на предпочтительную защиту публичного интереса; в уголовном и гражданском судопроизводстве будут последовательно проведены демократические принципы; станет доступной и достоверной информация о деятельности правоохранительных органов и судебно-правовая статистика; возникнут предпосылки для превращения чиновника юстиции из функционера в личность с независимым правовым и социальным статусом, а также для образования судейской корпорации; повысится престижность работы в правоохранительных органах; будет налажено ресурсное обеспечение правоохранительных органов»[877].

За неделю до принятия указанной Концепции, 17 октября 1991 г., в Москве открылся Первый Всероссийский съезд судей. В его работе принял участие президент России, который выступил с речью перед участниками. Высказавшись в поддержку реформы судебной системы и одобрив предложения о ее проведении, Б. Н. Ельцин особо подчеркнул необходимость облегчения доступа граждан к правосудию, усиления роли суда в защите демократических завоеваний, в разрешении межнациональных проблем, а также в разрешении властных противоречий между законодательной и исполнительной властями, в разрешении жалоб граждан на действия органов уголовного преследования, следователя и прокурора. Поддержку президента получили выдвинутые судейским сообществом концептуальные положения о введении института присяжных заседателей, мировых судей, апелляционного производства[878].

По мысли разработчиков Концепции судебной реформы, на арену общественной жизни должен был выйти независимый, свободный от корыстных интересов, политических симпатий и идеологических предубеждений суд, выступающий гарантом законности и справедливости, призванный исполнять в государстве ту же роль, что совесть у человека. Поэтому ядром судебной реформы провозглашались преобразования суда и процесса, под знаком и во имя которых коренным образом обновятся институты права, изменятся предназначение и деятельность других правоохранительных органов, действующих до суда, для суда и после суда во исполнение судебных приговоров и решений. Основное внимание должно было уделяться уголовному правосудию как безальтернативному механизму защиты основных прав и законных интересов в экстремальной ситуации преступного правонарушения. В ходе реализации положений Концепции в России качественно укрепилось положение судебных органов, появился суд присяжных, изменились организация адвокатуры, роль прокуратуры и т. д. Основополагающие идеи Концепции судебной реформы были зафиксированы в Конституции РФ 1993 г. и ряде российских законов, принятых в 1991 г. и следующие годы.

В ноябре 2000 г. был проведен V Всероссийский съезд судей. В Постановлении съезда от 29 ноября 2000 г. «О ходе судебной реформы в Российской Федерации и перспективах развития судебной системы» сделан вывод: период, прошедший со времени одобрения российским парламентом Концепции судебной реформы в РСФСР, ознаменован утверждением в России судебной власти, которая характеризуется как самостоятельная ветвь государственной власти. Выступая на съезде, президент страны В. В. Путин отметил: «Говоря о главном итоге судебной реформы, хотел бы подчеркнуть: судебная власть в России, несмотря на проблемы, все-таки состоялась. Мы можем и должны это констатировать. В базовых параметрах концепция судебной реформы реализована»[879].

Однако утверждать, что судебная реформа полностью завершена, пока рано. По прогнозам специалистов, впереди нас ждет заключительный этап реформы, в результате которого должны быть воплощены оставшиеся положения Концепции судебной реформы, а также Программы развития судебной системы России, принятой в 2012 г. (Концепция федеральной целевой программы «Развитие судебной системы России на 2013–2020 годы», утв. Распоряжением Правительства РФ от 20 сентября 2012 г. № 1735-р). Целями названной Программы провозглашены повышение качества осуществления правосудия, а также совершенствование судебной защиты прав и законных интересов граждан и организаций. Для достижения

указанных целей Программа закрепляет вполне конкретные задачи: обеспечение открытости и доступности правосудия; создание необходимых условий для осуществления правосудия; обеспечение независимости судебной власти; построение эффективной системы исполнительного производства, повышение открытости и доступности системы принудительного исполнения; модернизацию судебно-экспертной деятельности, осуществляемой государственными судебно-экспертными учреждениями Министерства юстиции РФ.

Подчеркнем, что реформировать уголовный процесс нелегко, ведь уголовно-процессуальное право — это не простая совокупность норм, а их стройная, сбалансированная система. Кроме того, в научной литературе отмечено существование целого ряда «жизненных противоречий» современного отечественного уголовного судопроизводства. В. С. Джатиев справедливо отнес к таковым:

• противоречия между потребностями общества в обеспечении социальной справедливости в стране средствами уголовного судопроизводства и возможностями правоохранительных органов;

• противоречия между задачей обеспечить неотвратимость ответственности лиц, совершивших преступления, и обязанностью блюсти законные интересы лиц, вовлекаемых в уголовное судопроизводство;

• противоречия между предназначенностью уголовного судопроизводства для проведения государственной политики и необходимостью обеспечить независимость органов дознания, следователей, прокуроров и судей от других государственных органов и общественных организаций;

• противоречия между потребностью государства в охране условий своего существования и развития, а равно в людях, осуществляющих правоохранительную деятельность, и настороженностью, предубежденностью и даже отчужденностью в отношении таких людей;

• противоречия между нуждой в преобразованиях уголовного судопроизводства и консерватизмом этой системы как необходимым условием ее устойчивости[880].

А. В. Смирнов, вспоминая высказывание Ш. Монтескье о том, что правила уголовного судопроизводства интересуют род людской больше всего на свете, со своей стороны проницательно замечает: «После войн и революций именно уголовный процесс занимает “почетное третье место” среди самых острых орудий политической борьбы, и даже величайшая в мире история, рассказанная в Новом Завете, — это с внешней, земной стороны репортаж о судебном деле. Тем существенней эволюция, которой на протяжении многих веков подвергалась процедура уголовного разбирательства, постепенно превратившаяся из судебного варварства в публичный дискурс и меру индивидуальной справедливости»[881].

Несмотря на большой интерес — причем не только со стороны юристов-криминоведов, но и со стороны широкой общественности — к проблемам уголовного процесса, теоретическому анализу именно уголовно-процессуальной политики в отечественных научных кругах традиционно уделяется незаслуженно мало внимания. Между тем важность теоретической проработки вопросов о сущности и содержании уголовно-процессуальной политики, равно как и необходимость создания четкой концепции современной уголовно-процессуальной политики России трудно переоценить. Именно с этого должно начинаться всякое масштабное реформирование. Лишь после глубокого осмысления имеющихся проблем и выработки научно обоснованных путей их решения можно приступать к внесению изменений в закон и требовать от правоприменителей неуклонного исполнения правовых предписаний.

Сказанное не означает, впрочем, что отечественные авторы вовсе игнорировали и продолжают игнорировать изучение проблем уголовно-процессуальной политики и самого названного феномена. Напротив, в данной области уже накоплен определенный багаж знаний, существуют интересные и глубокие исследования обозначенной темы.

Одним из таких исследований, безусловно, можно назвать работу Н. С. Алексеева и В. Г. Даева «Уголовно-процессуальная политика Советского государства на современном этапе». Авторы перечислили следующие наиболее характерные черты уголовно-процессуальной политики: строжайшее соблюдение законности в деятельности всех государственных органов, общественных организаций и должностных лиц, осуществляющих правоприменительную уголовно-процессуальную деятельность; четкое определение правоприменительных органов и их компетенции; широкое привлечение общественности к борьбе с уголовными правонарушениями; строгое ограничение мер процессуального принуждения рамками необходимости; всемерная охрана прав и законных интересов всех участников процессуальной деятельности; выявление и устранение причин и условий, способствующих совершению преступлений[882]. И хотя названные особенности уголовно-процессуальной политики звучали отчасти как пожелания, авторы в целом правильно определили необходимые для того времени черты уголовно-процессуальной политики, претворение которых в жизнь служило бы прогрессу в деле борьбы с преступностью. Поэтому данное исследование имеет несомненную научную ценность и значение для дальнейшей разработки проблем уголовно-процессуальной политики.

Глубокое исследование феномена уголовно-процессуальной политики предпринял также Ю. А. Ляхов. В 1992 г. он выпустил монографию[883], а в 1994 г. подготовил и защитил докторскую диссертацию на тему «Сущность и тенденции развития уголовно-процессуальной политики Российской Федерации». В центре внимания диссертационного исследования находились узловые вопросы развития уголовного процесса, такие как демократизация и гуманизация уголовного судопроизводства, совершенствование уголовно-процессуального законодательства в свете формирования самостоятельной судебной ветви государственной власти. Понимая под уголовно-процессуальной политикой основные направления правотворческой деятельности государства и правоприменительной деятельности соответствующих государственных органов и должностных лиц в сфере расследования и разрешения уголовных дел, Ю. А. Ляхов отмечает: «Уголовно-процессуальная политика должна освободиться от неправового воздействия на уголовно-процессуальную деятельность, от целей, находящихся за пределами уголовного процесса»[884].

Подчеркнем: новая уголовно-процессуальная политика свободной демократической России не строится по принципу полного отрицания, разрушения всего предшествующего. Напротив, многие положения прежней уголовно-процессуальной политики, если наполнить их реальным содержанием, воплотить в жизнь, несомненно, послужат прогрессу правовой борьбы с преступностью. В то же время фактическое содержание новой уголовно-процессуальной политики, разумеется, заметно отличается от содержания уголовно-процессуальной политики предшествующего периода.

Напомним, что в одной из прежних работ мы назвали следующие характерные черты (и одновременно — направления) современной уголовно-процессуальной политики России: гуманизация уголовно-процессуального законодательства и практики его применения; демократизация уголовно-процессуальных мер борьбы с преступностью; обеспечение законности и социальной справедливости при применении уголовно-процессуального закона; укрепление судебной власти, повышение независимости, авторитета и роли органов расследования и прокуратуры; использование общечеловеческих ценностей, достижений мировой цивилизации в уголовном процессе[885]. Отрадно, что наша позиция по рассматриваемой проблеме была поддержана известными отечественными учеными-процессуалистами[886].

Однако современную уголовно-процессуальную политику неправильно было бы представлять в виде строго определенного, застывшего набора целей и основных направлений законотворческой и правоприменительной деятельности. Полагаем, что конкретное содержание политики должно изменяться с течением времени, иначе оно не будет отражать реальное положение дел в обществе и государстве, перестанет направлять и совершенствовать уголовно-процессуальные методы борьбы с преступностью. Поэтому считаем необходимым несколько уточнить и дополнить ранее предложенный перечень, назвав следующие основные направления современной уголовно-процессуальной политики Российской Федерации.

Гуманизация уголовного процесса, повышение правовой защищенности личности (причем не только обвиняемого, но и потерпевшего). В России на конституционном уровне закреплено краеугольное гуманистическое положение: человек, его права и свободы являются высшей ценностью; признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина названы обязанностью государства (ст. 2 Конституции РФ). Поэтому именно гуманизация уголовно-процессуального законодательства РФ и практики его применения, как и гуманизация всей российской правовой системы, — главное направление преобразования нашего права, основная цель судебно-правовой реформы. Именно гуманизация позволит перейти к качественно новой правовой системе, в основу которой поставлен человек со свойственными ему особенностями, развивающимися интересами и потребностями. Ведь гуманизм в общем его значении выражается в признании ценности человека как личности, его права на свободное развитие и проявление своих способностей, в уважении и защите достоинства, прав и свобод личности. Он утверждает благо человека как критерий оценки всех общественных отношений.

В исследовании, специально посвященном концепции гуманизации уголовного судопроизводства, С. М. Прокофьева отметила: «Проблема реализации гуманистических ценностей в уголовном процессе становится объектом пристального внимания историко-правовой науки и требует тщательного изучения, потому что вопросы прав и свобод личности являются одними из главных в концепции правового государства. Только тогда государство может считаться правовым, когда во всех его сферах действует принцип уважения свободы, достоинства и прав человека. Разрешение вопросов охраны, соблюдения и защиты этих прав является показателем развития общества»[887].

Гуманизация, безусловно, должна заключаться в изменении не только действующего законодательства, но и правоприменительной практики. Любой самый важный закон хорош лишь тогда, когда точно исполняется правоприменителем.

Гуманизация уголовного процесса должна выражаться в повышении уровня правовой защищенности личности при расследовании уголовных дел и их судебном разбирательстве. Усиливая гарантии соблюдения прав подозреваемых и обвиняемых, государство не должно забывать и о соблюдении прав остальных участников процесса: потерпевших, свидетелей, понятых и др. Справедливы слова И. И. Карпеца, по мнению которого есть что-то ненормальное в позиции законодателя, видящего за проблемой защиты прав человека только того, кто преступил закон, кто бросил вызов обществу и государству, а не те миллионы судеб, которые попираются преступниками[888]. На недостаточную защищенность прав жертвы преступления обращают внимание и другие авторы, занимающиеся изучением современной отечественной уголовно-процессуальной политики[889]. Обоснованной критике подверглось также стремление законодателя максимально упростить процесс при согласии обвиняемого с предъявленным обвинением, т. е., по сути, при полном признании вины, что угрожает нам возвратом к ориентации на такое собственное признание как на «царицу доказательств»[890].

Поиск оптимального баланса между интересами сохранения неприкосновенности частной жизни граждан и борьбы с преступностью. Очевидно, что в нашем праве уже начат и активно ведется поиск оптимального соответствия общественных и личных интересов, потребностей граждан, путей расширения на этом основании правомочий граждан, установления реальных юридических гарантий их осуществления. Уголовный процесс лишь тогда выступает формой гармонизации отношений личности и государства, когда в нем оптимально учитываются и обеспечиваются не только интересы борьбы с преступностью, но и законные интересы и права личности. Здесь особенно рельефно проявляется тесная связь обозначенного баланса соблюдения интересов с гуманизацией уголовного процесса на современном этапе.

В то же время гуманизация отнюдь не должна означать каких-либо послаблений преступности. Сегодня общество ждет от законодателя и правоприменителя тщательно взвешенных, продуманных решений; заботясь о соблюдении законных интересов и прав граждан, нельзя забывать и о том, чтобы в руках у правоохранительных органов оставались достаточные средства для поиска и изобличения в действительности виновных лиц. В. З. Лукашевич справедливо заметил: «У нас сейчас заботятся главным образом о расширении прав участников уголовного процесса, забывая о соблюдении интересов государства и общества в борьбе с преступниками»[891].

Вспомним слова другого известного правоведа В. Д. Спасовича, сказанные им полтора столетия назад, 4 октября 1860 г.: «Законодательство, начиная с Петра Великого, до того заботилось о предотвращении всяких ко вреду подсудимых промахов и ошибок судейских установлением разных более и более сложных форм и обрядов, до того старалось ограничить всякий произвол судей, что судьи не имеют ныне необходимой в круге их действия самостоятельности. “Лучше есть десять винных освободить, нежели одного невинного к смерти приговорить”, сказано в Воинском Уставе (ч. II гл. V § 9). Ту же мысль, но общее повторяет свод законов (ст. 311 ч. II т. XV), применяя ее ко всем вообще наказаниям. Так поставленный вопрос не допускает, конечно, отрицания. Конечно, лучше освободить 10 или 100 виновных, нежели осудить одного невинного, но если законодательство, нисколько не уменьшая гарантий судебных, которыми пользуется невинность, уменьшит только шансы безнаказанности настоящих злодеев, то нельзя не желать, чтобы оно изменило в этом направлении свою систему»[892]. Эти слова звучат сегодня как нельзя кстати и должны учитываться российским законодателем.

Строжайшее соблюдение законности в ходе правоприменительной уголовно-процессуальной деятельности. Напомним, что требование безусловного соблюдения законности при производстве по уголовному делу возведено в ранг принципа уголовного судопроизводства (ст. 7 УПК РФ) и выступает частным проявлением общеправового конституционного принципа законности. В ч. 2 ст. 15 Конституции РФ закреплено, что органы государственной власти, органы местного самоуправления, должностные лица, граждане и их объединения обязаны соблюдать Конституцию и законы, — именно это и отражает сущность конституционного принципа законности. Но данный принцип оставался бы пустой декларацией, если бы не находил реализации и конкретизации в различных сферах жизнедеятельности государства и общества, становясь одним из основополагающих начал регулирования соответствующих общественных отношений.

В области уголовного судопроизводства принцип законности означает, что суд, прокурор, руководитель следственного органа, следователь, орган дознания, дознаватель, а также прочие участники уголовного процесса обязаны точно исполнять требования Конституции РФ, УПК РФ и других нормативно-правовых актов. Работники правоохранительных органов должны ясно понимать: государству далеко не безразлично, каким путем будет раскрыто преступление. Применение незаконных методов и средств не только не оправдывается квазиуспешным раскрытием преступления («цель оправдывает средства» — совершенно неприемлемый для правового государства девиз), но и прямо нарушает права граждан и ведет к преследованию и осуждению невиновных. Поэтому нарушение принципа законности при производстве по уголовным делам абсолютно неприемлемо и должно влечь за собой установленную законом ответственность, а также признание недопустимыми полученных доказательств и отмену незаконных актов.

Демократизация уголовно-процессуальных мер борьбы с преступностью. Россия сегодня представляет собой демократическое правовое государство, гражданам которого на конституционном уровне гарантировано право участвовать в отправлении правосудия (ч. 1 ст. 1, ч. 5 ст. 32 Конституции РФ). К настоящему времени в организации и функционировании суда присяжных еще не устранены определенные проблемы, не позволяющие в полной мере использовать положительные стороны этого института. Однако участие граждан в отправлении правосудия это не единственная возможная форма участия общественности в производстве по уголовному делу. Крайне важна опора правоохранительных органов на представителей общественности при предупреждении, выявлении и раскрытии преступлений. Творческое и взвешенное использование соответствующего положительного опыта прошлых лет может существенно помочь в профилактике и расследовании преступлений, а также изобличении виновных.

Различные формы участия общественности в решении задач уголовного судопроизводства можно условно разделить на два типа, когда такое участие осуществляется: 1) по инициативе самих общественных организаций или отдельных граждан; 2) в результате использования правоохранительными органами определенных средств привлечения общественности к расследованию и разрешению конкретного уголовного дела. При этом, как справедливо отмечено в криминалистической литературе, «активное участие общественности в обнаружении, пресечении и раскрытии преступлений, осуществляемое по инициативе самих граждан или общественных организаций, во многом зависит от уровня сознательности и правового воспитания населения. Поэтому качество и действенность правовой пропаганды в районе или городе, наличие прочных связей следственных органов с широкими кругами общественности и высокий престиж этих органов у граждан могут оказать положительное воздействие на дальнейшее расширение и активизацию помощи общественности в расследовании преступлений»[893].

Дифференциация уголовно-процессуальных форм. Исследователи называют два основных пути дифференциации в процессуальном праве: усложнение и упрощение процессуальной формы. Зачастую эти два направления взаимно переплетаются: усложнение процессуальных форм сопровождается вкраплением упрощенных элементов, и наоборот. Дифференциация процессуального регулирования рассматривается как нормальный, естественный процесс развития законодательства, причинами которого являются, во-первых, развитие общественных отношений, во-вторых, необходимость установления дополнительных гарантий права граждан и организаций на защиту своих прав и свобод, в том числе в самом юридическом процессе, рационализация и оптимизация процесса. Углубление процесса дифференциации правового регулирования — также один из возможных путей совершенствования системы законодательства[894].

Проблему дифференциации следует рассматривать разносторонне. Так, сюда относится вопрос о необходимости сохранения упрощенного порядка производства по уголовным делам, но лишь о тех преступлениях, которые не представляют большой общественной опасности и обычно не вызывают серьезных трудностей в расследовании (простые, т. е. неинтенсивные преступления). Что касается уголовных дел об интенсивных и особо интенсивных преступлениях, то здесь, напротив, требуется разработка и совершенствование более сложных процессуальных форм. Помимо этого, предметом самого пристального изучения должны стать нормы, устанавливающие особенности производства по уголовным делам в отношении отдельных категорий лиц (гл. 52 УПК РФ). Дополнительные процессуальные гарантии для лиц, выполняющих важные государственные или общественные функции, не должны превращаться в непреодолимое препятствие для привлечения виновных к уголовной ответственности.

Совершенствование организации системы правоохранительных органов, оптимальное распределение процессуальных прав и обязанностей между ними. Безусловно, такое совершенствование должно сопровождаться дальнейшим реальным укреплением судебной власти, включая суд присяжных, а также повышением независимости, авторитета и роли органов предварительного расследования и прокуратуры.

На протяжении прошедших лет законодатель неоднократно перетасовывал процессуальные полномочия между прокурором, следователем, руководителем следственного органа, дознавателем, стремясь добиться от них идеального взаимодействия в ходе расследования преступления. Однако, как представляется, этот процесс еще не завершен, и крайне важно выбрать верное направление дальнейшего реформирования, концептуально определить стратегию этого процесса. Кроме того, в определенном продолжении реформирования нуждается и современная российская судебная система.

Совершенствование норм доказательственного права, прежде всего в части признания доказательств недопустимыми. Доказательственное право справедливо считается осью, ядром всего уголовного процесса. По утверждению В. Д. Спасовича, теория доказательств «составляет центральный узел всей системы судопроизводства, душу всего уголовного процесса, начало движущее, образующее, статью процесса самую существенную, которая обусловливает и устройство судов, и все главные формы судопроизводства»[895]. Очевидно поэтому, что требования закона, регламентирующие процесс доказывания, неминуемо оказывают существенное влияние на уголовный процесс в целом, на все его стадии. Сегодня, на наш взгляд, ощущается потребность в выработке новых, более гибких и справедливых критериев для оценки допустимости собранных доказательств. Имеются и другие насущные проблемы, заставляющие задуматься о дальнейшем совершенствовании уголовно-процессуального закона в части собирания, проверки и оценки доказательств по уголовным делам.

Использование в уголовном процессе общечеловеческих ценностей, достижений мировой цивилизации. Согласно ч. 4 ст. 15 Конституции России, общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры РФ являются составной частью ее правовой системы. Таким образом, если международным договором РФ установлены иные правила, нежели предусмотренные тем или иным законом, то должны применяться правила международного договора (если, конечно, они не будут противоречить самой Конституции РФ), что всецело распространяется и на область уголовного судопроизводства. Это обстоятельство побуждает внимательнее исследовать как европейские, так и общемировые стандарты обеспечения прав и свобод человека и гражданина, а также законодательство РФ и практику его применения на предмет их соответствия указанным стандартам.

Состояние российской правовой системы позволяет сделать вывод о том, что в нашей стране как содержание законодательных актов по правам человека, так и сложившаяся практика их применения пока не в полной мере соответствуют международным стандартам, установленным в международных соглашениях[896]. Гарантии соблюдения прав и свобод личности могут трактоваться в качестве одного из важнейших критериев соответствия принципов уголовного процесса уровню развития гражданского общества, а также того, насколько конкретное государство отвечает основным принципам правового государства. Права и свободы личности и их юридические гарантии в современном мире фактически составляют неразрывное единство, взаимозависимость. Поэтому в отечественной юридической литературе обоснованно подчеркивается необходимость дальнейшей разработки и внедрения концепции универсального механизма гарантий прав и свобод, который должен быть всеобъемлющим, целостным, саморегулирующимся как единая система[897].

Таковы, на наш взгляд, основные направления современной уголовно-процессуальной политики Российской Федерации. Полагаем, что в соответствии с этими направлениями и следует осуществлять дальнейшее совершенствование отечественного уголовного процесса. Конечно, изменения порядка расследования и разрешения уголовных дел не должны происходить стихийно. Вначале нужно разработать концепцию, затем предоставить как ученым, так и практическим работникам возможность обсудить ее. Лишь потом настанет пора превращать проекты в конкретные нормы, а последние, в свою очередь, воплощать в жизнь. Вновь заметим, что уголовно-процессуальное право представляет собой не простую совокупность, а именно систему правовых норм; здесь каждая допущенная ошибка тотчас негативно сказывается на синхронной работе всего механизма.

По нашему убеждению, дальнейшая взвешенная и продуманная уголовно-процессуальная политика и государственная политика в целом позволят существенно улучшить криминогенную ситуацию в России и создадут благоприятные условия для оздоровления обстановки. В качестве иллюстрации можно сослаться на положительный опыт других стран, например Южной Кореи, после посещения которой В. И. Полудняков восхищенно заметил: «Нам особенно интересно было констатировать, что в жизни демократия и правопорядок вполне совместимы, что государство может контролировать общественные процессы без ущерба для свобод и прав граждан, не допуская увеличения удельного веса сверхбогатых и малообеспеченных граждан за счет уменьшения основной группы среднего класса, что преступность на практике может быть на том допустимом уровне, когда всем населением не воспринимается как ежедневная угроза жизни, здоровью, имуществу, а жесткость правоохранительных органов компенсируется силой и авторитетом судебной власти, устраняющей отклонения и перегибы, допущенные в отношении отдельных граждан»[898].

Итак, построение уголовного процесса и его эффективность напрямую зависят от государственной уголовно-процессуальной политики. В свою очередь, уголовный процесс оказывает ощутимое влияние на состояние преступности в стране.

§ 3. Уголовный процесс и преступность

Преступность, как уже было отмечено, — явление, свойственное государствам всех известных формаций, поэтому полностью искоренить его, по-видимому, не удастся никогда. Представляется, что такая цель для любого современного государства — лишь некий недостижимый (или в самом лучшем случае — еще очень-очень далекий) идеал, к которому тем не менее надо стремиться. Однако сказанное не означает, что задачу борьбы — именно борьбы! — с преступностью можно вовсе отвергать как неправильную или ненужную.

Безусловно, государство и общество заинтересованы в том, чтобы уровень преступности был как можно ниже, стремился к нулю. Возникает вопрос: возможно ли уголовно-процессуальными мерами оказывать воздействие на преступность, на изменение ее качественных и количественных характеристик? На этот вопрос, по нашему мнению, следует ответить утвердительно. И государство посредством научно обоснованной и продуманной уголовно-процессуальной политики обязано стремиться к построению максимально эффективного уголовного процесса, что неминуемо скажется на состоянии и динамике преступности.

Еще несколько десятилетий назад, когда в нашей стране господствовало представление о преступности как о временном и устраняемом явлении, многие авторы указывали на важную роль, отводимую государством уголовному процессу в деле борьбы с ней. Вот одна из характерных цитат, позаимствованная нами из классического учебника по уголовному процессу тех лет: «Социальная значимость уголовно-процессуального права определяется его назначением служить вместе с уголовным правом задачам охраны советского государственного и общественного строя, прав и защищаемых законом интересов советских граждан путем осуществления борьбы с преступностью как социальным явлением»[899].

Похожего взгляда придерживалась П. С. Элькинд, определившая цель уголовно-процессуального права следующим образом: «Учитывая особенности соответствующих общественных отношений, как и объективные потребности борьбы с преступностью, цель уголовно-процессуального права состоит в наиболее эффективном и рациональном урегулировании данных общественных отношений, в обеспечении их направленности к решению задач уголовного судопроизводства, в конечном счете — к уничтожению преступности»[900]. Одновременно П. С. Элькинд подчеркнула, что степень эффективности уголовно-процессуального регулирования определяется способностью данной отрасли права служить средством осуществления поставленных задач в части уничтожения преступности, воспитания граждан и т. д. «Однако, — замечает автор далее, — содействие осуществлению указанных задач <…> и прежде всего задаче борьбы с преступностью составляет свойство не только уголовно-процессуального права, но и других отраслей <…> в частности права уголовного»[901].

З. Д. Еникеев обратил внимание на то, что во многих нормативно-правовых актах, например в Законе РФ от 18 апреля 1991 г. № 1026-1 «О милиции» (ст. 2, 8-10) (ныне — Федеральный закон от 7 февраля 2011 г. № 3-ФЗ «О полиции», ст. 2, 12), Федеральном законе от 3 апреля 1995 г. № 40-ФЗ «Об органах федеральной службы безопасности в Российской Федерации» (ст. 10, 12), Федеральном законе от 12.08.1995 № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» (ст. 2, 11), выявление, предупреждение, пресечение и раскрытие преступлений представлены в виде задач и обязанностей соответствующих органов. «Поэтому, — полагает З. Д. Еникеев, — вполне правомерно некоторые авторы уголовно-процессуальное законодательство относят к законодательству о борьбе с преступностью, а уголовный процесс рассматривают как путь применения уголовного законодательства страны. Отсюда УПК составляет одну из правовых основ реализации политики борьбы с этим социальным злом, что нельзя не выразить в формуле задач уголовного судопроизводства. <…> Следовательно, отображение в задачах уголовного процесса и обязанностях лиц, ведущих его, процессуальных слагаемых парадигмы “борьба с преступностью” (выявление, предупреждение, пресечение, раскрытие преступлений, изобличение лиц, их совершивших, установление истины, правильное применение закона, своевременное, законное, всестороннее, полное, объективное и справедливое разбирательство и разрешение дела) есть объективная необходимость»[902].

Между тем с началом масштабной судебной реформы в России стало как-то «немодно» говорить о борьбе государства с преступностью, в том числе путем создания эффективного уголовно-процессуального законодательства и повышения качества работы правоохранительных органов. Уместно вспомнить высказывание одного из разработчиков ныне действующего УПК РФ Е. Б. Мизулиной, которое в известной степени характеризует эту тенденцию: «С того исторического момента, когда государство получило, лучше сказать присвоило, исключительное право на преследование преступников и применение к ним наказания, извращения способа и подмена целей уголовно-процессуальной деятельности стали неизбежными. Идея об уголовном процессе как государственном средстве борьбы с преступностью стала господствующей в общественном сознании всех народов, тем более отправителей правосудия»[903].

Однако едва ли подлежит сомнению сама возможность государства серьезно влиять на характеристики преступности за счет более или менее удачных уголовно-процессуальных процедур. Эффективное уголовно-процессуальное законодательство позволяет органам предварительного расследования быстро и полно раскрывать преступления, а судам — назначать виновным справедливое наказание; кроме того, оно дает возможность правоприменителю оперативно реагировать на выявленные причины и условия, способствовавшие совершению преступления. Тем самым уголовно-процессуальными средствами государство, безусловно, оказывает выгодное для себя воздействие на преступность. Что же это, если не борьба с преступностью?

Констатацию определенной зависимости уровня преступности от эффективности уголовного процесса ни в коем случае нельзя рассматривать как предлог для возложения на уголовную юстицию какой-либо «вины» за низкий показатель раскрываемости преступлений и разгул преступности. Судья, рассмотревший уголовное дело, отвечает за законность, обоснованность и справедливость вынесенного им решения, но никак не за раскрываемость преступлений или рост преступности.

В связи со сказанным заслуживает пристального внимания следующая, пусть и не совсем бесспорная, позиция А. П. Короткова и А. В. Тимофеева: «Преступность явление социальное, а не процессуальное. Поэтому процедурный закон, которым является УПК РФ, не имеет и не должен иметь своим основным назначением борьбу с преступностью. Такая задача для правоохранительных органов формулируется в иных нормативных актах. Кроме того, уголовное судопроизводство осуществляется на основе состязательности сторон (ч. 1 ст. 15 УПК РФ) и распространять принцип необходимости противодействовать преступности на сторону защиты было бы неуместным (заметим, однако, что подобный аргумент не мешает существованию, например, принципа публичности уголовного преследования. — А. А.). Установленные УПК РФ процедуры осуществления уголовного преследования и правосудия призваны в качестве правовых инструментов обеспечить прежде всего охрану прав и законных интересов вовлеченного в сферу уголовного судопроизводства как на стороне обвинения, так и на стороне защиты гражданина и человека как высшей социальной ценности»[904]. В то же время А. П. Короткову и А. В. Тимофееву «представляется очевидным, что результаты уголовного преследования оказывают известное влияние на состояние преступности. Чем совершеннее порядок уголовного судопроизводства, тем быстрее обеспечивается доступ граждан к правосудию, компенсация потерпевшим причиненного ущерба, а виновным лицам — воздаяние за совершенное преступление. <…> Решающее значение имеет установленный процедурным законом баланс процессуальных прав и обязанностей сторон, механизмы их реализации. Если последние, например, создают условия для блокирования уголовного процесса и ухода от ответственности за совершенное преступление, то такой правовой инструмент, конечно же, оказывает негативное влияние, сужая возможности правоохранительных органов эффективно, процессуальными средствами выполнять свою задачу по борьбе с преступностью (курсив мой. — А. А.). Ведь если преступники не изобличаются и не несут заслуженного наказания, преступность приумножается. Поэтому определенная функциональная связь между состоянием преступности и УПК РФ есть, но борьба с ней как принцип не может быть провозглашена задачей процедурного закона»[905].

Рассматривая вопрос о воздействии уголовного процесса на преступность, нельзя не вспомнить точку зрения К. Ф. Гуценко, обоснованно заметившего: в системе мероприятий по применению государственного принуждения к лицам, не желающим считаться с требованиями правовых актов, «одно из центральных мест всегда занимала и продолжает занимать деятельность по борьбе с преступностью. И это естественно: преступления — общественно опасные посягательства на права и свободы личности, правомерные интересы общества и государства. Они причиняют значительно больший вред гражданам, государственным и негосударственным организациям, в целом нормальному развитию общественных отношений, чем иные правонарушения. Хроническое увеличение их количества и степени опасности придает преступности очертания все более угрожающего социального явления, вызывающего растущую тревогу не только у населения, но и у политиков всех уровней. В связи с этим деятельность по выявлению, предупреждению, пресечению, раскрытию преступлений, применению установленных законом мер воздействия в отношении виновных в их совершении, ее организация и эффективность — объект повышенного внимания всех ветвей государственной власти, всесторонней правовой регламентации, поисков путей совершенствования»[906]. Такую деятельность, замечает К. Ф. Гуценко далее, принято условно подразделять на несколько взаимосвязанных основных форм, среди которых достойное место занимают оперативно-разыскные мероприятия, расследование (дознание и предварительное следствие), правосудие, реализация (исполнение) итоговых судебных решений по уголовным делам (приговоров). По свидетельству ученого, «закон конкретно определяет государственные органы, несущие ответственность за реализацию каждой из форм деятельности по борьбе с преступностью, и пределы их компетенции», причем, как подчеркивает К. Ф. Гуценко, «среди названных форм деятельности по борьбе с преступностью, а равно государственных органов и соответствующих должностных лиц следовало бы особо выделить правосудие и суды (судей). Суд, и только он, осуществляя правосудие, уполномочен признать конкретное лицо виновным в совершении преступления и принять решение о применении к нему одного из самых острых средств государственного принуждения — уголовного наказания, призванного восстанавливать справедливость, исправлять осужденных и предупреждать совершение новых преступлений»[907].

Итак, справедлив вывод о том, что между качеством работы правоохранительных органов и уровнем преступности существует обратная корреляция: чем лучше работают первые, тем ниже уровень второй. При этом нельзя забывать о важных составляющих правильной работы правоохранительных органов:

• следует стремиться быстро и полно раскрывать каждое преступление;

• необходимо обеспечивать неотвратимость справедливого наказания;

• раскрытие преступления предполагает не только установление всех его существенных обстоятельств, но и выявление причин и условий, способствующих совершению преступления, и принятие мер к их устранению;

• в ходе борьбы с преступностью должны неуклонно соблюдаться законность и другие принципы уголовного процесса.

Нынешний уровень преступности в России, несомненно, весьма высок (как мы помним, в 2019 г. количество зарегистрированных преступлений в нашей стране составило более 2 млн, из них нераскрытых — более 915 тыс., в числе которых 600 убийств и покушений на убийство[908]). Попытаемся понять, какие изменения уголовно-процессуального закона могут помочь переломить такую опасную ситуацию, сделать уровень преступности более приемлемым.

Выше мы указали основные направления современной уголовно-процессуальной политики РФ. Теперь рассмотрим их более подробно, чтобы лучше представлять себе имеющиеся проблемы и возможные пути их решения.

Первым направлением мы назвали гуманизацию российского уголовного процесса, повышение уровня правовой защищенности личности. Очевидно, что гуманизация уголовного процесса теснейшим образом связана с построением в России правового государства. Гуманность уголовной политики и уголовного процесса — это атрибут правового государства, которое ставит в центр общественной жизни человека, его потребности, интересы, права и свободы. Неотъемлемые права человека приобретают в правовом государстве непосредственное юридическое значение, соблюдение их становится главной целью как законодательной, так и правоприменительной деятельности.

На сегодняшний день, как справедливо отмечают исследователи, в деятельности лиц, осуществляющих уголовное судопроизводство, недостаточно полно реализуются гуманистические ценности — те ценности, которые связаны с охраной, уважением, соблюдением и восстановлением прав и законных интересов участников процесса. Нарушение гуманистических начал в вопросах организации и ответственности должностных лиц, осуществляющих уголовно-процессуальную деятельность, неминуемо ведет к нарушению прав и интересов участников уголовного судопроизводства. В целях укрепления механизма защиты прав и законных интересов лиц, вовлеченных в сферу уголовного процесса, необходимо совершенствовать правовые средства защиты чести и достоинства участников процесса, безопасности их жизни, здоровья и имущества. Для этого, констатирует С. М. Прокофьева, следует развивать уголовно-процессуальное законодательство и механизм реализации уголовно-процессуальных норм; только таким путем можно создать условия, необходимые для полной и всесторонней реализации прав и свобод человека, которые провозглашены в Конституции РФ и международно-правовых нормах[909].

Конечно, за годы судебной реформы удалось добиться существенных успехов на пути гуманизации российского уголовно-процессуального законодательства и практики его применения. И все же сделанного явно не достаточно, чтобы объявить об успешном завершении реформирования. Уровень правовой защищенности личности в российском уголовном процессе по-прежнему нуждается в решительном повышении[910].

На наш взгляд, сегодня существует комплексная многоуровневая проблема, касающаяся сразу нескольких болезненных для современной России вопросов: реализации права обвиняемого на защиту, реального обеспечения доступа граждан к правосудию, уважения чести и достоинства личности, охраны прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве и т. д.

Так, серьезным нарушением права лица на защиту выступает повсеместное водворение на время судебного заседания подсудимого, находящегося под стражей, в железную клетку, в результате чего человек, обвиненный в совершении преступления, но еще не признанный виновным в установленном законом порядке (в отсутствие вступившего в законную силу обвинительного приговора суда), принимая участие в важнейшем для себя действии, лишается возможности полноценно работать. Между тем ограничения прав подсудимого, как и других участников уголовного процесса, должны быть минимально необходимыми. Сегодня же зачастую обвиняемый, лично не представляющий какой-либо серьезной опасности, вынужден в ходе судебного разбирательства отстаивать доброе имя, уже находясь за решеткой. Он фактически лишается возможности своевременно получить совет своего защитника, располагающегося отдельно, по жизненно важным для него обстоятельствам. Подсудимому для нормальной защиты нужно иметь стул, столик, на котором лежат его записи, карандаш, ручку, чтобы он мог делать пометки, потому что он равноправная сторона. Но его заводят в клетку, где он сидит как зверь, где нет столика, где он пытается что-то писать «на коленях». У него нет также рабочего контакта с судом, прокурором, свидетелями, потерпевшими. Он в клетке, а они — словно зрители в зоопарке. Выглядит это как средневековый анахронизм, давно нуждающийся в преобразовании. Поэтому мы выступаем за отмену поголовного использования клеток в залах судов (считаем, что надо оставить такое использование лишь для исключительных случаев, когда без этого не обойтись, причем судья должен будет специально мотивировать свое решение), что позволит за счет своевременного получения обвиняемым квалифицированной юридической помощи в большей степени обеспечить его право на защиту и избежать унижения его человеческого достоинства, а суд избавит от обвинительного уклона[911].

Уголовный процесс должен выявлять преступления, проливать свет на все обстоятельства их совершения, включая установление виновного лица. У нас же в стране очень высок уровень латентной преступности (в 3–4 раза превышающий количество зарегистрированных преступлений). Одна из причин высокой латентности — недоверие граждан, ставших жертвами преступлений, к правоохранительным органам и государству в целом. Потерпевшие привыкли к тому, что искать защиты у государства — бессмысленное, хлопотное, а подчас и небезопасное занятие. Прав О. А. Зайцев, с горечью констатировавший: «К сожалению, длительное время пострадавший от преступления был обделен вниманием государства. Во многом этому способствовала многолетняя односторонняя ориентация правовой теории и законодательной деятельности на обеспечение прав и законных интересов обвиняемых (подозреваемых)»[912]. К схожему выводу пришла Л. М. Володина, указав, что российский уголовно-процессуальный закон не обеспечивает в должном виде доступ к правосудию и защиту прав и законных интересов потерпевшего, о чем свидетельствует сложившаяся правоприменительная практика[913].

Этот вопрос затронут и в работе М. В. Парфеновой, которая в ходе интервьюирования следователей выяснила, что, по их мнению, права потерпевших предусмотрены в УПК РФ в меньшей мере, чем права подозреваемых и обвиняемых, и что такое положение требует изменения. Соглашаясь с этим мнением и подчеркивая, что неравенство в правах основных участников судопроизводства совершенно недопустимо в условиях состязательности, основывающейся на равноправии сторон в уголовном процессе, М. В. Парфенова замечает: «Вместе с тем равенство прав потерпевшего, с одной стороны, и подозреваемого (обвиняемого), с другой, не следует понимать как полное совпадение предоставляемых им прав. У этих участников процесса, противостоящих друг другу в состязательном процессе, различное процессуальное положение и разные законные интересы, что объективно предопределяет специфику их прав. Задача не в том, чтобы расширить права потерпевшего до уровня прав обвиняемого или лишить последнего каких-то прав и этим как-то “уравнять” его в правах с потерпевшим, что не только не нужно, но и невозможно. Разумный баланс прав потерпевшего и обвиняемого (подозреваемого) предопределяется самим назначением уголовного судопроизводства, т. е. совокупностью необходимых прав для обеспечения: 1) прав и законных интересов потерпевших от преступления (ч. 1 ст. 6 УПК РФ) и 2) защиты от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения прав и свобод (ч. 2 ст. 6 УПК РФ). Поэтому равенство прав потерпевшего, подозреваемого и обвиняемого следует понимать как предоставление в УПК РФ каждому из этих участников судопроизводства максимума прав для защиты их законных интересов»[914].

По словам В. С. Шадрина, спор о том, кто главнее — обвиняемый или потерпевший, беспредметен. Оба они «являются по-своему главными фигурами уголовного процесса, но каждый именно на своем направлении, в своей “нише” уголовного процесса. Сейчас уже ощутимо расширены и более гарантированы процессуальные права обвиняемого. Одновременно нуждаются в существенном расширении и усилении гарантированные процессуальные права пострадавшего от преступления»[915]. Анализируя нынешнее положение потерпевшего, ученый замечает: «Не встречая ожидаемого отклика и содействия со стороны органов уголовного судопроизводства, прежде всего органов расследования, поскольку именно от них в абсолютном большинстве случаев зависит решение вопросов возбуждения уголовного дела и обеспечения возмещения причиненного преступлением вреда, пострадавшие от преступления начинают испытывать недоверие к органам дознания и предварительного следствия, избегать обращения к ним за помощью при преступных посягательствах на них и принадлежащие им права»[916].

В этом же блоке должна рассматриваться еще одна актуальная проблема — фактическая незащищенность лиц, помогающих правоохранительным органам в раскрытии преступления, от посткриминального воздействия на них. Уточним, что под посткриминальным воздействием принято понимать «воздействие в запрещенных законом и иных формах, осуществляемое лицом, совершившим преступление, а также иными лицами в отношении лиц, содействующих, способных оказать содействие или оказавших его правосудию, в целях заставить отказаться от намерения содействовать правосудию, прекратить это содействие, а равно из мести за оказанное содействие, т. е. из мести за деятельность, которая способствовала изобличению виновных в совершении преступлений, выполнению других задач уголовного судопроизводства»[917].

Эксперты международного сообщества признают, что угрозы и насилие в отношении лиц, содействующих правоохранительным и судебным органам, стали в наше время «наиболее распространенным средством подрыва системы уголовного правосудия»; защита таких лиц отнесена к глобальным проблемам в сфере борьбы с преступностью[918]. Следственная и судебная практика свидетельствует о том, что примерно в 10–20 % случаев расследования и рассмотрения уголовных дел о тяжких и особо тяжких преступлениях на потерпевших и других участников процесса оказывается открытое или скрытое противоправное воздействие[919].

Как справедливо отметила Д. И. Чанкова, меры защиты названных лиц выступают «имманентной частью современного понимания эффективного и гуманного правосудия, гарантирующего права и достоинство личности одновременно с защитой государственных интересов, потому что в условиях эскалации преступности и безоговорочного признания кризиса системы правосудия вопрос мотивации свидетельствования является решающим»[920]. Отрадно, что сегодня в Российской Федерации существуют не только отдельные меры безопасности, предусмотренные в УПК РФ, но и специальный Федеральный закон от 20 августа 2004 г. № 119-ФЗ «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного судопроизводства». Однако уровень защищенности граждан, вовлеченных в уголовный процесс, по-прежнему остается недопустимо низким.

Полезно выяснить, что делается за рубежом для активизации помощи населения в обнаружении и раскрытии преступлений. По свидетельству А. Ю. Епихина, в США, например, насчитывается около 600 различных программ взаимодействия правоохранительных органов с населением, в том числе в целях раскрытия преступлений. Лица, обладающие сведениями о преступлении, могут сообщить их полиции анонимно по телефону. По присвоенному для обеспечения безопасности номеру выплачивается денежное вознаграждение, если сведения оказались полезными для расследования преступления. Такая форма взаимодействия помогает раскрывать преступления, которые не поддаются расследованию обычными способами. Впервые данный механизм содействия граждан борьбе с преступностью был применен еще в 1976 г. в г. Альбукерке (штат Нью-Мексико). В ходе реализации таких программ сотрудничества было установлено, что значительная часть заявителей сообщает о преступлении не в целях получения вознаграждения, а для «очищения города от преступных элементов»; мнение же о выплате вознаграждения как единственной причине, побуждающей граждан оказывать помощь полиции, оказалось неверным[921].

Одной из причин достаточно эффективной защиты участников уголовного процесса в США от посткриминального воздействия на них представляется существование специальной Службы федеральных маршалов. Думается, что и в Российской Федерации целесообразно создать единый орган, главной задачей которого стало бы обеспечение безопасности лиц, содействующих уголовному судопроизводству.

Кроме того, в порядке конкретизации принципа гуманизма следует четче закрепить в законе пределы и основания допустимого принуждения по отношению к участвующим в уголовном процессе лицам, предусмотреть ответственность должностных лиц за их действия, угрожающие жизни, здоровью, унижающие достоинство личности.

Второе обозначенное нами направление современной уголовно-процессуальной политики России, тесно связанное с предыдущей и последующими темами, — это дальнейший поиск оптимального баланса между интересами сохранения неприкосновенности частной жизни граждан и борьбы с преступностью. Выше, рассматривая назначение уголовного процесса, мы уже достаточно подробно освещали этот вопрос. Однако вновь подчеркнем, насколько важно добиться установления такого баланса. Меч уголовной репрессии слишком тяжел для того, чтобы им можно было бездумно размахивать. Нельзя забывать, что подозреваемый, обвиняемый — это лица, вина которых еще не установлена судом; что потерпевший ищет у государства защиты, а не волокиты и новых лишений; что свидетели, понятые, специалисты зачастую оказывают неоценимую помощь в установлении обстоятельств дела, отдавая свои силы и свое время для решения задач уголовного судопроизводства. Поэтому допустимы только вынужденные ограничения прав граждан, продиктованные необходимостью защиты других членов общества.

Как обоснованно заметил в связи с этим И. Л. Петрухин, система уголовной юстиции нацелена не только на усиление контроля над преступностью, но и на обеспечение прав человека. «Раскрывая преступления, — пишет автор, — система защищает права потерпевших, настоящих и будущих. <…> Минимум принуждения, минимум правоограничений при попытках раскрыть преступление. <…> Не менее, чем установление истины, важна и охрана прав человека при расследовании преступлений и рассмотрении дела в суде. <…> Конечно, эффективный контроль над преступностью невозможен без вынужденного ограничения прав личности. <…> Но без полноценной защиты эффективно бороться с преступностью невозможно»[922].

В то же время необходимо понимать, что правовое государство — это не хаос, в условиях которого каждый волен делать все что угодно, не считаясь с интересами других людей. В этом смысле свобода не абсолютна. Мудро сказал об этом В. А. Жуковский в наставлении великому князю Александру Николаевичу (будущему императору Александру II): «Люби свободу, то есть правосудие, ибо в нем и милосердие Царей, и свобода народов; свобода и порядок — одно и тоже; любовь Царя к свободе утверждает любовь к повиновению в подданных»[923].

Еще раз напомним: гуманизация, как одно из важнейших направлений уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политики, никоим образом не связана с каким-либо послаблением в борьбе с преступностью. А ведь именно такой взгляд на гуманизацию нередко пытаются навязать российскому обществу. Принцип гуманизма, который законодательно закреплен в ст. 7 УК РФ и ст. 9 УПК РФ, можно определить как установление в текстах законов гарантий человечного обращения и запрещение каких-либо действий, ущемляющих достоинство и причиняющих физические и моральные страдания человеку и гражданину, а также запрет пыток и любого другого насилия.

Нашу позицию по рассматриваемому вопросу поддержал З. З. Зинатуллин: «Борьба с преступностью есть в конечном итоге борьба за дальнейшую гуманизацию всего нашего общества, торжество установления, формирования в нем по-настоящему гуманных человеческих отношений. Важно, чтобы все такие средства и способы борьбы с преступностью применялись только на основе и в рамках закрепленного в ст. 7 УПК РФ принципа законности при производстве по уголовному делу, в строго установленном законом порядке и процессуальной форме. В правовом государстве, коим намеревается стать Россия (ч. 1 ст. 1 Конституции РФ), иного и не должно быть. Такое требование и должно пронизывать всю российскую уголовно-процессуальную политику, всю правоприменительную практику органов расследования, прокуратуры и суда»[924].

По обоснованному утверждению М. В. Парфеновой, «применительно к уголовно-процессуальной деятельности, баланс между личными и публичными интересами должен быть достигнут на основе того, что личность и правовое государство — не противоположные, враждующие стороны, хотя пределы государственной власти, отражающейся в возможности применения уголовно-процессуального принуждения и возможности правомерного вмешательства в личную жизнь граждан, для достижения целей борьбы с преступностью, в отношении личности должны быть строго и недвусмысленно определены. Правила, установленные уголовно-процессуальным законом, должны обеспечивать защиту каждого, кто так или иначе вовлекается в орбиту уголовного судопроизводства, независимо от его процессуального положения. Нахождение оптимального баланса власти и свободы личности по-прежнему составляет главнейший и деликатнейший смысл уголовно-процессуального права. Права участников уголовного судопроизводства в целях осуществления его назначения должны ограничиваться в минимальной мере и строго в соответствии с уголовно-процессуальным законом»[925].

Еще одно важное направление уголовно-процессуальной политики — строжайшее соблюдение законности в ходе правоприменительной уголовно-процессуальной деятельности. Симптоматично, что именно принцип законности при производстве по уголовному делу назван законодателем первым в ряду принципов уголовного судопроизводства (ст. 7 УПК РФ).

Принцип законности в уголовном процессе имеет ряд особенностей.

Во-первых, хотя он обращен как к государственным органам, так и ко всем иным участникам уголовного судопроизводства, его следует рассматривать прежде всего как руководящие требования к организации и содержанию деятельности судов, органов прокуратуры, предварительного следствия и дознания. От соответствия их работы требованиям Конституции РФ, УПК РФ и других нормативно-правовых актов зависит не только успешное изобличение и справедливое наказание виновных, но и защита невиновных от незаконного привлечения к уголовной ответственности. Для российского уголовного процесса важным фактором, обеспечивающим успешную реализацию принципа законности, является осуществление надзора вышестоящих судов за судебной деятельностью, а также наличие прокурорского надзора и ведомственного контроля.

Во-вторых, принцип законности в уголовном процессе означает обязательность соблюдения в нем как уголовного, уголовно-процессуального законодательства, так и всех других законов, нормы которых могут иметь значение для решения вопросов по уголовным делам. Так, наряду с УК РФ и УПК РФ в уголовном судопроизводстве могут использоваться положения гражданского, гражданско-процессуального, административного, жилищного, налогового, таможенного и иных отраслей законодательства.

В-третьих, Конституция РФ является законом прямого действия (ч. 1 ст. 15), поэтому во всех случаях, когда отдельные нормы тех или иных законов и подзаконных правовых актов не соответствуют конституционным установлениям, по уголовным делам должны применяться нормы Конституции РФ.

В-четвертых, в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры РФ выступают составной частью ее правовой системы. В связи с этим, если международным договором РФ установлены иные правила, чем предусмотренные тем или иным законом, должны применяться правила международного договора (при их непротиворечии Конституции РФ), что также полностью распространяется и на область уголовного судопроизводства.

В-пятых, принцип законности при производстве по уголовным делам означает не только соответствие действий судов, органов прокуратуры, предварительного следствия и дознания нормам Конституции, УПК и иных законов РФ, но и точное и безусловное выполнение требований законодательства другими участниками уголовного процесса. Лишь совокупность правомерной деятельности государственных правоохранительных органов и обязательного соблюдения предписаний действующих законов другими участниками уголовного процесса может обеспечить эффективность российского уголовного судопроизводства.

Следующим направлением современной уголовно-процессуальной политики Российской Федерации мы назвали демократизацию уголовно-процессуальных мер борьбы с преступностью. На наш взгляд, демократизация различных областей правоприменения, включая деятельность по борьбе с преступностью, — непременное следствие провозглашения нашей страны демократическим и правовым государством (ч. 1 ст. 1 Конституции РФ). Двигаясь в этом направлении, необходимо шире использовать (разумеется, там, где это возможно) помощь общественности в профилактике и раскрытии преступлений, а также гарантированное Конституцией РФ участие граждан в отправлении правосудия. Преодолевая склонность к слепому отрицанию любых достижений прошлых лет, следует использовать весь накопленный положительный опыт участия представителей общественности в уголовном судопроизводстве.

Как отмечал В. З. Лукашевич, подробно исследовавший институт участия общественности в уголовном процессе, в годы существования советской власти различным формам привлечения общественности к расследованию и предупреждению преступлений всегда уделялось значительное внимание. Статья 128 УПК РСФСР 1960 г. прямо указывала, что, производя расследование, «следователь должен широко использовать помощь общественности для раскрытия преступлений и для розыска лиц, их совершивших, а также для выявления и устранения причин и условий, способствовавших совершению преступлений». По оценке В. З. Лукашевича, 1960-е годы в нашей стране характеризовались сравнительно высокими показателями участия общественности в раскрытии и предупреждении преступлений и ощутимым интересом к разнообразным формам этого участия в научных и общеполитических публикациях. В 1970-1980-х годах интерес к этой теме начал постепенно снижаться. С переходом к рыночной экономике уровень участия общественности в раскрытии преступлений и их предупреждении заметно упал, для чего, на взгляд ученого, имелось несколько причин. Во-первых, действующее уголовно-процессуальное законодательство не предусматривает возможности отказа в возбуждении уголовного дела в связи с передачей материалов в товарищеский суд, лиц — на поруки общественным организациям и коллективам трудящихся, несовершеннолетних — в комиссию по делам несовершеннолетних, а также прекращения уголовного дела по этим основаниям. Во-вторых, товарищеские суды, народные дружины, опорные пункты милиции постепенно прекратили свою деятельность в связи с развитием рыночной экономики. В-третьих, отвлечение работников от их профессиональных обязанностей для участия в различных общественных мероприятиях, направленных на раскрытие и предупреждение преступлений, стало непопулярным занятием и, конечно, не поощрялось работодателями. В-четвертых, привлечение к уголовной ответственности лица, когда деяние, предусмотренное гл. 23 УК РФ, причинило вред исключительно интересам коммерческой или иной организации, не являющейся государственным или муниципальным предприятием, и не причинило вреда интересам других организаций, а также интересам других граждан, общества или государства, возможно только по заявлению руководителя этой организации или с его согласия[926]. «Такой порядок, — констатировал В. З. Лукашевич, — равно как и продолжающийся экономический кризис в стране и значительное снижение жизненного уровня граждан, конечно, не способствует широкому участию граждан в предупреждении и раскрытии преступлений»[927].

Однако участие общественности в раскрытии и предупреждении преступлений необходимо и в условиях рыночной экономики. Перечисляя положительные последствия привлечения общественности к расследованию и предупреждению преступлений, В. З. Лукашевич отметил, что такое участие, во-первых, служит реализации требования закона о необходимости раскрытия каждого преступления и неотвратимости справедливого наказания виновных. Без активной и сознательной помощи общественности нельзя не только раскрыть, но даже своевременно обнаружить все совершенные или готовящиеся преступления. Во-вторых, участие общественности (граждан) служит эффективным средством повышения качества расследования, способствует наиболее полному, всестороннему и объективному установлению всех обстоятельств, подлежащих доказыванию, сокращению сроков и повышению воспитательного, предупредительного воздействия предварительного расследования. В-третьих, участие общественности в стадиях возбуждения дела и предварительного расследования способствует эффективному и своевременному предупреждению преступлений, без чего невозможно снижение роста преступности и последующее ее сокращение как в целом, так и по отдельным составам преступлений. Участие общественности, как правило, помогает не только обнаруживать и пресекать совершенные или подготавливаемые преступления, но и устанавливать конкретные причины и условия, способствующие совершению того или иного преступления. В-четвертых, привлечение общественности ведет к более быстрому исправлению виновного, который видит, что его преступные действия встречают решительное осуждение и пресечение со стороны не только государственных органов, но и граждан. В-пятых, участие общественности в расследовании преступлений способствует повышению сознательности самих граждан, выработке у них непримиримого отношения к любым преступным посягательствам; укрепляет связь органов дознания и следствия с гражданами; ставит деятельность этих государственных органов под контроль народа и является средством вовлечения граждан в управление государством.

В. З. Лукашевич также отмечает, что несвоевременное и не вызываемое необходимостью привлечение общественности к расследованию преступлений может повлечь нежелательные отрицательные последствия. Такие последствия связаны главным образом с обеспечением сохранности тайны предварительного расследования и тайны частной жизни граждан. Требования соблюдения тайны предварительного расследования объясняются тем, что виновные лица или их родственники, сообщники, друзья могут принять меры к сокрытию следов преступления, уничтожению доказательств, подговору, запугиванию, подкупу свидетелей и потерпевших или прибегнуть к другим незаконным действиям, которые существенно затруднят точное установление значимых для дела обстоятельств. Кроме того, оглашение материалов предварительного расследования может нанести урон честному имени невиновного лица, привести к оглашению интимных сторон жизни тех или иных граждан. Нежелательна и широкая огласка новейших криминалистических средств обнаружения следов преступления, ухищренных способов совершения преступления, знание о которых может подтолкнуть других неустойчивых лиц к противоправным действиям, и т. д. Все эти обстоятельства следует учитывать, принимая решение о привлечении общественности к раскрытию преступлений[928].

Резюмируя, В. З. Лукашевич замечает: «Активное и широкое участие общественности (граждан) в раскрытии преступлений, несомненно, позволило бы увеличить процент раскрываемости зарегистрированных преступлений и тем самым реально, в действительности, обеспечить в большей степени неотвратимость ответственности и справедливого наказания виновных по приговорам судов. <…> Своевременное и тактически правильное привлечение общественности к расследованию и предупреждению преступлений является и в современных условиях эффективным средством повышения качества расследования, раскрытия преступлений и изобличения виновных»[929].

Мы также считаем, что дальнейшая демократизация уголовного процесса нашей страны немыслима без надлежащей опоры правоохранительных органов на широкие слои общества, без всемерного укрепления режима законности, правопорядка, пропаганды правовых ценностей, внедрения в общественное сознание непримиримого отношения к правонарушениям.

Напомним, что в Российской Федерации действует Федеральный закон от 2 апреля 2014 г. № 44-ФЗ «Об участии граждан в охране общественного порядка», целью принятия которого стало создание правовых условий для добровольного участия российских граждан в охране общественного порядка. Законом установлены принципы и основные формы участия граждан в охране общественного порядка, в поиске лиц, пропавших без вести, особенности создания и деятельности общественных объединений правоохранительной направленности, целями которых выступают участие в охране общественного порядка, порядок и особенности создания и деятельности народных дружин, а также правовой статус народных дружинников (ст. 1). Любопытно, что необходимость принятия этого Закона обосновывалась следующими соображениями: «Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина являются основными обязанностями государства. Видимо, принимая во внимание в основном только эти конституционные положения, в нашем обществе сложилось устоявшееся мнение, что борьба с нарушениями правопорядка является уделом исключительно правоохранительных и других органов власти. Вместе с тем Конституция РФ содержит не менее важные положения о том, что наведение порядка в нашем доме, под которым мы понимаем всю Россию, является общим делом, участвовать в котором кровно заинтересован каждый гражданин страны. Так, в соответствии с ч. 2 ст. 45 Конституции РФ, каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом»[930].

Формам участия граждан в охране общественного порядка посвящена гл. 2 названного Закона. В частности, согласно ст. 8 Закона, в целях содействия органам внутренних дел (полиции) и иным правоохранительным органам граждане вправе: 1) информировать органы внутренних дел (полицию) и иные правоохранительные органы о правонарушениях и об угрозах общественному порядку; 2) участвовать в мероприятиях по охране общественного порядка по приглашению органов внутренних дел (полиции) и иных правоохранительных органов; 3) участвовать в охране общественного порядка при проведении спортивных, культурно-зрелищных и иных массовых мероприятий по приглашению их организаторов; 4) участвовать в работе координационных, консультативных, экспертных и совещательных органов (советов, комиссий) по вопросам охраны общественного порядка, создаваемых в органах внутренних дел (полиции) и иных правоохранительных органах, по их приглашению. Помимо этого, Законом предусмотрены и регламентированы: участие граждан в поиске лиц, пропавших без вести (ст. 9); внештатное сотрудничество с полицией (ст. 10); участие в деятельности общественных объединений правоохранительной направленности (ст. 11).

Отдельная глава Закона «Об участии граждан в охране общественного порядка» посвящена порядку создания и деятельности народных дружин, которые призваны: содействовать органам внутренних дел (полиции) и иным правоохранительным органам в охране общественного порядка; участвовать в предупреждении и пресечении правонарушений на территории по месту создания народной дружины; участвовать в охране общественного порядка в случаях возникновения чрезвычайных ситуаций; распространять правовые знания, разъяснять нормы поведения в общественных местах.

Наряду с федеральным уровнем правового регулирования участия граждан в охране общественного порядка существует определенная нормативно-правовая база, регламентирующая эту деятельность в субъектах РФ. Так, действует Закон Санкт-Петербурга от 8 ноября 2001 г. № 760-95 «Об участии граждан в обеспечении правопорядка в Санкт-Петербурге», определивший правовые основы и формы участия граждан России в обеспечении правопорядка в этом городе. Полномочия граждан, участвующих в обеспечении правопорядка в Санкт-Петербурге, определены в ст. 7 указанного Закона: 1) пропаганда правовых знаний; 2) содействие органам внутренних дел в предотвращении и пресечении преступлений и административных правонарушений; 3) содействие органам внутренних дел в обеспечении правопорядка на улицах, площадях, в парках, на транспортных магистралях, вокзалах, в аэропортах и других общественных местах; 4) оказание помощи органам внутренних дел в профилактической работе с лицами, склонными к совершению преступлений; 5) оказание помощи органам внутренних дел по предупреждению детской безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних.

В научных публикациях предлагаются и некоторые другие шаги по усилению общественного контроля над деятельностью правоохранительных органов. Так, В. Махов и Т. Карабанова высказались за возрождение института народных заседателей[931].

Определенный потенциал для дальнейшей демократизации мер борьбы с преступностью содержит и действующее уголовно-процессуальное законодательство. В частности, недостаточно эффективно, на наш взгляд, используется сегодня такая предусмотренная законом мера пресечения, как личное поручительство (ст. 103 УПК РФ). Полагаем, что сравнительно редкое применение этой меры пресечения на практике отчасти объясняется недостаточно ответственным подходом отдельных поручителей к принимаемым на себя обязательствам. Следует рассмотреть вопрос о существенном увеличении размера максимального денежного взыскания, накладываемого на поручителя в случае невыполнения им своих обязательств.

На наличие определенной непоследовательности законодателя в том, что касается демократизации уголовно-процессуальной политики современной России, обоснованно указал и З. З. Зинатуллин. В целом соглашаясь с нами в определении основных направлений такой политики, ученый в то же время констатирует: «С позиции того, что установленный УПК РФ порядок производства по уголовным делам основан на Конституции РФ, выражающей интересы всего общества, российский уголовный процесс является демократическим. Но если учесть, что демократизм предполагает открытость, гласность соответствующих отношений, равенство между всеми членами общества, то при проецировании таких постулатов на уголовно-процессуальные отношения становится затруднительно назвать существующий в рамках УПК РФ 2001 г. уголовный процесс полностью отвечающим требованиям демократии. В отличие от ст. 14 УПК РСФСР 1960 г. принцип равенства всех перед законом и судом УПК РФ 2001 г. не известен; равным образом принцип гласности (открытости) судебного разбирательства (ст. 18 УПК РСФСР 1960 г.) низведен до общих условий судебного разбирательства (ст. 241 УПК РФ). Гражданско-процессуальному законодательству (ст. 6 и 10 ГПК РФ 2002 г.) принципы такие известны, что полностью согласуется со ст. 19 и ч. 1 ст. 123 Конституции РФ. В силу прямого действия Основного Закона России и, как закреплено в ст. 15 Конституции РФ, обязанности всех (включая и “власть имущих”) соблюдать Конституцию РФ и ее законы, эти принципы должны были получить свое обязательное закрепление и в УПК РФ. Но их в УПК РФ 2001 г. на сегодня нет. Одно лишь это обстоятельство вызывает серьезное сомнение в демократизме нашего уголовного процесса, а вместе с тем и во всей уголовно-процессуальной политике России»[932]. Полагаем, что такое критическое утверждение автора вполне оправданно. Ранее мы уже высказывали собственную точку зрения по этому вопросу, совпадающую с позицией З. З. Зинатуллина: перечисленные принципы базируются на конституционных нормах и должны быть прямо закреплены в гл. 2 УПК РФ.

Пятым важным направлением уголовно-процессуальной политики должна стать дальнейшая дифференциация уголовно-процессуальных форм. Создание продуманных, взвешенных и эффективных уголовно-процессуальных механизмов, дифференцирующих процедуру в зависимости от интенсивности совершенного преступления, — это, безусловно, одна из важнейших и первоочередных задач нынешней российской власти.

Те, кто в течение минувших лет становились жертвами преступлений и кому из-за этого поневоле приходилось сталкиваться с работой дознавателя, следователя, судьи, подтвердят: действующая машина уголовного судопроизводства выглядит неповоротливой, громоздкой. Дела расследуются и разбираются в судах медленно и неторопливо, с момента задержания преступника до его осуждения нередко проходят месяцы и даже годы. У потерпевшего вначале упорно не хотят принимать заявление. Затем, если ему все же удается настоять на своем, у него отбирают объяснения, далее следователь получает его показания, вызывает на опознания, очные ставки, после этого знакомит с материалами дела. Далее все повторяется в суде, где заседания не раз откладываются. В результате к концу процесса потерпевший уже не рад, что вообще обратился в правоохранительные органы.

Права поэтому Н. А. Лопашенко, указавшая на криминогенность некоторых положений УПК РФ, т. е. на их потенциальную способность порождать преступное поведение отдельных лиц. Так, криминогенностью, порождающей отклоняющееся поведение свидетеля и потерпевшего, а именно заведомо ложные показания или отказ от дачи показаний, обладает, по мнению ученого, совокупность уголовно-процессуальных норм, посвященных этим категориям участников уголовного процесса. Законопослушный гражданин, потерпевший от преступления или ставший свидетелем его совершения, вместо того чтобы найти в уголовном процессе защиту или помочь ему осуществить защиту пострадавших, на деле сам скоро превращается в пострадавшего и лицо, претерпевающее всевозможные, причем законные, лишения. Задавая вопрос: «Пойдет ли гражданин в этом случае на сотрудничество с уголовным процессом?» — Н. А. Лопашенко высказывает обоснованные сомнения на этот счет. Более того, он полагает, что «вред, который будет причинен потерпевшему и свидетелю даже при самом законном расследовании уголовного дела, далеко превышает пользу для этого лица от вступления в контакт с правоохранительной системой»[933].

Неудивительно, что по данным, прозвучавшим в одном из докладов уполномоченного по правам человека в Российской Федерации, около 60 % пострадавших от разного рода преступлений предпочитают не обращаться в правоохранительные органы, будучи уверенными в том, что защиты от них не получат. А неверие потерпевших в эффективность и справедливость правосудия, в его способность защитить их права, изобличить преступников и обеспечить их личную безопасность — очевидный признак неблагополучия в этих важных аспектах правосудия[934].

С учетом сказанного приходится констатировать, что доступ потерпевшего к правосудию в широком смысле этого слова в нашей стране сегодня по-прежнему не обеспечен в достаточной степени. Ведь право на справедливое судебное разбирательство, как верно заметила Л. М. Володина, предполагает не только право на получение благоприятного судебного решения, оформляющего разрешение правовой ситуации. «Справедливость правосудия, — утверждает она, — заключается не только в справедливости принимаемого решения, но и в справедливости процедуры его принятия»[935]. Грамотное перераспределение усилий правоохранительных органов и сосредоточение их энергии в первую очередь на тех направлениях, которые действительно требуют значительных трудовых и временных затрат, остается крайне актуальным. Сделать это можно за счет излишков усилий и времени, подчас затрачиваемых на нерационально организованную борьбу с неинтенсивными преступлениями.

Еще раз подчеркнем существенную разницу между вульгарным упрощенчеством и стремлением к простоте и эффективности процедуры. Простоту, о которой идет речь, не следует рассматривать как отказ от основополагающих уголовно-процессуальных начал и принципов (что такое скорая внесудебная расправа на основании одного лишь пустого доноса, все мы хорошо помним). Как отметил А. Н. Качур, совершенствование уголовного судопроизводства должно идти по пути как дифференциации, так и унификации процессуальной формы, ибо это две стороны одного явления[936].

О необходимости создания более дифференцированных уголовно-процессуальных форм говорилось еще в Концепции судебной реформы 1991 г. Уголовное судопроизводство планировалось дифференцировать в зависимости от: категории рассматриваемого правонарушения (дела об уголовных проступках, влекущих наказание в виде лишения свободы на срок до шести месяцев, предлагалось слушать в суммарном порядке мировыми судьями, а о преступлениях — судьями единолично, коллегиями в составе трех судей и судами присяжных); фактического участия присяжных заседателей; кассационного или апелляционного порядка пересмотра решений, состоявшихся в суде первой инстанции; характера принимаемых решений (существовала идея до некоторой степени разделить порядок разрешения правовых вопросов и вопросов факта, а также назначения наказания). Кроме того, разработчики Концепции внесли предложение упразднить дознание как особую форму предварительного расследования[937].

К настоящему времени кое-что из задуманного уже удалось воплотить в жизнь. Так, если обратиться к вопросам судебного рассмотрения и разрешения уголовных дел, можно констатировать: в России сегодня существуют и активно применяются как упрощенные формы производства (производство у мирового судьи; особый порядок принятия судебного решения при согласии подсудимого с предъявленным обвинением), так и усложненная процедура рассмотрения уголовных дел судом присяжных.

Отметим, что суд присяжных, пожалуй, один из наиболее широко обсуждаемых в обществе уголовно-процессуальных институтов, имеющий многочисленных сторонников и противников. Поэтому и оценки его деятельности крайне противоречивы — от полного неприятия до безоговорочного признания. Ниже, в § 1 гл. 7, мы еще вернемся к этому институту.

Нет единства и в оценках положений гл. 40 УПК РФ, закрепившей особый порядок принятия судебного решения при согласии обвиняемого с предъявленным ему обвинением. Так, по мнению А. А. Власова, И. Н. Лукьяновой и С. В. Некрасова, разрешение уголовного дела без разбирательства не содействует выявлению ошибок, в том числе связанных с обвинением. Возможность применения особого порядка принятия судебного решения при согласии обвиняемого с предъявленным ему обвинением по уголовным делам о преступлениях, за которые УК РФ предусматривает наказание в пределах 10 лет лишения свободы, обусловлена, помимо прочего, и позицией государственного обвинения. Поэтому, по мнению авторов, уместно рекомендовать государственным обвинителям, судьям, призванным профессионально оценивать доказательства, в том числе с точки зрения их достаточности, не прибегать к широкой практике использования особого порядка, закрепленного в ст. 314–317 УПК[938].

Весьма критично рассматриваемый институт оценил С. А. Новиков, с точки зрения которого российским правоведам нужно сломать существующую тенденцию все большей абсолютизации признания обвиняемым вины и вместо неуклонного расширения сферы действия особого порядка приступить к ее поэтапному, но решительному сокращению. «Необходимо вспомнить, — замечает автор, — что порядок судебного разбирательства без полноценного исследования доказательств потому и назван “особым”, что должен быть лишь редким исключением из общего правила. Нам следует вернуться к базовым положениям упоминавшейся Концепции судебной реформы 1991 г.: сокращенное судебное следствие уместно только по наименее тяжким делам (полагаем, что к таковым можно отнести лишь преступления небольшой тяжести), тогда как по делам более серьезным требуется доскональное и непосредственное исследование судом всех собранных доказательств, независимо от позиции самого обвиняемого»[939].

В обоснование предложения по столь кардинальному сокращению сферы деятельности особого порядка рассмотрения уголовных дел С. А. Новиков высказал следующие небезынтересные соображения: «Предвидя возражения скептиков, апеллирующих к высокой загрузке судов и считающих общий порядок при отсутствии спора сторон экономически нецелесообразным, напомним, что на суд сегодня возложено множество исключительных полномочий по уголовному делу (ст. 29 УПК РФ). В результате у судей хватает времени на все: избирать и продлевать заключение под стражу и домашний арест, отстранять от должности, разрешать обыск в жилище и выемку вещей в ломбарде, накладывать арест на имущество, и т. д., и т. п., кроме главного, — решая вопрос о виновности человека, лично убедиться, что его вина подтверждена допустимыми и достоверными доказательствами. Так, может быть, мы не там ищем ресурсы? Если дела действительно так плохи, что мы вынуждены экономить силы судейского корпуса, бросая их лишь на самые важные направления, то не лучше ли освободить судей от какой-либо другой нагрузки (например, передав ее прокурору), не скатываясь к средневековому упрощенчеству в том, что касается установления вины подсудимого?!»[940].

Между тем среди процессуалистов встречается и прямо противоположная точка зрения. Так, по мнению В. В. Конина, к числу достаточно удачных институтов УПК РФ необходимо в первую очередь отнести особый порядок судебного разбирательства; более того, он предлагает «оптимизировать этот институт — убрать все имеющиеся ограничения по видам преступлений, разрешив применять этот институт и по особо тяжким преступлениям»[941].

Вопросы дифференциации порядка судопроизводства тесно связаны и с дополнительными процессуальными гарантиями, которые предоставляются отдельным категориям лиц, выполняющим важные государственные или общественные функции (гл. 52 УПК РФ). Круг таких лиц очерчивает ст. 447 УПК, называя, в частности, депутатов, судей, прокуроров, руководителей следственного органа, следователей, адвокатов, членов избирательных комиссий и т. д.

Напомним, что наличие у отдельных категорий лиц дополнительных процессуальных гарантий уже неоднократно становилось предметом рассмотрения Конституционного Суда РФ и признано им оправданным. Так, в Постановлении от 7 марта 1996 г. № 6-П «По делу о проверке конституционности п. 3 ст. 16 Закона РФ “О статусе судей в Российской Федерации” в связи с жалобами граждан Р. И. Мухаметшина и А. В. Барабаша» суд отметил, что судейская неприкосновенность «является определенным исключением из принципа равенства всех перед законом и судом и по своему содержанию выходит за пределы личной неприкосновенности. Это обусловлено тем, что общество и государство, предъявляя к судье и его профессиональной деятельности высокие требования, вправе и обязаны обеспечить ему дополнительные гарантии надлежащего осуществления деятельности по отправлению правосудия. <…> Судейская неприкосновенность является не личной привилегией гражданина, занимающего должность судьи, а средством защиты публичных интересов, и прежде всего интересов правосудия. <…> Судья призван осуществлять свои полномочия независимо от чьих-либо пристрастий и посторонних влияний». К схожим выводам пришел Конституционный Суд РФ и относительно неприкосновенности членов Совета Федерации и депутатов Государственной Думы; в его Постановлении от 20 февраля 1996 г. № 5-П, в частности, сказано: «Неприкосновенность (парламентский иммунитет), закрепленная в ст. 98 Конституции РФ, — один из основных элементов статуса парламентария, важнейшая правовая гарантия его деятельности. По своему содержанию это гарантия более высокого уровня по сравнению с общими конституционными гарантиями неприкосновенности личности. Она не является личной привилегией, а имеет публично-правовой характер, призвана служить публичным интересам, обеспечивая повышенную охрану законом личности парламентария в силу осуществляемых им государственных функций, ограждая его от необоснованных преследований, способствуя беспрепятственной деятельности парламентария и тем самым — парламента, их самостоятельности и независимости. Вместе с тем установления ст. 98 Конституции РФ являются определенным исключением из общей конституционной нормы о равенстве всех перед законом и судом (ч. 1 ст. 19), что обусловлено необходимостью конституционной защиты специального статуса парламентария как члена федерального представительного и законодательного органа».

В соответствии с ч. 2 ст. 447 УПК РФ, при производстве по уголовным делам в отношении перечисленных лиц применяется общий, установленный УПК РФ, порядок производства, но с теми изъятиями, которые предусмотрены в разделе XVII Кодекса. Эти изъятия сводятся к следующим основным моментам: 1) особые правила принятия решения о возбуждении уголовного дела в отношении лица либо о привлечении его в качестве обвиняемого; 2) особые правила применения мер процессуального принуждения и производства отдельных следственных действий; 3) особые правила направления уголовного дела в суд и его судебного рассмотрения. Кроме того, по уголовным делам о преступлениях, совершенных названными лицами, а также о преступлениях, совершенных в отношении этих лиц в связи с их профессиональной деятельностью, предварительное расследование — как в форме предварительного следствия, так и в форме дознания — производится следователями Следственного комитета РФ (подп. «б» п. 1 ч. 2, п. 7 ч. 3 ст. 151 УПК РФ).

Вновь подчеркнем, что целью предоставления дополнительных процессуальных гарантий для лиц, выполняющих важные государственные или общественные функции, является создание надежного барьера от их незаконного уголовного преследования. В то же время существование такого барьера не должно лишать правоохранительные органы возможности привлекать виновных из числа названных лиц к уголовной ответственности, не должно порождать чувства вседозволенности и безнаказанности. Дополнительно предоставляемые гарантии должны, на наш взгляд, прежде всего распространяться на применение к таким лицам мер принуждения, а не вовсе блокировать возможность сбора необходимых сведений о совершенном преступлении.

Следующее указанное нами направление современной уголовно-процессуальной политики Российской Федерации — совершенствование организации системы правоохранительных органов, оптимальное распределение между ними процессуальных прав и обязанностей. Полагаем, что и в этом вопросе крайне важно вначале разработать четкую концепцию, принять стратегическое решение о том, какую модель процесса мы хотим создать в результате преобразований. От этого, разумеется, будут зависеть и предоставляемые участникам уголовного процесса полномочия. В любом случае речь должна идти о дальнейших шагах по укреплению независимой судебной власти, призванной осуществлять не расправу, а правосудие. Большее внимание со стороны государства требуется и для повышения авторитета и роли органов предварительного расследования и прокуратуры. Со времен римского права известно, что ничто так дорого не обходится государству, как дешевая юстиция. Подробнее на этом направлении уголовно-процессуальной политики мы еще остановимся.

Седьмым актуальным направлением современной уголовно-процессуальной политики России мы назвали дальнейшее совершенствование норм доказательственного права. Эти нормы буквально пронизывают весь уголовный процесс. В ходе правоприменительной деятельности властные участники процесса принимают процессуальные решения, исходя из установленных обстоятельств произошедшего события, а все существенные для дела обстоятельства устанавливаются посредством доказательств, правильно оцененных с точки зрения их относимости, допустимости, достоверности, а в совокупности — достаточности. Выводы дознавателя, следователя, прокурора, судьи должны основываться на достоверном, а не на вероятностном знании. Поэтому доказательственное право справедливо считается краеугольным камнем всего уголовного процесса. Разумеется, хватает здесь и дискуссионных вопросов, и, пожалуй, в первую очередь это относится к правилам о допустимости полученных сведений.

На наш взгляд, не может не вызывать серьезной обеспокоенности существующий подход к последствиям малейших, порой явно второстепенных нарушений процедуры в процессе доказывания. Напомним, что положения ч. 2 ст. 75 УПК РФ относят к недопустимым доказательствам: 1) показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные подозреваемым, обвиняемым в суде; 2) показания потерпевшего, свидетеля, основанные на догадке, предположении, слухе, а также показания свидетеля, который не может указать источник своей осведомленности; 3) иные доказательства, полученные с нарушением требований УПК РФ.

Ни в коей мере не оправдывая нарушений закона при производстве по уголовному делу, считаем в то же время неоправданным подчас встречающееся на практике огульное исключение доказательств по совершенно надуманным поводам. Необходимо рассмотреть возможность выработки новых, более гибких и справедливых критериев для оценки допустимости собранных доказательств. Еще В. К. Случевский указывал на то, что «всякое придание форме значения не средства, а цели судебной деятельности извращает судебную процедуру и легко может повлечь за собой весьма нежелательные для судебных интересов последствия»[942].

В этом отношении неоценимую помощь может оказать и разумно используемый международный опыт.

Например, в США суды исключают улики и доказательства, собранные с грубыми нарушениями закона, поскольку такие действия работников полиции нарушают Четвертую поправку к Конституции США. Однако если нарушение закона является лишь «технической ошибкой» и работники полиции действовали «по доброй воле», собранные улики и доказательства рассматриваются судом, что, по мнению Н. Г. Стойко и Г. А. Никитина, отвечает основным задачам законодательства, каковыми выступают обвинение виновных в преступлениях и защита прав и свобод граждан[943].

Здесь же уместно вспомнить правила, которые установлены Римским статутом Международного уголовного суда, принятым 17 июля 1998 г. в Риме и вступившим в силу с 1 июля 2002 г. (наша страна подписала его Распоряжением Президента РФ от 8 сентября 2000 г. № 394-рп). В соответствии с п. 7 ст. 69 Статута, доказательства, которые получены в результате нарушения положений Статута или международно признанных прав человека, не являются допустимыми, если:

• нарушение порождает серьезные сомнения в достоверности доказательств; или

• допуск доказательств был бы несовместим с добросовестным проведением разбирательства и наносил бы ему серьезный ущерб.

Подобную позицию отстаивают и многие отечественные процессуалисты. Например, по мнению А. Д. Бойкова, неприемлема ситуация, когда «суд не входит ни в оценку достоверности доказательства, ни в оценку существенности допущенного нарушения»[944]. На эту проблему обращала внимание и И. Б. Михайловская, полагающая, что вопрос о возможности использования доказательств с дефектной процессуальной формой нельзя считать полностью решенным. С ее точки зрения, в принципе вряд ли можно отрицать необходимость деления допущенных нарушений на существенные и несущественные, устранимые и неустранимые[945].

По мнению А. В. Смирнова, некоторые процессуальные нарушения могут считаться несущественными, так как они не подрывают режим законности в состязательном процессе. В случае, «когда нарушения закона не влияют на достоверность данных и соблюдение конституционных прав граждан, действительно неразумно отказываться от достижения истины по чисто формальным основаниям»[946]. «Впрочем, — уточняет ученый, — признание процессуального нарушения несущественным с точки зрения обеспечения основ справедливого и состязательного судопроизводства совсем не означает, что оно должно оставаться без последствий. Однако формы реагирования на несущественные правонарушения должны быть иными, чем на существенные, — это не признание ничтожными собранных доказательств, принятых процессуальных решений и совершенных актов, а вынесение предупреждений, представлений, частных определений, наложение денежных взысканий, удаление нарушителя порядка из зала судебного заседания, наложение дисциплинарных взысканий, передача дела по подследственности и подсудности и т. д.»[947]. Таким образом, заключает А. В. Смирнов, «восполняемые процессуальные нарушения не должны безвозвратно устранять допустимость доказательств, они лишь требуют дополнительной проверки их достоверности. Следовательно, правило об исключении доказательств в российском судопроизводстве нуждается в дальнейшей теоретической разработке и законодательной дифференциации»[948].

Мы также поддерживаем позицию процессуалистов, высказывающихся за формулирование четких критериев существенности нарушения закона, при выполнении которых доказательство признается недопустимым. На наш взгляд, к таким нарушениям, безусловно, должны относиться случаи, когда доказательство получено ненадлежащим субъектом (например, следователем, который не уполномочен принимать участие в конкретном расследовании); когда при получении доказательства грубо нарушены права участников уголовного судопроизводства (например, применялись насилие и угрозы); когда допущенное нарушение порождает неразрешимые сомнения в достоверности доказательства (например, для опознания предъявлено не три, а только два лица). При наличии же иных нарушений (незначительных и устранимых отступлений от буквы закона) необходим более гибкий подход к их последствиям.

Вопросы допустимости полученных сведений, как уже было сказано, принадлежат к самым острым вопросам доказательственного права. Однако существуют и другие не менее острые проблемы: например, поиск путей комплексного правового стимулирования дачи допрашиваемыми участниками процесса правдивых показаний об обстоятельствах совершенного преступления. Напомним, что еще Л. Е. Владимиров обоснованно подчеркивал: «Высокое значение правдивости человеческих показаний трудно преувеличить; вся человеческая культура имеет основною целью сделать людей правдивыми, ввести истину в человеческое сознание и жизнь. Ложь есть самый гнилой продукт человеческой испорченности; а лживость — самый печальный вид упадка нравственной личности»[949]. На монографическом уровне указанную проблему впервые исследовал С. А. Новиков, который выявил и обосновал необходимость разработки нового для отечественной правовой науки института — комплекса правовых мер, стимулирующих дачу правдивых показаний в уголовном судопроизводстве, а также определил его структуру, включающую меры поощрения, меры ответственности и меры защиты лиц, дающих правдивые показания. С. А. Новиков особо отметил, что нормы разрабатываемого им института действуют с целью стимулировать дачу лицом именно правдивых (а не «признательных», «изобличительных») показаний[950].

Упомянув «признательные показания», нельзя не вспомнить еще один важный процессуальный институт, нуждающийся в дальнейшем реформировании: институт так называемого досудебного соглашения о сотрудничестве. Ранее мы уже не раз выступали с критикой положений этого института[951], сейчас кратко напомним ее суть. Очевидно, что названный институт появился затем, чтобы заинтересовать обвиняемого в более активном способствовании раскрытию преступления и изобличении своих соучастников. То, что чистосердечно раскаявшийся обвиняемый, помогающий расследованию, приговаривается к меньшему наказанию, чем его нераскаявшийся соучастник, — это, конечно, правильно. Но есть у действующего института и серьезные изъяны. Начнем с самого термина «сотрудничество», который применительно к отношениям обвиняемого и следователя, на наш взгляд, неверен, неуместен. Обвиняемый не «сотрудничает», он не «сотрудник», не «подчиненный» следователя или прокурора. Кроме того, сегодня уголовное дело в отношении лица, заключившего досудебное соглашение с прокурором, выделяется в самостоятельное производство и направляется в суд отдельно от «основного» дела, где рассматривается в особом порядке, без исследования и оценки всех доказательств вины обвиняемого. Эта модель вызвала заслуженную критику[952] ученых и правоприменителей, обративших внимание на искусственный характер такого разделения, повышенный риск судебной ошибки, сложность в разрешении гражданского иска, а также наблюдающих профессиональную деформацию следователей, которые стремятся любой ценой добиться заключения с лицом соглашения, чтобы снизить риски оправдания, и т. д. Для следователя это влечет также дополнительные трудозатраты, связанные как собственно с выделением уголовного дела, так и с необходимостью дублировать следственные действия в разных уголовных делах («основном» и выделенном), например допрашивать соучастников в качестве свидетелей по выделенному делу, а самого «сотрудничающего» обвиняемого — по «основному». Поэтому положения гл. 40.1 УПК РФ требуют доработки, чтобы следователь мог направлять в суд одно уголовное дело в отношении всех обвиняемых, в том числе заключивших соглашение, а судья, проверив в ходе судебного разбирательства выполнение его условий, мог бы назначить лицу наказание с учетом положений ч. 2 и 4 ст. 62 УК РФ.

Целый блок актуальных проблем связан с представлением в уголовный процесс результатов оперативно-разыскной деятельности и их последующим использованием. Очевидно, что если сведения, полученные в ходе проведения оперативно-разыскных мероприятий, при строгом соблюдении принципа законности, относимы, служат установлению значимых для дела обстоятельств, то они могут и должны быть допущены к процессу доказывания. Однако конкретные вопросы представления результатов ОРД в уголовный процесс и их последующего использования регламентированы сегодня недостаточно четко, что создает объективные сложности для правоприменителей. На необходимость совершенствования законодательства в этой области обоснованно указывалось в специальной литературе[953].

Наконец, восьмое обозначенное нами актуальное направление современной уголовно-процессуальной политики Российской Федерации — использование в уголовном процессе общечеловеческих ценностей, достижений всей мировой цивилизации. Разумеется, данное направление тесно связано со многими из названных выше, например с гуманизацией уголовного процесса, поиском оптимального баланса между интересами борьбы с преступностью и сохранением неприкосновенности частной жизни граждан.

Принцип приоритета общечеловеческих ценностей (справедливости, равенства и свободы) — аксиологический императив, необходимость следования которому сегодня признает все мировое сообщество. Согласно международным актам, справедливость, а также законность, демократия, защита прав и свобод человека и гражданина принадлежат к основам конструкции правового государства[954]. Справедливость является фундаментом прогрессивного развития России, гарантией и показателем правовой защищенности личности и базируется на прочной международно-правовой основе. Однако, как пишет Л. С. Мирза, «если говорить о реальном, а не о должном, то следует констатировать дефицит справедливости в стране, который нередко выражается в несоответствии российского законодательства международным стандартам, росте недоверия населения к правоохранительным органам и судам, обусловленный прежде всего отсутствием веры в возможность данных структур восстановить справедливость, защитить права и свободы человека. <…> Граждане вынуждены годами обивать судебные пороги в поисках пресловутой справедливости»[955].

Уместно вспомнить здесь замечание Ю. В. Деришева о том, что реализация уголовно-процессуальной политики носит не только юридический, но и политический, экономический и идеологический характер; в связи с этим автор подчеркивает: «Современная внешняя уголовно-процессуальная политика российского государства (отвечающая за соответствие уголовно-процессуального законодательства международным стандартам и, соответственно, его оценку со стороны мирового юридического сообщества) имеет приоритетное значение по отношению к внутренней (разрабатывающей и реализующей меры правового характера для удовлетворения потребностей общества и государства на определенном этапе его развития в сфере контроля преступности)»[956].

Перед нашей страной сегодня по-прежнему стоит важнейшая задача — добиться того, чтобы уголовно-процессуальное законодательство РФ и практика его применения полностью отвечали европейским и общемировым стандартам обеспечения прав и свобод человека и гражданина.

Так, обращаясь к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г., исследователи обоснованно выделяют следующие предоставляемые каждому человеку права, обеспечение которых осуществляется в уголовном судопроизводстве: право на жизнь (ст. 2 Конвенции; Протокол № 6 к Конвенции); право на физическую и психическую неприкосновенность (ст. 3); право на свободу и личную неприкосновенность (ст. 5); право на справедливое судебное разбирательство (ст. 6); право на осуждение и наказание исключительно на основании закона (ст. 7); право на эффективное средство правовой защиты (ст. 13); право на обжалование приговоров по уголовным делам во второй инстанции (ст. 2 Протокола № 7 к Конвенции); право на компенсацию в случае судебной ошибки (ст. 3 Протокола № 7); право не быть судимым или наказанным дважды (ст. 4 Протокола № 7). По оценке В. Г. Бессарабова, Е. В. Быковой и Л. А. Курочкиной, вступление России в Совет Европы продемонстрировало ее общую приверженность ценностям демократии, правового государства и защиты прав человека, готовность к дальнейшему развитию отношений между Россией и остальной частью Европы, предоставило в распоряжение российских государственных структур, неправительственных организаций и частных лиц отлаженные механизмы внутриевропейского сотрудничества. Таким образом, путем участия в международном договоре Россия в очередной раз подтвердила закрепленную Конституцией 1993 г. и многочисленными политическими заявлениями приверженность целям углубления международного сотрудничества и принципам демократии, верховенства права и уважения прав человека[957].

Ратификация Россией Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод и признание обязательной юрисдикции Европейского Суда по правам человека позволяет всем лицам, находящимся под юрисдикцией Российской Федерации (независимо от их гражданства), обращаться при соблюдении ряда условий в Европейский Суд за защитой своих прав, которые они полагают нарушенными государством. При этом, как отмечают исследователи, Европейский Суд не является «четвертой» инстанцией по отношению к национальным — в том числе российской — судебным системам и, соответственно, не может отменить или изменить решение, вынесенное национальным судом. Однако, констатировав имевшееся нарушение прав человека и присудив пострадавшему лицу финансовую компенсацию, Европейский Суд фактически указывает государству на необходимость исправить расхождение норм национального права, а также правоприменительной практики со стандартами Совета Европы, закрепленными в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (в том виде, в каком сам Европейский Суд их понимает)[958].

Итак, мы рассмотрели некоторые наиболее актуальные проблемы уголовного судопроизводства, соответствующие сформулированным ранее основным направлениям современной уголовно-процессуальной политики Российской Федерации. Конечно, этим не исчерпываются все проблемы уголовного процесса. Так, для предупреждения преступлений, воспитания граждан в духе уважительного отношения к закону немаловажно грамотное взаимодействие следователя, дознавателя, прокурора и суда со средствами массовой информации. В современном обществе СМИ справедливо признаются «четвертой властью», и следует шире использовать этот рычаг. Точное и доступное простым людям освещение уголовного судопроизводства может выступать действенной превентивной мерой. К сожалению, правовая регламентация взаимодействия СМИ и правоохранительных органов в настоящее время оставляет желать лучшего и подчас не только не помогает, но и препятствует расследованию преступлений и изобличению виновных.

В заключение вновь подчеркнем, что состояние уголовного процесса страны, его эффективность оказывают существенное влияние на характеристики преступности. Поэтому реализация высказанных выше предложений, задающих курс всего дальнейшего реформирования уголовного процесса, является важным условием снижения уровня преступности в стране, укрепления режима законности и правопорядка.

§ 4. Преступность и уголовный процесс

Эффективность уголовного процесса, как мы выяснили, оказывает существенное влияние на характеристики преступности. Однако и на уголовный процесс со стороны самой преступности постоянно оказывается сильнейшее негативное воздействие.

Воздействие это осуществляется в самых разнообразных формах. Полагаем, что здесь перед нами стоит комплексная, многоуровневая проблема, включающая в себя множество аспектов. Это и осуществляемое преступными группировками посткриминальное воздействие на участников уголовного судопроизводства с целью избежать уголовной ответственности или «отомстить» за изобличение своих лидеров; и чрезмерное желание отдельных руководителей ведомств, борющихся с преступностью, улучшить «показатель раскрываемости преступлений» путем фальсификации доказательств, физического и психического насилия, угроз, обмана; и проблема коррупции в правоохранительных органах, когда за взятку можно добиться незаконного прекращения уголовного дела и освобождения виновного лица от заслуженного наказания. Наконец, это и гораздо более страшная ситуация, когда за взятку можно «заказать» уголовное преследование заведомо невиновного, расправившись с конкурентом и захватив его бизнес и собственность. Все это вместе и образует тот тяжкий груз, который постоянно давит на уголовный процесс.

Тема судебных трагедий, когда виновным в преступлении признается в действительности непричастное к его совершению лицо, в последние годы достаточно часто затрагивается в юридических публикациях и выступлениях политиков. Называть подобные случаи судебными ошибками, мягко говоря, не совсем корректно: ошибиться может школьник у доски, а обвинительный приговор, вынесенный невиновному человеку, — уже не ошибка, а настоящая катастрофа!

Конечно, стать жертвой преступления всегда страшно, но стать жертвой преступника в погонах или в судейской мантии — страшно вдвойне. Ведь в результате несправедливо пострадавший человек вместо вызывающего сочувствие и поддержку статуса потерпевшего сам получает незаслуженный ярлык обвиняемого, а впоследствии и осужденного, т. е. преступника. Такой человек не только подвергается наказанию, что тяжело само по себе, но и переживает сильнейший эмоциональный шок, влекущий в большинстве случаев утрату веры в справедливость государства.

Как известно, изучение проблемы есть начало ее решения. И первое, на чем мы остановимся, рассматривая влияние преступности на уголовный процесс, — это проблема так называемых заказных уголовных дел. Не секрет, что данная проблема по-прежнему весьма остро стоит перед нашей страной и теснейшим образом связана с масштабной коррупцией в правоохранительных органах. Так, по оценке И. Р. Рамазанова, практика устранения конкурента с помощью инициирования возбуждения уголовного дела в отношении руководителей предприятия-конкурента, к сожалению, стала реальностью для отечественного бизнеса. «Зачастую, — констатирует автор, — “заказные” дела не только наносят ущерб деловой репутации компании, но и разрушительно сказываются на судьбах людей и на деятельности организации»[959]. И, конечно, тем ценнее каждый случай, когда добросовестному предпринимателю все-таки удается доказать несостоятельность обвинений и продолжить работу. И. Р. Рамазанов в качестве примера приводит один из таких нечастых случаев, подчеркивая: чтобы добиться прекращения уголовного дела в отношении предпринимателя за отсутствием состава преступления, защитнику пришлось почти два года собирать доказательства и обжаловать различные решения следствия[960].

Подробный анализ условий российской правовой системы в части «заказных» уголовных дел предпринял С. Б. Поляков, по оценке которого в 1990-е годы из единичных «заказные» уголовные дела переросли в стабильное явление российской юридической практики. «В так называемом тоталитарном советском государстве, — замечает автор, — его единая собственность не допускала схватки за экономические объекты. В правовом российском государстве развернулась борьба за бывшие общие и ставшие частными предприятия и объекты собственности. Активизировались и потребительские отношения и связанные с ними споры об исполнении имущественных обязательств. Объективно повысился спрос на публичную защиту действительного или мнимого имущественного права. Самый радикальный способ — уголовное преследование противника с применением к нему мер уголовно-процессуального принуждения. В уголовном судопроизводстве, в отличие от гражданского, государство соглашается с позицией одной из сторон конфликта с момента его начала и со всей мощью своего аппарата действует в пользу того, кого избрало потерпевшим»[961].

Как отметил С. Б. Поляков, характерным признаком «заказных» уголовных дел выступают имущественные требования органов уголовного преследования к подозреваемому (обвиняемому) по заявлениям лиц, которые не имеют законных оснований для предъявления таких требований в порядке гражданского судопроизводства. Именно дела, связанные с имущественными спорами, составляют, по данным исследователя, большую часть уголовных дел, незаконно возбуждаемых с целью наживы и устранения неугодных лиц. Отсутствие оснований для иска в независимый суд компенсируется знакомствами и подкупом следователей и прокуроров, выбивающих искомое мерами уголовно-процессуального принуждения. При этом спрос на такие средства извлечения имущественных выгод упал на благодатную почву ввиду низкой оплаты службы и социальной незащищенности сотрудников правоохранительных органов. И хотя в последние годы их материальное положение улучшается, «от обнаруженного ими “в голодные годы” бизнеса уже глупо отказываться при существующих условиях российской правовой системы, позволяющих со всеми удобствами практически без риска для себя использовать приватизированные инструменты уголовного преследования для наживы своей и своих близких»[962].

Анализируя благоприятные условия для возбуждения «заказных» уголовных дел, С. Б. Поляков не без основания отмечает, в частности, наличие «лазейки между уголовным и гражданским процессуальным законодательством, позволяющей следователям, имеющим слабое представление о соотношении гражданского и уголовного права, возбуждать заказные дела». При невысоком уровне правосознания следователей, прокуроров, судей «любой обратившийся за защитой имущественного права в уголовном судопроизводстве является потерпевшим собственником в силу факта обращения, а не в силу юридических фактов, порождающих право собственности, а лицо, на которого указал такой потерпевший, — должником без установления юридических фактов, порождающих обязательства. Тем более обязательства считаются следователем установленными без “излишеств” гражданского судопроизводства, когда он заинтересован в исходе дела (принял “заказ” к исполнению). <…> Поэтому с легкостью возбуждаются уголовные дела по заявлениям миноритарного акционера о нарушении имущественных прав акционерного общества решениями органов управления акционерного общества, только и уполномоченных в силу ст. 53 ГК РФ говорить об интересах общества; по заявлениям лица о мошенническом невозврате займа, не подтверждаемого письменными доказательствами, но зато доказываемого “показаниями очевидцев”, что прямо противоречит запрету ГК РФ ссылаться на них в подтверждение передачи денег (ст. 161, п. 1 ст. 162, ст. 808 УК РФ) и т. п.»[963].

Называет автор и некоторые другие условия, которые способствуют возбуждению «заказных» уголовных дел и в совокупности образуют ту благоприятную среду для коррупции, в которой задыхается российский бизнес. При этом, резюмирует С. Б. Поляков, мера пресечения в виде заключения под стражу — это «самый сильный инструмент в имущественном споре, какого не может быть в гражданском судопроизводстве. Именно ради него или хотя бы угрозы его применения затевается заказное уголовное дело». И хотя ст. 97 и 108 УПК РФ оцениваются исследователем как вполне удовлетворительные, содержащие немало ограничений для произвольного применения мер пресечения — тем более такой строгой меры, как заключение под стражу, — все же «эти ограничения для следователей и суда выхолащиваются судебной практикой»[964].

Показательно, что на проблему недобросовестного и необоснованного применения такой меры, как заключение под стражу, к лицам, обвиненным в совершении преступлений в сфере экономики (когда эта мера используется в качестве орудия рейдерского захвата собственности), в последнее время обращает внимание высшее политическое руководство нашей страны. Результатом предложенного президентом России курса на гуманизацию института мер пресечения, применяемых к лицам, которым следствие инкриминирует совершение экономических преступлений, стало поэтапное внесение существенных поправок в действующее уголовное и уголовно-процессуальное законодательство РФ. Первый блок поправок, предусмотренный Федеральным законом от 29 декабря 2009 г. № 383-ФЗ, затронул вопросы расследования уголовных дел о налоговых преступлениях. Второй блок поправок внесен Федеральным законом от 7 апреля 2010 г. № 60-ФЗ и изменил правила применения меры пресечения в виде заключения под стражу по целому ряду уголовных дел об экономических преступлениях. Теперь, согласно ч. 1^1 ст. 108 УПК РФ, заключение под стражу в качестве меры пресечения не может быть применено в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении мошенничества, присвоения и растраты, причинения имущественного ущерба, если эти преступления совершены в сфере предпринимательской деятельности, а также ряда других преступлений (таких как незаконное предпринимательство, незаконная банковская деятельность, легализация полученных в результате совершения преступления денежных средств, незаконное получение кредита, ограничение конкуренции, незаконное использование товарного знака, уклонение от уплаты таможенных платежей, неправомерные действия при банкротстве, уклонение от уплаты налогов или сборов с физического лица и с организации) при отсутствии обстоятельств, указанных в п. 1–4 ч. 1 ст. 108 УПК РФ. Иными словами, заключение под стражу по делам об указанных преступлениях все-таки может применяться, но только если подозреваемый или обвиняемый не имеет постоянного места жительства на территории РФ, его личность не установлена, им нарушена ранее избранная мера пресечения либо он скрылся от органов предварительного расследования или от суда. Очевидно, что путем таких изменений уголовно-процессуального законодательства государство пытается возвести дополнительные барьеры на пути преступного использования средств уголовного процесса в целях личного обогащения нечистых на руку правоприменителей.

Вопросы борьбы с «заказными» уголовными делами нередко поднимали и руководители правоохранительных органов нашей страны. Следует согласиться с позицией А. В. Аничина, отметившего, что гарантиями от возбуждения «заказных» уголовных дел являются строгое соблюдение следователем норм уголовно-процессуального закона и надлежащий ведомственный контроль над его работой. Одновременно А. В. Аничин подчеркнул, что в ряде случаев за публикациями с критикой в адрес органов предварительного следствия стоят не действительные нарушения законности следователями, а желание граждан обелить себя[965].

Тем не менее очевидно, что сегодня в России проблема «заказных» уголовных дел остается одной из наиболее острых и актуальных проблем правоприменительной практики. В правоохранительную систему на смену отдельным взяточникам, готовым за материальное вознаграждение незаконно прекратить уголовное дело, пришли хорошо организованные преступные кланы, поставившие незаконное возбуждение и прекращение уголовных дел на поток и рассматривающие свои властные полномочия в качестве действенного орудия преступного промысла. Такие группировки не гнушаются ничем — ни рейдерскими захватами, ни подбрасыванием наркотиков и оружия, ни банальным грабежом, умудряясь по каждому своему преступному эпизоду дважды совершать поборы: первый раз они берут деньги с «заказчика» — за начало уголовного преследования конкурента, второй раз — уже с «жертвы», за прекращение незаконно начатого преследования.

Показательны опубликованные Следственным комитетом России статистические данные о коррупционных преступлениях, совершенных в нашей стране в 2019 г. сотрудниками правоохранительных органов: если в абсолютных величинах лидерами в этом незавидном «рейтинге» стали сотрудники МВД, то в относительных — самого Следственного комитета! В частности, по опубликованным данным, среди обвиняемых 752 сотрудника МВД России, 181 сотрудник ФСИН России, 84 сотрудника ФССП России, 34 сотрудника ФТС России, 51 сотрудник МЧС России, 9 сотрудников прокуратуры. Что касается Следственного комитета России, то в 2019 г. направлены в суд уголовные дела в отношении 27 его сотрудников. По данным СМИ, если принимать во внимание количество сотрудников в каждом ведомстве, процент коррупционеров в СКР станет самым высоким среди прочих силовиков, поскольку перед судом предстает каждый 858-й сотрудник Следственного комитета, в то время как среди работников МВД в коррупции замечен каждый 1190-й[966].

Вопрос о методах борьбы с коррупцией, в том числе в правоохранительных органах, мы уже рассматривали ранее. Однако вновь подчеркнем, что расправляться с невиновным человеком при помощи средств уголовного процесса не только вдвойне преступно, но и вдвойне безнравственно. Ведь, если вдуматься, заказанное уголовное преследование конкурента по своим последствиям гораздо разрушительнее и циничнее, чем заказанное разбойное нападение на него. Это можно сравнить разве что с воровством в церкви: в обоих случаях налицо двойной грех!

Изучение проблемы «заказных» уголовных дел останется неполным, если мы не вспомним еще об одном важнейшем ее аспекте: речь идет о весьма специфической форме «заказа» — заказе политическом, т. е. о недопустимом вмешательстве в деятельность следователя и судьи сверху, о фактическом отсутствии в подобных случаях их процессуальной самостоятельности при принятии решения, кого казнить, а кого миловать.

Еще А. Ф. Кони указывал на то, что «опасности, грозящие выработке правильного приговора, могут исходить не только из личных свойств судьи, — они могут лежать вне судьи, влияя пагубным для правосудия образом на спокойствие решения и его независимость от посторонних личных соображений. Приказание, идущее от имущих власть, и возможность удалить судью от его дела или вовсе лишить его привычной деятельности и настойчивые, влиятельные просьбы и внушения способны создать в судье постоянную тревогу за свое положение вообще, опасение последствий своего предстоящего решения и страх по поводу уже состоявшегося. К судье следует предъявлять высокие требования не только в смысле знания и умения, но и в смысле характера, но требовать от него героизма невозможно. Отсюда необходимость оградить его от условий, дающих основание к развитию в нем малодушия и вынужденной угодливости. Отсюда несменяемость судьи, дающая честному, строго исполняющему свои обязанности человеку безупречного поведения возможность спокойно и бестрепетно осуществлять свою судейскую деятельность. Положение, при котором судья может совершенно не помышлять о своем завтрашнем дне, а думать лишь о завтрашнем дне судимого им обвиняемого, положение, характеризуемое знаменитыми словами “la cour rend des arrets et pas des services’’[967], — есть одно из лучших ручательств правильности приговоров»[968].

Политические преступления и политические репрессии занимают, по свидетельству Н. А. Зелинской, заметное место в истории человечества, наполненной печальным множеством примеров индивидуального и массового уничтожения политических противников[969]. Власть «всегда охотно использовала (и использует) “неправо” и судебный механизм, позволяющий объявлять преступниками политических противников и придавать видимость легитимности расправе над ними»[970].

Как известно, в нашей стране прискорбные традиции грубейшего вмешательства в уголовный процесс извне, со стороны власти, равно как и традиции расправы с политическими оппонентами путем их жесточайшего уголовного преследования, имеют давнюю и мрачную историю. Многие ужасающие факты из недалекого прошлого вскрыты и проанализированы в блестящей монографии В. Н. Кудрявцева и А. И. Трусова «Политическая юстиция в СССР». Как пишут авторы, политические репрессии осуществлялись хорошо организованной, разветвленной политико-юридической системой страны — органами государственной безопасности, внутренних дел, революционными, а затем и военными трибуналами, общими судами, прокуратурой. «И действовали все эти органы и учреждения преимущественно на основании нормативных актов (или вопреки им), т. е. осуществляли правоприменительную деятельность, принимали юридически значимые решения. По сути дела, функционировала обособленная, замкнутая, достаточно отлаженная структура, наподобие средневековой инквизиции, с той лишь разницей, что жертв в советское время было несоизмеримо больше»[971].

Конечно, нельзя отрицать, что в Российской Федерации многое сделано для того, чтобы существовавший политический террор никогда больше не повторился. В течение постсоветских лет активно проводилась масштабная судебная реформа, прежде всего направленная именно на то, чтобы суды из органов расправы[972] превратились в подлинные храмы правосудия, а основанная лишь на законе и совести процессуальная независимость судей и следователей стала обычным, повсеместным и абсолютным явлением.

Однако пока, несмотря на все затраченные усилия, говорить об окончательном утверждении в России по-настоящему процессуально независимой системы расследования и разрешения уголовных дел преждевременно. Поэтому и появляются с пугающей регулярностью на страницах самых разных печатных и электронных изданий репортажи об очередном случае политически или экономически мотивированного уголовного преследования. И хотя представители правоохранительных органов обычно объясняют громкие заявления обвиняемых в коррупции чиновников о «заказном» характере возбуждаемых против них уголовных дел простым желанием уйти от заслуженной ответственности[973], представляется, что в ряде случаев такие заявления все же не лишены оснований.

По свидетельству В. В. Лунеева, «громкие периодические разоблачения высокопоставленных должностных лиц в совершении противозаконных действий являются скорее исключением, чем правилом, одной из крайних форм межпартийной и предвыборной борьбы, публичной и лукавой демонстрацией народу декларированного правового порядка, а также испытанным способом освобождения элитарных кругов от одиозных фигур»[974]. Но даже в этих редких случаях судебные процессы чаще всего завершаются назначением виновным щадящих наказаний, не связанных с реальным лишением свободы. Более того, полагает криминолог, правящая элита не только наделяет себя практически полной неприкосновенностью, но и «фактически управляет деятельностью правоохранительных органов и судов, которые в связи с этим не имеют реальной возможности руководствоваться только законом»[975].

Как замечают работники СМИ, «граница между коррупционным делом и политическим заказом в новейшей практике российского правосудия окончательно размыта, [поскольку] практически у любого высокопоставленного фигуранта уголовного дела всегда есть возможность говорить о политическом заказе, независимо от того, имел ли он место в реальности. С другой стороны, обществу все сложнее верить многим коррупционным обвинениям, даже если они и имеют под собой основания. Такова в обществе репутация судебной и правоохранительной системы. <…> Война политически или экономически мотивированных заказчиками уголовных дел — такая же реальность сегодняшней России, как и коррупция. Поэтому общество и не в состоянии понять, где реально ведется борьба с коррупцией, где она переходит в защиту интересов одних коррупционеров от других, а где является актом устрашения против возможных политических конкурентов внутри вертикали власти»[976].

Подчеркнем, что, затронув «политически мотивированные» уголовные дела, мы вновь возвращаемся к проблемам уголовной политики государства. Действительно, как уже было отмечено, власть всегда так или иначе реагирует на преступность, в том числе разрабатывая правила уголовного преследования за нарушение установленных ею уголовно-правовых норм. Этим действия власти не ограничиваются: она не только устанавливает названные правила, но и стремится нужным для себя образом повлиять на соответствующую правоприменительную практику. Причем помимо очевидных, открыто провозглашаемых властью решений, в данной сфере всегда существуют и решения скрытые, тайные. Уголовный процесс — это очень острое «оружие», которое власть всегда стремится использовать максимально, действуя иногда на грани, а иногда и за гранью ею же публично провозглашенных принципов и правил.

В качестве яркого примера «политически мотивированного» уголовного преследования можно вспомнить уголовное дело в отношении А. А. Собчака, которого политические интриги обрекали в 1997 г. на погибель. И лишь героическое вмешательство Л. Б. Нарусовой спасло его тогда от жестокой расправы, «заказанной» теми, кто боялся и ненавидел этого смелого, энергичного и талантливого человека. Сейчас-то мы много говорим о коррупции и многое знаем. А тогда, в 1990-х годах, на протяжении нескольких лет десятки профессиональных сыщиков искали в Санкт-Петербурге компромат на мэра-«коррупционера». Итогами их титанических усилий оказалась лишь горстка невнятных бездоказательных обвинительных тезисов…

Второй блок вопросов, касающихся темы преступности и уголовного процесса, связан с так называемыми судебными ошибками. В этом случае невиновный человек привлекается к уголовной ответственности не по причине «заказа», а главным образом из-за преступного непрофессионализма работников органов дознания, следователей, прокуроров и судей, когда одни, желая поскорее отчитаться об успешном «раскрытии» преступления, фальсифицируют доказательства и применяют психическое и физическое насилие, а другие потакают им в этом, покрывая их действия и закрывая глаза на отсутствие убедительной доказательственной базы.

Последствия судебных ошибок, по справедливому утверждению ученых, разрушительны: «С одной стороны, преступники избегают уголовного преследования, справедливого наказания и, оставаясь недосягаемыми для закона, совершают новые преступления. С другой стороны, на скамье подсудимых оказываются невиновные, у которых пропадает вера в справедливость и правопорядок; то же самое испытывают и их близкие. Страдают и интересы правосудия, и интересы конкретных лиц — жертв таких ошибок. В обществе растет недоверие к судебной власти и к правоохранительным органам в целом. Поэтому на протяжении многих лет наукой и практикой вырабатывались такие правила уголовного судопроизводства, которые обеспечили бы наиболее полное и точное установление всех существенных обстоятельств совершенного преступления, иными словами — материальной истины. Ведь только при этом условии у дознавателя, следователя, прокурора, судьи появляется возможность принять по-настоящему справедливое решение»[977]. Безусловно, прав и М. С. Строгович, заметивший, что именно при применении права нарушения законности сказываются особенно ощутимо и приносят огромный вред[978]. Действительно, как показывает практика, игнорирование правоприменителями требований закона, фальсификация доказательств, невнимательная, формальная их проверка и оценка — прямой путь к ошибочному осуждению.

Ярким исследованием непоправимых судебных решений, которые подвели роковую черту под жизнями невиновных людей, стала монография Н. Н. Китаева «Неправосудные приговоры к смертной казни: системный анализ допущенных ошибок». Автор рассмотрел следственно-судебные ошибки по пяти уголовным делам, итогом которых стало осуждение невиновных к исключительной мере наказания, причем в двух случаях эти приговоры были приведены в исполнение. Как замечает Н. Н. Китаев, в широком смысле слова понятием судебной ошибки охватывается любое неправильное решение суда по любому из вопросов, подлежащих разрешению в приговоре. Однако не приходится сомневаться в том, что наиболее серьезной судебной ошибкой является осуждение невиновного, поскольку оно причиняет реальный тяжкий ущерб личности осужденного[979].

Н. Н. Китаев подчеркивает: сведения о следственных и судебных ошибках, в результате которых невиновному лицу был вынесен смертный приговор, не входили в предмет судебной статистики, что затрудняет их количественное изучение. Однако каждый становившийся известным случай демонстрировал, по наблюдению автора, «набор общих, повторяющихся нарушений в сфере получения, исследования и оценки доказательств»[980]. Одновременно Н. Н. Китаев отметил, что обычным делом стали аресты подозреваемых по тяжким преступлениям до предъявления обвинения. Именно на этой стадии «нередко зарождается “обвинительный уклон” дознания и следствия, поскольку после принятия решения об аресте “авансом” правоохранительные органы в дальнейшем подгоняют и корректируют доказательства под реализованное решение о заключении под стражу подозреваемого»[981]. В основном, как уточнил автор, «такие факты имели место по делам о тяжких преступлениях против личности, совершенных в отсутствие очевидцев. А сами следственные ошибки преимущественно обусловлены обстоятельствами, касающимися личности следователя, его профессиональной подготовленности и отношения к служебной деятельности. В частности, незаконному привлечению невиновных лиц к уголовной ответственности способствует неумение следователя выявить псевдодоказательства, созданные недобросовестными работниками органов дознания, стремящихся любым путем добиться “раскрытия” преступления»[982]. Изложенные наблюдения весьма актуальны и в настоящее время, хотя решение о заключении подозреваемого под стражу теперь принимает судья, а не прокурор. Следователь или дознаватель, обосновавший в суде ходатайство о заключении подозреваемого под стражу, по-прежнему зачастую ориентируется на состоявшееся решение и не всегда может объективно оценить собранные затем доказательства невиновности подозреваемого.

Исследования, проведенные многими отечественными учеными-процессуалистами (В. В. Воскресенским, В. Н. Исаенко, Л. П. Исмакаевым, В. А. Лазаревой, А. А. Леви, В. Н. Маховым, Е. С. Радутной, А. Б. Соловьевым, И. Е. Токаревой), показывают, что в подавляющем большинстве случаев необоснованное привлечение граждан к уголовной ответственности выступает результатом невыполнения правил о всесторонности, объективности и полноте исследования всех обстоятельств дела[983]. Неполнота расследования по многим уголовным делам, где имело место необоснованное привлечение к уголовной ответственности, усугублялась обвинительным уклоном следователей, в результате чего важные для дела обстоятельства проверялись лишь в рамках одной из ряда версий о личности преступника. При этом игнорировались противоречия в материалах дела, по надуманным предлогам или безмотивно отклонялись ходатайства обвиняемых и их защитников о производстве процессуальных действий, которые могли бы способствовать установлению невиновности привлекаемых[984].

Н. Н. Китаев обоснованно обратил внимание и на то, что осуждение невиновного и уклонение от ответственности в действительности виновного лица — это зачастую две стороны одной медали. Сегодня, замечает ученый, много говорится об упрочении гарантий соблюдения законности в деятельности правоохранительных органов. «Но не следует забывать, что уголовная юстиция существует в обществе не для соблюдения законности в своей деятельности, а для борьбы с преступностью при строжайшем соблюдении законности. И принцип законности нельзя рассматривать в отрыве от принципа неотвратимости наказания. Однако некоторые авторы забывают о принципе неотвратимости ответственности при ведении дискуссии о следственных и судебных ошибках. А некоторые даже считают безнаказанность за совершенные преступления “платой” за искоренение прежних фактов беззакония в отношении обвиняемых и подсудимых»[985].

В последнее время, по словам Н. Н. Китаева, в работе правоохранительных органов заметно усилилась тенденция к необоснованному прекращению или приостановлению сложных уголовных дел. Подобные действия являются, по его мнению, не менее опасным нарушением законности, чем незаконные действия в отношении обвиняемых и подсудимых. Эта негативная крайность, способная нанести ощутимый вред борьбе с преступностью, обусловлена во многом формальным подходом к оценке законности задержания с последующими дисциплинарными санкциями за такую инициативу. Сложилась практика, когда незаконность задержания в качестве подозреваемого определяется арифметической разницей между количеством задержанных и освобожденных из изолятора временного содержания лиц, без анализа материалов каждого уголовного дела. Постепенно «сформировался порочный подход, когда к следователям применяются меры дисциплинарного взыскания за ошибки при задержаниях и арестах, но совершенно игнорируются случаи ошибочного отказа от них. В результате — виновные лица, находясь на свободе, совершают новые преступления, создают ложные оправдательные доказательства либо скрываются от следствия и суда»[986].

Еще один важный аспект, затронутый Н. Н. Китаевым, — существующие расхождения уровней «критерия доказанности» обвинения в зависимости от общественного резонанса, сопровождающего раскрытие преступления. Принятые в современной судебной практике критерии доказанности преступления в принципе ориентируют судей на точное установление обстоятельств уголовного дела. Однако, как верно замечает автор, уровень «критерия доказанности» может оказаться недостаточно высоким, например при рассмотрении дела о жестоком убийстве, получившем большой общественный резонанс, вызвавшем негодование широкой публики и требования возмездия. «В таких случаях судья осознает, что совокупность доказательств по конкретному уголовному делу создает опасность осуждения с высокой степенью вероятности, и в принципе не исключена возможность осуждения невиновного. Однако общий эмоциональный настрой, вызванный громким делом, способствует тому, что судья выносит смертный приговор, в душе надеясь на поддержку вышестоящей судебной инстанции и одобрение общественности. А по прошествии времени оказывается, что к исключительной мере наказания был осужден человек, не совершивший инкриминируемого деяния»[987].

В недавней истории нашей страны нетрудно отыскать страшные случаи, подтверждающие сказанное. Один из наиболее показательных примеров — известное дело так называемого витебского монстра Г. М. Михасевича, который за 15 лет убил по сексуальным мотивам 36 женщин. По этому делу, прежде чем удалось найти и изобличить настоящего преступника, было осуждено 14 невиновных, а один из них — Н. С. Тереня — был даже расстрелян по приговору суда. «Можно представить себе, — говорилось на Пленуме Верховного Суда СССР, — что творилось на следствии, как в буквальном смысле слова выбивали признание у невиновных людей, если все 14 приговоренных оговорили себя»[988]. Еще один пример — дело о злодеяниях маньяка А. Р. Чикатило; за его преступления к уголовной ответственности также привлекались невиновные люди, включая психически больного юношу Ю. Каленика, под жестким давлением «сознавшегося» в десятке убийств[989].

Случаи необъективного расследования и разрешения уголовных дел (особенно в ситуации, когда речь идет о громких и кровавых преступлениях) можно без труда обнаружить и за рубежом. Достаточно вспомнить, например, уголовное дело об убийстве восьмилетней девочки Мари-Долорес Рамбла, совершенном во Франции в 1974 г. Обстоятельства этого дела стали известны широкой общественности во многом благодаря книге французского писателя и журналиста Ж. Перро «Красный пуловер»[990]. В книге рассказано о двух трагических событиях: убийстве восьмилетней девочки и последовавших затем осуждении и казни молодого человека по имени Кристиан Ранусси, ошибочно, по утверждению автора, обвиненного в совершении этого преступления.

А. М. Яковлев во вступительной статье к книге французского писателя дает точную оценку произошедшей трагедии: «История уголовного преследования Кристиана Ранусси, суда над ним, рассказанная Жилем Перро, — это история фатального столкновения маленького человека с всесильной, бездушной машиной уголовной юстиции, приведшего в обществе социальной разобщенности и неравенства к трагическому финалу. <…> Материалы, приводимые Жилем Перро, свидетельствуют о предвзятости, необъективности, проявленных в ходе расследования убийства Мари-Долорес Рамбла. Подробно анализируя весь ход уголовного дела, автор выявляет грубейшие нарушения закона органами дознания и следствия, стремящимися любой ценой вырвать у Кристиана Ранусси признание в совершении этого преступления. <…> Предполагается, что преступник, совершая убийство, движим низменными побуждениями, аффектом, злым умыслом. Стремясь покарать его, правосудие должно воодушевляться чувством справедливости, желанием защитить граждан от опасности, пресечь зло. Но если прав в своих выводах Жиль Перро, то оказалось, что на эшафот гильотины втащили невиновного. Подлинный убийца остался на свободе, а убийство Мари-Долорес Рамбла — убийство уголовное, дополнилось убийством юридическим — казнью Кристиана Ранусси. Случаи такого рода называют “судебной ошибкой”, но эти бесцветные слова явно неадекватны подобному финалу уголовного дела»[991].

О многом могут свидетельствовать слова из письма К. Ранусси к матери, написанного незадолго до казни: «Двадцать один месяц мы ждали справедливого разбирательства, ждали, что суд смоет с меня грязь сфабрикованного обвинения. А они приговорили меня к смерти. Не могу понять, как они поверили, что я мог совершить столь гнусный и подлый поступок. Ты знаешь, мамочка, как я люблю тебя. И если бы я действительно сделал что-нибудь подобное, если бы мне было в чем себя упрекнуть, даже в столь чудовищном злодеянии, я бы сказал тебе. Но я абсолютно невиновен. Многие говорили мне, что следовало признать вину независимо от того, правда это или нет. Я бы тогда спас себе жизнь. На суде меня тоже призывали признаться в содеянном. Но как я мог? Я же ничего не сделал. Лучше умру невиновным, чем признаюсь в преступлении, которого не совершал»[992].

Полагаем, что книгу «Красный пуловер» полезно прочитать всем правоприменителям, так или иначе сталкивающимся с уголовным процессом. Это напомнит им о высочайшей цене, которую всякий раз платят за их невнимательность, непрофессионализм и жестокосердие невиновные люди.

О трагических последствиях воздействия на позицию судьи со стороны заранее сформировавшегося «общественного мнения» писал еще А. Ф. Кони. По его наблюдению, существует такой вид давления на судью, «от которого его должна ограждать не одна несменяемость, но и другие, нравственные условия исполнения долга. Это давление окружающей среды, выражающееся весьма многообразно и вместе неуловимо, создающее около судьи, в его общественной жизни ту атмосферу, которая стремится властно повлиять на исход его работы по тому или другому отдельному делу или ряду дел. Под видом “общественного мнения” судье указывается иногда лишь на голос “общественной страсти”, следовать которому в судебном деле всегда опасно и нередко недостойно. Судья должен стоять выше этого в выполнении своей высокой задачи, основанной не на временных и преходящих впечатлениях, а на вечных и неизменных началах правосудия. Забывая мудрый совет глубокого мыслителя и юриста Бентама, указывающего, что, исполняя свой долг, судья должен иногда идти против вожделений толпы, говоря себе: “Populus me sibilat, at ego mihi plaudo!”[993], судья, боясь общего неудовольствия, утраты популярности и трудной аналитической работы ума, может пожелать во мнении пестрого и волнующегося большинства найти легкий и успешный исход для своей заглушенной на время совести и умыть себе руки. Такие судьи бывали, и имена некоторых приобрели себе бессмертие. В одной старой и чудесной книге, пережившей века, рассказан процесс, произведенный таким судьей и под влиянием таких указаний… Судью звали Понтий Пилат»[994].

«Так называемые “судебные ошибки”, — резюмирует А. Ф. Кони, — далеко не всегда бывают следствием бессознательного заблуждения или несчастного стечения обстоятельств. История знает помимо явно пристрастных, жестоких и бездоказательных приговоров, постановленных в угоду рассчитанному мщению или политическим страстям, приговоров, горящих на ее страницах, как несмываемое кровавое пятно на руке леди Макбет, еще и такие, где в оценке доказательств невольно чувствуется влияние на судей предвзятых мнений окружающей среды. Такие приговоры, представляя, по прекрасному выражению канцлера Дагессо, “общественное бедствие”, многие годы тревожат совесть сменяющихся поколений и взывают к их правосудию, в то время, когда по приговорам первого рода история <…> давно уже постановила свое оправдательное решение несчастным подсудимым»[995].

Учеными было высказано немало интересных и справедливых суждений относительно причин следственных и судебных ошибок в уголовном процессе. Так, А. В. Федотов в своей работе об использовании оценочных презумпций в процессе доказывания обращает внимание на следующее немаловажное обстоятельство: все оценочные презумпции должны быть обоснованными, т. е. должны выражать реально существующие причинно-следственные связи явлений. Обоснованные оценочные презумпции правоприменители формулируют, опираясь в первую очередь на свои профессиональные знания и опыт, а также жизненный опыт и здравый смысл. Помогает им в этом чтение учебной и монографической литературы по криминалистике, криминологии, общей, социальной и юридической психологии, судебной психиатрии, судебной медицине, по проблемам судебной экспертизы и др. Однако, с сожалением констатирует автор, «иногда правоприменители формулируют необоснованные оценочные презумпции, выражающие не реально существующие причинно-следственные связи явлений, а лишь их собственные социальные, национальные, расовые, религиозные предрассудки или личностные предубеждения»[996]. Результат — неправильное установление фактических обстоятельств дела и, как следствие, — судебная ошибка, за которой чья-то сломанная судьба.

Среди причин, приводящих к судебным ошибкам, упоминается и стереотипность мышления судьи. Как уточняют А. Н. Балашов и Н. А. Батурина, речь идет о том, что в процессе своей деятельности судья накапливает определенный опыт, особенно по тем категориям дел, которые наиболее часто встречаются в его практике. И хотя умело используемый опыт — огромная ценность, в сочетании со стереотипностью мышления судьи он может приводить к ошибкам. Нередко об опытных судьях можно услышать: достаточно ему взглянуть на обложку дела, чтобы предсказать его дальнейшее движение и конечный результат. Очевидно, что такой привычный стереотип влечет отрицательные последствия, так как не учитывает многие обстоятельства дела[997].

Исследованием проблемы судебной ошибки в уголовном процессе также занимался Н. А. Колоколов, сделавший ряд любопытных научно-практических выводов. Во-первых, пишет ученый, судебная ошибка в широком понимании — это разновидность ошибок, допускаемых органами государственной власти. Судебная ошибка может как выступать самостоятельным явлением в судебной деятельности, так и быть составным элементом ошибки государственной деятельности вообще. Во-вторых, российская юридическая наука рассматривает судебные ошибки преимущественно в узком понимании — как логические ошибки в судебном правоприменении; однако «предложенная наукой модель судебной ошибки все еще весьма далека от совершенства, а природа судебных ошибок в современных условиях практически не изучена»[998]. В-третьих, пути исправления судебных ошибок в значительной степени предопределены их природой. «Чтобы вышестоящие судебные инстанции не загружались исправлением судебных ошибок нижестоящих судов, последним следует предпринять меры по минимизации их количества. Значительное количество судебных ошибок носит технический характер. Следовательно, организаторам судебной деятельности следует разработать комплекс технологий, которые позволили бы существенно уменьшить количество таких ошибок»[999].

Характеризуя состояние современного уголовного судопроизводства, Н. А. Колоколов делится крайне неутешительным наблюдением: «Как и в период сталинизма, насилие — “повивальная бабка” уголовно-процессуального доказывания, а судебное разбирательство — фарс, ибо “сказанное следователю дороже произнесенного в суде”. В России по-прежнему нет сторон, так как за результаты рассмотрения уголовного дела перед обществом отвечает только суд. Нет у нас и самого главного — самостоятельного суда первой инстанции, поскольку им, как и раньше, руководит вышестоящий суд, который, согласно сохранившейся с прежних времен концепции, не исследуя доказательств, вправе навязать первой инстанции свой подход к оценке доказательств»[1000]. И хотя в целом такие оценки Н. А. Колоколова, наверное, чересчур радикальны, зачастую отмеченные им негативные явления действительно имеют место.

По свидетельству О. В. Химичевой, в уголовно-процессуальном законе, в теории уголовного процесса и тем более на практике не выработано четкого представления о том, что такое «нарушение уголовно-процессуального закона», «уголовно-процессуальное правонарушение», «следственная ошибка», тождественны ли эти понятия, и если нет, то каково соотношение между ними. При этом О. В. Химичева, разделяя взгляд С. Г. Олькова, указывает, что уголовно-процессуальное правонарушение есть выразившееся в нарушении норм уголовно-процессуального права, прямо закрепленное в законе виновное общественно вредное (или общественно опасное — для преступлений) деяние деликтоспособного субъекта, влекущее меры восстановления правопорядка, ретроспективную юридическую ответственность и применение негативных юридических санкций как уголовно-процессуальной, так и иной принадлежности. Под следственной же ошибкой предложено понимать невиновно совершенное органом или должностным лицом, осуществляющим досудебное производство, нарушение уголовно-процессуального закона, которое повлияло или могло повлиять на законное и обоснованное разрешение дела[1001].

На актуальность для российской правоохранительной системы проблемы судебной ошибки обращает внимание и Л. С. Мирза, констатируя: многие судебные постановления выносятся подчас с грубейшими нарушениями процессуальных и материальных норм, а впоследствии отменяются и направляются вышестоящей судебной инстанцией на новое рассмотрение. Граждане вынуждены годами обивать судебные пороги в поисках пресловутой справедливости. У невинно осужденного неизбежно возникает чувство разочарования в справедливости суда и закона; судебная ошибка оборачивается для этого лица публичной дискредитацией, а порой ставит его на один уровень с преступниками. Психологические последствия несправедливости затрагивают и окружающих[1002].

Еще одна смежная проблема — это нередкие случаи намеренного завышения следователем объема обвинения, а судом первой инстанции — назначаемого осужденному наказания. «Всем известны, — замечает Л. С. Мирза, — опасения судьи вынести либеральный приговор. Если кассационная инстанция посчитает необходимым изменить слишком мягкий приговор, она должна будет отменить этот приговор и передать дело на новое рассмотрение. Судья, чей приговор был отменен, считается допустившим брак в работе. Если же приговор будет признан слишком суровым, срок наказания может быть снижен кассационной инстанцией без его отмены, причем в этом случае в адрес судьи никаких нареканий не поступит. Данная ситуация создает условия, при которых судьи могут выносить приговоры с известной подстраховкой»[1003]. В свою очередь, А. Д. Назаров указывает, что следователем нередко допускается «завышение уголовно-правовой квалификации деяния», или «квалификация с запасом»[1004]. Едва ли нужно пояснять, что такая «подстраховка» в сторону более тяжкого обвинения и более сурового наказания — разновидность самого настоящего обвинительного уклона в работе следователя и судьи.

Неудивительно, что, по мнению некоторых процессуалистов, правосудие, т. е. деятельность суда, связанная с рассмотрением уголовных дел, «из деятельности, осуществляемой по закону, правде, справедливости и совести, превратилось в обычное производство судебных дел, связанное с их разбирательством, а само понятие “правосудие” перестало соответствовать этимологическому значению этого слова»[1005].

Одна из очевидных причин такого плачевного состояния отечественного правосудия и правоохранительной системы в целом заключается в чувстве безнаказанности и вседозволенности, сложившемся у многих сегодняшних правоприменителей. Нельзя забывать, что правосудие, по верному замечанию А. С. Горелика и Л. В. Лобановой, может быть эффективным лишь при условии строгого соблюдения закона как самими представителями судебной власти, так и другими должностными лицами и гражданами, оказавшимися по той или иной причине в сфере деятельности судебных органов[1006]. Именно поэтому закон должен предусматривать за посягательства на интересы правосудия адекватную ответственность, вплоть до уголовной. Между тем следователи, прокуроры, судьи крайне редко привлекаются к какой-либо серьезной ответственности за допущенные ими вопиющие нарушения прав граждан, повлекшие их незаконное уголовное преследование, а зачастую и осуждение.

Так, по наблюдению С. Б. Полякова, за незаконное возбуждение уголовного дела и заключение под стражу в российском законодательстве предусмотрена гражданско-правовая, уголовная и дисциплинарная ответственность. Однако последняя, как подчеркивает автор, «скрыта для потерпевших от произвола следствия, несоразмерна тяжести причиняемого зла и не перевешивает выгод для исполнителей заказного уголовного дела, поэтому говорить о ней нет никакого смысла»[1007]. Что касается ответственности казны государства за извлечение личных выгод следователями и прокурорами путем нарушения ими основных прав граждан и организаций (в порядке гл. 18 УПК РФ и ст. 1070 ГК РФ), то такая ответственность, по общему мнению, выступает важным инструментом для восстановления прав граждан, пострадавших от произвола уголовного преследования. В то же время, «поскольку регрессная ответственность непосредственных нарушителей прав человека предусмотрена только в случае привлечения их к уголовной ответственности за вредоносные действия (п. 3 ст. 1081 ГК РФ)[1008], что практически не встречается, гражданско-правовая ответственность государства не имеет карательного, превентивного и воспитательного значения для исполнителей заказных дел»[1009]. Остается третий, наиболее радикальный вид ответственности — ответственность уголовная, но даже она не является для граждан надежным щитом от необоснованного преследования. Как замечает С. Б. Поляков, «соотношение дел, закончившихся реабилитацией (по куда большему количеству дел измученные люди соглашаются на прекращение дел по нереабилитирующим основаниям, позволяя следователям и прокурорам прятать свои грехи), и уголовных дел в отношении виновных в их возбуждении и применении мер процессуального принуждения заставляет говорить, что уголовная ответственность — единственный вид юридической ответственности для исполнителей заказных уголовных дел так редко их настигает, что несерьезно говорить о ней как о реальном средстве борьбы против рассматриваемого явления»[1010].

Причины такого неудовлетворительного положения вещей С. Б. Поляков видит, в частности, в существовании особого порядка возбуждения уголовного преследования в отношении следователей и прокуроров (ст. 447 УПК РФ), что «делает непонятной для потерпевших от них людей процедуру привлечения издевавшихся над ними государственных злодеев к уголовной ответственности»[1011]. Автор ссылается на позицию известного ученого начала ХХ в. В. М. Гессена, писавшего:

«Так называемая “административная гарантия”, т. е. требование разрешения начальства для привлечения к ответственности низших должностных лиц, является логическим следствием надзаконного характера административной власти вообще. Низшие агенты правительственной власти, действуя хотя бы и незаконно, но соответственно “видам и намерениям высшего правительства”, никакой ответственности не подлежат»[1012]. В результате «за сломанное ребро и кражу нескольких сотен рублей рядовой гражданин легко получит несколько лет лишения свободы. А за месяцы содержания невиновного человека в тюрьме, уничтожение его бизнеса, страдания его родственников, за потерю в итоге десятков тысяч рублей государственных денег следователю и прокурору ничего не будет»[1013].

Данные судебной статистики подтверждают слова ученых об относительно невысокой частоте привлечения недобросовестных сотрудников правоохранительных органов к уголовной ответственности за преступления против правосудия, что, к сожалению, объясняется не редкостью подобных деяний, а их высочайшей латентностью. Существующая практика применения ст. 299–303, 305 УК РФ об ответственности за преступления против правосудия, совершаемые судьями и должностными лицами правоохранительных органов (привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности; незаконное освобождение от уголовной ответственности; незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей; принуждение к даче показаний; фальсификация доказательств; вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта), свидетельствует о низкой эффективности действия этих статей. Судебная статистика показывает, что такие деяния были и остаются одной из самых малочисленных групп преступлений против правосудия по количеству осужденных[1014].

По справедливому мнению исследователей, редкие случаи привлечения должностных лиц к уголовной ответственности за совершение названных выше преступлений против правосудия связаны со сложностью доказывания по уголовным делам о таких преступных посягательствах, попытками защитить ведомственные интересы, а также рядом других причин, в числе которых — несовершенство уголовно-правовых запретов. Кроме того, известные трудности в реализации уголовной ответственности по таким составам преступлений вызывают ошибки при квалификации этих деяний, поскольку в ряде случаев они неверно квалифицируются как должностные преступления, а не как посягательства на интересы правосудия[1015]. Сложности с применением указанных норм возникают также в связи с расплывчатостью понятий, используемых как в наименованиях, так и в диспозициях отдельных статей УК РФ; не случайно авторы специальных исследований обосновывают многочисленные предложения по совершенствованию отдельных статей гл. 31 Кодекса[1016]. Все это заставляет сделать неутешительный вывод о фактической безнаказанности большинства нечистоплотных и недобросовестных работников правоохранительных органов, которые давно уже из служителей Закона сами превратились в преступников.

Очевидно, что в сложившихся условиях от российской власти требуются более решительные меры по обузданию криминального произвола, допускаемого преступниками в погонах. Полагаем, что в числе прочих может быть предложен и следующий шаг: предусмотреть в законе, что при реабилитации подозреваемого (обвиняемого, подсудимого) в отношении лиц, осуществлявших его уголовное преследование, обязательно должно возбуждаться уголовное дело по соответствующим статьям УК РФ (это ст. 299, 301–303 — привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности, незаконное задержание, принуждение к даче показаний, фальсификация доказательств). Если выяснится, что в действительности незаконных действий допущено не было и вины должностного лица правоохранительных органов в случившемся нет, уголовное дело будет прекращено. Но возбуждение дела позволит изучить версию о совершенном преступлении против правосудия следственным путем, а не с помощью ведомственной проверки, что резко увеличит достоверность полученных результатов.

Уделив внимание «заказным» уголовным делам и судебным ошибкам, коснемся еще одного важного блока проблем, напрямую относящихся к теме влияния преступности на уголовный процесс. Речь идет о так называемом посткриминальном воздействии преступного мира на участников уголовного судопроизводства, о котором мы уже упоминали в предыдущем параграфе, перечисляя актуальные проблемы повышения уровня правовой защищенности прав личности. Нельзя не рассмотреть эту тему и здесь. «Наибольшую угрозу сохранности доказательств, — справедливо пишет А. М. Ларин, — представляет не объективное течение времени, а сознательное противодействие лиц, заинтересованных в искажении результатов расследования. Этим расследование преступлений более всего отличается от всех иных видов познавательной деятельности»[1017]. Как отмечает автор, «ни в одной области познания, кроме доказывания по уголовным делам, исследователю не противостоит субъект, кровно заинтересованный в неудаче исследования, порою еще неизвестный и не брезгующий никакими средствами»[1018].

По свидетельству ученых, прослеживается тенденция ко все более широкому использованию наиболее опасных способов воздействия на участников уголовного процесса и к уменьшению сопротивляемости с их стороны. Особенно ярко это проявляется в делах, связанных с организованной преступностью. К добросовестным субъектам процесса нередко применяются изощренные, тщательно спланированные и умело реализуемые приемы физического и психологического давления[1019]. Неудивительно, что судебная практика последних лет богата печальными примерами посткриминального воздействия на участников уголовного процесса[1020].

Более того, жертвами криминальной расправы зачастую становятся не только потерпевшие, свидетели, обвиняемые, но и властные участники процесса — судьи, прокуроры, следователи[1021]. Примеры таких трагедий можно встретить в каждом российском регионе, а на Северном Кавказе они носят регулярный характер. Так, по официальным данным, нередки случаи покушений на следователей, причем для устрашения бандиты нападают не только на самих представителей власти, но и на их родных. Большое количество нападений происходит в Южном федеральном округе, где следователей обстреливали из гранатометов, взрывали их служебные машины, пытались взорвать дома, где живут их семьи. В Кабардино-Балкарии в «схронах» боевиков были обнаружены флеш-карты с адресами и схемами передвижения всех руководителей и сотрудников местного следственного подразделения. Для обеспечения их безопасности пришлось организовывать круглосуточную охрану, а нескольких следователей вместе с семьями руководство вынуждено было перевести в другие российские регионы[1022].

Нападения на судей в связи с их профессиональной деятельностью — также, увы, не редкое для современной России явление. Как заявил председатель Верховного Суда РФ, выступая на Всероссийском съезде судей, «сегодня используются самые разнообразные методы давления на суды — от пасквилей и клеветы до угроз и непосредственной физической расправы»[1023].

Так, 25 ноября 2008 г. вооруженному нападению подверглась председатель Саратовского областного суда, не раз выносившая решения по громким политическим и экономическим делам. Когда судья садилась в служебную машину, в нее был произведен выстрел из мелкокалиберного оружия[1024].

Еще один роковой пример — убийство в подъезде собственного дома в центре Москвы судьи Мосгорсуда, совершенное 12 апреля 2010 г. Погибший судья выносил приговоры по самым громким уголовным делам, в том числе по делам скинхедов. В связи со случившимся П. В. Крашенинников заявил, что выстрел в судью — это камень, брошенный в судебную систему. Он предложил прикреплять сотрудников Федеральной службы охраны к судьям, которые ведут дела по терроризму, экстремизму и бандитизму[1025].

23 ноября 2018 г. в Москве на своем рабочем месте была убита судья Останкинского межмуниципального суда Северо-Восточного округа столицы. Убийца, безработный инвалид, задержанный на месте преступления, пояснил, что ранее погибшая привлекла его к административной ответственности за торговлю без лицензии и оштрафовала на 37 тыс. 950 руб. с конфискацией предметов торговли — нескольких детских курток, костюмов и рубашек. По данным СМИ, судьи Останкинского суда так прокомментировали убийство коллеги: «Защита судей существует лишь на бумаге. У государства не нашлось денег для того, чтобы обеспечить судей хотя бы газовым оружием»[1026].

Одним из самых известных преступлений в отношении служителей Фемиды стал взрыв в Приморском суде Санкт-Петербурга, произведенный 15 июня 2005 г. во время оглашения судьей обвинительного приговора трем бывшим сотрудникам местного РУВД. В результате взрыва гранаты «Ф-1», пронесенной в зал одним из обвиняемых и сработавшей у него в руках, пострадали 11 чел., в том числе сам «взрывник». От взрыва погиб конвойный, который заслонил собой судью, зачитывавшего приговор — шесть лет лишения свободы. Судья получил проникающее ранение в плечо и бедро[1027].

Конечно, некоторые существенные шаги, направленные на недопущение посткриминального воздействия на участников уголовного судопроизводства, в нашей стране уже сделаны. Так, в России действуют два специальных федеральных закона, посвященных мерам их государственной защиты: от 20 апреля 1995 г. № 45-ФЗ «О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов» и от 20 августа 2004 г. № 119-ФЗ «О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного судопроизводства». Ежегодно многим десяткам людей предоставляется специальная государственная защита. Тем не менее, по оценке исследователей, в настоящее время в Российской Федерации потенциал института мер защиты используется недостаточно, в том числе по причине существующих пробелов в законодательстве[1028]. Их скорейшее устранение — приоритетная задача ближайшего будущего.

Итак, мы рассмотрели несколько блоков актуальных проблем, характеризующих влияние преступности на уголовный процесс. «Заказные» уголовные дела, судебные ошибки с одной стороны, непрекращающееся давление криминалитета с другой — вот сегодняшние реалии, в которых вынуждено выживать российское уголовное судопроизводство.

Серьезный анализ роли и функций суда — важнейшая задача современности. Этим вопросам, а также эффективности организации правоохранительной деятельности в целом посвящена следующая глава.

Глава 7

Совершенствование организации правоохранительной деятельности

Согласно установлениям Конституции РФ (ст. 1–2), наша страна — демократическое правовое государство, в котором человек, его права и свободы являются высшей ценностью, а признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанностью государства. Очевидно, что «утверждение прав и свобод человека в качестве высшей ценности невозможно без обязанности государства не только признавать, но и неукоснительно соблюдать, а также защищать эти права и свободы. <…> Государство обязано создавать систему защиты прав и свобод, в которую были бы включены судебные и административные органы, парламентские и президентские структуры, а также устанавливать четкие юридические процедуры такой защиты»[1029]. И действительно, государственная защита прав и свобод человека и гражданина в Российской Федерации гарантируется Конституцией РФ (ч. 1 ст. 45). Становится понятно, насколько важна правоохранительная функция государства и насколько велико значение правоохранительной деятельности в целом для реального обеспечения защиты прав и свобод каждого из нас.

Напомним, что под «правоохранительной деятельностью» принято понимать установленную Конституцией РФ и федеральными законами деятельность уполномоченных на то (прежде всего государственных) органов с целью охраны права путем применения юридических мер воздействия в соответствии с законом и при соблюдении предусмотренного им порядка. В числе основных направлений правоохранительной деятельности обычно называют: отправление правосудия (обеспечение судебной защиты прав и свобод граждан, а также справедливого наказания виновных в совершении преступлений и административных правонарушений); конституционный контроль; прокурорский надзор за исполнением законов; организацию выявления и расследования преступлений в виде предварительного расследования и оперативно-разыскной деятельности; деятельность по обеспечению общественного порядка и безопасности государства; оказание юридической помощи. По оценкам исследователей, роль правоохранительных органов и других государственных и общественных структур, непосредственно связанных с противодействием преступности и иным правонарушениям, весьма существенна, поскольку «чем выше уровень деятельности правоохранительных органов, чем больше возможностей для предупреждения и пресечения преступлений, а также их раскрытия, тем больше у государства возможностей для защиты прав и свобод граждан, восстановления нарушенных прав»[1030].

Между тем к началу 1990-х годов общее состояние отечественной правоохранительной системы было плачевным. Неудивительно, что в Концепции судебной реформы в Российской Федерации 1991 г. прямо говорится о настоящем кризисе юстиции, при котором суды, прокуратура, органы дознания и предварительного следствия «все более обнаруживают несостоятельность своих общих усилий по охране законности и правопорядка»[1031]. По утверждению разработчиков Концепции, нельзя сказать, что «милость и правда» царствуют в российских «судебных местах»; напротив, «граждане долгие годы на собственном опыте убеждались, что оградить свои права и законные интересы с помощью правоохранительных органов так же трудно, как и защититься от самих этих органов, попав в сферу их деятельности»[1032]. Юстиция же, по образному сравнению авторов, словно заняла круговую оборону: «Когда надзор вышестоящих инстанций оказывается близоруким, суд покрывает ошибки обвинения, прокурор горой стоит за выводы расследования, а следователь смотрит сквозь пальцы на неправомерные действия оперуполномоченного. Мало кто хочет разрушать иллюзию успешности работы коллег, идти “не в ногу”. Отсюда проистекают бесконечные доследования, борьба за стабильность приговора, координационные совещания, стремление к самозасекречиванию»[1033].

Конечно, за три прошедших десятилетия нашей стране удалось значительно продвинуться на пути построения правового государства, немыслимого без эффективной защиты прав и свобод граждан. Модернизация непосредственно затронула и организацию правоохранительной деятельности. Приняты новые статусные законодательные акты, в числе которых федеральные конституционные и федеральные законы[1034] и другие нормативные акты. С 1 июля 2002 г. в России действует новый Уголовно-процессуальный кодекс.

Вместе с тем очевидно, что до завершения реформы российской правоохранительной системы еще далеко. Вопросов пока больше, чем ответов, и существующее состояние дел по-прежнему нельзя назвать идеальным. Зачастую встречающаяся на практике неспособность органов уголовной юстиции справляться с поставленными перед ними задачами, обусловленная, с одной стороны, утратой наиболее квалифицированных профессиональных кадров и недостаточностью финансирования, а с другой — просчетами в проводимых структурных и функциональных преобразованиях, по-прежнему парализует обеспечение населения доступной судебной защитой нарушенных прав. Это, безусловно, подрывает веру людей в законность и правосудие, а значит, и в государственность.

В дальнейшем реформировании и укреплении нуждается практически вся правоохранительная система современной России — и суд, и прокуратура, и органы предварительного расследования; даже в адвокатуре положение дел внушает серьезные опасения. Остановимся подробнее на существующих проблемах и обозначим возможные пути их решения.

§ 1. Проблемы судебной власти

Судебная власть может быть определена как самостоятельная и независимая ветвь государственной власти, созданная для: разрешения на основе закона социальных конфликтов между государством и гражданами, самими гражданами, юридическими лицами; контроля за конституционностью законов; защиты прав граждан в их взаимоотношениях с органами исполнительной власти и должностными лицами; контроля за соблюдением прав граждан при расследовании преступлений и проведении оперативно-разыскной деятельности; установления наиболее значимых юридических фактов и состояний[1035]. В соответствии с теорией разделения властей она представляет собой одну из трех основных ветвей государственной власти, закрепленных в ст. 10 Конституции РФ.

В нашей стране судебная власть осуществляется судами, которые выполняют возложенные на них полномочия посредством конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства. Теоретически по своему содержанию судебная власть выходит за пределы ее вещественных носителей — судов, являясь движущей силой их организации и деятельности, системой заложенных в суды возможностей влиять на другие виды государственной власти, человека и общество в целом. Однако на практике судебная власть и суд (судебная система) не могут существовать раздельно — они сосуществуют на благо народа[1036].

Как известно, одна из важнейших функций судебной власти — отправление правосудия, т. е. осуществление производимой в процессуальном порядке правоприменительной деятельности суда по рассмотрению и разрешению гражданских и уголовных дел, а также экономических споров в целях охраны прав и интересов граждан, организаций и государства. Отправление правосудия является исключительной компетенцией судебной власти, что прямо закреплено в Конституции РФ (ч. 1 ст. 118). Однако, как замечают исследователи, не следует сводить судебную власть «к какому-то одному из видов судебной деятельности, в том числе и к правосудию, или считать их синонимами. Хотя эти понятия и родственные, близкие по содержанию, но не тождественные»[1037]. Наряду с правосудием судебная власть реализуется в целом ряде контролирующих полномочий, также имеющих огромное социальное значение.

По свидетельству ученых, современное правосудие в России — это «постоянный поиск оптимальной модели организации судебной власти, которая требует наличия научно обоснованных и качественно выверенных отечественной и зарубежной практикой законопроектов, обеспеченных волей к реформам политического руководства страны, органов государственной, исполнительной и законодательной власти, наконец, общественных (правозащитных) организаций и прежде всего российских граждан»[1038].

Один из концептуальных вопросов, вызывающих горячие дискуссии в научных кругах, касается определения роли суда в осуществляемой государством борьбе с преступностью. Целый ряд современных авторов высказывается против включения суда в число органов, борющихся с этим злом. Отмечается, что осуществление правосудия исключает участие суда в решении задач глобального характера — таких как борьба с преступностью, коррупцией, теневой экономикой, — требующих объединения усилий различных ветвей власти, а также освобождает от обязанности выявлять причины и условия преступлений, соответствующим образом реагировать на них, контролировать деятельность субъектов предупреждения преступлений[1039].

В качестве характерного примера можно привести слова С. Е. Вицина, прозвучавшие в одном из его интервью: «Многие просто никак не могут понять, что суд — это не инструмент борьбы с преступностью. Суд вообще не должен ни с кем бороться. Не надо путать: суд — это арбитр между обвинением и защитой. И главная функция суда в уголовном процессе не карать, а отвечать на вопрос: виновен человек или нет. Судебный процесс должен быть состязательным. А как он может быть состязательным, если у одной стороны есть право самовольно сажать другую сторону в тюрьму?»[1040].

Сторонники приведенной позиции в обоснование своей правоты нередко указывают и на то, что «оперирование показателем роста преступности для оценки работы юстиции порождает обвинительный уклон, снижает стандарты доказывания, ведет к несправедливому ужесточению наказания, сближает позиции и негласную солидарность служащих розыска, следствия, прокурорского надзора и правосудия»[1041]. Однако не все в этом вопросе так однозначно, а верный сам по себе аргумент в данном случае не означает бесспорной правильности отстаиваемого с его помощью тезиса.

Любопытное исследование вопроса о роли суда в решении проблемы преступности провел А. В. Наумов. Он замечает, что для ряда ученых принципиально недопустима сама мысль о том, что суд относится к органам борьбы с преступностью. В пользу такой позиции приводятся доводы, которые сами по себе сомнений не вызывают. Главный из них заключается в том, что задача суда — не вставать априори на сторону обвинения или защиты, а рассматривать и проверять доказанность предъявленных обвинением и защитой материалов, т. е. выступать арбитром между обвинением и защитой и отвечать на вопрос, виновен человек или нет. «Против этого, — констатирует А. В. Наумов, — спорить действительно трудно. Иное противоречит принципу состязательности сторон в уголовном процессе и приводит к обвинительному уклону в правосудии, пожалуй, самому отвратительному дефекту советской судебной системы, не изжитому и в настоящее время»[1042]. Однако, подчеркивает ученый, «эти правильные сами по себе соображения являются достаточными для вывода об ошибочности опровергаемого тезиса (об отнесении суда к органам борьбы с преступностью) лишь с позиции принципа состязательности уголовного процесса. Но как быть с правом уголовным?»[1043].

Далее А. В. Наумов напоминает следующие базовые положения уголовного права: 1) наказание есть мера государственного принуждения, назначаемая по приговору суда; 2) наказание применяется к лицу, признанному виновным в совершении преступления; 3) наказание заключается в предусмотренных УК РФ лишении данного лица прав и свобод или их ограничении; 4) наказание применяется в целях восстановления социальной справедливости, а также исправления осужденного и предупреждения совершения новых преступлений. Все это достаточно четко сформулировано в ст. 43 УК РФ. Из этого, по мнению автора, «прямо и без всяких оговорок вытекает, что наказание есть уголовно-правовой инструмент, как раньше было принято говорить, борьбы с преступностью. Сейчас, исходя из того, что государству не удается в этой борьбе достичь громких побед, появилась более “скромная” формулировка о том, что наказание есть инструмент сдерживания и контроля преступности (хотя думается, что различие между прежней и новой формулировками в значительной мере метафорично: разве сдерживание роста преступности не есть борьба с ней?). Инструмент этот (можно сказать и орудие) по своей карательной направленности самый жесткий, если даже не самый жестокий (увы, иного пока человечество не изобрело). В его (наказании) арсенале: смертная казнь (которую на законодательном уровне в России еще никто не отменял); пожизненное лишение свободы, лишение свободы на определенный срок (“аж” до тридцати лет!), штрафы в достаточно “приличном” денежном выражении. <…> Более репрессивного инструмента право, как наше, так и других государств (демократических, менее демократических, тоталитарных), не знает. Наказание, следовательно, является не просто инструментом уголовно-правовой борьбы с преступностью, но и главнейшим таким инструментом (орудием). Иные средства (освобождение от уголовной ответственности и наказания, принудительные меры медицинского и воспитательного характера) являются хотя и важными, но все же дополнительными по отношению к наказанию. И этот основной инструмент, это главное орудие наиболее карательного свойства Закон, Конституция вложили в руки Суда»[1044].

Таким образом, резюмирует А. В. Наумов, хотят этого или нет противники материально-правовой (уголовно-правовой) концепции наказания, «объективно суд не может не являться органом борьбы с преступностью (сдерживания, контроля), так как главное оружие <…> в этой борьбе — наказание вложено в руки именно суда. Правда, до определенной стадии уголовного процесса (до вынесения обвинительного приговора) суду не дано права помнить об этом, что совершенно справедливо для состязательного, а не инквизиционного, процесса. Право это (и одновременно обязанность) возникает у суда после того, как с помощью состязательно-демократических процедур, предписанных уголовно-процессуальным законом <…> суд придет к выводу о виновности подсудимого в совершении инкриминируемого ему преступления. Лишь в связи с этим суд приобретает право на применение тех мер борьбы с преступностью (сдерживания, контроля), которые предусмотрел для этого уголовный закон»[1045].

На наш взгляд, приведенные выше доводы достаточно убедительны. Действительно, назначая осужденному наказание (а кроме того, применяя в ходе досудебного производства наиболее серьезные из числа мер пресечения), суд неминуемо оказывает влияние на преступность — и в этом смысле борется с ней. Прав К. А. Кадолко, отметивший, что «утверждение справедливости в обществе посредством функционирования судебной системы оказывает могучее деструктивное воздействие на преступность. <…> Суды всей своей деятельностью, безусловно, способствуют предупреждению преступности и других правонарушений»[1046].

Однако здесь нужно особо подчеркнуть, что суд никак не отвечает за раскрываемость преступлений. Главнейшая обязанность суда — вынесение законного, обоснованного и справедливого приговора. Поэтому оправдательный приговор (конечно, если он отвечает перечисленным требованиям) — это не свидетельство «плохой» работы суда, почему-то «не желающего покарать преступника», а результат некачественного труда органов уголовного преследования, которые, не сумев найти настоящего преступника, усадили на скамью подсудимых невиновного! Всякая же попытка втянуть судью в гонку за высокой раскрываемостью преступлений, возложить на него ответственность за рост преступности в регионе — прямой путь к нарушению законности, осуждению невиновных, извращению предназначения судебной власти, вынесению незаконных, необоснованных и несправедливых решений.

Полагаем, что суд в правовом государстве должен занимать в системе правоохранительных органов центральное место, а не рассматриваться в качестве придатка органов предварительного расследования, легализующего в форме обвинительного приговора сделанные ими ранее выводы. Также абсолютно неверно искусственно вырывать суд из системы правоохранительных органов, понимая под таковыми лишь органы уголовного преследования. Напомним, что разработчики судебной реформы понимали назначение суда и его место в системе правоохранительных органов следующим образом: «В самом общем виде можно утверждать, что суд как средство разрешения споров о праве и устранения юридических неопределенностей обладает уникальной способностью применять закон адекватно каждому конкретному случаю. Благодаря судебному процессу закон применяется не механически, на манер клейма, а по правде и совести. Суд не только устанавливает, но и очеловечивает истину. <…> У суда два преимущества: объективность и способность воплощать потребности гражданского общества, а не только политическую волю, выраженную в законе. Эти качества позволяют ему лидировать в системе правоохранительных органов (курсив мой. — А. А.), привнося в их деятельность не узковедомственный интерес и субъективизм, а общечеловеческие ценности. Поэтому суд должен занять центральное место в системе правоохранительных органов»[1047]. М. С. Строгович, характеризуя суд как правоохранительный орган, подчеркивал: «Эти задачи (задачи борьбы с посягательствами на правопорядок), возложенные законом на суд, осуществляются, разумеется, не только судом, но и всеми органами государства. Но эти задачи специфичны для суда в том отношении, что суд организован и действует именно и только для их осуществления, они определяют все содержание деятельности суда, тогда как другие органы государства выполняют эти задачи в процессе своей непосредственной административной, хозяйственной и иной деятельности»[1048].

Тесно связан с рассматриваемым и другой вопрос: насколько активен должен быть суд при рассмотрении уголовного дела по существу? Иными словами, кем должен предстать суд: пассивным арбитром, лишенным всякой инициативы, или деятельным участником судебного разбирательства? Ответ на этот вопрос позволит в полной мере определиться с объемом полномочий суда, касающихся, например, самостоятельной проверки представляемых стороной доказательств или возврата уголовного дела прокурору для усиления обвинения. Здесь необходимо правильно расставить акценты, чтобы, с одной стороны, не превратить суд в представителя стороны обвинения, а с другой — оставить суду достаточно возможностей для вынесения законного, обоснованного и справедливого приговора, основанного на достоверном установлении обстоятельств совершенного преступления.

Анализ вносимых в УПК РФ изменений позволяет нам сделать вывод о том, что российский законодатель в значительной степени разочаровался в модели «пассивного суда» и все в большей мере склоняется к наделению его достаточно обширными полномочиями. Так, с июля 2014 г. УПК РФ дополнен (Федеральный закон от 21 июля 2014 г. № 269-ФЗ «О внесении изменений в ст. 236 и 237 УПК РФ») принципиальным положением о том, что судья вправе по собственной инициативе возвращать уголовное дело прокурору для устранения препятствий его рассмотрения судом в случае, если фактические обстоятельства, изложенные в обвинительном заключении, свидетельствуют о наличии оснований для квалификации действий обвиняемого как более тяжкого преступления либо в ходе предварительного слушания или судебного разбирательства установлены фактические обстоятельства, указывающие на наличие оснований для квалификации действий обвиняемого как более тяжкого преступления (п. 6 ч. 1 ст. 237 УПК РФ). Подобные нормы, появление которых еще несколько лет назад казалось маловероятным, сегодня выглядят вполне гармонично и оправданно.

Справедливость — одна из базовых характеристик, применяемых при оценке деятельности судьи. Еще римские юристы утверждали: Judex ante oculos aequitatem semper habere debet («Судья всегда должен иметь справедливость перед глазами»). В. В. Путин, выступая на VI Всероссийском съезде судей, также заметил: «Справедливость судебных решений — это критерий, по которому общество оценивает качество правосудия, а уважение к суду — это в первую очередь уважение к государственной власти»[1049]. Высказался по этому поводу и Конституционный Суд РФ: «Правосудие по самой своей сути может признаваться таковым лишь при условии, что оно отвечает требованиям справедливости и обеспечивает эффективное восстановление в правах. В рамках уголовного судопроизводства это предполагает, по меньшей мере, установление на основе исследованных доказательств обстоятельств происшествия, в связи с которым было возбуждено уголовное дело, его правильную правовую оценку, выявление конкретного вреда, причиненного обществу и отдельным лицам, и действительной степени вины лица в совершении инкриминируемого ему деяния» (Постановление Конституционного Суда РФ от 8 декабря 2003 г. № 18-П). Эта позиция соответствует и положениям Всеобщей декларации прав человека 1948 г., в ст. 10 которой подчеркивается право каждого на рассмотрение его дела «с соблюдением всех требований справедливости»[1050].

Как пишет Л. С. Мирза, о справедливом или несправедливом мы вспоминаем только в случаях столкновения интересов различных индивидов. Таким образом, социальная природа судебной власти состоит в разрешении судьями с позиции справедливости конфликтов противоборствующих интересов в обществе[1051].

Кстати, рассматривая вопрос о справедливости как краеугольном камне отправления правосудия, вновь напомним, что сегодня, к сожалению, для многих граждан символом российского суда стала не Фемида, олицетворяющая независимый и справедливый суд, а яркий атрибут обвинительного уклона — железная клетка, находясь в которой подсудимый пытается как-то «состязаться» с обвинителем: без непосредственного контакта со своим защитником, без нормальных условий для работы по предоставлению и исследованию доказательств, заранее, еще до постановления обвинительного приговора, помещенный за решетку. И судью это психологически может подтолкнуть к предвзятому отношению к подсудимому как к виновному. А психология судьи должна быть совершенно иной: в силу презумпции невиновности он обязан видеть в подсудимом невиновного человека, пока сторона обвинения достоверно не докажет ему обратное. Иными словами, судье в душе в соответствии с Конституцией РФ следует быть защитником, а не обвинителем. И если он выносит обвинительный приговор, он должен делать это скрепя сердце. Иными словами, обвинительный приговор выносится тогда, когда судья не может вынести оправдательный, — вот в чем смысл презумпции невиновности. У нас же, к сожалению, это, мягко говоря, не совсем так[1052].

Еще И. Кант заметил: «Ничто не возмущает нас больше, чем несправедливость; все другие виды зла, которые нам приходится терпеть, ничто по сравнению с ней»[1053]. Поэтому безусловно права Л. С. Мирза, утверждая: «Всякий человек, как и всякий народ, жаждет правды. Системно творить правду способен лишь такой институт, который специально предназначен и приспособлен для этого, т. е. устроен таким образом, чтобы служить не отдельным лицам, органам, политическим силам, а только правде и закону»[1054]. Таким институтом, замечает автор далее, является только суд — «и как учреждение, и как процедура, и, наконец, как особый социальный феномен. Суд защищает индивида от произвола и беззакония, посягательств на его жизнь и свободу, являясь важнейшей и цивилизованной гарантией реального соблюдения прав человека в его взаимоотношениях с властью. Именно суд при осуществлении правосудия олицетворяет истинное право, истинную справедливость. Не случайно в некоторых иностранных языках понятия “правосудие” и “справедливость”, “право” и “справедливость” являются синонимами и неотделимы в своем значении»[1055].

Обеспечение подлинной независимости и самостоятельности судебной власти — необходимое условие ее надлежащего функционирования, выполнения ее истинного предназначения. Не зря правоведы подчеркивают: лишь закон, а не какие бы то ни было иные соображения либо посторонние влияния, требования и указания — основа правосудия, судебной деятельности. Независимость как решающая характеристика, как конституционный принцип отличает именно судебную власть. При решении конкретных дел суды независимы даже от вышестоящих судов[1056].

Однако, обращаясь к истории нашей страны, мы видим, что на протяжении долгих лет независимость судебной власти носила явно декларативный характер. Причем сказанное относится как к дореволюционному российскому суду (в период до Судебной реформы 1864 г.), так и к суду советского периода. Само название судов Российской империи — расправы — весьма красноречиво и во многом отражает их сущность. Что касается характеристики суда времен существования советского государства, то будет уместным напомнить слова из Концепции судебной реформы 1991 г.: «Сейчас уже ясно <…> какое безжалостное и чуждое интересам людей правосудие получили мы в наследство от тоталитарного режима. С определенностью можно сказать, что суд не пользовался властью, а власть бесконтрольно пользовалась судом»[1057]. Как заметил Ю. И. Стецовский, после октября 1917 г. независимость судей стала одним из коммунистических мифов[1058]. Административно-репрессивная система не была заинтересована в том, чтобы выпускать судей из-под своей бдительной опеки, ведь тогда суд смог бы пресекать ее произвол. Такой системе нужны были «судьи не рассуждающие, послушные, способные с полуслова улавливать волю власть имущих»[1059].

За время продолжающейся с 1990-х годов судебной реформы ситуация в нашей стране постепенно исправляется. Власть прикладывает определенные усилия, чтобы основанная лишь на законе и совести процессуальная независимость судей стала обычным, повсеместным и абсолютным явлением. Так, еще в 2013 г. УПК РФ пополнился ст. 8^1 (введена Федеральным законом от 2 июля 2013 г. № 166-ФЗ) которая на отраслевом уровне закрепила независимость судей в качестве принципа уголовного судопроизводства, предусмотрев, в частности, алгоритм действий судьи при поступлении ему внепроцессуальных обращений государственных органов, органов местного самоуправления, иных органов, организаций, должностных лиц или граждан. По словам исследователей, сейчас судебная власть в непростых российских условиях функционирует устойчиво, более стабильно и надежно, чем другие ветви власти. Однако пока, несмотря на все предпринятые меры, говорить об окончательном утверждении в России подлинно процессуально независимой системы разрешения уголовных дел преждевременно. Впрочем, замечают ученые, мировая практика не знает идеальной модели организации правосудия; в каждой модели заложены свои недостатки. Не является исключением и отечественная судебная система[1060].

Симптоматичным выглядит заявление председателя Конституционного Суда РФ о том, что в последние годы количество жалоб россиян в Европейский суд по правам человека увеличивается. Как правило, российские граждане обращаются в Европейский суд по правам человека в связи с нарушением сроков рассмотрения дел, а также неисполнением судебных решений. Председатель Конституционного Суда РФ отметил, что, когда волна рассмотрения таких дел переливается за рубеж, нарушается судебный суверенитет государства «и Страсбург все больше втягивается в эту воронку»[1061].

Волокита при принятии судебных решений действительно остается одной из наиболее злободневных проблем отечественного судопроизводства. Выше, рассматривая современный российский уголовный процесс, мы уже останавливались на его излишней формализованности, громоздкости (см. § 3 гл. 6). Между тем ст. 6 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. прямо закрепляет право каждого «на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок (курсив мой. — А. А.) независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона». Это значит, что суд должен быть не только «правым», «милостивым», но и по возможности «скорым»[1062]. В противном случае страдают интересы и обвиняемых, вынужденных долгие месяцы, а порой и годы ожидать разбирательства дела, и потерпевших, поскольку при подобном затягивании сроков доступ граждан к правосудию серьезно ограничивается.

Не случайно Пленум Верховного Суда РФ 27 декабря 2007 г. принял Постановление № 52 «О сроках рассмотрения судами Российской Федерации уголовных, гражданских дел и дел об административных правонарушениях», в котором специально подчеркивается: несоблюдение сроков рассмотрения уголовных, гражданских дел и дел об административных правонарушениях существенно нарушает конституционное право граждан на судебную защиту, гарантированное ст. 46 Конституции РФ. По оценке Пленума, хотя председателями районных судов, а также верховных, краевых, областных и равных им судов в целом осуществляется постоянный контроль за соблюдением процессуальных сроков рассмотрения дел, принимаются меры для обеспечения правильного и своевременного их разрешения, проводятся мероприятия, направленные на устранение причин, порождающих неоправданное затягивание сроков судопроизводства, все же в ряде субъектов РФ доля уголовных и гражданских дел, рассмотренных судами с нарушением сроков, в два и более раза превышает средний российский показатель. Имеются случаи необоснованного отложения дел или назначения даты заседания через значительный промежуток времени без достаточных на то оснований. Нередко при рассмотрении дел необоснованно приостанавливается производство по ним, допускаются факты длительного содержания подсудимых под стражей свыше срока, предусмотренного ч. 2 ст. 255 УПК РФ. Вследствие недостаточной организованности ряда судей и работников аппаратов судов имеются нарушения сроков изготовления мотивированных решений, протоколов судебных заседаний, что является причиной затягивания сроков подачи апелляционных и кассационных жалоб.

На сроки осуществления судопроизводства негативное влияние оказывают и такие названные Пленумом факторы, как высокая нагрузка на мировых судей, ненадлежащее качество дознания и предварительного следствия по уголовным делам, трудности формирования коллегии присяжных заседателей, неявка в судебные заседания адвокатов без уважительных причин и др.

Чтобы добиться соблюдения судами процессуальных сроков рассмотрения дел, Пленум Верховного Суда РФ сформулировал конкретные предписания, в частности:

• судам общей юрисдикции принять необходимые меры по устранению отмеченных ошибок и упущений, влекущих увеличение сроков судебного разбирательства дел;

• всем судьям повысить личную ответственность за рассмотрение дел в установленные сроки, исключить факты волокиты; обратить внимание судей на то, что за грубое или систематическое нарушение судьей процессуального закона, повлекшее неоправданное нарушение сроков разрешения дела, с учетом конкретных обстоятельств может быть наложено дисциплинарное взыскание вплоть до прекращения полномочий судьи;

• председателям судов осуществлять постоянный контроль за движением дел, не оставлять без надлежащего реагирования факты грубого или систематического нарушения сроков их рассмотрения, выявлять причины нарушения сроков и принимать меры к их устранению;

• обратить внимание судов апелляционной, кассационной и надзорной инстанций на то, что в случае выявления при рассмотрении дел фактов неоправданного нарушения судьями процессуальных сроков судопроизводства следует использовать право суда на вынесение частных определений или постановлений.

В свою очередь, российский законодатель, осознавая всю важность своевременного рассмотрения уголовных дел и всю опасность волокиты в этом вопросе, принял сразу несколько ключевых нормативно-правовых актов.

Во-первых, принят Федеральный закон от 30 апреля 2010 г. № 68-ФЗ «О компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок». Для каждого лица (включая подозреваемых, обвиняемых, подсудимых, осужденных, оправданных, потерпевших, гражданских истцов, гражданских ответчиков) при нарушении его права на судопроизводство в разумный срок или права на исполнение судебного акта в разумный срок этот закон предусматривает возможность обратиться в суд с заявлением о присуждении компенсации за такое нарушение. Компенсация присуждается судом в денежной форме, а ее размер определяется исходя из требований заявителя, обстоятельств дела, продолжительности нарушения и значимости его последствий для заявителя, а также с учетом принципов разумности, справедливости и практики Европейского суда по правам человека.

Во-вторых, УПК РФ дополнен ст. 6^1 «Разумный срок уголовного судопроизводства» (Федеральный закон от 30 апреля 2010 г. № 69-ФЗ), которая прямо требует, чтобы уголовное преследование, назначение наказания и прекращение уголовного преследования осуществлялось в разумный срок. При определении разумного срока учитываются такие обстоятельства, как правовая и фактическая сложность уголовного дела, поведение участников уголовного судопроизводства, достаточность и эффективность действий суда, прокурора, руководителя следственного органа, следователя, начальника подразделения дознания, органа дознания, дознавателя, производимых в целях своевременного осуществления уголовного преследования или рассмотрения уголовного дела, и общая продолжительность уголовного судопроизводства. В случае, если после поступления уголовного дела в суд оно длительное время не рассматривается и судебный процесс затягивается, заинтересованные лица вправе обратиться к председателю суда с заявлением об ускорении рассмотрения дела. Такое заявление председатель рассматривает не позднее пяти суток со дня поступления, после чего выносит мотивированное постановление, в котором может быть установлен срок проведения судебного заседания по делу и/или могут быть приняты иные процессуальные действия для ускорения рассмотрения дела (ч. 5–6 ст. 6^1 УПК РФ).

Конечно, исполнение требований действующего законодательства в части соблюдения сроков рассмотрения дел — важная составляющая создания действительно эффективной системы судебной защиты прав граждан. Вместе с тем, по обоснованному мнению исследователей, необходимо также продолжить реформирование уголовного судопроизводства, «ибо одно лишь стремление к быстрому рассмотрению уголовных дел при существующем уголовно-процессуальном законодательстве, без его дальнейшего реформирования, может привести к некачественному рассмотрению дел и нарушению правил действующего судопроизводства, что, в свою очередь, влечет безусловную отмену приговора суда либо вынесенного иного решения и, соответственно, повторное рассмотрение дела судом первой инстанции. А это в конечном итоге влияет на общий срок рассмотрения дела»[1063].

Развитие системы альтернативных уголовных наказаний — еще один безусловный приоритет дальнейшей судебной реформы. Практика применения в России альтернативных мер наказания, не связанных с лишением свободы, должна совершенствоваться. Наиболее суровое наказание (лишение свободы), как и наиболее строгая мера пресечения (заключение под стражу), должны применяться только тогда, когда это действительно необходимо и когда соблюдены все условия принятия судом соответствующих решений.

Заметим, что гуманность и справедливость судебных решений — тесно взаимосвязанные категории. Например, в США существуют Типовые правила поведения судей, включающие Десять заповедей для начинающих судей, первая из которых гласит: «Будьте добры!»[1064]. Такая ориентация судей на гуманное отношение к тем, кто преступил закон, представляется совершенно правильной.

Коснувшись гуманности правосудия, нельзя не вспомнить еще одну острую проблему современности — становление и укрепление суда присяжных в России. Сложно найти уголовно-процессуальный институт, который вызывал бы большие споры в кругу ученых и практиков, разделяя их на два непримиримых противоборствующих лагеря. Дискуссии касаются как отдельных аспектов деятельности суда присяжных, например оптимального определения круга уголовных дел, подсудных этому суду, так и самого существования указанного института.

Многие российские ученые и практики положительно оценили возрождение в нашей стране суда присяжных. Так, И. Б. Михайловская, подчеркивая его позитивное социальное значение, отмечает, что обвиняемый получает право выбирать, кто будет решать вопрос о его виновности: суд, состоящий из профессиональных судей (судьи), или суд граждан — случайно отобранных представителей населения. Фактически обвиняемый выбирает между судом государства и судом общества[1065].

Восторженно отзывается об этом институте и известный американский юрист С. Тейман, заявивший в одном из своих выступлений перед российскими слушателями: «Я хочу немного сказать о моей любимой теме — суде присяжных. Вы должны гордиться тем, что приняли этот институт. Важно, что вы не побоялись это сделать, потому что все другие государства, где фашистские и тоталитарные режимы отменялись, они пока боятся вводить этот судебный институт. Я думаю, что только тогда, когда судебные системы несправедливы, юристы должны бояться суда присяжных. <…> В Венесуэле был действительно хороший УПК с институтом присяжных, но через два года после введения они отменили этот институт, побоялись того, что не смогут контролировать ситуацию. К сожалению, в Германии, Италии и Франции, где был суд присяжных до тоталитарных режимов, после войны они так и не ввели этот институт. Это не значит, что их системы несправедливы или недемократичны. Там общество достаточно справедливо и демократично. Одновременно замечу, что суд народных заседателей, как это было у вас, это ложное участие в судопроизводстве. Всегда, во всех странах профессиональный судья контролирует народных заседателей»[1066]. С. Тейман приходит к следующим выводам: «Все юристы Европы боялись суда присяжных, потому что они думали, что тем самым аннулируют закон. Присяжные будут выносить оправдательные приговоры, когда состав преступления очевиден и доказан. Но если внимательнее посмотреть практику вышестоящих судов Италии или Германии, то следует отметить, что эти инстанции также аннулируют законодательство. Очень важно для России, что вышестоящий суд не отменяет приговор суда присяжных. <…> Проблема правосудия — это не суд присяжных. Проблема — это качество судебного исследования и доказательств, а также качество работы правоохранительных органов. Именно там необходимо сосредоточить работу, и тогда не будет критики суда присяжных»[1067].

Интересно мнение еще одного сторонника суда присяжных — И. Л. Марогуловой. Отметив, что к вопросу о суде присяжных надо подходить очень осторожно и взвешенно, детально продумывая каждую норму закона и учитывая социальные возможности государства, она заявляет: «Суд присяжных — наиболее справедливый суд, где судьями по существу выступают не юристы-профессионалы, а обыкновенные граждане, незнакомые с премудростями юриспруденции. Они судят по совести, справедливо оценивая те доказательства, которые были добыты правоохранительными органами в процессе расследования дела. Они лишены шаблона, им не свойственен обвинительный уклон, которым часто грешат профессиональные судьи. И будь моя воля, — продолжает И. Л. Марогулова, — я ввела бы норму в УК РФ, посредством которой суд был бы вправе освободить от наказания человека, совершившего даже самое тяжкое преступление, например умышленное убийство, при полном доказывании вины подсудимого. На то он и суд, чтобы наказывать и миловать. Жизнь многообразнее писанных правил и стандартов, разные могут быть обстоятельства, приведшие человека на скамью подсудимых, в том числе и не предусмотренные законом»[1068].

Однако встречаются и прямо противоположные отзывы о возрождении суда присяжных. Так, В. П. Божьев указывает на тенденциозность при оценке деятельности суда присяжных: восторгаясь тем, что такие суды выносят много оправдательных приговоров, некоторые исследователи игнорируют факт отмены около 60 % из них Верховным Судом РФ. Кроме того, нередко звучит радость по поводу вынесения судами присяжных оправдательных приговоров при доказанности вины подсудимого. «Чему тут радоваться? — в сердцах восклицает В. П. Божьев. — Зачем вообще деятельность судов и правоохранительных органов, если оправдание виновного при доказанности вины — верх достижений?»[1069]. Автор напоминает, что ранее негативное отношение к суду присяжных высказывали такие мыслители, как Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский, а в недавнем прошлом с аргументированной критикой этого института выступил А. И. Солженицын, по словам которого это «сомнительное благоприобретение, ибо умаляет профессионализм суда»[1070].

На недостатки отправления правосудия с участием присяжных заседателей обращает внимание А. И. Бастрыкин. По его утверждению, к слабым сторонам суда присяжных могут быть отнесены: ориентация присяжных на групповые интересы; чувствительность к риторике сторон и подверженность общественным страстям; правовая безграмотность, и как результат, — беспомощность в исследовании доказательств при рассмотрении сложных дел, что нередко приводит к судебным ошибкам, особенно когда процесс доказывания осуществляется по косвенным уликам; вытекающая из перечисленных недостатков необъективность, приводящая к принятию необоснованных вердиктов; дороговизна этой формы правосудия. Кроме того, решения присяжных, в отличие от решений, принимаемых профессиональными судьями, в том числе с участием представителей народа, не мотивируются и поэтому не подлежат пересмотру в связи с необоснованностью (исключения могут составлять только случаи, когда по мнению судьи присяжные признали подсудимого виновным при явной недостаточности доказательств; в таких случаях судья вправе распустить состав жюри, и дело подлежит пересмотру в другом составе присяжных). Наиболее серьезным недостатком суда присяжных является, с точки зрения А. И. Бастрыкина, «очевидная предрасположенность последних к эмоциональному воздействию со стороны участников процесса»[1071].

С критикой суда присяжных выступила также И. И. Ладыженская, ссылаясь при этом на собственный опыт и приводя печальный пример: «В течение двадцати минут, — вспоминает автор, — присяжными был вынесен единодушный оправдательный вердикт при очевидных доказательствах вины подсудимого. Имелось и орудие преступления — нож, и даже отпечатки пальцев. И все бы ничего, если бы отпущенный на свободу присяжными человек потом не совершил еще два умышленных убийства. Когда тот оправдательный вердикт был вынесен, я решила, что моя профессиональная жизнь судьи закончена. Потому что при моем участии было вынесено абсолютно неправосудное решение. <…> Во всем виноваты сериалы. Они формируют у людей мнение о том, что наши следственные органы работают некачественно. Поэтому присяжные и решили, что отпечатки пальцев, как и вещественные доказательства, подброшены, что подсудимого подставили. Такие случаи происходят от общего недоверия к судебной системе»[1072].

И все же, на наш взгляд, суд присяжных — полезный институт, а его возрождение является важным шагом Российской Федерации к правовому государству. Напомним, что еще в 1991 г. разработчики Концепции судебной реформы подчеркивали: «Суд присяжных, как и всякое человеческое установление, имеет собственную область применения, вне которой он в лучшем случае — бесполезен. Это — не инструмент рутинной юстиции, оперирующей удовлетворяющим всех шаблоном. Там, где стабильность важнее правды и законность уместнее справедливости, достаточно судей-профессионалов. Но если применение закона окажется большей жестокостью, чем содеянное преступление, если подсудимый верит в собственную невиновность, если общество не может, самоустранившись, доверить решение государству — тут поле деятельности присяжных. Словом, суд присяжных выступает в качестве средства разрешения нестандартных ситуаций, где из-за тяжести возможных последствий опаснее погрешить против справедливости, нежели против веления абстрактной правовой нормы»[1073].

Небезынтересно вспомнить, что дискуссии о возможности эффективной работы суда присяжных в российских условиях велись и полтора столетия назад, при подготовке Судебных уставов 1864 г. Некоторые полагали, что русский народ вообще не способен к самоуправлению. Они утверждали, что российские подданные в массе своей необразованны и будут не в состоянии понять, что происходит в зале суда. К тому же русскому человеку приписывалась особая правовая психология, заключавшаяся в сочувствии ко всякому преступнику, поэтому противники такого суда опасались, что присяжные будут оправдывать всех подряд. Однако у суда присяжных нашлось и достаточно сторонников. Один из них, А. П. Чебышев-Дмитриев, не отрицая свойственного русскому народу недостатка образованности, замечал: «Но не забудем, что и формы общественной жизни могут существенно улучшить народ, развить его. Медлить с улучшениями в судопроизводстве в ожидании той поры, когда народ дорастет до них, — это все равно, что не давать ребенку книгу, пока он не выучится хорошо читать»[1074].

Согласимся с С. В. Марасановой: Судебная реформа 1864 г., имевшая целью воплотить радикальные нововведения, за которыми не было ни традиции, ни внутренних образцов в других областях управления, уповала на нравственность и совесть народа. «Нельзя сказать, что составители Судебных уставов не понимали, что в русском народе не развито “чувство законности" что народ скорее сострадает преступнику, относится как к несчастному, нежели осуждает. Но, по их мнению, только предоставление обществу возможности “разбирать и осуждать” поступки своих членов могло бы способствовать развитию его правосознания. Выборные по жребию присяжные являются лучшими примирителями требований правды с действительной жизнью»[1075].

По мнению С. В. Марасановой, это не было сентиментальной верой составителей Судебных уставов в свой народ — это была фундаментальная культурная позиция. В подтверждение автор приводит слова В. В. Знакова, который, сопоставляя культурно-исторические различия в отношении к понятиям «истина» и «правда» в западноевропейской и русской традиции, подчеркивал: «Согласно традициям русской науки и культуры, поиски истины в делах общественных, в отношениях между людьми неотделимы от представлений о добре и зле. В нашем отечестве истина всегда рассматривалась не только с познавательной, но и с моральной точек зрения. Правда всегда принадлежала к миру идеальных, духовных ценностей русского народа, и в силу этого доверие к умственной и нравственной восприимчивости русского народа гарантировало в глазах создателей Судебных уставов практическую осуществимость многих новшеств»[1076].

Примечательно также мнение М. В. Духовского: «Народные представители привлекаются на суд прежде всего потому, что участие их дает возможность справедливее и полнее разрешить вопрос о виновности. <…> Участвуя в отправлении правосудия, народ начинает лучше сознавать и ценить закон. Через своих представителей он получает возможность выражать оценку закона, раскрывает те стороны жизни, которые расходятся с нею. Таким образом, являясь школою для народа, суд народных представителей, с другой стороны, может помочь законодательным органам в деле истинного познания требований жизни»[1077].

Полагаем, что сегодня нам следует не опасаться суда присяжных, а воспитывать самих присяжных заседателей! Необходимо, чтобы в общественное сознание вновь возвращалось уважение к правопорядку, законности, общечеловеческим ценностям. Нужно содействовать росту правовой культуры населения, разъяснять важность народного участия в отправлении правосудия, привлекать к работе этого института широкие слои добропорядочных граждан нашей страны. Исполнение обязанностей присяжного заседателя должно из нежелательного бремени превратиться в по-настоящему почетную работу, надлежащее выполнение которой всячески поощряется государством и обществом.

На это справедливо обратил внимание еще А. Ф. Кони, предупредив: «Суд присяжных в России похож на дорогое и полезное растение. Опытный и знающий садовод, в лице составителей Судебных уставов, перенес его из чужих краев на нашу почву, вполне для него пригодную, и затем уступил другим возращение этого растения. Пока оно не пустит глубоких корней и не распустится во всей своей силе, необходимо не оставлять его на произвол судьбы, а заботливо следить за ним, охранять его от непогоды, защищать от дурных внешних влияний, окопать и оградить таким образом, чтобы не было поводов и возможности срезать с него кору или обламывать ветки. Приняв с доверием к народным силам учреждение, ранее созданное другими странами, недостаточно относиться к нему с теоретическим сочувствием. Необходимо, чтобы все, кто любит и ценит это учреждение, поддерживали его рост и здоровое развитие прямодушным изучением и посильным устранением условий, препятствующих этому развитию»[1078]. Именно такая всемерная поддержка и требуется сейчас возрожденному в нашей стране суду присяжных.

Укрепляя и развивая суд присяжных в России, отечественные юристы должны разрешить несколько ключевых проблемных вопросов. Во-первых, необходимо четко определить подсудность такого суда. Не секрет, что сейчас продолжается поиск оптимального круга дел, по которым подсудимый вправе ходатайствовать о решении его судьбы присяжными заседателями. Имевшее место в декабре 2008 г. исключение из компетенции суда присяжных ряда уголовных дел (например, о таких преступлениях, как террористический акт, захват заложников, государственная измена) — наглядное тому подтверждение[1079]. Во-вторых, требует изучения и оценки недавняя серьезная реформа суда присяжных: с июня 2018 г. в России суд присяжных начал функционировать на уровне районных судов. Изменился и количественный состав присяжных: как известно, в состав коллегии теперь входят не двенадцать, а шесть (в районном суде) или восемь (в областном суде) присяжных заседателей. С одной стороны, сокращение численности состава коллегии присяжных должно быть на руку правоприменителям, поскольку сформировать такую коллегию проще. С другой стороны, нередко высказываются опасения, что проще стало и криминальным структурам: теперь им достаточно тайно оказать воздействие на трех человек в районном суде или на четырех — в областном, чтобы добиться желаемого вердикта. В-третьих, нужно продолжить совершенствование процедурных вопросов производства в суде присяжных. Так, нередки случаи, когда в течение одного заседания присяжные многократно удаляются из зала суда, если стороны обсуждают вопросы о допустимости доказательств. Это мешает присяжным сосредоточиться на существе дела, отвлекает их внимание, вызывает апатию. Следовало бы предусмотреть более гибкий механизм конфиденциального обсуждения сторонами и судом вопроса о допустимости доказательств, чтобы это не создавало лишних неудобств для присяжных заседателей[1080]. В-четвертых, необходимо принять комплексные меры по повышению активности населения в вопросах участия в отправлении правосудия.

По оценке исследователей, нежелание граждан идти в присяжные — одна из наиболее острых проблем рассматриваемого института. Так, по данным Фонда «Общественное мнение», лишь 22 % опрошенных россиян согласились бы стать присяжными заседателями, но и те не смогли четко сформулировать свою позицию относительно того, почему они хотят принять участие в отправлении правосудия. При этом, отмечает И. Маслов, «как правило, по вызову для участия в отправлении правосудия являются лица <…> не ведущие активного образа жизни и располагающие массой свободного времени»[1081].

Исследователи называют несколько причин, в силу которых многие россияне уклоняются от исполнения своей гражданской обязанности. В качестве первой причины выступает позиция работодателей, особенно из частных фирм, которые не желают отпускать своих сотрудников в суд, а некоторые присяжные после судебных процессов были уволены. Вторая причина — отрицательное отношение к институту присяжных в обществе. Тут, видимо, многое зависит от СМИ, которые зачастую торопятся выразить негативное отношение к тем или иным оправдательным вердиктам присяжных. Третьей причиной является страх перед посткриминальным воздействием, местью со стороны преступников. Четвертая причина — недоверие к суду как к таковому, убеждение, что все нужные власти решения будут приняты независимо от мнения присяжного. Схожие проблемы имеются и в странах Запада, однако там найдены те или иные варианты их решения. В США, например, это ощутимая ответственность за отказ кандидата в присяжные явиться в суд (штраф или несколько дней тюремного заключения); ответственность, вплоть до уголовной, за воспрепятствование явке в суд кандидата в присяжные со стороны работодателя; действенная социальная реклама, рассказывающая о суде присяжных, причем информация об этом суде включена в курс школьной программы; надлежащая охрана присяжных; и т. д.[1082]

По результатам специальных исследований авторы констатируют, что при ответственном подходе лица к исполнению обязанностей присяжного заседателя, максимальной активизации всех присущих ему внутренних интеллектуальных и моральных ресурсов, подкрепленных высоким уровнем правосознания и правовой культуры, рядовой гражданин РФ способен к эффективной работе по отправлению правосудия в качестве представителя народа. Одновременно подчеркивается: несмотря на присутствующие в большинстве случаев недостатки качественного состава коллегии присяжных заседателей, среди которых главнейшим является низкий уровень их образованности, участие представителей народа в отправлении правосудия способствует более тщательному исследованию судом обстоятельств, подлежащих доказыванию. «Для сознания судьи с многолетним опытом работы, — пишет О. Н. Тисен, — рассмотрение уголовных дел со временем превращается в монотонный труд, под покровом которого он не всегда может придать значение на первый взгляд незначительным обстоятельствам, в которых на самом деле кроется сущность исследуемого события. Для присяжных заседателей участие в судебном разбирательстве является абсолютно незаурядным, неведомым ранее занятием, к выполнению которого они, как и всякий человек к любому новому делу, прилагают все усилия, активизируют свои внутренние интеллектуальные и моральные ресурсы, стремясь познать все, что предоставлено для их исследования»[1083].

Зададимся теперь вопросом о причинах относительно частого вынесения присяжными оправдательных вердиктов. Первое, на что указывают исследователи, — это присутствующее у присяжных стремление найти подлинную, а не чисто юридическую справедливость. Как заметил Г. М. Резник, понятия законности и справедливости в нашем обществе не совпадают. «Человека нельзя просто так виноватить, потому что порой по жизни складывается такая ситуация, что формально он нарушил Уголовный кодекс, но при этом поступил в соответствии с нравственными законами, которые существуют в обществе. Профессиональный судья в такой ситуации в лучшем случае даст человеку условный срок, а суд присяжных его оправдает. Это не правовой нигилизм, а проявление высшей справедливости»[1084].

С рассматриваемой темой тесно связана насущная и остро ощущаемая необходимость улучшения качества предварительного расследования в нашей стране. Дело в том, что зачастую резонансный вердикт коллегии присяжных заседателей объясняется не дефектами их правосознания и стремлением любой ценой освободить от наказания заведомого преступника, а банальной слабостью, ущербностью и противоречивостью доказательственной базы обвинения. В этом смысле введение суда присяжных может рассматриваться в качестве мощного стимула для органов предварительного расследования тщательнее соблюдать законность в своей деятельности. Ведь уже сама перспектива попадания дела на рассмотрение коллегии присяжных заставляет следователя, прокурора работать максимально аккуратно, соблюдая все предписания закона.

Здесь мы можем плавно перейти от проблемы становления суда присяжных к следующей актуальной проблеме российской судебной власти — контролю над досудебным производством по уголовному делу. Как известно, такой контроль базируется на положениях Конституции РФ, где закреплены важнейшие положения о защите прав человека. Сказанное относится, в частности, к нормам о личной неприкосновенности (ст. 22), неприкосновенности частной жизни, личной и семейной тайне, тайне переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений (ст. 23), неприкосновенности жилища (ст. 25) и т. д. Кроме того, Конституция РФ прямо гарантирует каждому государственную защиту прав и свобод (ст. 45). Указанные нормы восприняты и развиты современным российским уголовно-процессуальным законодательством: решение о заключении под стражу обвиняемого (подозреваемого) и о продлении ему срока содержания под стражей отнесено к исключительной компетенции суда, и только суд правомочен принимать решения о производстве обыска (выемки) в жилище, о контроле и записи телефонных и иных переговоров и т. д. (ч. 2 ст. 29 УПК РФ).

В основе такого определения компетенции суда лежит благая идея: коль скоро речь идет об ограничении важнейших конституционных прав граждан, соответствующие решения может принимать только максимально объективный и независимый орган, способный при этом трезво оценить аргументы сторон. В этом смысле суд, конечно, представляется наиболее предпочтительным органом, способным обеспечить защиту прав человека от их необоснованного ограничения.

Однако тут обнаруживаются другие опасности. Во-первых, суды далеко не всегда могут (и хотят!) по-настоящему глубоко разобраться в представленных следователем или дознавателем материалах, превращая в подобных случаях судебный контроль лишь в формальность. Во-вторых, нельзя не считаться с доводами тех ученых, которые указывают на определенную психологическую связанность судьи при рассмотрении уголовного дела по существу предыдущими решениями, которые он ранее в порядке судебного контроля над досудебным производством принимал по этому же уголовному делу.

Не случайно многие страны (например, Франция, Молдова) пошли по пути создания специализированных судебных инстанций, осуществляющих лишь судебно-контрольные действия. В других государствах (США, ФРГ) судебно-контрольные функции возложены на конкретные органы правосудия в системе судов общей юрисдикции. По оценкам ученых, есть основания полагать, что к специализации в области судебного контроля со временем придет и Россия. Для этого потребуется точно очертить сферу данного вида судебной деятельности, создать соответствующие суды, снабдить их необходимым законодательством[1085].

Идея появления в нашей стране указанных специализированных судебных инстанций имеет немало сторонников среди отечественных авторов. Так, И. Ф. Демидов высказался за создание института специализированных органов судебной власти — федеральных следственных судей, осуществляющих исключительно функцию оперативного судебного контроля. По мнению И. Ф. Демидова, данные судьи должны быть полностью освобождены от полномочий по отправлению правосудия в суде любой из инстанций[1086].

Н. Н. Ковтун поддержал это предложение, заметив, что в российской уголовно-процессуальной доктрине достаточно обозначены основные средства, за счет которых возможна реализация обсуждаемых новаций. Во-первых, по мнению автора, следует обеспечить такую организационную автономность специализированного следственного судьи от иных органов, отправляющих правосудие, которая, с одной стороны, в принципе исключала бы возможность непроцессуального воздействия на него, в том числе посредством отмены принятых им решений или формулирования вышестоящей инстанцией a priori обязательных для исполнения указаний, а с другой — обеспечивала бы действительно своевременный и объективный контроль за законностью и обоснованностью принимаемых им в ходе оперативного судебного контроля актов. Во-вторых, следственный судья должен быть в принципе исключен из дальнейшего участия в отправлении правосудия в судах любой из инстанций, «ибо при буквально навязанной российской уголовно-процессуальной доктрине проблеме “внутреннего предрешения вопроса о виновности…” он не сможет быть объективным арбитром ни в оперативном судебном контроле, ни в суде первой инстанции»[1087]. В-третьих, со временем не менее остро встанет вопрос о преюдициальной силе решений следственного судьи (например, по вопросу о допустимости доказательств, не принятых следственным судьей в качестве легитимных обосновывающих материалов в рамках оперативного судебного контроля при разрешении того же уголовного дела по существу). В-четвертых, потребуют прояснения структурные формы деятельности указанного судьи, количество подобных судей на определенный участок, формы их замены во время болезни или отпуска и т. п.[1088]

Однако вернемся к тому оперативному судебному контролю, который осуществляется в современной России обычным судьей районного суда. Напомним, что в первые годы после вступления УПК РФ в силу суды не проверяли при избрании меры пресечения наличие достаточных доказательств, подтверждающих вину подозреваемого (обвиняемого). С. Б. Поляков заметил по этому поводу: «В тоталитарном советском государстве прокурор, санкционируя предварительное заключение под стражу, обязан был выяснять наличие доказательств совершения подозреваемым преступления. В современном правовом российском государстве (ст. 1 Конституции РФ) прокурор этого делать не обязан. А суду <…> прямо предписано не решать вопрос о виновности лица, заключаемого под стражу. Главным аргументом (и постановления ЕСПЧ регулярно это подтверждают) для российских судей остается тяжесть предъявленного обвинения без всякой проверки его обоснованности. Суды не проверяют не только наличие доказательств совершения представленным на арест лицом деяния, указанного в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого, но и то, содержит ли описание деяния признаки преступления, в совершении которого он обвиняется. Судьи в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого обращают внимание только на статью Уголовного кодекса РФ, подытоживающую постановление. <…> В итоге выхолащивания российской юридической практикой сути судебного разбирательства — гласного и всестороннего рассмотрения всех обстоятельств дела с вынесением мотивированного решения — судебная форма заключения под стражу существенно снизила его законность и обоснованность»[1089].

На это же обстоятельство ранее указал Н. А. Колоколов: «Сужение <…> судебного контроля в стадии предварительного расследования до проверки второстепенных обстоятельств спровоцировало нравственную проблему: формальное отношение к нему многих судей, ввиду отсутствия четких критериев законности, обоснованности и справедливости принимаемых ими решений. Результат: выносимые в рамках судебного контроля постановления редко мотивированы, зачастую примитивны. Опасаясь прослыть противником борьбы с преступностью, некоторые из судей отказывают в изменении меры пресечения даже тогда, когда органы предварительного расследования не представили данных, подтверждающих законность и обоснованность заключения обвиняемого под стражу. Наверное, пока правы те ученые-юристы, которые не стесняются констатировать, что суды по-прежнему лишены самостоятельности, а судьи низведены до уровня чиновников от правосудия, простых глашатаев права»[1090].

По наблюдению С. Б. Полякова, особенно опасным положение стало после внесения в УПК РФ изменений, отменивших ч. 2 ст. 63 Кодекса (Федеральный закон от 29 мая 2002 г. № 58-ФЗ). Согласно норме, содержавшейся в этой части, судья не мог рассматривать уголовное дело по существу, если ранее он решал вопросы заключения под стражу и продления сроков содержания под стражей. Именно это отмененное правило было некоторой страховкой, опровергающей доводы противников судебного контроля над предварительным следствием о том, что у судьи, вынесшего решение об аресте, обыске и т. д., складывается убеждение в виновности определенного лица, которое в дальнейшем помешает ему объективно рассмотреть дело. Ведь для судьи, заключившего человека в тюрьму, вынести оправдательный приговор — все равно что публично высечь себя. Тем самым, полагает С. Б. Поляков, созданы все условия для появления судебно-следственно-оперативных групп, в которых судья будет принимать непосредственное участие от задержания человека до вынесения ему приговора. Судебная процедура заключения под стражу не просто превращена в пустую декорацию — она позволяет скрывать замыслы следствия о незаконном заключении под стражу. Судья освящает их своим постановлением, бездумно переписанным с представления следователя[1091].

Складывающаяся неблагоприятная ситуация заставила Верховный Суд РФ принимать срочные меры. Одним из важных шагов по повышению эффективности осуществляемого судебного контроля стало принятие Пленумом Верховного Суда РФ 29 октября 2009 г. Постановления № 22 «О практике применения судами мер пресечения в виде заключения под стражу, залога и домашнего ареста». В п. 10 этого Постановления указано, что к ходатайству о применении меры пресечения в виде заключения под стражу следует прилагать, в частности, копии протоколов задержания, допросов подозреваемого, обвиняемого, иные материалы о причастности лица к преступлению, а также имеющиеся в деле данные, подтверждающие наличие обстоятельств, свидетельствующих о необходимости избрания для этого лица меры пресечения в виде заключения под стражу (сведения о личности подозреваемого, обвиняемого, справки о судимости и т. п.). Более того, согласно п. 19 этого же Постановления, в постановлении о рассмотрении ходатайства в порядке ст. 108 УПК РФ суду было предписано «дать оценку обоснованности выдвинутого против лица подозрения», «а также убедиться в достаточности данных об имевшем место событии преступления и о причастности к нему подозреваемого». Однако, напоминал Пленум, «суд не вправе входить в обсуждение вопроса о виновности лица в инкриминируемом преступлении».

В дальнейшем аналогичные требования к исследованию судом обоснованности уголовного преследования заключаемого под стражу лица были включены в Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 19 декабря 2013 г. № 41 «О практике применения судами законодательства о мерах пресечения в виде заключения под стражу, домашнего ареста и залога», пришедшее на смену упомянутого выше Постановления № 22. В п. 2 нового Постановления Пленума, в частности, подчеркивается: «Избрание в качестве меры пресечения заключения под стражу допускается только после проверки судом обоснованности подозрения в причастности лица к совершенному преступлению. <…> Проверка обоснованности подозрения в причастности лица к совершенному преступлению не может сводиться к формальной ссылке суда на наличие у органов предварительного расследования достаточных данных о том, что лицо причастно к совершенному преступлению. При рассмотрении ходатайства об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу судья обязан проверить, содержит ли ходатайство и приобщенные к нему материалы конкретные сведения, указывающие на причастность к совершенному преступлению именно этого лица, и дать этим сведениям оценку в своем решении. Оставление судьей без проверки и оценки обоснованности подозрения в причастности лица к совершенному преступлению должно расцениваться в качестве существенного нарушения уголовно-процессуального закона (ч. 4 ст. 7 УПК РФ), влекущего отмену постановления об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу. Проверяя обоснованность подозрения в причастности лица к совершенному преступлению, суд не вправе входить в обсуждение вопроса о виновности лица».

Подобные разъяснения Пленума безусловно важны и должны заставить суды внимательнее изучать представляемые органами предварительного расследования материалы на предмет действительной необходимости и обоснованности применения наиболее суровой меры пресечения. Но будет ли этого достаточно для ощутимого оздоровления практики судебного контроля, сейчас сказать трудно.

Наряду с более жестким судебным контролем необходимо радикальное усиление прокурорского надзора и ведомственного контроля над законностью и обоснованностью ходатайств, возбуждаемых перед судом органами предварительного расследования.

Полезно вспомнить, что в прежние времена прокурор лично и весьма серьезно отвечал за законность и обоснованность санкционирования действий следователя, особенно когда дело касалось ареста. Авторы одного из солидных трудов по осуществлению судебного контроля в уголовном процессе задаются вопросом: «В каком случае, начиная с середины 50-х гг. прошлого века, органы предварительного расследования по подавляющему большинству уголовных дел могли рассчитывать на удовлетворение их ходатайства о заключении подозреваемого, обвиняемого под стражу?» — и в качестве ответа напоминают слова одного из известных прокуроров тех времен В. М. Гуцу: «Арест санкционирую лишь тогда, когда точно знаю, что вина, не важно, подозреваемого или обвиняемого, хотя бы по одному из эпизодов дела уже доказана, и я буду уверен, что принятое мной решение не отменит даже сам Пленум Верховного Суда СССР!»[1092]. Анализируя подобный подход, исследователи констатируют: за незаконный арест, равно как и за незаконное задержание, предъявление обвинения в те времена легко можно было поплатиться должностью. Более того, если суд в отношении содержащегося под стражей не назначал реального лишения свободы или принудительных работ («химии»), то с прокурора могли потребовать объяснений: почему советский человек без нужды провел часть своей драгоценной жизни в следственном изоляторе? Поэтому добросовестный прокурор, чтобы не допустить незаконного санкционирования ареста, досконально изучал уголовное дело, доказательства, изобличающие конкретного подозреваемого, обвиняемого, анализировал их на предмет наличия свойств относимости, допустимости, надежности; кроме того, в силу ведомственных инструкций прокурор в необходимых случаях был обязан лично допросить лицо, в отношении которого органы предварительного расследования ставили вопрос об аресте[1093].

Теперь же зачастую наблюдается существенное снижение интенсивности прокурорского надзора и ведомственного контроля при возбуждении следователем или дознавателем ходатайств перед судом. Менее требовательный подход к заявляемому ходатайству объясняется, на наш взгляд, своеобразным рассеиванием ответственности за законность и обоснованность принимаемого в конечном счете решения между следователем, руководителем следственного органа, прокурором и судом.

Теоретически существующая многоступенчатая система принятия решения по делу, когда разные органы и должностные лица проверяют законность и обоснованность соответствующего ходатайства следователя (дознавателя), выглядит более защищенной от ошибок и злоупотреблений. Не случайно отдельные авторы, оценивая существующее положение, утверждают, что оно «исключает возможность злоупотребления властью, становится непреодолимым барьером на пути произвола и беззакония»[1094]. Например, прежде чем обратиться с ходатайством в суд, следователь должен обосновать необходимость принятия соответствующего решения перед руководителем следственного органа, который в положительном случае дает согласие на заявление такого ходатайства. Затем в суде вопрос рассматривается с участием работника прокуратуры, также высказывающегося по вопросу о возможности удовлетворения ходатайства. Окончательное решение с учетом доводов сторон принимает суд. Таким образом, законность и обоснованность ходатайства должна быть вначале досконально изучена руководителем следственного органа, затем проверена прокурором и, наконец, исследована судом. Однако на практике такая система порой приводит к всеобщей безответственности, когда персонально за незаконное заключение под стражу или обыск никто не отвечает.

Неудивительно, что на страницах специальной литературы разгорелась оживленная дискуссия о том, как должен быть организован и насколько вообще необходим предварительный судебный контроль, причем спектр мнений оказался чрезвычайно широк: от абсолютизации до полного отрицания его эффективности.

Так, по мнению А. Тришевой, выступающей за появление в российском уголовном процессе института следственных судей, именно такому судье надлежало бы проверять законность задержания, санкционировать проведение обыска и предварительное заключение, рассматривать ходатайства и жалобы участников процесса, решать вопрос о необходимости проведения дополнительного расследования или отдельных следственных действий, контролировать решение о прекращении дела, решать вопрос о передаче дела в суд. Как подчеркивает автор, указанный перечень, предложенный на разрешение следственного судьи, «в настоящее время, по сути, и составляет предмет судебного контроля за предварительным следствием»[1095].

Любопытное исследование проблем предварительного судебного контроля над производством следственных действий в жилище предпринял С. Б. Россинский. Он проанализировал существующие в науке позиции по этому вопросу: от утверждения, что судья — лишнее звено в механизме принятия решения о производстве следственного действия (В. В. Кальницкий), до предложений распространить конституционные гарантии неприкосновенности наряду с жилищем также на служебные помещения, транспорт и т. д. (В. А. Яблоков) и предусмотреть необходимость получения судебного решения для проведения следственного действия в жилище независимо от согласия проживающих там лиц (А. А. Акимчев). Есть и процессуалисты, занимающие умеренные позиции: не отвергая разумность и целесообразность судебного контроля над производством следственных действий в целом, они одновременно отмечают определенные его недостатки, в первую очередь практического характера. Так, с точки зрения Г. П. Химичевой, судебный контроль имеет безусловные преимущества перед другими формами контроля и надзора, выражающиеся в независимости суда, его особом правовом статусе и наличии особой судебной процедуры; однако неограниченно широкое установление контроля над досудебным производством связано с усилением пристрастности суда при дальнейшем рассмотрении дела по существу. Следует согласиться с С. Б. Россинским в том, что именно такая умеренная научная позиция представляется наиболее разумной[1096].

Действительно, с одной стороны, нельзя полностью отвергать механизмы судебного контроля над производством следственных действий, в том числе посягающих на неприкосновенность жилища. Существование и эффективное функционирование подобных механизмов в целом является важной правовой гарантией обеспечения прав и свобод личности. Необходимость судебного контроля, обоснованно замечает С. Б. Россинский, в этой части обусловливается и требованиями основополагающих международно-правовых актов, и нормами Конституции РФ. Однако нельзя согласиться с теми учеными, которые пытаются абсолютизировать судебный контроль и представить его как совершенную и безукоризненную гарантию обеспечения законности производства следственных действий. «Поэтому очевидно, — пишет автор, — что данный уголовно-процессуальный институт (в том числе и в части обеспечения права на неприкосновенность жилища) еще очень далек от своего абсолютного совершенства и сопровождается множеством неразрешенных процессуальных и практических проблем»[1097].

С. Б. Российский заключает, что установленный законодателем механизм предварительного судебного контроля над производством следственных действий в жилище «явно не оправдывает возложенных на него надежд, а наоборот, оказывает скорее негативное влияние на правоприменительную практику, [поскольку, в частности] обусловливает рост злоупотреблений со стороны отдельных следователей (дознавателей) в части реализации полномочий, предусмотренных ч. 5 ст. 165 УПК РФ»[1098]. Причем, по мнению автора, «наиболее злостными субъектами такого злоупотребления являются именно те непрофессиональные и безответственные сотрудники органов предварительного расследования, от действий которых и должен в первую очередь защищать механизм судебного контроля»[1099]. С. Б. Россинский видит единственный выход из сложившейся ситуации: установить такой механизм, при котором судебный контроль над процессуальными действиями, проводимыми в жилище, всегда будет носить исключительно последующий характер[1100].

Н. А. Колоколов, полемизируя с С. Б. Россинским и отстаивая необходимость сохранения превентивного судебного контроля, тем не менее отмечает, что, хотя оснований для немедленной ревизии ст. 22 Конституции РФ и ст. 165 УПК РФ не имеется, названные нормы отнюдь не являются незыблемыми. «Не исключено, — пишет Н. А. Колоколов, — что пройдут годы и превентивный судебный контроль за законностью и обоснованностью проведения следственных действий в жилище будет иметь иной алгоритм»[1101].

Из сказанного видно, что актуальнейшими задачами выступают: 1) дальнейшее совершенствование института судебного контроля; 2) серьезное повышение персональной ответственности должностных лиц правоохранительных органов за принимаемые процессуальные решения (в первую очередь это касается тех, кто осуществляет ведомственный контроль).

Как отмечалось в специальной литературе при описании лучших мировых стандартов, последние достижимы там, «где за судебные, а равно прокурорские и следственные ошибки, которые повлекли ущемление прав личности, принято платить, причем достаточно хорошо. У нас же институт возмещения материального ущерба, морального вреда лицу, незаконно оказавшемуся под стражей, хотя и декларирован в законе, но как следует еще не заработал»[1102]. Исследователи прогнозируют, что за ошибки в сфере уголовного судопроизводства нашему государству когда-нибудь все же придется расплачиваться. Они отмечают, что в большинстве стран для этого существуют специальные фонды. «Есть государства, где судьи даже страхуют свою профессиональную деятельность, чтобы было из чего расплачиваться за свои промахи в работе. Чем быстрее признаешь свою ошибку, быстрее компенсируешь вред, тем дешевле все это виновнику обойдется. Но для россиян это пока туманное будущее»[1103].

Завершая анализ проблем, стоящих перед судом, и переходя к проблемам организации правоохранительной деятельности в других органах, еще раз подчеркнем, что судебная власть в Российской Федерации должна наконец стать самостоятельной влиятельной силой, независимой в своей деятельности от законодательной и исполнительной властей. Сегодня по-прежнему актуален лозунг, провозглашенный императором Александром II в 1856 г.: «Правда и милость да царствуют в судах!».

§ 2. Проблемы организации предварительного расследования и прокурорского надзора

В современной России не только судебная власть, но и предварительное расследование вместе с прокурорским надзором за ним нуждаются в серьезном укреплении и развитии. Проблем в организации предварительного расследования преступлений в нашей стране сегодня, пожалуй, еще больше, чем в сфере рассмотрения и разрешения уголовных дел судами.

Основная трудность здесь, как представляется, состоит в отсутствии четкой, научно обоснованной концепции организации предварительного расследования и прокурорского надзора за ним. Будучи лишенным стройной концепции, реформирование досудебного производства осуществляется в нашей стране разнонаправленно, хаотично, бессистемно. Сделанный вывод подтверждается анализом многочисленных поправок, внесенных в УПК РФ за менее чем двадцатилетний период его существования.

Очевидно, что от такого неблагоприятного состояния дел более всего выигрывает преступность и менее всего — государство, общество, законопослушные граждане. Бесконечные метания законодателя в вопросах расследования преступлений, перетасовывание полномочий должностных лиц органов дознания, предварительного следствия и прокуратуры, провозглашаемые, но постоянно откладываемые организационные преобразования вносят деструктивные компоненты в деятельность правоохранительных органов, снижают эффективность их работы, ощутимо влияют на качество расследования уголовных дел.

Ни в коей мере не умаляя значимости отправления правосудия по уголовным делам, нельзя забывать о важнейшей роли предварительного расследования в уголовном процессе. Не случайно такое расследование производится по подавляющему большинству уголовных дел (лишь уголовные дела так называемого частного обвинения возбуждаются путем подачи заявления потерпевшим непосредственно в суд). В соответствии с ч. 2 ст. 21 УПК РФ, в каждом случае обнаружения признаков преступления прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель принимают все предусмотренные законом меры по установлению события преступления, изобличению лица или лиц, виновных в его совершении.

Поскольку основной формой предварительного расследования выступает предварительное следствие, основная тяжесть по расследованию уголовных дел ложится именно на плечи должностных лиц, специально уполномоченных такое следствие производить, т. е. на плечи следователей. Должности следователей в настоящее время имеются в нескольких российских правоохранительных органах: в Следственном комитете РФ, в следственных аппаратах органов внутренних дел и в органах Федеральной службы безопасности. Несмотря на разную ведомственную принадлежность и, соответственно, подследственность, следователи при расследовании уголовных дел пользуются едиными полномочиями, закрепленными в ст. 38 УПК РФ. При этом на протяжении многих лет идея реформирования организации отечественной системы предварительного следствия остается одной из наиболее обсуждаемых, по сей день сохраняя остроту и актуальность.

Напомним, что в чем-то схожая с существующей в современной России система организации следственных аппаратов сложилась в послевоенные годы в Советском Союзе. В то время в СССР предварительное следствие также осуществлялось тремя самостоятельными следственными аппаратами, принадлежавшими к прокуратуре, МВД и КГБ, и уже тогда звучали настойчивые предложения об их реформировании.

Так, М. В. Барсуков еще в 1957 г. высказал мнение о необходимости устранить параллелизм в построении следственного аппарата, для чего предлагалось сосредоточить предварительное следствие в органах МВД и упразднить институт следователей в органах прокуратуры[1104]. Сторонники этого предложения подчеркивали, что производство расследования уголовных дел не свойственно прокуратуре, функции которой должны ограничиваться осуществлением надзора за расследованием. Руководя следственным аппаратом, отвечая за его показатели, прокуроры, по мнению сторонников реформы, снижали качество следствия, а следователи, подчиненные прокурору, не могли пользоваться самостоятельностью в полной мере. Сосредоточение предварительного следствия в органах МВД должно было устранить распыление сил, укрепить и усилить координацию работы следователей и оперативных служб органов МВД.

Подобная позиция, однако, не получила достаточной поддержки, а многие видные процессуалисты подвергли ее жесткой критике. М. С. Строгович, например, заметил: «Что касается предложения о передаче предварительного следствия в милицию, то с этим согласиться нельзя, так как предварительное следствие есть деятельность юстиции, а не административного органа, каковым является милиция, и предварительное следствие не должно соединяться с оперативно-розыскной работой в милиции. Сосредоточение предварительного следствия в милиции, несомненно, отвлекает милицию от ее непосредственной обязанности раскрытия и предупреждения преступлений и в то же время не обеспечивает надлежащего качества предварительного следствия. Поэтому мы высказываемся против “единого следственного аппарата” в том виде, в каком его предлагают сторонники передачи предварительного следствия в милицию»[1105].

Одновременно М. С. Строгович высказался за создание единого следственного аппарата, но только в системе органов прокуратуры: «Идею “единого” следственного аппарата следует признать правильной только в том смысле, что предварительное следствие не может производиться в двух параллельно действующих аппаратах — прокуратуре и милиции — и должно быть сосредоточено в одном, а именно в прокуратуре; милиция же должна участвовать в уголовном процессе в качестве органа дознания»[1106].

Противники существования в СССР параллельных следственных аппаратов высказывали и иные предложения: вернуться к прежней структуре следственного аппарата, сосредоточенного в судебной системе («судебные следователи»); создать самостоятельный следственный аппарат, подчиненный Совету Министров СССР, и др. «Однако, — констатировали И. Ф. Крылов и А. И. Бастрыкин, — ни одно из высказанных предложений реализации не получило. Опыт практической работы трех сосуществующих аппаратов предварительного следствия показывает, что такая система оправдывает себя»[1107]. Сами авторы выступали за сохранение существующей системы, напоминая, в частности, что параллельное существование нескольких следственных аппаратов с совпадающими функциями «имеет и позитивные стороны, ибо параллельно функционирующие звенья в любой системе повышают надежность последней. Недостатки в работе одного аппарата могут компенсироваться активными действиями другого. При едином следственном аппарате подобные возможности отсутствуют или крайне ограничены»[1108].

В ходе проводимой в постсоветской России судебной реформы споры о надлежащей организации следственных аппаратов вспыхнули с новой силой. Многие современные ученые и правоприменители критически смотрят на сложившуюся систему органов предварительного следствия. Например, Н. А. Колоколов задает риторический вопрос: «А достижима ли истинная состязательность в уголовном процессе, в котором возбуждение уголовного дела и предварительное расследование выведены из компетенции суда? Особенно если учесть, что право назвать информацию доказательством отдано офицерам в погонах, ведомым в бой с преступностью генералами!»[1109]. Развивая свою мысль, ученый подчеркивает: «Там, где война, там — свои законы. Как свидетельствует обширная судебная практика, фальсификация доказательств по уголовным делам в значительной степени обусловлена пребыванием следователя в подчинении у структур, должностью отвечающих за раскрытие конкретного преступления»[1110]. Между тем, по мнению Н. А. Колоколова, «“клеймо качества” на доказательственную информацию вправе ставить только суд, ибо только эта инстанция по-настоящему защищена от произвола отдельной личности»[1111].

Достаточно взвешенный подход к вопросам организации следственного аппарата предлагали авторы Концепции судебной реформы в Российской Федерации 1991 г.[1112], где, в частности, отмечено, что разные структурные формы организации следствия не обеспечивают единства ни в организации следственной деятельности, ни в руководстве ею, ни в ее ресурсном (материально-техническом и кадровом) обеспечении. Между тем речь идет о единой по своим целям и содержанию (т. е. функциям и методам) деятельности. Распределение функций расследования между различными органами следствия не связано со спецификой этой деятельности, не отвечает принципам разделения труда, нередко меняется законодателем путем произвольной корректировки правил подследственности, может быть изменено для отдельных дел и по решению прокурора. Это не обеспечивает равенства граждан, попадающих в сферу деятельности органов расследования. Несмотря на единство процессуального регламента, создаются объективно разные условия для взаимоотношения прокуратуры и расследования.

Закономерен вывод, сделанный разработчиками Концепции: «Идея сосредоточения следствия в одном органе имеет многочисленных приверженцев и, что называется, овладела массами»[1113]. Придя к такому выводу, авторы Концепции задаются немаловажным вопросом: где же следует сосредоточить следственные подразделения? Исследователи полагают, что, с одной стороны, концентрация следствия в руках Министерства внутренних дел «чревата опасным сращением функций дознания, предварительного следствия и оперативно-розыскной работы»[1114]. С другой стороны, включение следственного аппарата в систему Министерства юстиции «привело бы к возникновению служебно-административной зависимости между следователями и судебным персоналом, находящимся в ведении этого министерства»[1115]. При подчинении Правительству или структурам президентской власти следственный аппарат, по мнению авторов, «оказался бы в одном ряду с многочисленными министерствами и ведомствами, под контролем их руководителей, не всегда заинтересованных в обнажении ситуации в своей “епархии”»[1116]. Выход из создавшейся ситуации разработчики Концепции видели в создании «единого следственного аппарата, организационно отделенного как от прокуратуры, так и от МВД и КГБ»[1117].

Вместе с тем упомянутая Концепция содержит следующую существенную оговорку: «Прежде чем окончательно остановиться на таком решении, следует учесть, что зарубежная практика знает и принципиально иной подход: децентрализацию следственных подразделений. Так, в США, где расследование производит полиция, наряду с независимыми друг от друга федеральными органами полиции, принадлежащими министерствам юстиции, финансов, почтовому, труда, здравоохранения, сельского хозяйства, торговли, внутренних дел, армии, флота, военно-воздушных сил, государственного департамента, функционируют подчиняющиеся местным органам власти полицейские службы поселков, городов, округов, штатов. Нужно иметь в виду однако, что англосаксонскому праву присущ отличный от бытующего у нас подход к определению сферы уголовно-процессуального регулирования. Обобщенно говоря, законодательство Великобритании и Нового Света считает процессом лишь то, что происходит before the judge, т. е. перед судьей, включая процедуру предварительного слушания (preliminary hearing)»[1118].

Завершая размышления об оптимальной организации следственного аппарата, разработчики Концепции резюмировали: полицентризм, наличие относительно независимых дублирующих друг друга подсистем усиливают надежность системы, хотя и значительно увеличивают расходы на ее функционирование. Однако учитывая наши государственно-правовые традиции, а также крайнюю стесненность в материальных, финансовых и кадровых ресурсах, следует, видимо, ориентироваться на моноцентризм и иерархическое построение аппарата предварительного следствия в нашей стране. «Таким образом, — заключают авторы, — идея создания единого самостоятельного Следственного комитета не противоречит замыслам настоящей концепции»[1119].

Идея создания в нашей стране единого следственного органа могла осуществиться уже вскоре после составления Концепции судебной реформы. 31 марта 1993 г. Верховный Совет РСФСР в первом чтении принял проект Закона «О Следственном комитете», который получил поддержку абсолютного большинства депутатов (против был только один голос). Однако в связи с роспуском Верховного Совета данный законопроект утратил юридическую силу[1120]. Радикальная реорганизация следствия была отложена.

В апреле 2001 г. по поручению Президента России рабочая группа специально проработала вопрос о создании Следственного комитета — Федеральной службы расследований в качестве самостоятельного федерального органа исполнительной власти. В результате был сделан вывод об обоснованности, целесообразности и реалистичности предложения о создании Федеральной службы расследований как самостоятельного и единого федерального органа предварительного следствия[1121]. Напомним ключевые аргументы, позволившие сделать такой вывод.

Во-первых, образование единого органа предварительного следствия позволило бы реализовать одно из основных положений Концепции судебной реформы 1991 г. о выделении предварительного следствия в самостоятельную отрасль государственной деятельности, не зависящую от задач и ведомственных интересов иных органов государственной власти. Пока же, по оценке членов рабочей группы, органы внутренних дел, Федеральной службы безопасности, в значительной степени органы прокуратуры, выполняя возложенную на них функцию по борьбе с преступностью, неизбежно вовлекают в решение этой задачи подчиненного им следователя. В результате процессуальная самостоятельность следователя оказывается сугубо декларативной. Между тем над следователем не должна довлеть ответственность за состояние преступности в стране; нужно, чтобы он отвечал только за качество и быстроту расследования уголовного дела.

Во-вторых, принятие решения о создании единого федерального органа предварительного следствия призвано устранить ведомственный подход к оперативному обеспечению предварительного следствия, что позволило бы существенно повысить уровень ответственности оперативных работников за качество проводимых ими оперативно-разыскных мероприятий.

В-третьих, разграничение функций и ответственности органов предварительного следствия и оперативно-разыскных служб, их организационное обособление позволило бы создать механизм, в значительной степени предотвращающий сокрытие преступлений от учета. С этой целью предлагалось возложить на органы внутренних дел регистрацию заявлений о криминальных происшествиях, а на орган предварительного следствия — учет преступлений, совершивших их лиц и потерпевших. Такая система ведения уголовной статистики позволила бы получать более объективную информацию о состоянии преступности в стране, а также обеспечила бы повышение уровня защиты законных прав и интересов граждан, пострадавших от преступлений.

В-четвертых, по мнению членов рабочей группы, освобождение прокуратуры от функции расследования уголовных дел должно существенно повысить ее ответственность как за соблюдение законов на предварительном следствии, так и за окончательные результаты расследования уголовных дел. Как особо подчеркнули члены рабочей группы, передача функций по расследованию наиболее тяжких преступлений от прокуратуры самостоятельному органу предварительного расследования устранит явно неприемлемое положение прокурора в процессе расследования этой категории преступлений, когда один и тот же орган государственной власти осуществляет и расследование, и надзор за его законностью.

В-пятых, разграничение функций и зон ответственности органов государственной власти в сфере расследования преступлений позволило бы устранить элементы монополизма различных органов на той или иной стадии раскрытия преступления. Соединение надзора и предварительного следствия в органах прокуратуры, оперативно-разыскной деятельности и предварительного следствия в других правоохранительных органах с возложением и на тех, и на других ответственности за состояние преступности препятствует внешнему объективному контролю со стороны государства и общества за деятельностью этих органов. Разграничение же функций по борьбе с преступностью, расследованию преступлений, надзору за расследованием преступлений, с одной стороны, дает потерпевшим, подозреваемым, обвиняемым возможность более эффективно защищать свои законные права и интересы, апеллируя к различным органам, с другой — позволяет государству получать полную и объективную картину состояния преступности и эффективности деятельности государственных органов по противодействию преступлениям.

В-шестых, появление Федеральной службы расследований способствовало бы выработке и проведению единой уголовной политики в сфере предварительного следствия на всей территории России, а также единообразному применению уголовного и уголовно-процессуального законодательства, позволило бы устранить основания для нередко возникающих разногласий между органами предварительного следствия относительно подследственности уголовных дел.

В-седьмых, отнесение к компетенции Федеральной службы расследований предварительного следствия по особо тяжким, тяжким и средней тяжести преступлениям с одновременным возложением функций по расследованию малозначительных преступлений на органы дознания позволило бы ограничить применение сложной, дорогостоящей и длительной процедуры предварительного следствия составами преступлений, представляющими большую общественную опасность. Усилия наиболее квалифицированной части следственного аппарата будут тогда сосредоточены на расследовании самой сложной категории дел. Это позволит также значительно сократить и удешевить процедуру расследования менее опасных преступлений, по которым достаточно процедуры дознания.

Перечислив аргументы за создание единого самостоятельного органа предварительного следствия, нельзя не назвать и контраргументы, обсуждавшиеся рабочей группой Администрации Президента РФ в 2001 г. в ходе совещаний с представителями заинтересованных ведомств.

Первый такой контраргумент — опасение, что в результате реформирования системы предварительного следствия ухудшится взаимодействие между следователями и оперативно-разыскными подразделениями при расследовании преступлений. Проанализировав этот довод, члены рабочей группы пришли к следующему выводу. Действительно, в настоящее время следственные и оперативно-разыскные подразделения МВД России, ФСБ России находятся под единым управлением руководителей указанных органов и объединены едиными задачами в рамках соответствующих ведомств, такими как снижение показателей уровня преступности в зоне ответственности ведомства, улучшение показателей раскрываемости преступлений и т. п. Однако, как специально подчеркнули правоведы, «следователь по своему процессуальному статусу, по объему полномочий в отношении прав и законных интересов подозреваемых, обвиняемых, потерпевших занимает серединное положение между оперативным сотрудником и судьей»[1122]. В силу этих причин важно обеспечить его реальную, а не декларативную независимость. Поэтому следователь должен нести ответственность только за объективное и быстрое расследование преступлений, и именно исходя из этого нужно формулировать показатели эффективности его работы. Раскрываемость преступлений — основной критерий оценки работы оперативно-разыскных служб. Если установить, что преступление следует считать раскрытым только после изобличения виновного судом, у оперативно-разыскных служб появится серьезный стимул для обеспечения качественного оперативного сопровождения следствия. Кроме того, как уже отмечалось, с объединением следственного аппарата в самостоятельную службу должны исчезнуть различия ведомственного характера в подходах к оперативному сопровождению расследования преступлений, подследственных разным правоохранительным органам.

Второе опасение противников реформы связано с возможным снижением качества и своевременности первоначальных следственных действий при осмотре места преступления. Однако и этот аргумент члены рабочей группы сочли недостаточным обоснованием невозможности ведомственного обособления следственного аппарата, отметив, что обязанность осмотра места преступления возложена на следователя законом. Перепоручение функции по осмотру места преступления оперативным работникам распространено как раз по преступлениям, подследственным органам внутренних дел, и обусловлено организационным единством, а также складывающимися в силу этого единства неформальными отношениями следователей и оперативных работников органов внутренних дел. Образование самостоятельной следственной службы с сохранением за ней установленной законом ответственности за осуществление следственных действий, в том числе за осмотр места преступления, позволит устранить причины и условия, порождающие невыполнение следователями требований уголовно-процессуального законодательства.

Третье высказанное опасение касается снижения уровня защиты, в том числе физической, следственных работников и членов их семей силами системы МВД России. Рассмотрев этот тезис, члены рабочей группы констатировали, что проблема защиты от посткриминального воздействия действительно существует. Однако с этой проблемой сталкиваются не только следователи органов внутренних дел, но и судьи, прокурорские работники, судебные приставы, потерпевшие, свидетели и т. д. В нашей стране уже сделаны конкретные шаги, направленные на создание эффективной системы защиты участников уголовного процесса, включая самих работников правоохранительных органов.

Наконец, четвертый контраргумент состоит в следующем: период реорганизации следственного аппарата, как и всякая реформа, вызывая состояние неопределенности у следователей, будет сопровождаться снижением эффективности работы реформируемых органов. Однако четкое планирование и поэтапное проведение реформы должны, как представляется, минимизировать возможные риски переходного периода.

Таковы основные аргументы в поддержку и против создания в России единого органа предварительного следствия, рассмотренные весной 2001 г. рабочей группой Администрации Президента РФ. Помимо анализа приведенных доводов, в подготовленном документе были предложены конкретные этапы реформирования, намечены их задачи и сроки. Основные мероприятия по реорганизации следственного аппарата планировалось завершить уже в 2004 г. Однако эти планы не были воплощены в жизнь, а осуществление масштабной реформы вновь перенеслось на неопределенный срок.

Между тем дискуссия продолжилась. Сторонники и противники объединенного следствия находят все новые доводы в обоснование своей позиции. Например, Ф. Глазырин и В. Клейн не увидели необходимости в создании единого следственного органа и указали: 1) разнообразие совершаемых правонарушений оправдывает существование в большинстве стран параллельно действующих следственных служб при различных правоохранительных органах — министерстве юстиции, прокуратуре, судах, полиции, таможенных, налоговых, иммиграционных ведомствах; 2) любые попытки объединения органов следствия сами по себе не способны привести к повышению эффективности их работы, поскольку функционирование такого монстра сопровождалось бы утратой профессионализма, ростом бюрократии, потерей оперативности и т. п.[1123] Не соглашаясь с подобным мнением, О. Г. Дьяконова ставит в пример организацию судебной системы, в которой существует определенная специализация судей; по ее мнению, ничто не мешает предусмотреть создание и единого следственного органа с четкой специализацией по расследованию конкретных категорий дел. Отвечая на второй из вышеприведенных аргументов, О. Г. Дьяконова отмечает, что к повышению эффективности действительно приводят не реформы административных структур; однако рост бюрократии, коррумпированность и прочие проблемы существуют и сейчас, и именно поэтому вопрос реформирования предварительного следствия так актуален[1124].

Всерьез к идее масштабной реформы следственных аппаратов российская власть вернулась в 2007 г. Важным шагом на этом пути стало учреждение Следственного комитета РФ (первоначально — Следственного комитета при прокуратуре РФ) и его территориальных подразделений (Федеральный закон от 5 июня 2007 г. № 87-ФЗ). Основной целью осуществленных нововведений стало разделение производства следствия и надзора за ним[1125]. Одновременно со структурными произошли и заметные функциональные изменения: полномочия по процессуальному руководству предварительным следствием были переданы от прокурора руководителю следственного органа.

Начавшееся реформирование предсказуемо вызвало бурную дискуссию в рядах российских ученых и правоприменителей, которые по-разному оценили как уже состоявшиеся преобразования, так и направления дальнейшей реорганизации. Ожесточенные споры происходили и в Государственной Думе РФ еще при принятии соответствующих поправок в ранее действовавшее законодательство[1126].

Любопытное мнение по поводу осуществленных преобразований высказал В. П. Божьев: «Создается впечатление, что, подготавливая процессуально-правовую основу для расширения возможностей у следователя и руководителя следственного органа по обжалованию решений и указаний (требований) прокурора, разработчики проекта Федерального закона от 5 июня 2007 г. и следующих за ним нормативных актов аналогичного уровня недостаточно оценили тот факт, что все они (прокурор, следователь, руководитель следственного органа) представляют в уголовном процессе одну сторону — сторону обвинения. Поэтому прежде всего важно обеспечить их единство, взаимодействие, ответственность, а не “внутреннюю состязательность”. При этом надо иметь в виду, что прокурор в уголовном процессе — это не только орган надзора за процессуальной деятельностью органов расследования, но и субъект осуществления функции уголовного преследования, а в судебном производстве — еще и государственный обвинитель (ч. 1 и 3 ст. 37 УПК). Доказательная же база для осуществления этих полномочий прокурором в значительной мере формируется в досудебном производстве. Поэтому он не может быть лишь созерцателем этой деятельности. Сообразно этому главное в исполнении основных обязанностей следователем — это не его возможность бесконечно возражать (противостоять руководителю следственного органа и/или прокурору), а в том, чтобы быстро, полно и грамотно расследовать преступления и “не проморгать” доказательства»[1127].

Свою оценку перераспределения процессуальных и надзорных полномочий между прокурором и руководителем следственного органа дал Б. Я. Гаврилов, обосновав правильность заданного реформой направления. Положения закона, обеспечившие перераспределение практически в полном объеме процессуальных полномочий и частично надзорных функций от прокурора к руководителю следственного органа, направлены, по мнению ученого: 1) на реальное повышение результативности и качества предварительного следствия и в конечном счете на обеспечение конституционных прав граждан вне зависимости от их процессуального статуса как участников уголовного судопроизводства; 2) на создание в Российской Федерации единой службы расследования. С этой точки зрения, резюмирует автор, «Федеральный закон от 5 июня 2007 г. № 87-ФЗ — значительный шаг законодателя по решению этой весьма важной и неотложной задачи»[1128].

Изучая результаты состоявшегося реформирования, Б. Я. Гаврилов сравнил показатели качества, сроков следствия, состояния законности при расследовании уголовных дел до и после вступления в действие упомянутого Федерального закона от 5 июня 2007 г. № 87-ФЗ.На основе полученных статистических данных ученый констатировал: «После передачи основных полномочий по осуществлению процессуального контроля за деятельностью следователей и частично надзорной функции от прокурора к руководителю следственного органа показатели законности в деятельности следственного аппарата не только не ухудшились, на чем настаивают представители прокуратуры, но и отмечается устойчивая тенденция к их улучшению»[1129].

Завершая анализ произошедшего перераспределения полномочий, Б. Я. Гаврилов приходит к следующему выводу: «Перед прокурорами сегодня стоит весьма непростая дилемма: без амбиций воспринимать факты несогласия органов расследования с их позицией по тем или иным вопросам и добиваться устранения нарушений закона процессуальными способами или продолжать лоббировать свою сегодняшнюю позицию по возвращению им полномочий по процессуальному руководству и надзору за следствием. Конечно, первое значительно сложнее, ибо придется менять устоявшуюся за 80 лет действия уголовно-процессуального законодательства психологию прокурора как властного (по УПК РСФСР) “хозяина” над следователем без права последнего обжаловать действия (бездействие) прокурора и принимаемые последним решения. Однако другой альтернативы у прокуроров сегодня не существует»[1130].

Собственную точку зрения на изменение полномочий прокурора, руководителя следственного органа и следователя высказал Н. А. Колоколов, подчеркнув, что «концентрация всей полноты власти у одного должностного лица неизбежно вела к волюнтаризму, поэтому законодатель диверсифицировал власть прокурора»[1131]. Необходимость разделения функций надзора и руководства органами предварительного следствия была, по мнению Н. А. Колоколова, очевидна. Однако этот процесс еще далеко не завершен; в частности, ученый считает, что прокурор должен обладать правом участия в следственных действиях[1132].

Еще одна актуальная проблема, затронутая Н. А. Колоколовым, — вопрос о том, должен ли суд разрешать спор между прокурором и поднадзорным ему руководителем следственного органа. Сам ученый полагает, что вопрос этот явно надуманный, поскольку позиция у стороны государственного обвинения должна быть единой, и если руководителю следственного органа и прокурору не удалось ее согласовать, то это должен сделать вышестоящий прокурор. Иное «противоречит как роли прокурора в уголовном процессе, так и принципам построения и прокуратуры, и органов предварительного расследования»[1133].

Близкую позицию по указанному вопросу занял А. Г. Халиулин, по мнению которого неприемлем порядок, при котором суды, реализуя полномочия судебного контроля на досудебном этапе, вопреки позиции прокурора положительно удовлетворяют ходатайства следственных органов, несмотря на то что прокурор не поддерживает их в судебном заседании. Столь же отрицательно ученый относится к предложениям о предоставлении следователю или руководителю следственного органа права обжаловать в апелляционном или кассационном порядке решения судей, принятые по итогам оперативных судебно-контрольных производств (ст. 108, 125, 165 УПК РФ). В этом случае, с точки зрения А. Г. Халиулина, суды вышестоящих инстанций будут неизбежно вовлечены в бесконечное разрешение споров между прокурорами, следователями и их руководителями[1134].

В том же ключе высказался И. А. Мясников: «Занимаемая судебными органами позиция об удовлетворении процессуальных решений следователя, против которых возражает прокурор, вызывает обоснованные недоумения и представляется противоречащей предписаниям конституционных норм»[1135].

Н. Н. Ковтун, напротив, заметил, что суд, реализуя по правилам состязательной процедуры оперативный судебный контроль (ст. 108, 125, 165 УПК), принимает решение не вопреки позиции, роли или особому назначению прокурора в российском уголовном процессе, а исходя из критериев законности и обоснованности внесенного в суд ходатайства следственных органов. Суд, по словам автора, «разрешает не ведомственные споры между прокуратурой и следственными органами, “слишком” осознавшими свою независимость, а спор о действительном наличии фактических и юридических оснований для удовлетворения (отказа в удовлетворении) того или иного ходатайства следователя, разрешенного в порядке оперативных судебно-контрольных производств»[1136].

У прокурора, как резонно замечает Н. Н. Ковтун, по-прежнему имеются возможности эффективно влиять на ход и итоговые результаты предварительного следствия. По мнению ученого, не только перечень, но и суть сохранившихся полномочий явно опровергают утверждения о том, что в современных процессуальных условиях прокурор практически лишен легитимных средств для реализации своих надзорных полномочий[1137]. В обоснование автор ссылается на то, что именно в последнее время прокуроры заметно чаще прибегают к использованию таких ранее практически не востребованных полномочий, как признание доказательств недопустимыми в порядке ст. 88 УПК РФ. Показательно и явное приращение общего количества дел, по которым прокуроры «активно» воспользовались своим полномочием на возвращение уголовного дела следователю. Участились также случаи, когда прокуроры своим заключением возражают относительно тех ходатайств следователей, которые внесены в суд в порядке оперативных судебно-контрольных производств. О том, что прокуроры, как и прежде, активно претендуют на процессуальное руководство предварительным следствием, указывает и практическая составляющая деятельности ряда прокуратур. «По сути, — пишет Н. Н. Ковтун, — посредством использования целого ряда организационных моментов своего функционирования, прокуратура (за последнее время) не только “вернула” себе большинство полномочий по руководству следователем и его непосредственным руководителем, но и, несомненно, “выиграла” в руководящем своем положении. В настоящее время прокуратура, как известно, может руководить и указывать, казалось бы, и процессуально, и организационно обособленным следственным органам, более не отвечая за итоговые результаты расследования»[1138].

Резюмируя, ученый замечает, что руководители вышестоящих следственных органов в состоянии не только достаточно последовательно и полно довести до нижестоящих (следственных) звеньев и конкретных следователей конвенционально «согласованное» единство указаний и требований относительно должного и сущего в уголовном процессе, но и незамедлительно реализовать властный управленческий ресурс по отношению к возможным ослушникам. Вывод Н. Н. Ковтуна неутешителен: «Складывающиеся на практике закономерности в принципе не соответствуют как генеральной линии законодателя на повышение процессуальной самостоятельности следственных органов, так и сути тех изменений, которые отчасти уже реализованы законодателем в нормах УПК РФ, но, как видим, практически нивелированы организационными возможностями прокуратуры»[1139].

Не радужны и выводы О. А. Малышевой: 1) по важнейшим процессуальным вопросам в досудебном уголовном судопроизводстве процессуальное положение прокурора принципиально не изменилось; 2) с учетом изменившегося содержания процессуального контроля и сохранившихся пределов прокурорского надзора процессуальная самостоятельность следователя расширилась незначительно и в большей степени при осуществлении вспомогательных процессуальных действий; 3) отмечается несоответствие прокурорско-следственной практики федеральному законодательству, что снижает качество и прокурорского надзора, и процессуальной деятельности следователя в ущерб конституционным правам и свободам граждан[1140].

Несмотря на подобные критические замечания, можно констатировать, что несколько важнейших шагов по реформированию предварительного следствия в России сделаны. Теперь все — и ученые, и правоприменители — ожидают от власти дальнейшего движения на этом тернистом пути, причем высказываются самые разные предложения о том, каким образом следует продолжать реформирование.

Часть специалистов высказала предположение, что дело неуклонно идет к поэтапному образованию в нашей стране единого следственного органа[1141]. Например, Ю. М. Баграев посчитал состоявшиеся изменения законодательства лишь прологом к еще более серьезным преобразованиям: «Это первый шаг в решении вопроса создания Федеральной службы расследований. Очевидно, все следственные службы — МВД, ФСБ, Главной военной прокуратуры и другие — будут объединены. Идея эта не нова и возникла лет 20 назад. Определенный позитив в ней есть, поскольку единый следственный аппарат обеспечит единую следственную практику, а также единство вспомогательных институтов, таких как экспертиза и оперативное сопровождение»[1142]. Поддержал идею объединения и В. С. Лесков, руководивший в 1990-х годах следственным аппаратом налоговой полиции: «Очень надеюсь, что объединение следственных аппаратов в единую службу все-таки состоится в недалеком будущем. Только так можно обеспечить равные условия их сложнейшей работы на благо государства и общества»[1143].

Другие же специалисты, как и прежде, предостерегают от объединения следственных аппаратов, предлагая свое видение дальнейшего реформирования. Так, по утверждению В. Ф. Статкуса, наибольшей эффективности в раскрытии и расследовании преступлений можно добиться только при такой организации, когда следствие, оперативно-разыскная и экспертно-криминалистическая служба находятся в одном ведомстве. Ученый полагает, что Следственный комитет РФ должен производить расследование только по следующим категориям уголовных дел: 1) о преступлениях лиц, в отношении которых применяется особый порядок производства по уголовным делам, т. е. депутатов, судьей, прокуроров, следователей, адвокатов; 2) о воинских преступлениях; 3) о нарушениях конституционных прав граждан, допущенных при расследовании уголовных дел следователями, дознавателями всех ведомств, перечисленных в УПК РФ; 4) по специальному поручению президента, председателя правительства, генерального прокурора РФ — о преступлениях большой государственной значимости. Расследование же всех остальных категорий уголовных дел должно, по мнению В. Ф. Статкуса, осуществляться следователями ФСБ, органов внутренних дел, а также дознавателями, перечисленными в ч. 3 ст. 151 УПК РФ[1144].

Мы, со своей стороны, разделяем позицию сторонников образования в России единого Следственного комитета, являющегося самостоятельным ведомством. Это логичный и обоснованный шаг в рамках проводимой властью более общей реформы по совершенствованию правоохранительных органов. Выше мы уже подробно останавливались на аргументах в пользу такой организации следственного аппарата, представляющихся нам достаточно убедительными. Результатом реформы станет создание отдельного от других структур единого самостоятельного следственного органа, главной задачей которого будет производство предварительного следствия до суда и для суда. Полагаем, что лишь в этом случае можно будет добиться подлинной процессуальной независимости следователя от «ведомственных влияний» со стороны оперативных служб и избежать постоянных споров о подследственности. Кроме того, необходимо существенно усилить институт прокурорского надзора за законностью.

Идею создания единого следственного органа поддержали многие известные юристы нашей страны. Так, по мнению А. И. Бастрыкина, возможное объединение всех существующих следственных аппаратов в один принесет пользу, поскольку это значительно повысит управляемость. «Будут преодолены межведомственные барьеры, неизбежно возникающие при альтернативной подследственности. Сократится сокрытие преступлений, и мы получим отчетливую картину криминогенной обстановки в стране». Кроме того, с точки зрения автора, нововведение может помочь избежать «обвинительного уклона», свойственного некоторым следователям в зависимости от ведомственной принадлежности[1145]. За создание единого Следственного комитета также высказался М. Ю. Барщевский, считающий, что это ведомство должно быть самостоятельным органом, находящимся в подчинении Президента (аналогично МВД, МЧС, ФСБ)[1146]. П. В. Крашенинников, в свою очередь, подчеркнул, что органы следствия, которые пока существуют в структуре МВД и некоторых других служб, должны быть ликвидированы; расследованием всех дел должен заниматься независимый Следственный комитет страны. Исключение, по его мнению, может быть сделано только для преступлений, совершенных самими следователями, — расследованием этих фактов должна заниматься Генпрокуратура России. Как уточнил П. В. Крашенинников, Ассоциация юристов России уже давно отстаивает создание единой следственной службы в стране, независимой от других ведомств[1147].

Однако важно тщательно продумать ключевые аспекты дальнейшей реформы, строго соблюдать последовательность ее реализации. Нельзя допустить неподготовленного, поспешного и механического слияния всех действующих в современной России следственных аппаратов в один. В противном случае можно повторить печально известный опыт Казахстана, где идея единого следственного аппарата была стремительно воплощена в жизнь в 1995 г. Тогда, напомним, в этой стране одномоментно был образован Государственный следственный комитет (далее — ГСК) с функцией расследования всех категорий уголовных дел. По оценкам исследователей, одной из причин его создания как раз и явилась невозможность обеспечения процессуальной самостоятельности следователей и независимости следственного аппарата от влияния местных органов власти и управления. Однако, как справедливо заметил Н. Г. Соловьев, «при создании ГСК не проведен тщательный анализ складывающейся политической ситуации в связи с выделением следствия в обособленную структуру, не сделан прогноз дальнейшего ее развития. В результате ГСК, противопоставив себя другим правоохранительным ведомствам, остался без их поддержки и породил дополнительную межведомственную разобщенность. Опыт создания и недолгого функционирования в Казахстане самостоятельного следственного аппарата, упраздненного 5 ноября 1997 г., показал, что поспешность в создании ГСК привела к частичному разрушению существовавшей системы расследования преступлений и снижению уровня контроля государства над осуществлением единой уголовной политики»[1148].

Российский законодатель подошел к реформированию органов предварительного следствия более осторожно. В. Н. Плигин справедливо сказал по этому поводу: «Мы должны в первую очередь думать не об интересах самого Следственного комитета, а об интересах государства и общества. Речь идет о защите прав и интересов огромного количества людей»[1149]. Поэтому, как пояснил депутат, был предложен наименее болезненный шаг, который касался очень ограниченного состава следователей. Соединение Следственного комитета при прокуратуре и Следственного комитета при МВД — модернизация слишком серьезная. «[Теперь] нужно осторожно готовиться к последующим шагам и не создавать иллюзий, будто реформа наступит завтра. Но поскольку мы уже выбрали путь, — заключил В. Н. Плигин, — нужно двигаться в этом направлении»[1150]. Подобная позиция представляется нам наиболее взвешенной и верной.

Показательно и следующее замечание А. И. Бастрыкина: Следственный комитет РФ не станет единым следственным органом страны. Вернее, создавать такой орган нужно, но «делать это надо эволюционно, спокойно». А пока МВД и ФСБ сохранят собственные следственные структуры. «У нас нет задачи всевластия, маниакального стремления к всеобщему обобществлению», — подчеркнул А. И. Бастрыкин[1151].

Необходимо также четко представлять себе конечную цель проводимой реформы: следователь должен получить подлинную процессуальную самостоятельность, дабы не становиться заложником всевозможных «показателей» борьбы с преступностью, довлеющих над оперативными службами. Он отвечает только за качество и быстроту расследования, но отвечает лично и, что называется, «по всей строгости». Одновременно требуется мощный прокурорский надзор за соблюдением законности на предварительном следствии.

Сказанное подводит к еще одному важному вопросу: нужно ли будущий следственный орган, помимо функций по расследованию преступлений, наделить еще и полномочиями осуществлять оперативно-разыскную деятельность? Некоторые специалисты уже высказались за создание в Следственном комитете оперативного органа, подчиняющегося следствию. Мы, разумеется, не можем согласиться с подобным предложением. Ведь сейчас в МВД и ФСБ следователь организационно включен в структуру, начальником которой является не следователь, а по существу сыщик. Правильной же будет такая организация работы, при которой сыщик станет заниматься оперативно-разыскной деятельностью по поручению следователя. Оперативные аппараты, действующие по поручению следователя, должны остаться в составе других структур. Это обезопасит Россию от появления в XXI в. аналога печально знаменитого НКВД, где следователь и сыщик были слиты в одном лице. Единый следственный орган не станет подобным «монстром» именно потому, что там не будет оперативных служб.

Еще один существенный вопрос: какой орган в случае создания единого следственного комитета будет уполномочен расследовать уголовные дела о преступлениях, совершенных самими следователями этого органа? Выше мы уже приводили мнение П. В. Крашенинникова, с точки зрения которого такие уголовные дела должны будут расследовать сотрудники Генеральной прокуратуры РФ. Однако насколько такой подход оправдан — большой вопрос. Полагаем, что преступления следователей Следственного комитета РФ не менее эффективно могут расследовать сами следователи этого Комитета (что они и доказывают с момента своего появления) — аналогично тому, как преступления судей рассматривают судьи в суде, а обвинения по делам прокуроров поддерживают прокуроры. Тем более что будет сохранен и даже усилен прокурорский надзор, общественный, парламентский и судебный контроль.

Если говорить о конкретном круге процессуальных полномочий, которые надлежит закрепить за следователем, то здесь нужно исходить из содержания выполняемой следователем уголовно-процессуальной функции. Напомним, что по действующему закону (п. 47 ст. 5 УПК РФ) следователь отнесен к стороне обвинения. Однако, на наш взгляд, сводить направления деятельности следователя исключительно к функции обвинения неверно: такая конструкция расследования оправдывает и поощряет обвинительный уклон в деятельности следователя. Последний, по наблюдению С. А. Шейфера, не может не испытывать внутренней раздвоенности, сознавая себя, с одной стороны, субъектом уголовного преследования, обязанным собирать уличающие обвиняемого (подозреваемого) доказательства, а с другой — исследователем, вынужденным опровергать самого себя, устанавливая обстоятельства, несовместимые с обвинением[1152]. Не случайно многие отечественные ученые полагали, что следователь играет в уголовном процессе нашей страны особенную роль, осуществляя функцию расследования дела[1153].

С нашей точки зрения, рассматриваемый вопрос о функции следователя имеет не только ярко выраженный аксиологический подтекст, но и вполне конкретную практическую составляющую. Согласно ч. 2 ст. 15 УПК РФ, функции обвинения, защиты и разрешения уголовного дела отделены друг от друга и не могут быть возложены на один и тот же орган или одно и то же должностное лицо. Отсюда при буквальном толковании напрашивается вывод о том, что следователь свободен от сбора оправдательных и смягчающих ответственность обвиняемого доказательств; он также не может, не выйдя за рамки функции обвинения, прекратить уголовное дело в связи с деятельным раскаянием обвиняемого или его примирением с потерпевшим (ведь это, по сути, разрешение дела!). В результате Конституционный Суд РФ был вынужден указать на наличие у следователя обязанности использовать в процессе уголовного преследования весь комплекс предусмотренных законом мер по охране прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве, исходить в своей профессиональной деятельности из презумпции невиновности, обеспечивать подозреваемому и обвиняемому право на защиту, принимать решения в соответствии с требованиями законности, обоснованности и мотивированности, в силу которых обвинение может быть признано обоснованным только при условии, что все противостоящие ему обстоятельства дела объективно исследованы и опровергнуты стороной обвинения (Постановление Конституционного Суда РФ от 29 июня 2004 г. № 13-П «По делу о проверке конституционности отдельных положений ст. 7, 15, 107, 234 и 450 УПК РФ в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы»). Но одно дело — толкование нормы, и совсем другое — прямое указание закона. Рискнем предположить, что не все следователи знакомы с упомянутым решением Конституционного Суда РФ, но все они знают, что представляют сторону обвинения. Психологически это не может не способствовать формированию у следователей обвинительного уклона при производстве предварительного следствия[1154].

При осуществлении расследования следователь должен обладать самостоятельностью и лично отвечать за результат. Однако еще совсем недавно российский следователь был лишен даже полномочия самостоятельно возбудить уголовное дело — на это требовалось согласие прокурора[1155]. Считаем такой подход неверным; при действующей в России модели уголовного процесса следователь должен иметь возможность лично возбуждать уголовные дела, а прокурору целесообразно оставить полномочие отменять это решение при признании его незаконным.

Сегодня полезно задуматься над вопросом: каково вообще место следователя в уголовном процессе? К кому ближе следователь — к сыщику или к судье? Правильный ответ найти достаточно непросто. Представляется, что функция следователя — производство предварительного расследования в форме предварительного следствия — уникальна и сочетает в себе черты работы как сыщика, так и судьи. Есть, разумеется, и существенные отличия.

С одной стороны, следователь, в отличие от оперативного работника, выступает как публичный субъект уголовного процесса, уполномоченный государством осуществлять расследование преступлений; его деятельность носит гласный характер и направлена на всестороннее исследование обстоятельств дела. Он отвечает не за «раскрываемость» преступлений, а за качество предварительного следствия, за его объективность.

С другой стороны, судья, принимающий окончательное решение о виновности или невиновности привлеченного к уголовной ответственности лица, исследует событие в объеме представленных ему материалов уголовного дела; он не может увеличить объем обвинения или привлечь к уголовной ответственности новых лиц, не вправе заниматься восполнением недостаточности доказательственного материала. Следователь же, напротив, должен не просто разобраться в произошедшем событии, но и, собрав достаточные доказательства и установив признаки преступления, выяснить при каких обстоятельствах оно совершено и кто именно его совершил, после чего привлечь всех виновных к уголовной ответственности. Таким образом, труд по предварительному установлению всех обстоятельств дела, сбору доказательств и привлечению лица в качестве обвиняемого возложен именно на следователя.

Однако если жестко ставить вопрос о том, кто такой следователь — сыщик или судья, то и ответ тоже будет жестким: судья, только судья. У сыщика и судьи разная философия, разная психология, даже разные главные принципы. У судьи это — принцип презумпции невиновности; у сыщика — подозреваются все, т. е. принцип презумпции виновности. Но сыщик может только подслушивать, подсматривать, анализировать, у него в руках нет орудия процессуального принуждения, а у судьи есть, и очень значительное. Имеется орудие процессуального принуждения и у следователя, поэтому так важно создать надлежащие механизмы контроля над законностью его применения.

Еще один вопрос — роль и место прокурора в ходе досудебного производства по уголовному делу. Сейчас законодатель избрал такую модель, при которой основной функцией прокурора на досудебном этапе выступает осуществление надзора за соблюдением законности в ходе предварительного расследования. Необходимо, чтобы при этом прокурору была обеспечена реальная возможность выполнять указанную функцию и эффективно реагировать в случае выявления нарушений закона. Иными словами, от прокурора требуется усиление надзора за законностью, но не в ущерб процессуальной самостоятельности следователя.

Отметим, что имеющийся у прокурора объем полномочий едва ли долго сохранится в неизменном виде. Скорее, можно прогнозировать дальнейшие поиски оптимального соотношения полномочий прокурора, следователя, руководителя следственного органа.

В связи со сказанным самого пристального внимания заслуживает исследование, осуществленное А. В. Смирновым. Как справедливо заметил ученый, с конца 1920-х годов следователь, который до этого — согласно УПК РСФСР 1922-1923 гг. — исполнял судебную по своему характеру функцию, относящуюся к предварительному расследованию (судебный следователь в составе органов юстиции), оказался в полной организационной и дисциплинарной зависимости от прокурора, а позднее — и от органов дознания. Из представителя судебной власти, из «маленького судьи» следователь, по меткому сравнению А. В. Смирнова, превратился в «маленького прокурора». За это на IV и V Съездах деятелей советской юстиции (1922 и 1924 гг.) активно выступал прокурор уголовно-следственной коллегии Верховного Суда СССР А. Я. Вышинский, предложивший отказаться от «старой» точки зрения на предварительное следствие как на судебную деятельность и рассматривать его как деятельность, однопорядковую с дознанием. Однако нашлись правоведы, возражавшие против воплощения этой идеи. Так, Н. Н. Полянский констатировал, что в результате подобных изменений в советском уголовном процессе прекратило свое существование предварительное следствие в традиционном его понимании. Для завершения научной дискуссии потребовался беспрецедентный акт силового давления — постановление объединенного заседания коллегий наркоматов Рабоче-крестьянской инспекции СССР и РСФСР от 10 сентября 1927 г. о полной передаче народных следователей в подчинение прокуратуры для превращения их в «местных агентов прокурорского надзора». Постановлениями ВЦИК и СНК РСФСР от 3 сентября 1928 г., ЦИК и СНК СССР от 30 января 1929 г. следственный аппарат был передан в прокуратуру. «Результатом этих трагических событий, — констатировал А. В. Смирнов, — стала “гибель” в советском уголовном процессе предварительного следствия, которое фактически превратилось в прокурорское дознание, наполненное, однако, судебными полномочиями. С точки зрения распределения процессуальных функций предварительное расследование окончательно утратило признаки состязательности»[1156].

Оценивая начатое в 2007 г. реформирование российских следственных органов, А. В. Смирнов обоснованно замечает, что теперь прокурор лишен процессуальных полномочий по руководству предварительным следствием. Таким образом, по мнению ученого, прокурор получает возможность для беспристрастного надзора на всем протяжении предварительного следствия, вплоть до его окончания. В результате указанных изменений строй российского предварительного расследования существенно изменился. Теперь «до момента утверждения обвинительного заключения прокурор еще не является уголовным преследователем и потому, принимая меры по устранению допущенных следователями нарушений, до некоторой степени может исполнять роль арбитра между сторонами обвинения и защиты»[1157]. Однако произведенное разделение функций имеет, с точки зрения А. В. Смирнова, половинчатый и не вполне последовательный характер, поскольку прокуратуре, которая исторически сложилась именно как главный субъект уголовного преследования, всегда будут значительно ближе интересы органов предварительного следствия, стороны обвинения, чем нехарактерная и непривычная роль беспристрастного арбитра в споре сторон. Поэтому создание Следственного комитета вряд ли сможет дать толчок активизации состязательного процесса в самом суде. Ключ к решению проблемы лежит, по предположению ученого, «не в укрупнении следственного ведомства, а в преодолении инквизиционного характера его деятельности, что связано в первую очередь с нахождением его в системе органов уголовного преследования под эгидой исполнительной власти»[1158].

Придя к такому выводу, А. В. Смирнов высказывает следующее небезынтересное предположение: вопрос о разделении процессуальных функций на досудебных стадиях уголовного процесса можно будет удовлетворительно решить лишь тогда, когда между уголовным преследователем и стороной защиты на предварительном следствии будет поставлен подлинно независимый орган юстиции — по сути, следственный судья. «В этом смысле, — полагает А. В. Смирнов, — прокурору и следователю в перспективе стоило бы поменяться местами: прокурору — вернуться к естественной для него роли руководителя уголовного преследования по всем уголовным делам, имея в своем полном процессуальном подчинении органы дознания, осуществляющие поиск и собирание доказательственной информации. Есть ли смысл в учреждении самостоятельного следственного комитета, если прокурор в судебных стадиях фактически отвечает за результаты его деятельности? Но в таком случае было бы логично предположить, что прокурор и должен руководить, если не следственным комитетом, то хотя бы уголовным преследованием. Судебный же следователь (или следственный судья) может производить — в основном по требованию сторон — следственные действия по легализации в качестве судебных доказательств материалов, представленных сторонами, а также судебный контроль над мерами процессуального принуждения и соблюдением органами уголовного преследования конституционных прав и свобод граждан. Именно по такой либо близкой к ней модели организовано предварительное расследование в устоявшихся процессуальных системах Испании, Германии, Англии, США и некоторых др.»[1159].

Прогнозируя последствия предложенных им изменений, А. В. Смирнов отмечает: «Создание единого следственного ведомства могло бы сослужить добрую службу российскому правосудию при условии, что на его следователей будут распространены все гарантии судейской независимости, а сама выполняемая ими функция в уголовном процессе станет судебной. Такое решение проблемы могло бы привести к политическому и правовому консенсусу, удовлетворив амбиции всех заинтересованных сторон. Так, Генеральная прокуратура вернула бы себе контроль над расследованием уголовных дел, причем не только преступлений небольшой или средней тяжести <…> но и тяжких и особо тяжких преступлений. Следственный комитет аккумулировал бы в своем составе все предварительное следствие и пользовался бы полной самостоятельностью в системе разделения властей. Вместе с тем, получив все, чего добивались, эти политические игроки оказались бы “встроены” в систему сдержек и противовесов на основе достижения конституционного баланса сил, а российский уголовный процесс стал бы наконец полностью отвечать требованиям Конституции РФ — в частности о том, что всякое судопроизводство осуществляется на основе состязательности и равноправия сторон (ч. 3 ст. 123)»[1160].

Заметим, что далеко не все авторы приветствуют перспективу появления в России следователя, состоящего при судебном ведомстве. Так, Н. Н. Ковтун приводит следующий аргумент против создания единого следственного аппарата именно в составе судебного ведомства: предварительное следствие Франции подвергалось постоянной критике как раз за растянутость досудебного производства и длительность сроков содержания под стражей, за неспособность в полной мере гарантировать презумпцию невиновности обвиняемого и его право на защиту путем дачи показаний и вызова собственных свидетелей. В том же ряду, полагает Н. Н. Ковтун, стоит критика за недостаточное ограждение прав личности при собирании и изъятии доказательств, прослушивании телефонных переговоров, за чрезмерную закрытость предварительного расследования (деятельности следственного судьи), допущение случаев жестокого обращения с обвиняемым и нарушения права на беспристрастный суд[1161].

«Каждый из этих доводов, — замечает ученый, — практически безоговорочно можно отнести и к современному уголовному судопроизводству России, которое нам преимущественно предлагают реформировать в указанном направлении»[1162]. В связи со сказанным, по мнению Н. Н. Ковтуна, независимый федеральный орган расследований «более уместен и в контексте эффективного решения поставленных перед ним задач, и в системе сдержек и противовесов власти судебной, обвинительной, следственной»[1163].

Кроме того, Н. Н. Ковтун обращает внимание на несовпадение терминов «судебный следователь» и «следственный судья», поскольку это «разные по сути и по выполняемым функциям субъекты»[1164]. Как полагает ученый, эклектическое соединение в статусе одного и того же публичного субъекта одновременно полномочий и следователя, и органа судебной власти, осуществляющего независимый судебный контроль за законностью и обоснованностью основных актов предварительного расследования, не принесет пользы ни «реформированному» подобным образом следствию, ни «независимому» и эффективному судебному контролю. По мнению автора, «надо раз и навсегда оставить затеи, связанные с соединением в едином публичном органе функций предварительного расследования и одновременно независимого и эффективного контроля за ним (со стороны того же субъекта)»[1165].

Можем констатировать, что, несмотря на активное обсуждение таких преобразований, причем не только в уголовно-процессуальной науке, но и во властных коридорах[1166], российское предварительное следствие пока что избежало глобальной перестройки, которая выразилась бы во внедрении принципиально иной модели построения и функционирования всех имеющихся следственных аппаратов — возрождении в России «судебного следователя», находящегося в составе судебного ведомства и наделенного такими полномочиями, как избрание и применение отдельных мер принуждения, привлечение в качестве обвиняемого, приостановление и прекращение производства по делу, депонирование показаний участников процесса, а также производство по требованию сторон иных следственных действий для придания собираемым материалам статуса судебных доказательств и т. д. Затевая столь серьезную перестройку, нужно еще раз тщательно продумать концепцию, взвесить все за и против, просчитать затраты и риски и только затем принимать окончательное решение. Едва ли это перспектива ближайшего будущего.

Между тем очевидно, что реформа организации предварительного следствия и прокурорского надзора за ним, пусть и не такая масштабная, будет продолжена. Очень важно, чтобы реформирование проходило в соответствии с единой научно обоснованной концепцией и привело к действительному повышению независимости, авторитета и роли органов предварительного расследования и прокуратуры. Это, в свою очередь, является необходимым условием обеспечения надлежащего уровня правовой защищенности прав простых граждан, дополнительной гарантией строгого соблюдения законности в деятельности правоохранительных органов по расследованию преступлений.

В числе необходимых шагов, ранее уже предлагавшихся нами[1167], — дальнейшее совершенствование установленных законом правил подследственности (ст. 151 УПК РФ), с тем, например, чтобы следователи органов федеральной службы безопасности получили право на альтернативной основе производить предварительное следствие по уголовным делам о преступлениях, предусмотренных ст. 290–291^1 УК РФ, а кроме того, могли расследовать уголовные дела коррупционной направленности в отношении «спецсубъектов», в том числе перечисленных в ч. 1 ст. 447 УПК РФ. Уверены, что такое расширение компетенции следователей ФСБ России путем внесения изменений в ст. 151 УПК РФ могло бы способствовать серьезным успехам в борьбе с коррупцией.

Другой немаловажный вопрос — более активное внедрение на стадию предварительного расследования современных научно-технических достижений. Речь, в частности, идет о видеоконференц-связи, активно применяемой на судебных стадиях (ч. 4 ст. 240, ст. 278^1, ч. 2 ст. 389^12, ч. 2 ст. 401^13 УПК РФ), однако незаслуженно забытой законодателем по отношению к производству предварительного расследования. Между тем, по оценкам ученых, следователи и дознаватели не менее остро нуждаются в возможности дистанционного получения показаний[1168].

В заключение обратим внимание на следующее: в последнее время мы много говорим о реформе предварительного следствия, ограничиваем права прокурора по надзору за законностью, предлагаем некий «процессуальный контроль» некоего «руководителя». Что-то мы делаем правильно, в чем-то ошибаемся. Но главное — это не реформы, не следственный комитет и не органы прокуратуры. Главное — это законность, неуклонное ее соблюдение, ответственность за ее нарушение, причем в первую очередь со стороны следователей, прокуроров и судей. В этих условиях особенно возрастает роль прокурорского надзора за состоянием законности в стране вообще и за предварительным следствием в частности. Соблюдение законности — одно из главнейших требований Конституции РФ по обеспечению прав и свобод человека и гражданина. Забыв о законности, мы превратим реформы в хаос.

§ 3. Проблемы осуществления защиты по уголовным делам

Осуществление защиты по уголовным делам — тема особая, деликатная и очень важная. Ведь речь идет не просто о юридической деятельности, но о нравственном и гуманном служении. Роль защитника почтенна, ибо, как заметил А. Ф. Кони, нет такого падшего и преступного человека, в котором безвозвратно был бы затемнен человеческий образ и по отношению к которому не было бы места слову снисхождения[1169]. Само слово «адвокат» произошло от лат. advocare, advocarus — «призывать на помощь», «призванный», что очень точно передает сущность деятельности адвоката: он призван помогать тому, кто к нему обратился, или обязан это делать в силу требований закона. Адвокаты образуют адвокатуру, которая в буквальном смысле слова представляет собой правозаступничество, т. е. юридическую помощь, оказываемую нуждающимся в ней лицам специалистами-правоведами[1170]. Между тем отечественная адвокатура переживает не лучшие времена, а общий уровень защиты по уголовным делам в современной России недопустимо низок.

Полагаем, что сегодняшние проблемы осуществления защиты по уголовным делам можно условно разделить на две группы. Первая группа проблем связана с недостаточным пониманием властью и обществом всей важности той роли, которую призвана играть адвокатура в демократическом правовом государстве. Во вторую группу входят проблемы, обусловленные некачественным осуществлением отдельными адвокатами возложенных на них функций, их безнравственным, а порой и преступным поведением. Последовательно остановимся на проблемах каждой из этих групп.

В России на конституционном уровне закреплено право каждого на получение квалифицированной юридической помощи, а в случаях, предусмотренных законом, такая помощь оказывается бесплатно (ч. 1 ст. 48 Конституции РФ). Гарантией получения квалифицированной юридической помощи каждым, кто в ней нуждается, является разветвленная сеть ассоциаций юристов-адвокатов, которые, в частности, осуществляют защиту и представительство по уголовным делам, дают советы, составляют юридические документы и выполняют другие функции правового характера. Квалифицированная правовая помощь обеспечивается высшим юридическим образованием, достаточным опытом и специализацией адвокатов. Отделение адвокатуры от государства, придание ей статуса добровольной ассоциации юристов, не преследующих коммерческих целей, децентрализованное ее построение гарантируют независимость адвокатуры, ее способность противостоять необъективному ведению предварительного расследования и судебного разбирательства. Адвокат не вправе разгласить доверенные ему клиентом сведения, не может быть допрошен о содержании этих сведений, он не может расходиться в позиции с обвиняемым, отрицающим свою вину. Это необходимые условия безбоязненного обращения граждан в адвокатуру[1171].

Современное российское общество уже невозможно представить без адвокатуры, этот институт постепенно стал, по верному наблюдению В. А. Томсинова, необходимым атрибутом повседневной общественной жизни. Между тем в России адвокатура — сравнительно молодой институт, возникший в XIX столетии в период царствования Александра II в ходе масштабной судебной реформы. Учреждение адвокатуры в России, замечает В. А. Томсинов, «представляло собой не просто создание нового юридического органа, но целый переворот в политическом и правовом сознании правящей элиты, вполне сравнимый с отменой крепостного права. Не случайно, что эти два события произошли почти одновременно, с разницей в три-четыре года»[1172].

Дело в том, поясняет ученый, что в правящих кругах Российской империи и в значительной мере в российском обществе всегда существовало стойкое предубеждение против адвокатуры и адвокатов. Отрицательное отношение власти к институту адвокатуры проистекало не из пренебрежительного отношения к законам и законности, — факты показывают, что все было как раз наоборот: именно забота о состоянии законности и порождала негативное отношение к адвокатам. Поясняя этот тезис, В. А. Томсинов напоминает, что в России, в отличие от Западной Европы, законность всегда связывали с широким распространением знаний о законах среди населения. Здесь всегда отрицательно относились к монополизации юридических знаний какой-либо узкой группой лиц. Между тем в странах Западной Европы правящая элита сознательно стремилась к монополизации юриспруденции, чему в огромной мере способствовало то обстоятельство, что в качестве языка юриспруденции в западноевропейском обществе использовалась латынь, которой не знали широкие массы населения, а понимали только специалисты. В России же язык права, по существу, совпадал с обыденным, народным языком. Поэтому в правящих кругах возникал резонный вопрос: если законы русские писаны таким языком, что понятны всем, зачем тогда в России нужен адвокат? Что такое адвокат, как не посредник между, с одной стороны, судьей, а с другой — обвиняемым и потерпевшим или истцом и ответчиком? Вот отсюда, утверждает ученый, и проистекало во многом отрицательное отношение российских самодержцев к адвокатуре. Согласно господствовавшему в русской правящей элите мнению, адвокаты были сродни посредникам в торговле, которые используют посредничество лишь для своей собственной выгоды, не заботясь об интересах общества. «Адвокаты, соображаясь с тем, когда и как им заплатили, поддерживают то правду, то ложь, то справедливое, то несправедливое», — писала Екатерина II, оправдывая свою неприязнь к адвокатам[1173]. Должно было пройти время, чтобы постепенно, в долгих и острых спорах, утвердилось новое понимание сущности, смысла и задач адвокатуры[1174].

Не только российскому народу, но и народам других стран знакома эпоха отрицательного отношения к адвокатуре, которое коренилось, по мнению И. Я. Фойницкого, частью в несовершенствах самой адвокатуры, частью в непривычке общества к судебным формам. Так, Фридрих Великий называл адвокатов «пиявками и опасными пресмыкающимися» и в 1780 г. предписал совершенное уничтожение адвокатуры, которая в Германии была восстановлена только в 1878 г. А Наполеон I писал Камбасересу: «Я желаю, чтобы можно было отрезать язык адвокату, который пользуется им против правительства»[1175]. Заглядывая в будущее, заметим, что в этом же ряду находится и знаменитое высказывание В. И. Ленина: «Адвоката надо брать ежовыми рукавицами, ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает»[1176].

Однако постепенно подобное отрицательное отношение сменяется, по свидетельству И. Я. Фойницкого, «сознанием общественного назначения огромной важности, на адвокатуре лежащей, и убеждением в ее необходимости. Юридическое образование разлито не во всей массе народной. Стороны, предоставленные сами себе, часто не понимают даже своего положения в процессе. Сама близость их к делу затрудняет хладнокровную защиту ими своих интересов. <…> Стеснение адвокатской деятельности уменьшает вероятность правильного судебного решения, а отсутствие ее порождает величайшее неравенство перед судом сторон, из которых одна опытна в судебном производстве, а другая такой опытности не имеет»[1177]. В этом же ключе высказался М. В. Духовский: адвокатура нужна в интересах всего общества и государства, «заинтересованных, чтобы процесс осуществлялся правильно, чтобы он открывал по возможности истину в данном деле, чтобы никто безвинно не подвергался наказанию»[1178]. В. К. Случевский в свою очередь подчеркнул: «Без участия в деле защиты, дело исследования рискует получить неполное и одностороннее значение, а поэтому допущение ее необходимо не только в интересах подсудимого, но и в интересах правосудия вообще, в интересах публичных. Отсюда обнаруживается, что необходимость существования органа защиты по уголовным делам основывается не только на интересах целесообразности, но и на интересах правовых»[1179].

Понимание высокой роли адвокатуры продемонстрировали разработчики Концепции судебной реформы в Российской Федерации 1991 г., подчеркнув, что квалифицированная правовая помощь населению немыслима без расширения организационных и правовых возможностей адвокатуры. Они отстаивали необходимость реформы, которая позволила бы вывести адвокатуру из-под контроля Министерства юстиции, резко увеличить численность ее представителей, обеспечить независимость и высокий престиж судебной защиты, расширить юридическую помощь, в том числе участие защитников в уголовном судопроизводстве с момента объявления подозреваемому постановления об аресте или протокола задержания. В Концепции справедливо отмечено, что уровень развития адвокатуры — это индикатор состояния демократии в обществе, один из признаков реальной защищенности прав человека[1180].

Федеральный закон от 31 мая 2002 г. № 63-ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» (далее — Закон об адвокатуре) регламентирует права и обязанности адвоката, вопросы приобретения, приостановления и прекращения его статуса, а также организации адвокатуры и адвокатской деятельности. Сама адвокатская деятельность определена в законе как квалифицированная юридическая помощь, оказываемая на профессиональной основе лицами, получившими статус адвоката, физическим и юридическим лицам (доверителям) в целях защиты их прав, свобод и интересов, а также обеспечения доступа к правосудию. Далее, под адвокатурой понимается профессиональное сообщество адвокатов, которое как институт гражданского общества не входит в систему органов государственной власти и органов местного самоуправления. Адвокатура действует на основе принципов законности, независимости, самоуправления, корпоративности, а также принципа равноправия адвокатов. В целях обеспечения доступности для населения юридической помощи и содействия адвокатской деятельности органы государственной власти обеспечивают гарантии независимости адвокатуры, осуществляют финансирование деятельности адвокатов, оказывающих юридическую помощь бесплатно в случаях, предусмотренных российским законодательством, а также при необходимости выделяют адвокатским образованиям служебные помещения и средства связи (ст. 1, 3 Закона об адвокатуре).

Принятие Закона об адвокатуре было встречено положительными откликами ученых, отметивших его объединяющую роль для всего адвокатского сообщества. По мнению исследователей, адвокатская корпорация стала более сплоченным сообществом, объединенным не только профессиональными рамками, но и общими целями и нравственными устоями. Закон значительно расширил возможности адвоката, позволив сделать серьезный шаг в направлении практической реализации конституционных принципов. Законодатель учел, что осуществление адвокатом представительства, тесный, доверительный характер отношений между ним и теми, кто нуждается в его помощи, подразумевают существование адвокатуры именно в качестве самоуправляемой независимой организации. Адвокат, напоминает М. А. Авдеева, оказывает особую услугу в силу того, что он является специальным субъектом, на которого законом возложена конституционная обязанность оказывать квалифицированную юридическую помощь, в том числе бесплатно, в установленных законном случаях, в результате чего оказание этой помощи становится уже не правом, а обязанностью адвоката. Адвокатура представляет собой тот механизм, без которого невозможно нормальное обеспечение защиты прав и законных интересов физических и юридических лиц[1181].

В России же, как замечает В. Н. Белик, при наличии традиционного правового нигилизма отношение к адвокатуре и адвокату было и подчас остается в определенной степени негативным, в том числе со стороны работников правоохранительных органов. Адвокат часто воспринимается как лицо, защищающее преступника. Между тем, подчеркивает ученый, главное предназначение адвокатуры состоит в оказании квалифицированной юридической помощи физическим и юридическим лицам в целях защиты их прав, свобод и интересов, а также обеспечения доступа к правосудию. Адвокатура, как правило, не служит защите интересов государства, а представляет и защищает негосударственный, частный интерес. Делая такой вывод, В. Н. Белик приводит слова Г. М. Резника: «Если прокуратура — адвокат государства, то адвокатура — защитник гражданского общества»[1182]. Вместе с тем, полагает исследователь, решение независимой от государства адвокатурой указанных задач, связанных с оказанием квалифицированной юридической помощи, соответствует не только частным интересам, но и публичным интересам государства и всего общества. Адвокат защищает закон от произвола, и потому его деятельность отвечает как интересам конкретного гражданина или организации, так и публично-правовым интересам государства и общества[1183].

Как отмечал Е. В. Васьковский, «для общества важно, чтобы каждый его член энергично защищал свои права <…> но тем более заинтересовано оно в том, чтобы правовая сторона одержала верх в процессе. <…> Поэтому если правый тяжущийся проигрывает дело только потому, что его противник опытнее, способнее, богаче или влиятельнее, то вместе с побежденной стороной поражается все общество. Всеми членами его овладевает опасение, что и они могут попасть в такое же положение, и что правам их грозит необеспеченность и незащищенность в случае нарушения»[1184]. Развивая эту мысль, В. Н. Белик констатирует, что такое опасение у гражданина возникает особенно остро при попрании прав и законных интересов подозреваемого и обвиняемого в уголовном судопроизводстве. Существование защиты является гарантией надлежащего выполнения задач уголовного судопроизводства. Выполняя свою функцию, адвокат как профессиональный защитник действует не только в интересах подозреваемого, обвиняемого и подсудимого, но и во благо общества, заинтересованного в том, чтобы ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности[1185].

Нельзя забывать и о том, что одной из важнейших конституционных гарантий справедливого правосудия, надлежащей защиты прав и свобод человека и гражданина в уголовном процессе выступает построение судопроизводства на основе состязательности и равноправия сторон. Этот принцип, закрепленный в ч. 3 ст. 123 Конституции РФ, «в уголовном судопроизводстве по-настоящему проявляется только тогда, когда в нем участвуют квалифицированные процессуальные противники: прокурор в роли государственного обвинителя от имени государства, осуществляющего уголовное преследование, и адвокат — в роли защитника, от имени общества»[1186].

Из общего пренебрежительного отношения определенной части работников правоохранительных органов к институту адвокатуры проистекают многочисленные конкретные случаи нарушения прав граждан на своевременное получение квалифицированной юридической помощи и на защиту от уголовного преследования. Так, проведенный М. А. Авдеевой анализ показал, что наиболее распространены следующие нарушения: посягательство на адвокатскую тайну; непредоставление помещения для свиданий с подзащитными; постоянные попытки со стороны государственных органов посягнуть на статус адвоката под видом совершенствования законодательства; попытки допросить адвоката в качестве свидетеля об обстоятельствах дела, ставших ему известными в связи с исполнением профессионального долга; незаконное, в том числе уголовное, преследование адвоката по надуманным основаниям; незаконные обыски и др. Статистика нарушений прав адвокатов в масштабах всей страны ведется только с момента создания Федеральной палаты адвокатов РФ. Именно Федеральная палата адвокатов, обобщая факты, в том числе собранные региональными палатами, в каждом конкретном случае направляет соответствующие представления в Генпрокуратуру РФ[1187].

Кроме того, исследование М. А. Авдеевой выявило немало трудностей, возникающих у адвокатов из-за недостатков законодательного регулирования некоторых вопросов, попыток вольного толкования норм либо их неисполнения, а также желания государства расширить сферы своего контроля. Автором отмечены постоянные попытки внести законопроекты по изменению и дополнению Закона об адвокатуре, многие из которых направлены на усиление контроля над адвокатурой со стороны государства, что демонстрирует непонимание места и роли адвокатуры в современном обществе. Существуют и спорные, дискуссионные моменты, связанные со статусом адвоката: так, законодатель закрепил гарантии адвокатской деятельности, но не предусмотрел ответственность за их нарушение[1188], разрешил адвокату проводить адвокатское расследование, однако не урегулировал порядок и механизм его проведения, а также процессуального оформления этих действий и т. п.[1189]

Серьезной проблемой для адвокатуры, которую, к счастью, уже удалось разрешить, стало, как ни странно, принятие Федерального закона от 21 июля 2005 г. № 94-ФЗ «О размещении заказов на поставки товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных и муниципальных нужд» (уже отмененного). Дело в том, что на основании названного закона подозреваемому, обвиняемому назначался адвокат, выигравший конкурс на оказание юридических услуг. Применение такого порядка назначения адвоката на практике привело к нарушению конституционных прав подозреваемых и обвиняемых на защиту. В итоге Федеральной палате адвокатов удалось добиться отмены данного порядка оказания адвокатами юридической помощи по назначению органов дознания, органов предварительного следствия, прокурора или суда. Это в очередной раз продемонстрировало поспешность законодателя в принятии некоторых важных решений.

Резюмируя сказанное, согласимся с М. А. Авдеевой в том, что в современной России существует острая необходимость укреплять позиции адвокатского сообщества, усиливать его роль в обществе, выстраивать систему эффективного взаимодействия с правоохранительными органами, отстаивать демократические и правовые достижения российского общества. Адвокатура должна добиваться того, чтобы ее взаимоотношения с государством основывались не на подчинении, а на взаимном уважении. Во многих странах профессия адвоката весьма уважаема, а адвокатура — престижный институт, пользующийся огромным доверием и влиянием. В России же, к сожалению, пока нет такого отношения к адвокатуре, так же как и всеобщего уважения к закону и правам человека. Это во многом определяется тем, что наше государство еще не полностью переломило сформировавшийся в прежние годы обвинительный уклон в деятельности многих государственных органов и пренебрежение к правам человека[1190].

Второй блок проблем, связанных с осуществлением защиты по уголовным делам, включает в себя, как уже было сказано, участившиеся случаи недобросовестного и некачественного выполнения самими адвокатами своей защитительной функции, безнравственного, а порой и преступного поведения в процессе. Полагаем, что только незамедлительное и глубокое самоочищение может спасти адвокатуру от разрушения и вернуть ей былое величие.

Стремление адвокатуры к нравственному самоочищению, по справедливому мнению А. Д. Бойкова, прослеживается на протяжении всей ее истории и выражается чаще всего в попытках создания этических кодексов профессии, укрепления ее нравственных начал, в том числе с помощью процедуры торжественной присяги. Дореволюционный российский адвокат, вступая в сословие, клялся «не писать и не говорить на суде ничего, что могло бы клониться к ослаблению <…> доброй нравственности, но честно и добросовестно исполнять обязанности принимаемого на себя звания»[1191]. Однако практическая деятельность адвокатуры далеко не всегда укладывается в эти заповеди. Сегодня, по признанию ученых, нравственный уровень адвокатов падает с катастрофической быстротой, и многие из них смотрят на защиту как на игру, забывая, что ставка в такой «игре» весьма велика — судьба человека, и что «играть» можно только по закону[1192].

Показательна оценка, которую В. Н. Плигин дал состоянию дел в адвокатуре, — это всего лишь тройка по пятибалльной шкале. Мотивируя такую позицию, депутат с сожалением заметил, что теперь в адвокатуре редко встречаются глубокие специалисты. «Я считаю, — заявил В. Н. Плигин, — что адвокат, который является специалистом в области уголовного права, должен быть исключительно предметен. Он должен уметь самым внимательным образом, если угодно, до буквы в имени понятого читать протокол. Я также разделяю обеспокоенность многих адвокатов тем, что адвокатура не занимается самоочищением. Там появилось довольно большое количество случайных людей, которые не являются профессионалами»[1193].

Еще А. Ф. Кони с осуждением отметил появление в обществе взгляда на защитника как на производителя труда, составляющего известную ценность, оплачиваемую эквивалентом в зависимости от тяжести работы и способности работника. «Нельзя было без справедливой тревоги видеть, — вспоминал А. Ф. Кони, — как в отдельных случаях защита преступника обращалась в оправдание преступления, причем, искусно извращая нравственную перспективу дела, заставляла потерпевшего и виновного меняться ролями — или как широко оплаченная ораторская помощь отдавалась в пользование притеснителю слабых, развратителю невинных, расхитителю чужих трудовых сбережений или бессовестному обкрадыванию народа. <…> В этих случаях невольно приходилось вспомнить негодующие слова пророка Исаии: “Горе глаголющим лукавое быти доброе и доброе — лукавое, полагающим тьму свету и свет тьме”. Были основания для такой тревоги и в тех случаях, когда действительные интересы обвиняемого и ограждение присяжных заседателей от могущих отразиться на достоинстве их приговора увлечений приносились в жертву эгоистическому желанию возбудить шумное внимание к своему имени или делалась попытка человека, а иногда и целое учреждение обратить в средство для личных и в конце концов корыстных целей. Нередко во всех этих случаях щедро оплаченный язык ораторов оправдывал себя словами короля Лира: “Нет в мире виноватых”. Но люди, прячущиеся за этот афоризм, вероятно, забывали, что ему предшествуют следующие слова: “Под шубой парчовою нет порока! Закуй злодея в золото — стальное копье закона сломится безвредно; одень его в лохмотья — и погибнет он от пустой соломинки пигмея!”»[1194]. В современном российском обществе такой взгляд на защитника не только не изжит, но и серьезно укоренился; произошло это как раз под впечатлением от стараний отдельных «защитников», действующих исключительно в собственных низменных интересах.

Исследование монографического уровня, целиком посвященное незаконной деятельности адвокатов в уголовном судопроизводстве, осуществил Ю. П. Гармаев. Он констатирует, что с учетом предоставленных прав и полномочий профессиональная защита по уголовному делу уже далеко не бесправна. Ушли в прошлое те времена, когда адвокаты были полностью зависимы от власти, беззащитны перед ее произволом и не имели эффективных механизмов для реализации целей своей деятельности. Ныне, отмечает автор, «адвокат-защитник — это достойный, уважаемый и сильный противник, с позицией которого стороне обвинения необходимо считаться»[1195]. Вместе с тем законодательство повысило и требования к профессиональным, нравственным качествам адвоката.

Признавая существование различных объективных трудностей, сопряженных с осуществлением адвокатами их функций, Ю. П. Гармаев отметил и весьма опасные, нездоровые тенденции в самом адвокатском сообществе. Беды адвокатуры, говоря словами Г. М. Резника, не только вовне, но и внутри нее. Непрофессионализм, некорректность, коррумпированные связи с представителями органов правосудия и предварительного расследования — вот лишь некоторые из широко распространенных в адвокатской среде нарушений, которые с тревогой отмечают сами представители корпорации. Конечно, подавляющее большинство адвокатов — честные и порядочные специалисты, отдающие все свои силы высоким целям правозащитной деятельности и не допускающие в своей работе каких-либо правонарушений. Однако, как и в любой профессиональной среде, в адвокатуре появляются случайные люди, которые ради сиюминутных интересов, легкой наживы готовы на любое нарушение закона и этических норм. Поставить им заслон — жизненно важная задача не столько даже для их процессуальных противников, сколько для самой адвокатуры и для всего общества, для каждого, кто обращается к адвокату в надежде на правовую защиту, квалифицированную и честную юридическую помощь[1196].

Между тем, по данным Ю. П. Гармаева, факты противоправной деятельности со стороны профессиональных защитников, несмотря на их распространенность и высокую общественную опасность, выявляются лишь эпизодически. Не всегда органы адвокатских палат принципиально реагируют на нарушения, о которых им становится известно. Отчасти поэтому в определенных, прежде всего в криминальных, кругах способность адвоката нарушать закон в интересах доверителя считается чуть ли не важнейшим критерием профессионализма, похвальной «ловкостью и изворотливостью». Нечистоплотные адвокаты порой имеют самую широкую клиентуру, их работа хорошо оплачивается. В результате добропорядочные и высококвалифицированные адвокаты, глядя на сомнительные успехи бесчестных и некомпетентных коллег, находят повод разувериться в необходимости строго соблюдать закон, совершенствовать профессиональное мастерство[1197].

Особенно удручает, что подчас нечистоплотный защитник работает рука об руку с таким же безнравственным, беспринципным следователем, совместно с ним совершая преступления (по оценкам исследователей, одной из самых важных детерминант незаконной деятельности профессиональных защитников выступают противоправные и аморальные действия недобросовестных работников правоохранительных органов). Один из характерных примеров содержит обвинительный приговор, вынесенный в Республике Адыгея по уголовному делу в отношении бывшего председателя коллегии адвокатов Е. Этим приговором адвокат Е. признан виновным в совершении пособничества в получении взятки. Из материалов дела следует, что в мае 2009 г. в городе Майкопе один из следователей следственного управления МВД по Республике Адыгея предложил адвокату Е., защищавшему интересы руководителя коммерческой организации, за 225 тыс. руб. освобождение от уголовной ответственности и невозбуждение в отношении него уголовного дела. Действуя по поручению следователя, Е. сообщил потерпевшему требование следователя о передаче 300 тыс. руб., рассчитывая 75 тыс. руб. присвоить себе, а 225 тыс. рублей передать в качестве взятки следователю. Во время передачи потерпевшим требуемой от него денежной суммы Е. был задержан. В результате следователь был приговорен к 7,5 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима, а адвокату Е. назначено наказание в виде 4 лет лишения свободы условно с лишением права заниматься адвокатской деятельностью сроком на 2 года и штрафом в размере 50 тыс. руб.[1198]

К близкой форме недопустимого осуществления адвокатом своих функций относятся случаи его сугубо формального участия в процессе, когда адвокат получает работу в основном «по рекомендации» самого следователя (а точнее, благодаря навязыванию этого адвоката подозреваемому или обвиняемому). Нашелся и подходящий термин, недвусмысленно характеризующий подобных «защитников», — «карманный адвокат». Речь, по существу, идет о крайне негативном, незаконном и аморальном сращивании сторон защиты и обвинения, превращающем защиту по уголовному делу в профанацию. Как точно отмечает Ю. Ю. Чурилов, в упомянутых случаях адвокат осуществляет мнимую защиту и, будучи лишен процессуальной самостоятельности, обслуживает сторону обвинения. Участвуя за один день в нескольких следственных действиях, «карманные адвокаты» оказывают юридическую помощь в таком значительном объеме, в котором вообще немыслимо оказывать ее квалифицированно. Названные адвокаты подписывают протоколы следственных действий, в производстве которых они не участвовали, вопреки позиции доверителя склоняют его к признанию вины, не составляют жалоб при нарушениях прав подзащитных, участвуют в следственных действиях в отсутствие адвоката по соглашению. Таким образом, деятельность «карманных адвокатов» во многих случаях напрямую способствует незаконному обвинению и осуждению граждан[1199].

Вопиющие случаи, наглядно демонстрирующие глубину затронутой проблемы, привел вице-президент Адвокатской палаты Санкт-Петербурга А. С. Савич. Так, по его данным, работу одного из РУВД «обеспечивал» адвокатской помощью бывший прокурор этого района. Некоторые адвокатские образования «монополизировали» тот или иной орган и не допускали туда «посторонних» адвокатов. В одном из следственных подразделений постоянно «дежурил» некий адвокат — бывший следователь, у которого прямо в коридоре подразделения был оборудован свой стол. Все это, констатировал А. С. Савич, привело к образованию достаточно широкой прослойки «карманных адвокатов», которые в известной степени срослись со следственным аппаратом, с отдельными представителями судебной системы, что стало источником не только правового нигилизма, но и коррупции[1200].

Стремясь поставить прочный барьер на пути «карманных адвокатов» в уголовный процесс, Совет Адвокатской палаты Санкт-Петербурга в 2006 г. принял решение «О порядке участия адвокатов Санкт-Петербурга в качестве защитников в уголовном судопроизводстве по назначению органов дознания, предварительного следствия и суда»[1201]. Согласно п. 1 данного решения, работа адвокатов Санкт-Петербурга в порядке ст. 50–51 УПК РФ осуществляется по территориальному принципу, что не позволяет адвокату принимать участие в делах по назначению за пределами административного района Санкт-Петербурга, в котором расположено адвокатское образование, где состоит данный адвокат. В каждом районе из числа адвокатов был назначен представитель Совета — координатор, в обязанности которого вошло формирование так называемого базового списка. В этот список внесли тех адвокатов, которые работали в адвокатских образованиях, расположенных в соответствующем районе, на основе свободного волеизъявления адвокатов. Из числа адвокатов, включенных в «базовый список», на каждый день назначаются не менее трех адвокатов, которых следователи, дознаватели или судьи могут вызывать для выполнения поручений в порядке ст. 50–51 УПК РФ (адвокат обязан при этом самостоятельно по вызову дежурного следователя или дознавателя прибыть к месту производства следственного действия не более чем за один час). Это означает, что: 1) уже ни один адвокат или адвокатское образование не могут «приватизировать» суд или какое-нибудь следственное подразделение; 2) возможность пригласить «своего» адвоката для следователя если не исключена полностью, то крайне затруднена. Игнорирование адвокатом решения Совета влечет возбуждение в отношении такого адвоката-нарушителя дисциплинарного производства, что может закончиться вынесением замечания или предупреждения либо вовсе привести к лишению его статуса (таких случаев в практике Адвокатской палаты Санкт-Петербурга уже немало)[1202].

Предлагаются и другие меры, направленные на решение проблемы «карманных адвокатов», например применение к ним материальных санкций в виде отказа от производства выплат за счет федерального бюджета или установление санкции в отношении следователей (дознавателей), судей, нарушивших порядок привлечения к участию в деле защитников по назначению, в виде безусловного признания доказательств, полученных с участием таких защитников, недопустимыми. Предлагается также исключать из графика дежурств тех адвокатов, которые его нарушили. Среди наиболее радикальных отметим предложение установить в законе так называемый срок ожидания в отношении бывших работников суда и правоохранительных органов, претендующих на получение статуса адвоката, продолжительностью 10 лет (кстати, в советские времена считалось правилом, что при приеме в коллегию бывшие сотрудники правоохранительных органов направлялись на работу в те районы, где они не работали ранее)[1203].

Опасность, которую влечет за собой сугубо формальное участие защитника в уголовном процессе, можно проиллюстрировать примером из практики Адвокатской палаты Красноярского края. Адвокат Д., защищавшая гражданина К., который обвинялся в совершении убийства, заметила у него серьезные телесные повреждения. Одновременно адвокату сообщили, что накануне с ее подзащитным производились следственные действия, в которых принял участие другой защитник — адвокат С. Как пояснил следователь, обвиняемый К. отказался от услуг адвоката Д. и для участия в деле был привлечен дежурный адвокат С., с помощью которой обвиняемый успел признаться в совершенном убийстве. В дальнейшем обвиняемый отказался от показаний и жаловался на примененное к нему насилие. По его словам, адвокат С. рекомендовала ему не ссориться с оперативными сотрудниками, а наличие телесных повреждений объяснить падением с кровати. Также ему было обещано, что в случае признания ему будет избрана мера пресечения, не связанная с содержанием под стражей. После этого деятельность адвоката С. стала предметом дисциплинарного производства, в результате которого квалификационная комиссия пришла к выводу, что С. не оказала клиенту квалифицированной юридической помощи, неоднократно выступала в качестве статиста при производстве следственных действий, нарушила адвокатскую этику по отношению к подзащитному и по отношению к коллегам, не исполнила решения, утвержденные Советом Адвокатской палаты. В связи с этим Совет Адвокатской палаты лишил С. статуса адвоката[1204].

Рассматривая незаконную деятельность адвокатов, нельзя не вспомнить еще одну ее разновидность, отмечаемую исследователями: активное участие некоторых адвокатов в функционировании организованных преступных формирований. Такие лица становятся, по наблюдению Ю. П. Гармаева, «вовлеченными» адвокатами, консультируя преступников не только после, но и до, и во время совершения преступления, т. е. превращаются в соучастников преступления. Адвокат, вовлеченный в преступную группу, как правило, оказывает ей свои услуги на постоянной основе, «курирует» ее дела, консультирует о способах подготовки, совершения и сокрытия преступлений, а также о средствах и методах их выявления, раскрытия и расследования, применяемых правоохранительными органами. Понуждение свидетелей к изменению своих показаний, подстрекательство к даче заведомо ложных показаний, фальсификация вещественных доказательств, посредничество во взяточничестве — вот далеко не полный перечень основных незаконных средств и методов подобной защиты. Выполняя свои непроцессуальные функции, такой адвокат передает подозреваемым заранее приготовленные алиби, служит каналом передачи информации между преступной группой и задержанным и т. п.[1205]

Заслуженное внимание проблеме посткриминального воздействия на дающих правдивые показания лиц уделил С. А. Новиков, с сожалением констатировавший, что такое воздействие, оказываемое представителями адвокатского корпуса, которые выступают по уголовному делу в процессуальном статусе защитников, стало достаточно распространенным. При этом воздействию с их стороны подвергаются не только посторонние лица, могущие выступить свидетелями по делу и рассказать правду, но и собственные подзащитные. Спектр указанного воздействия чрезвычайно широк: от более или менее настоятельных просьб и советов ни при каких условиях не признавать своей вины и не помогать расследованию правдивыми показаниями, по крайней мере в ходе досудебного производства, до прямых угроз поплатиться жизнью за откровенность на допросах[1206].

К схожим выводам пришли и другие отечественные исследователи. Так, по утверждению С. Л. Кисленко и В. И. Комиссарова, нередко причиной изменения и дачи ложных показаний подсудимым оказывается склонение его недобросовестным защитником к отказу от признания своей вины; не менее распространено склонение защитником потерпевших и свидетелей к даче заведомо ложных показаний[1207]. Л. В. Брусницын, уточнив, что участие защитников в посткриминальном воздействии не является типичным, тем не менее замечает, что защитники: интересуются адресами и другими данными свидетелей не только для получения характеризующих свидетелей сведений, но и для оказания на них воздействия со стороны «связей» преступников; передают от содержащихся под стражей подзащитных оставшимся на свободе соучастникам указания, на кого из потерпевших, свидетелей и каким образом воздействовать; будучи предупрежденными о недопустимости разглашения данных следствия, сообщают их заинтересованным лицам; осуществляют связь между членами организованных преступных групп, содержащимися под стражей и находящимися на свободе; наконец, непосредственно участвуют в посткриминальном воздействии[1208].

После принятия Судебных уставов прославленный российский адвокат Ф. Н. Плевако подчеркивал: «Сила Уставов — в единстве целей и стремлении всех деятелей нового суда, в отсутствии непримиримых интересов. <…> В чем же наш долг? В единстве цели! Правды искать, а не победы и гегемонии одной части над другой»[1209]. Сегодня же, как констатирует А. А. Эксархопуло, «ложь, выдаваемая за “версию защиты”, в адвокатском арсенале — достаточно распространенное средство достижения цели освобождения виновного от наказания или минимизации наказания»[1210]. По данным Ф. Н. Багаутдинова, «беседы» адвоката со свидетелями и потерпевшими нередко сопровождаются неприкрытым давлением, запугиванием, причем грамотный адвокат «может запутать, запугать любого свидетеля, потерпевшего»[1211].

По мнению И. А. Зайцевой, защитник не вправе, в частности: допускать ложь как средство осуществления защиты (примечательно, что по результатам анкетирования адвокатов выяснилось, что 37 % опрошенных посчитали возможным для себя использование заведомо сомнительных доказательств); задавать наводящие вопросы своему подзащитному, давать ответы на вопросы следователя вместо подзащитного, подсказывать ему ответы, которые, по мнению защиты, являются более благоприятными; заявлять ходатайства и задавать вопросы для получения ложных показаний путем постановки наводящих вопросов или требовать свидания на допросе в тот момент, когда подозреваемый, обвиняемый дает правдивые показания; побуждать подзащитного к оговору невиновных лиц, а также к обвинению других виновных лиц, но в большем объеме, нежели это соответствует их фактической вине; препятствовать сознательному и свободному желанию подзащитного признать свою вину в совершении преступления[1212].

Анализируя перечисленные И. А. Зайцевой действия, средства и меры недопустимой защиты, С. А. Новиков напоминает, что в уголовно-процессуальном законодательстве некоторых стран прямо закреплена необходимость отстранения защитника в подобных случаях от принятой защиты. Так, согласно § 138 УПК ФРГ, защитник должен быть исключен из процесса, если имеются серьезные опасения или в стадии предания суду обнаруживается, что он совершил действия, которые при решении вопроса об осуждении обвиняемого способствовали бы его незаконному оправданию, укрывательству. Как отмечает автор со ссылкой на Б. А. Филимонова, в ФРГ обязанность защитника говорить правду является неоспоримым постулатом и закреплена в § 68 Основных направлений адвокатской деятельности. Нарушение защитником этой обязанности в случае преднамеренного воспрепятствования привлечению других лиц к ответственности за совершение противоправного деяния влечет уголовную ответственность на основании § 258 УК ФРГ. Защитнику запрещается вводить в процесс ложные сведения, полученные от третьих лиц, склонять свидетеля, подсудимого к даче ложных показаний или к отказу от правдивых показаний либо пытаться добиться ложных показаний путем сознательной постановки наводящих вопросов. Границы допустимого обсуждения защитником и обвиняемым состояния и перспектив защиты нарушаются также в случаях, когда защитник, используя свои профессиональные юридические знания, придумывает для подзащитного содержание ложных показаний[1213].

В. Н. Белик справедливо замечает, что искусная, надежная, безошибочная деятельность адвоката зависит не только от его общей и профессиональной культуры, но и от нравственной культуры, которая проявляется в соблюдении норм профессиональной этики[1214]. В ст. 8 Кодекса профессиональной этики адвоката отмечено, что при осуществлении профессиональной деятельности адвокат честно, разумно, добросовестно, квалифицированно, принципиально и своевременно исполняет свои обязанности, активно защищает права, свободы и интересы доверителей всеми не запрещенными законодательством средствами, руководствуясь Конституцией РФ, законом и названным Кодексом. А согласно ст. 10 Кодекса, закон и нравственность в профессии адвоката выше воли доверителя. Никакие пожелания, просьбы или указания доверителя, направленные на несоблюдение закона или нарушение правил, предусмотренных названным Кодексом, не могут быть исполнены адвокатом[1215].

Иными словами, закон — важнейшее средство, находящееся на вооружении адвоката. Следует согласиться с А. Д. Бойковым в том, что формирование у населения уважения к закону — необходимое условие построения правового государства. В этот процесс адвокатура вносит значительный вклад. Обязанность и нравственный долг каждого адвоката — преумножать этот вклад, пользуясь общением с клиентами, судебной трибуной, средствами массовой информации. Только всеобщее убеждение в социальной ценности права и правопорядка способно обеспечить верховенство закона и торжество отстаиваемых адвокатом правовых позиций. И никакие вольные толкования и извращения смысла закона во имя сомнительных интересов клиента недопустимы[1216].

Еще П. Сергеич в своих практических заметках подчеркивал: «Защита должна быть верная; защитник всегда должен быть прав. Но это невозможно, воскликнет читатель. Иногда прав бывает защитник, иногда прокурор. Как можно быть правым всегда? Это совсем не трудно. Не нарушайте здравого смысла и не искажайте закона»[1217]. Полагаем, что эти слова мэтра отечественной адвокатуры по-прежнему актуальны и должны стать своеобразным девизом адвокатского корпуса современной России.

Заключение

Говорят: «История не терпит сослагательного наклонения». Полагаем, что это выражение придумали глупцы или злодеи, которые любят повторять, что «цель оправдывает средства», «победителей не судят», «война все спишет» и т. д. Так говорят люди, избегающие объективного и всестороннего исследования прошлого, анализа ошибок и расследования преступлений. Они либо не понимают, что, изучая допущенные просчеты, анализируя варианты прошедших событий, оценивая совершенные преступления, можно предвидеть будущие ошибки и злодеяния, предотвратить страдания множества людей, а может быть, и гибель целого народа, либо сознательно стремятся к такому исходу.

Важнейшая из фундаментальных наук, на наш взгляд, не физика или математика и даже не философия или любимое автором правоведение, а история. Но история не как простая совокупность информации о прошлом, а как глубокое всестороннее исследование всего, что было раньше в мире, системный анализ человеческих отношений, а также всего, что окружало человека, включая развитие физики, химии, биологии и других наук. Кто знает историю, умеет анализировать ситуации по принципу «что было бы, если бы поступили иначе», тот способен прогнозировать будущее, а возможно, даже влиять на него.

История человечества развивается по определенной системе, по логическому пути развития, прогрессивному пути. Принято различать определенные стадии общественной эволюции (общественно-экономические формации): первобытнообщинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую, социалистическую и др. Очевидно, что в России построение социалистического общества (с нечеловеческим, а потом с человеческим лицом) дало сбой. Так называемая перестройка со своими громкими тезисами, но без конкретного, умного пути развития Великой страны, без Идеи, без ответственности лидеров за происходящее вокруг них привела к уничтожению огромного, сильного интернационального государства, где жили миллионы хороших, добрых людей, любящих свою Родину. Эти люди ценили свою культуру, историю, науку, медицину, образование, промышленность, сельское хозяйство и, главное, свои жизненные убеждения и принципы. Все это в одночасье оказалось развеяно. Теперь, по прошествии лет, мы отчетливо понимаем, что назревшие реформы можно было осуществить совсем по-другому, проведя перестройку в интересах большого российского народа и добившись его подлинного процветания: с демократией без лжи и рыночной экономикой без воровства. И это не причинило бы никого вреда другим странам, ведь Большая Россия относится к числу тех государств, которым не нужно чужих богатств и чужих территорий — сохранить бы свою территорию, свою культуру, своих людей. Но отсутствие достойного плана развития страны в соответствии с принципами справедливости, законности, рыночной экономики, демократии, понятной и честной приватизации привело к жульническому перераспределению общего достояния — перераспределению, которое большинство граждан посчитало очевидным грабежом.

Известный писатель и философ А. И. Солженицын — человек, которого никак не заподозришь в излишних симпатиях к советскому правительству, державшему его без вины в концлагере и на каторжных работах, именовавшему «диссидентом», запрещавшему его книги (объективные и полезные для России), — крайне критично отнесся к результатам перестройки[1218]. В свою очередь, режиссер С. С. Говорухин назвал произошедшее в тот период «криминальной революцией». Реальной угрозой для России стало появление нового, доселе неизвестного мировой истории общественно-экономического строя, который вполне заслуживает термина «криминализм». Сращивание класса чиновников с разросшимся после нечестной приватизации классом буржуазии (олигархов) привело к тому, что идеология правовой государственности оказалась вытесненной идеологией денег, денег любой ценой (а любая цена и самый быстрый путь — это цена и путь преступления). Таким образом, возникло очень опасное для общественного развития явление — криминализация общественного сознания. И теперь потребуется много сил, чтобы вернуть Россию с пути криминального на путь правовой, построить сопереживающее, нравственное общество.

Как известно, без решения общих вопросов не удастся решить и вопросы частные. Нам нужно вернуться назад, к анализу мирового общественно-политического развития. Что было в прошлом правильным, а что ошибочным? Полагаем, что правильной была коммунистическая идея (но, конечно, не средства ее воплощения!): цель развития человеческого общества — всеобщее благоденствие, когда человечество будет идейно развито так, что каждый станет думать не только о ближнем, но и о «дальнем», заботиться о благополучии другого не меньше, чем о своем; когда инстинкт родительской любви будет распространяться не только на собственных детей, но и на всех людей; когда материальная база человечества станет избыточной, а едой, одеждой и жильем будет обеспечен не только пожилой и инвалид, но и вообще каждый человек, которому сам факт рождения на Земле даст право на подобное обеспечение. Да, это будет очень не скоро, быть может, через сто, а может, и через десять тысяч лет. Но такова правильная цель. Эта цель — счастье каждого человека и человечества в целом.

Теперь об ошибках. С нашей точки зрения, тезисы «материя первична, а идея вторична», «бытие определяет сознание», а также само учение о классовой борьбе ошибочны. Правильнее сказать: «сознание определяет бытие», «идея первична», классовая борьба — безнравственна, вредна, опасна и бесполезна. Не нужно разделять людей, во всяком случае в будущем, на классы, группы, национальности, расы.

Печально, но великая идея всеобщего благоденствия и счастья, именуемая коммунизмом, была скомпрометирована теми, кто называл себя коммунистическими лидерами, вождями. Доверчивые люди пошли за ними, но многие из этих вождей оказались либо маньяками-преступниками, либо глупцами. Людей не просто обманывали, но миллионы их были жестоко уничтожены. Шло целенаправленное натравливание граждан и целых народов друг на друга по классовым, этническим, имущественным, религиозным признакам.

Становится ясно, насколько важна личность лидера, вождя, начальника в современном мире. Необходимо анализировать поступки правителей прошлого и, опираясь в современной политической, кадровой работе на накопленный опыт, строить, если можно так выразиться, модели лидеров, требующихся будущему миру. Еще раз подчеркнем: на наш взгляд, было бы правильно, чтобы мировыми лидерами были не прагматики (экономисты, финансисты, военные, технари), а романтики (философы, юристы, поэты). Лидеры должны быть романтиками, любящими других людей не меньше, чем себя, людьми справедливыми, совестливыми, а их помощниками, советниками должны становиться прагматики, обеспечивающие реализацию идей человеколюбивых романтиков. Это — единственная возможность спастись для человечества.

Нельзя не коснуться и общего состояния правовой системы, правовой идеологии в сегодняшнем мире, настораживающих тенденций в мировой уголовной политике. В ходе перестройки и масштабных реформ Россия очень многое в своем правовом строительстве заимствовала из западного опыта. Что-то было безусловно полезно, например становление гражданского общества, шаги к построению правового государства, осуществление многих конкретных демократических преобразований, в том числе в области уголовной политики и уголовного процесса, включая возрождение суда присяжных. Однако в мире сейчас заметно и множество серьезных проблем, причем касающихся не только дальнейшего экономического развития, но и, как ни странно, уголовно-политических вопросов. Приглядевшись к правовой действительности сегодняшней Европы и США, нетрудно обнаружить много непонятного и нелогичного.

В течение короткого времени признанные лидеры ведущих европейских стран не раз оказывались в центре шумных скандалов, связанных с обвинениями в совершении преступлений. Так, президент Израиля М. Коцав в 2010 г. (в 65-летнем возрасте) был признан окружным судом Тель-Авива виновным в изнасилованиях и развратных действиях, совершенных за много лет до этого, и приговорен к семи годам лишения свободы. Другой громкий процесс — суд над бывшим президентом Франции Ж. Шираком, которого в 2011 г. (в 79-летнем возрасте) признали виновным в злоупотреблении служебным положением и растрате государственных средств, совершенных еще во время пребывания на посту мэра Парижа в 1990–1995 гг. (сотрудники мэрии работали в партийных приемных), и приговорили к двум годам лишения свободы условно. Можно вспомнить и о том, как ранее бывший канцлер Германии Г. Коль, имевший огромные заслуги перед своей страной, обвинялся в утаивании части полученных Христианско-демократическим союзом (ХДС) Германии финансовых средств. Специальная комиссия бундестага начала расследование в 1999 г., а на следующий год Г. Коль (накануне своего 70-летия) был вынужден уйти с поста почетного председателя ХДС. Конечно, хорошо, когда для закона нет «неприкосновенных» и когда принцип неотвратимости ответственности за совершенное деяние претворяется в жизнь независимо от должностного положения виновного и сроков давности. Однако недостаточное информирование общественности, недомолвки официальных лиц, определенная театральность в действиях правоохранительных органов, которые после стольких лет затишья вдруг развивают кипучую изобличительную деятельность, невольно заставляют задуматься о возможной двойной подоплеке происходящего, о тщательно срежиссированном устранении неугодных кому-то лидеров.

Наконец, совсем уж неясна история уголовного преследования потенциального кандидата в президенты Франции, президента Международного валютного фонда Д. Стросс-Кана, который в мае 2011 г., вскоре после резонансного выступления на заседании МВФ и Всемирного банка о новых принципах экономической и социальной политики, был арестован в США за якобы имевшее место сексуальное домогательство к уборщице в американской гостинице. В результате 62-летний политик был вынужден уйти с поста президента МВФ и отказаться от участия в выборах во Франции, хотя впоследствии обвинение не нашло подтверждения, а уборщица сама была уличена во лжи. Подобные скандалы, свобода и жесткость действий работников полиции и юстиции, надуманные обвинения, демонстрация на весь мир известных людей в наручниках не прибавляют авторитета мировой правовой системе.

А ведь есть в мире и обратные примеры, когда вопиющие случаи злодеяний не встречают какой-либо адекватной реакции со стороны правоохранительных органов соответствующих государств и международной юстиции. Например, президент одной крупной мировой державы организовал нападение на суверенное государство, найдя заведомо лживый предлог для вторжения. Результат — шесть тысяч убитых граждан своей страны и около миллиона погибших среди мирного населения страны, подвергшейся нападению. И ни одного упрека. Другой президент этой же державы участвовал в организации нападения на еще одно суверенное государство и дал молчаливое согласие на зверское, даже изуверское убийство в прямом эфире его главы. И вновь — ни одного громкого упрека со стороны международной общественности, никакого международного расследования и преследования. Победителей не судят. Война все спишет.

Все это тревожит. Никто ничего не боится — ни Бога, ни людей, ни божьего суда, ни земного. Печально и грустно. Что дальше?

И все же будем надеяться на лучшее. Конечно, зло организованнее, циничнее, наглее. Но Добра в мире больше, добрые сильнее, с ними правда. Добро должно победить.

Список литературы

Abrahamsen D. Who are Guilty? A Study of Education and Crime. Westsport, Connecticut, 1972.

Goring C. The English Convict: A Statistical Study. London, 1913.

Kretschmer E. Korperbau und Charakter. Tubingen, 1922.

Tarde G. La Philosophie penale. Lyon; Paris, 1890.

Аббаньяно Н. Введение в экзистенциализм. СПб., 1998.

Августин Аврелий (Блаженный). Творения: в 4 т. / сост. С. И. Еремеева. СПб.; Киев, 1998.

Авдеев В. А., Авдеева О. А. Новые тенденции уголовно-правовой политики РФ в сфере противодействия преступлениям коррупционной направленности // Российская юстиция. 2017. № 5. С. 2–4.

Авдеева М. А. Современные проблемы адвокатуры России: дис. … канд. юрид. наук. М., 2008.

Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы / под ред. В. З. Лукашевича. СПб., 2003.

Александров А. И. Оперативно-розыскная деятельность и нравственные начала: размышляя о главном // Судебная власть и уголовный процесс. 2018. № 2. С. 24–28.

Александров А. И. Борьба с коррупцией: актуальные вопросы уголовного права, уголовного процесса и ОРД // Российская юстиция. 2018. № 4. С. 49–52.

Александров А. И. Предварительное следствие в уголовном процессе России: между прошлым и будущим // Российский следователь. 2018. № 3. С. 30–35.

Александров А. И. Обеспечение права обвиняемого (подозреваемого) на защиту в уголовном процессе России: актуальные проблемы // Российский следователь. 2019. № 8. С. 16–18.

Александрова И. А., Шевелев А. В. К вопросу о пересмотре границы между провокацией взятки и оперативным экспериментом // Вестник МВД. 2007. № 1. С. 45–52.

Александров Р. А. Наркобизнес — угроза национальной безопасности России. М., 2006.

Александров Р. А. Проблемы противодействия наркобизнесу в Российской Федерации. СПб., 2005.

Алексеев Н. С., Даев В. Г. Уголовно-процессуальная политика Советского государства на современном этапе // Известия вузов. Правоведение. 1977. № 5. С. 97–104.

Алексеев Н. С., Даев В. Г., Кокорев Л. Д. Очерк развития науки советского уголовного процесса. Воронеж, 1980.

Алексеев С. С. Уроки. Тяжкий путь России к праву. М., 1997.

Амелина Е. М. Социальная философия всеединства конца XIX — начала XX вв. в России: автореф. дис. … д-ра филос. наук. Иваново, 2007. URL: http://dislib.ru/filosofiya/6479-3-social-naya-filosofiya-vseedinstva-konca-hih-nachala-hh-vv-rossii.php (дата обращения: 23.02.2020).

Американская социология: Перспективы. Проблемы. Методы / под ред. Т. Парсонса. М., 1972.

Аникин А. Ответственность за взяточничество по новому УК // Законность. 1997. № 6. С. 32–35.

Аничин А. В. Проблемы современного состояния и пути развития органов предварительного следствия в Российской Федерации (к 150-летию образования в России следственного аппарата) // Российский следователь. 2010. № 15. С. 3–5.

Антонян Ю. М. Почему люди совершают преступления. Причины преступности. М., 2005.

Антонян Ю. М., Звизжова О. Ю. Преступность в истории человечества. М., 2019.

Антонян Ю. М., Эминов В. Е. Портреты преступников: криминолого-психологический анализ. М., 2018.

Аринин А. Н. Инструменты противодействия коррупции // Следователь. 2009. № 6. С. 11–20.

Аристотель. Сочинения: в 4 т. М., 1976–1983.

Ауэрбах Ш. Генетика. М., 1969.

Афоризмы / сост. Т. Г. Ничипорович. Минск, 1998.

Ахаезер А. С. Россия: критика исторического опыта: в 3 т. Т. 1. М., 1991.

Багаутдинов Ф. Н. Обеспечение публичных и личных интересов при расследовании преступлений. М., 2004.

Балашов А. Н., Батурина Н. А. Судебная ошибка: в центре внимания — субъективный фактор // Российский судья. 2010. № 1. С. 38–41.

Барабаш А. С. Природа российского уголовного процесса, цели уголовно-процессуальной деятельности и их установление. СПб., 2005.

Барсуков М. В. За дальнейшее совершенствование организации и деятельности советской милиции // Советское государство и право. 1957. № 4. С. 33–43.

Баршев С. И. О преступлениях и наказаниях. М., 1841.

Баршев Я. И. Основания уголовного судопроизводства с применением к российскому уголовному судопроизводству. М., 2001 (по изданию: СПб., 1841).

Бастрыкин А. И. Суд присяжных в России: мечты и реальность // Viperson.ru. URL: http:// viperson.ru/wind.php?ID=376852&soch=1 (дата обращения: 10.12.2019).

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. СПб., 2005.

Бачинин В. А. История западной социологии. М., 2002.

Башкирова Е. Трансформация ценностей демократического государства (посткоммунистическая трансформация и формирование демократического общества в России) // Правозащитник. 2000. № 3. С. 50–73.

Безумные грани таланта: энциклопедия патографий / авт. — сост. А. В. Шувалов. М., 2004.

Белик В. Н. Обеспечение конституционного права на квалифицированную юридическую помощь и нормы профессиональной этики адвоката // Уголовное судопроизводство. 2007. № 1. С. 26–28.

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004.

Бердяев Н. А. О назначении человека. М.,1995.

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994.

Бернер А. Ф. Учебник уголовного права. СПб., 1867.

Бессарабов В. Г., Быкова Е. В., Курочкина Л. А. Европейские стандарты прав и свобод человека и гражданина в российском уголовном процессе. М., 2005.

Бехтерева Н. П. Магия мозга и лабиринты жизни. М., 2008.

Бигун В. Разговор пяти путников о смысле правосудия: философско-правовая притча // Юр-Слава. URL: http://bihun.in.ua/en/jushits/jurhit/artide/1021 (дата обращения: 10.11.2019).

Божьев В. П. О властных субъектах уголовного процесса в досудебном производстве // Российский следователь. 2009. № 15. С. 29–31.

Божьев В. П. О совершенствовании уголовно-процессуального законодательства // Судебная реформа в России: проблемы совершенствования процессуального законодательства: по мат-лам науч. — практ. конф. Москва, 28 мая 2001 г. М., 2001. С. 222.

Бойков А. Д. Проблемы профессиональной этики адвоката // Адвокат. 2004. № 2. С. 6–14 (цит. по: Адвокатская палата Хабаровского края. URL: http://advokatdv.ru/node/181 (дата обращения: 15.12.2019)).

Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи / пер. с англ. 4-е изд., испр. и доп. СПб., 2003.

Болл Т. Власть // Полис. 1993. № 5. С. 36–42.

Борисов А. Десять заповедей — свод божественных законов для человека // Российская юстиция. 2002. № 3. С. 43–45.

Борьба с коррупцией в Беларуси / материал Информационно-аналитического центра при Администрации Президента Республики Беларусь // Следователь. 2009. № 6. С. 49–62.

Босхолов С. С. Основы уголовной политики: конституционный, криминологический, уголовно-правовой и информационный аспекты. М., 1999.

Брусницын Л. В. Обеспечение безопасности лиц, содействующих уголовному правосудию: российский, зарубежный и международный опыт ХХ века. М., 2001.

Брусницын Л. В. Ограничение права на свидание защитника с подзащитным в национальном и международном праве // Государство и право. 2002. № 11. С. 105–109.

Брусницын Л. В. Правовое обеспечение безопасности лиц, содействующих уголовному правосудию. М., 1999.

Буторина Е. «Прокурор?» Вычеркиваем! // Время новостей. 2007. 14 мая.

Быков В. М. Причины вынесения присяжными заседателями необоснованных оправдательных вердиктов // Российская юстиция. 2010. № 2. С. 47–51.

Быков Ф. С. Зарождение политической и философской мысли в Китае. М., 1966.

Бюхнер Л. Сила и материя. Очерк естественного миропорядка вместе с основанной на нем моралью, или учением о нравственности / пер. с нем. Н. Полилова. СПб., 1907.

В. И. Ленин и ВЧК: сб. документов (1917–1922 гг.) / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. 2-е изд., доп. М., 1987.

Варламова Н. А. Правовой нигилизм: прошлое, настоящее и будущее России // Открытое общество: информационно-аналитический бюллетень. 2002. № 1 (12).С. 12–18.

Васильев В. А. Конфуций о добродетели // Социально-гуманитарные знания. 2006. № 6. С. 132146.

Васьковский Е. В. Организация адвокатуры: в 2 ч. СПб., 1893.

Введение в политологию / под ред. А. А. Смирнова, В. М. Тишукова. Новгород, 1999.

Ведерникова О. Н. Теория и практика борьбы с преступностью в Великобритании. М., 2001.

Ведерникова О. Н. Теория и практика борьбы с преступностью (Британская криминологическая модель): дис. … д-ра юрид. наук. М., 2001.

Вермеш М. Основные проблемы криминологии. М., 1978.

Верой и правдой: ФСБ. Страницы истории / председ. ред. совета А. А. Котельников. Ярославль,

2001.

Виноградов В. В. История слов. URL: http://rus-yaz.niv.ru/doc/history-of-words/fc/slovar-199.htm (дата обращения: 04.11.2019).

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М., 1991.

Вицин С. Е. Суд не должен быть с кем-то // Известия. 2001. 28 мая.

Владимиров Л. Е. Учение об уголовных доказательствах. Тула, 2000.

Власов А. А., Лукьянова И. Н., Некрасов С. В. Особенности доказывания в судопроизводстве. М., 2004.

Воинова О. И. Выбери жизнь! // Продвижение идеи здорового образа жизни среди студенческой молодежи, входящей в группы риска по заболеванию наркоманией и СПИДом: сб. материалов межрегиональной студенческой научно-практ. конф. Томск, 2011. С. 17–21.

Волгин В. П. Развитие общественной мысли во Франции в XVIII в. М., 1977.

Володина Л. М. Уголовное судопроизводство: проблемы справедливости и доступа к правосудию // Уголовный процесс. 2009. № 7. С. 20–27.

Волженкин Б. В. Допустима ли провокация как способ борьбы с коррупцией? // Российская юстиция. 2001. № 5. С. 43–45.

Воскобитова Л. А. Суд и борьба с преступностью // Российский криминологический взгляд. 2005. № 1. С. 94–99.

Выдрин Д. Листая Артхашастру // Дмитрий Выдрин: персональный сайт. URL: http://www. vydrin.com/express/1539 (дата обращения: 19.08.2012).

Вышинский А. Я. Теория судебных доказательств в советском праве. 3-е изд. М., 1950.

Гаврилов Б. Я. Перераспределение процессуальных и надзорных полномочий между прокурором и руководителем следственного органа: объективная необходимость или волюнтаризм в праве? // Уголовное судопроизводство. 2009. № 4. С. 35–44.

Гаврилов Б. Я. Современная уголовная политика России: цифры и факты. М., 2008.

Галкин Б. А., Калашникова Н. Я. Уголовный процесс. М., 1949.

Гармаев Ю. П. Незаконная деятельность адвокатов в уголовном судопроизводстве. М., 2005.

Гартман Э. Сущность мирового процесса, или Философия бессознательного: бессознательное в явлениях телесной и духовной жизни. 2-е изд., испр. М., 2010.

Гаухман Л. Д., Ляпунов Ю. И. Понятие советской уголовной политики и ее основные направления. М., 1980.

Гафуржанов Э. Убежденность, ответственность, долг. Ташкент, 1979.

col1_0 Работы разных лет: в 2 т. Т. 2. М., 1971.

Гегель Г. В. Ф. Философия права / пер. с нем.; ред. и сост. Д. А. Керимов, В. С. Нерсесянц; автор вступ. ст. и примеч. В. С. Нерсесянц. М., 1990.

Герцен А. И. Собрание сочинений: в 30 т. Т. 7. М., 1956.

Герцензон А. А. Введение в советскую криминологию. М., 1965.

Герцензон А. А. Предмет, метод и система советской криминологии. М., 1962.

Гессен В. М. Теория правового государства // Политический строй современных государств. СПб., 1912. С. 25.

Гилинский Я. И. Криминология: курс лекций. СПб., 2002.

Глазырин Ф., Клейн В. Реальность и мифы правовой реформы // Российская юстиция. 2003. № 9. С. 2–5.

Гоббс Т. Сочинения: в 2 т. М., 1989–1991.

Горегляд О. Опыт начертания российского уголовного права. Ч. 1. О преступлениях и наказаниях вообще. СПб., 1815.

Горелик А. С., Лобанова Л. В. Преступления против правосудия. СПб., 2005.

Горшкова О. Справедливость сильнее закона // Ваш тайный советник. 2008. № 23 (301). С. 10.

Гревцов Ю. И., Козлихин И. Ю. Энциклопедия права. СПб., 2008.

Гриб В. Г. Противодействие организованной преступности. М., 2001.

Гридасов А., Махнин А., Седаков П. А судью кто? // Информационно-аналитический канал ANSAR. URL: http://ansar.ru/analytics/2010/04/21/3263 (дата обращения: 19.08.2012).

Грязин И. Н. Иеремия Бентам (1748–1832). Таллинн, 1990.

Гугин В. И. О некоторых актуальных проблемах деятельности следственных органов Республики Башкортостан // Российский следователь. 2010. № 15. С. 34–36.

Гулыга А. В. Немецкая классическая философия. 2-е изд. М., 2001.

Гуляев А. П. Концепция реформирования предварительного расследования преступления // Российский следователь. 2012. № 11. С. 2–4.

Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1985.

Гуценко К. Ф., Головко Л. В., Филимонов Б. А. Уголовный процесс западных государств. М.,

2002.

Дворянкина Т. С. Уважение чести и достоинства личности как нравственная основа судебного разбирательства: дис. … канд. юрид. наук. М., 2006.

Демченко В. Суд присяжных: проблемы и возможности // Законность. 2010. № 1. С. 17–21.

Демченко Г. В. Ломброзо и его значение для науки уголовного права. Киев, 1912.

Деришев Ю. В. Уголовное досудебное производство: концепция процедурного и функционального построения: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Омск, 2005.

Джатиев В. С. О противоречиях в российском уголовном процессе. Владикавказ, 1994.

Дмитриева Л. Обеспечение безопасности потерпевших как важное условие активности их участия в уголовном преследовании // Законность. 2010. № 8. С. 3–6.

Добровольская Т. Н. Принципы советского уголовного процесса. М., 1971.

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 10 т. / под общ. ред. Л. П. Гроссмана и др. Т. 5: Преступление и наказание. М., 1957.

Дубинин Н. П., Карпец И. И., Кудрявцев В. Н. Генетика, поведение, ответственность: о природе антиобщественных поступков и путях их предупреждения. М., 1982.

Дубнов А. П., Дубовцев В. А. Философия преступности: проблемы криминализации российского общества. Екатеринбург, 1999.

Духовский М. В. Русский уголовный процесс. М., 1908.

Душин В. А., Егорышев С. В. Основы человековедения: курс лекций. Уфа, 1997.

Дхаммапада / пер. с пали, введ. и комм. В. Н. Топорова; отв. ред. Ю. Н. Рерих. М., 1960.

Дьяконова О. Г. О создании единого органа по расследованию преступлений // Российский следователь. 2010. № 12. С. 32–34.

Дюркгейм Э. Метод социологии. Киев; Харьков, 1899.

Дюркгейм Э. Норма и патология. М, 1992.

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Одесса, 1900.

Дюркгейм Э. Самоубийство. СПб., 1912.

Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд / пер. с фр. М., 1994.

Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / пер. с фр., сост., послесл. и прим.

А. Б. Гофмана. М., 1995. URL: http://www.opentextnn.ru/man/?id=4447 (дата обращения: 04.11.2019).

Европейские стандарты права на справедливое судебное разбирательство и российская практика / под общ. ред. А. В. Деменевой. Екатеринбург, 2004.

Европейский Суд по правам человека: избранные постановления 1999–2000 гг. и комментарии / отв. ред. Ю. Ю. Берестнев и А. О. Ковтун. М., 2002.

Ельцин Б. Н. Нам нужен Суд, а не угодливое правосудие // Советская юстиция. 1991. № 23–24.

С. 2.

Емеева Н. Р. Уголовная ответственность за преступления против правосудия, совершаемые судьями и должностными лицами правоохранительных органов: дис. … канд. юрид. наук. Казань, 2005.

Еникеев З. Д. Задачи и принципы уголовного процесса в свете проблем борьбы с преступностью // Актуальные вопросы уголовного процесса современной России: межвуз. сб. науч. трудов. Уфа, 2003. URL: http://kalinovsky-k.narod.rU/b/ufa20033/01.htm (дата обращения: 07.12.2019).

Епихин А. Ю. Обеспечение безопасности личности в уголовном судопроизводстве. СПб., 2004.

Жариков Р. А. Краткая характеристика основных причин и условий, способствующих росту преступности в современный период // Право: теория и практика. 2003. № 12. С. 61–63. URL: http://www.yurclub.ru/docs/pravo/1203/18.html (дата обращения: 10.11.2019).

Желтобрюхов С. П. Продолжение реформирования уголовного судопроизводства — необходимый шаг к быстрому рассмотрению дел // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 44–47.

Жулев В. И. О необходимости срочных мер, направленных на устранение пробелов и коллизий в связи с введением в действие УПК РФ // Новый уголовно-процессуальный закон: мат-лы межведомственного круглого стола / под ред. О. А. Галустьяна, О. И. Цоколовой. М.,

2003. С. 67–69.

Завгородняя В. Цитаты Льва Толстого. URL: https://www.stihi.ru/2018/11/16/7311 (дата обращения: 23.02.2020).

Загородников Н. И., Стручков Н. А. Направление изучения уголовного права // Советское государство и право. 1981. № 7. С. 48–55.

Зайцева И. А. Процессуальные и тактические особенности допроса подозреваемого и обвиняемого, проводимого при участии защитника. М., 2006.

Зайцев О. А. Государственная защита участников уголовного процесса. М., 2001.

Западноевропейская социология XIX века: О. Конт, Д. С. Милль, Г. Спенсер / под ред. В. И. Добренькова. М., 1996.

Зарубин А., Вагин В. Репутация — капитал личности. М., 2007.

Захарцев С. И., Игнащенков Ю. Ю., Сальников В. П. Оперативно-розыскные мероприятия в XXI веке. СПб., 2006.

Захарцев С. И. Наука оперативно-розыскной деятельности: философский, теоретико-правовой и прикладной аспекты. СПб., 2011.

Зелинская Н. А. Политические преступления в системе международной преступности. Одесса, 2003.

Зинатуллин З. З. Проблема истины в современной уголовно-процессуальной науке // Уголовный процесс: сайт Константина Калиновского. URL: http://kalinovsky-k.narod.ru/b/st/ zinatullin.htm (дата обращения: 07.12.2019).

Зинатуллин З. З. Уголовно-процессуальная политика как подсистема уголовной политики, ее основные тенденции и проблемы развития // Состояние и перспективы развития юридической науки: междунар. науч. — практ. конф., посвященная 75-летию Удмуртского государственного университета, 30–31 марта 2006 г. Ижевск, 2006. С. 3–9.

Зинатуллин З. З. Уголовный процесс как вид государственной деятельности // Обеспечение законности в российском уголовном судопроизводстве: мат-лы междунар. науч. — практ. конф. / под ред. Л. Д. Калинкиной. Саранск, 2006. С. 12–20 (цит. по: http://www.law-zinatullin.ru/article_49.htm (дата обращения: 09.03.2011)).

Зорькин В. Конституция против криминала // Российская газета. 2010. 10 дек.

Зорькин В. Д. Пришли к согласию // Российская газета. 2006. 6 сент.

Зубарева О. В. Теория уголовной политики: становление и развитие // Российский судья. 2011. № 1. С. 35–39.

Иванов В. Г. Моральный кодекс Дмитрия Лихачева // Мир гуманитарной культуры академика Д. С. Лихачева: Международные лихачевские научные чтения 24–25 мая 2001 года. СПб., 2001. С. 99–102.

Иванов Н. Г. Нравственность, безопасность, преступность. // Государство и право. 1994. № 4. С. 23–26.

Ивин А. А. Философия истории. М., 2000.

Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1993.

Ильин И. А. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1996.

Ильченко В. А. Взаимоотношения общества и полиции за рубежом и в России // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2015. № 1. С. 138–142.

Илющенко Р. А. Кто прекратит войну на Кавказе? // Newsland — информационно-дискуссионный портал. 13.12.2009. URL: http://www.newsland.ru/News/Detail/id/443040/cat/42 (дата обращения: 19.08.2012).

Информационные материалы антитеррористическим комиссиям в субъектах Российской Федерации. М., 2008.

Иншаков С. М. Зарубежная криминология. М., 1997.

Ипполитов К. Х. Безопасность страны и государственная безопасность (основы концептуального подхода). М., 1992.

Ислам: энциклопедический словарь / Г. В. Милославский, Ю. А. Петросян, М. Б. Пиотровский, С. М. Прозоров (отв. секретарь). М., 1991.

История России. 1917–1940: хрестоматия / сост. В. А. Мазур и др.; под ред. М. Е. Главацкого.

Екатеринбург, 1993.

История социологии (XIX — первая половина ХХ века) / под ред. В. И. Добренькова. М., 2003.

История теоретической социологии: в 4 т. / отв. ред. и сост. Ю. Н. Давыдов. Т. 3. М., 1998.

Кабанов П. А. Тоталитарная преступность должностных лиц советского государства // Власть: Криминологические и правовые проблемы. М., 2000. С. 351–367.

Кабанов П. А. Международная политическая преступность как политико-криминологическое явление: понятие и формы проявления // Следователь. 2000. № 7. С. 48–50.

Кабанов П. А. Тоталитарная преступность как вид государственного криминального политического экстремизма: понятие, сущность и формы проявления // Crimpravo.ru: научная сеть. URL: http://www.crimpravo.ru/blog/1543.html (дата обращения: 10.11.2019).

Кадмин Н. Философия убийства: очерки средневековья Италии и Лангедока. М., 1913.

Кадолко К. А. Криминологические функции правосудия, осуществляемого судами общей юрисдикции Российской Федерации: дис. … канд. юрид. наук. М., 2008.

Казнить нельзя помиловать, или Тайна железной клетки (интервью А. И. Александрова) // Аргументы недели. 2019. 12 нояб.

Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство / пер. с фр.; общ. ред., составл. и предисл. А. М. Руткевича. М., 1990.

Кант И. Критика чистого разума / пер. с нем. Н. Лосского, сверен и отред. Ц. Арзаканяном и М. Иткиным, прим. Ц. Арзаканяна. М., 1994.

Кант И. Сочинения: в 6 т. М., 1963–1966 (сер. «Философское наследие»).

Карасев В. И. Социально-философские параметры организованной преступности в современной России // Организованная преступность. Тенденции, перспективы борьбы / отв. ред.

В. А. Номоконов. Владивосток, 1999. С. 27–42.

Карпец И. И. О природе и причинах преступности в СССР // Советское государство и право. 1966. № 4. С. 82–91.

Карпец И. И. Преступность: иллюзии и реальность. М., 1992.

Карпец И. И. Проблема преступности. М., 1969.

Качур А. Н. Дифференциация форм досудебного производства и предания суду в уголовном процессе России. М., 2004.

Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). 2-е изд. М., 2001.

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. М., 2008.

Кессиди Ф. Х. Сократ. СПб., 2001.

Кетле А. Социальная система и законы, ею управляющие. СПб., 1866.

Кетле А. Социальная физика, или Опыт исследования о развитии человеческих способностей. Киев, 1911.

Кикнадзе Д. А. Потребности, поведение, воспитание. М., 1968.

Киприан Карфагенский Св. Книга о ревности и зависти // Страницы Андрея Лебедева. URL: http://akaka.al.ru/library/0026.shtml (дата обращения: 03.11.2019).

Кириллова Н. П. Процессуальные функции профессиональных участников состязательного судебного разбирательства уголовных дел. СПб., 2007.

Киселев А. Г. Мини-словарь основных понятий по курсу «Теория и практика массовой информации»: приложение к учебно-методическим комплексам. М., 2006. URL: http://viperson. ru/artides/teoriya-i-praktika-massovoy-mformatsii-mmi-slovar-osnovnyh-ponyatiy (дата обращения: 10.11.2019).

Кисленко С. Л., Комиссаров В. И. Судебное следствие: состояние и перспективы развития. М., 2003.

Китаев Н. Н. Неправосудные приговоры к смертной казни: системный анализ допущенных ошибок. СПб., 2004.

Клейменов И. М. Можно ли доверять индексу восприятия коррупции? // Следователь. 2009. № 6. С. 28–30.

Климов И. А., Синилов Г. К. Методология развития теории и совершенствование практики ОРД в условиях современного российского общества // Актуальные вопросы теории и практики оперативно-розыскной деятельности / отв. ред. В. М. Атмажитов. М., 2001. С. 31–43.

Ключевский В. О. Русская история. М.; СПб., 2009.

Кобрин В. Б. Иван Грозный. История Москвы: портреты и судьбы. М., 1989.

Коврякова Е. В. Парламентский контроль: зарубежный опыт и российская практика. М., 2005.

Ковтун Н. Н. К дискуссии об «утраченных» полномочиях прокурора. Есть ли предмет для дискуссий? // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 29–34.

Ковтун Н. Н. О понятии и содержании понятия «судебный следователь» («следственный судья») // Российский судья. 2010. № 5. С. 15–20.

Колесников А. Присяжный — лишний // Газета. Ru. 20.04.2010. URL: http://www.gazeta.ru/ column/kolesnikov/3354559.shtml (дата обращения: 08.12.2019).

Колмакова Н. Н. Политическая власть: лекция // Тульский государственный педагогический университет им. Л. Н. Толстого. Кафедра политологии и социологии. URL: http://tsput.ru/ res/other/politolog/lec5.html (дата обращения: 10.11.2019).

Колоколов Н. А. Конституционное право на неприкосновенность жилища: к вопросу об эффективности превентивного судебного контроля (часть 2) // Российский судья. 2010. № 7.

С. 4–8.

Колоколов Н. А. Последние новеллы УПК РФ: баланс обвинительной власти стабилизируется // Уголовное судопроизводство. 2009. № 2. С. 25–32.

Колоколов Н. А. Судебная ошибка в уголовном процессе: понятие, пути исправления // Уголовное судопроизводство. 2007. № 2. С. 10–13.

Колоколов Н. А. Судебный контроль в стадии предварительного расследования: реальность, перспективы // Государство и право. 1998. № 11. С. 31–39.

Коломейцев Н. В. В России рекордный рост социального неравенства. URL: https://kprf.ru/dep/ gosduma/activities/186124.html (дата обращения: 10.11.2019).

Колтакова И. И. Формирование вертикали власти в системе органов предварительного следствия // Российский следователь. 2010. № 4. С. 23–27.

Колюшин Е. И. Конституционное (государственное) право России. М., 1999.

Комаров С. А. Общая теория государства и права: учебник. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1997.

Комиссаров В. И., Лакаева О. А. Тактика допроса потерпевших от преступлений, совершаемых организованными группами лиц. М., 2004.

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. В. М. Лебедева. 5-е изд., доп. и испр. М., 2005.

Кондраков Н. С., Задорожная И. В., Журавлев И. А. Терроризм в России: проблемы противодействия // Закон и право. 2002. № 6. С. 12–14.

Кондрат И. Н., Игнащенков Ю. Ю., Захарцев С. И., Новиков С. А., Медведев В. Н., Жиганова А. А. Научно-практическая конференция «Криминалистика: вчера, сегодня, завтра» // Известия вузов. Правоведение. 2006. № 5. С. 249–259.

Кони А. Ф. Избранные произведения. М., 1955.

Кони А. Ф. Нравственные начала в уголовном процессе (Общие черты судебной этики) // Кони А. Ф. Избранные труды и речи / сост. И. В. Потапчук. Тула, 2000. С. 78–107.

Кони А. Ф. Присяжные заседатели // Суд присяжных в России: громкие уголовные процессы 1864–1917 гг. / сост. С. М. Казанцев. Л., 1991. С. 28–91.

Кони А. Ф. Собрание сочинений: в 8 т. Т. 4. М., 1967.

Конин В. В. Особый порядок рассмотрения уголовных дел: проблемы законодательства и судебной практики // Российский судья. 2010. № 3. С. 18–21.

Константинов А. К. Бандитский Петербург: документальный очерк. СПб., 1997.

Конституция Российской Федерации: комментарий / под ред. Б. Н. Топорнина, Ю. М. Батурина, Р. Г. Орехова. М., 1994.

Конфуций. Беседы и Суждения / пер. с кит. П. С. Попова. СПб., 2011.

Концепция судебной реформы в Российской Федерации / сост. С. А. Пашин. М., 1992.

Кореневский Ю. В., Падва Г. В. Участие защитника в доказывании по новому уголовно-процессуальному законодательству. М., 2004.

Коржихина Т. П., Сенина А. С. История российской государственности. М., 1995.

Коробеев А. И., Усс А. В., Голик Ю. В. Уголовно-правовая политика: тенденции и перспективы. Красноярск, 1991.

Коротков А. П., Тимофеев А. В. 900 ответов на вопросы прокурорско-следственных работников по применению УПК РФ: комментарий. М., 2004.

Коррупция // Энциклопедия «Кругосвет». URL: https://www.krugosvet.ru/enc/ekonomika-i-pravo/korrupciya (дата обращения: 17.11.2019).

Коряковцев В. В. Правоохранительные органы. СПб., 2005.

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 2004.

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915.

Кравченко А. И. История зарубежной социологии. М., 2005.

Красиков В. И. Коррупция: история, причины, стратегии борьбы // Научный вестник Уральской академии государственной службы: политология, экономика, социология, право.

2008. Вып. 1 (2). С. 28–31.

Краснов М. А. «Отцы» и «Дети» (Может ли народ отвечать за судьбы общества?) // Пульс реформ: юристы и политологи размышляют. М., 1989. С. 197–211.

Криминалистика: учебник / под ред. Т. А. Седовой, А. А. Эксархопуло. СПб., 2001.

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. СПб., 2005.

Криминология: учеб. — метод. материалы и альбомы схем: учеб. пособие / под ред. С. Е. Вицина и В. А. Уткина. М., 2001.

Кропачев Н. М. Уголовно-правовое регулирование: Механизм и система. СПб., 1999.

Крылов И. Ф., Бастрыкин А. И. Розыск. Дознание. Следствие. Л., 1984.

Крюкова В. Ю. Зороастризм. СПб., 2005.

Крючков В. А. Личность и власть. М., 2004.

Кудрявцев А. Ваххабизм: проблемы религиозного экстремизма на Северном Кавказе // CA&C Press AB. URL: http://www.ca-c.org/journal/cac-09-2000/14.Kudriav.shtml (дата обращения: 03.11.2019).

Кудрявцев В. Н. Правовое поведение: норма и патология. М., 1982.

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. М., 2003.

Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. 2-е изд. СПб., 2002.

Кузнецова Н. Ф. Преступление и преступность. М., 1969.

Кузнецов Э. В. Кризис современного правосознания // Известия вузов. Правоведение. 1994. № 3. С. 3–10.

Кузьмин В. Последовательно // Российская газета. 2010. 24 сент.

Кулешов Ю. Правосудие как объект уголовно-правовой охраны: история и современность // Известия вузов. Правоведение. 1999. № 4. С. 82–91.

Кургузкина Е. Б. Понимание преступного // Философские науки. 2008. № 5. С. 77–92.

Курс российского уголовного права. Общая часть / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 2001.

Курс уголовного процесса / под ред. Л. В. Головко. М., 2016.

Куцова Э. Ф. Истина и состязательность в уголовном процессе Российской Федерации // Ученые-юристы МГУ о современном праве / под ред. М. К. Треушникова. М., 2005. С. 290–308.

Куцова Э. Ф. Хрестоматия по уголовному процессу. М., 1999.

Ларин А. М. Работа следователя с доказательствами. М., 1966.

Ларин А. М. Презумпция невиновности. М., 1982.

Лелеков Л. А. Авеста в современной науке. М., 1992.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений: в 55 т. 5-е изд. Т. 9. М., 1967; Т. 33. М., 1969.

Лесков В. С. Некоторые особенности функционирования следственного аппарата в налоговой полиции // Российский следователь. 2010. № 15. С. 36–37.

Лист Ф. Задачи уголовной политики. Преступление как социально-патологическое явление / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004.

Лодыженская И. И., Панфилов Г. П. Досудебное соглашение о сотрудничестве: проблемы правоприменения и пути их преодоления // Ленинградский юридический журнал. 2016. № 1. С. 159–169.

Ломброзо Ч. Преступление. Новейшие успехи науки о преступнике. Анархисты / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004.

Лопашенко Н. А. О коллизиях между Уголовным кодексом и новым административным и уголовно-процессуальным законодательством // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы: мат-лы 11-й междунар. науч. — практ. конф., состоявшейся на юрид. ф-те МГУ им. М. В. Ломоносова 30–31 мая 2002 г. М., 2003. С. 151–159.

Лопашенко Н. А. Уголовная политика. М., 2009.

Лопухин А. П. Суд над Иисусом Христом, рассматриваемый с юридической точки зрения. М., 2004.

Лоренц К. Агрессия (так называемое «зло»). М., 1994.

Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969.

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра: Основы этики. Характер русского народа. М., 1991.

Лукашевич В. З. У нашей страны свой путь становления уголовного судопроизводства // Санкт-Петербургский университет. Специальный выпуск. 1997. С. 8–10.

Лукашевич В. З. Установление уголовной ответственности в советском уголовном процессе. Л., 1985.

Лукьянова Е. Г. Теория процессуального права. М., 2003.

Лукьянов А. Е. Лаоцзы (философия раннего даосизма). М., 1991.

Лукьянов А. Е. Лао-цзы и Конфуций: Философия Дао. М., 2001.

Лунеев В. В. Преступность ХХ века: мировые, региональные и российские тенденции. М., 1999; 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005.

Лурье Р. Охота на дьявола // Прокуроры: документально-публицистический сборник о делах и людях прокуратуры / сост. Н. Б. Вишнякова, Г. Е. Миронов. М., 1996. С. 297–375.

Лучин В. О. «Указное право» в России. М., 2000.

Лысков А. Г. Коррупция: современная беда России // Судья. 2008. № 7. С. 42–43.

Лю Фаньцзы. Каноны Конфуция в притчах. Ростов н/Д., Краснодар, 2008. URL: https://iknigi.net/ avtor-lyu-fanczy/67486-kanony-konfuciya-v-pritchah-lyu-fanczy/read/page-6.html (дата обращения: 15.02.2020).

Ляхов Ю. А. Новая уголовно-процессуальная политика. Ростов н/Д., 1992.

Ляхов Ю. А. Сущность и тенденции развития уголовно-процессуальной политики Российской Федерации: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 1994.

Майдан И. А. Процессуально-правовая политика современной России: проблемы теории и практики: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 2009.

Макарова З. В. Профессиональная защита подозреваемых, обвиняемых. СПб., 2008.

Малахов А. Табель о взятках // КоммерсантЪ-Деньги. 2005. 27 июня.

Малько А. В. Основы антикоррупционной политики современной России // Право и политика. 2003. № 4. С. 44–48.

Малышева О. А. О некоторых концептуальных положениях современной уголовно-процессуальной политики (досудебное производство) // Российский следователь. 2008. № 6. С. 1820.

Марасанова С. В. Организационные и процессуальные проблемы деятельности суда присяжных // «Черные дыры» в российском законодательстве. 2002. № 3. С. 41–70.

Мариносян Х. Э. Антиподы культуры // Философские науки. 2008. № 5. С. 5–11.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. 2-е изд. Т. 13. М., 1959.

Марогулова И. Л. Некоторые вопросы судебной реформы // Судебная реформа в России: проблемы совершенствования процессуального законодательства: по мат-лам науч. — практ. конф. Москва, 28 мая 2001 г. М., 2001. С. 52–55.

Маслов И. Почему обвинение проигрывает в суде присяжных? // Законность. 2009. № 9. С. 2329.

Материалисты Древней Греции / под ред. М. А. Дынника. М., 1955.

Материалы VI Всероссийского съезда судей РФ. Вступительное слово Президента РФ В. В. Путина // Российская юстиция. 2005. № 1–2. С. 4–5.

Матузов Н. И. Правовой нигилизм и правовой идеализм как две стороны «одной медали» // Известия вузов. Правоведение. 1994. № 2. С. 3–16.

Махов В., Карабанова Т. Восстановить институт народных заседателей // Законность. 2010. № 8. С. 50–53.

Медведев Р. А. Чубайс и ваучер. Из истории российской приватизации. М., 1997.

Международные акты о правах человека: сб. документов. М., 2002.

Мертон Р. К. Социальная структура и аномия // Социология преступности. М., 1966. С. 299313.

Мизулина Е. Б. Уголовный процесс: концепция самоограничения государства. Тарту, 1991.

Мирза Л. С. Категория справедливости в уголовном процессе // Адвокатская практика. 2007. № 6. С. 22–27.

Михайловская И. Б. Настольная книга судьи по доказыванию в уголовном процессе. М., 2006.

Мишин Г. К. Борьба со взяточничеством: некоторые направления совершенствования уголовной политики // Уголовное право. 2000. № 3. С. 75–80.

Монсон П. Современная западная социология: теории, традиции, перспективы. М., 1992.

Мудрость тысячелетий: энциклопедия / авт. — сост. В. Балязин. М., 2006.

Муравьев А. А. Развитие системы регионального управления Российским федеративным государством. М., 2007.

Мэй Р. Открытие Бытия. М., 2004.

Мясников И. А. Вызывает недоумение // Законность. 2010. № 2. С. 41–42.

Назаренко Н. Г. Общая теория права и государства. М., 2003.

Назаренко В. Предварительное расследование в современном уголовном процессе // Законность. 2002. № 8. С. 41–42.

Назаров А. Д. Следственные и судебные ошибки при заключении под стражу // Российская юстиция. 2010. № 4. С. 39–43.

Наркомания в России: угроза нации: доклад на VI Ассамблее СВОП 14–15 марта 1998 г. // Совет по внешней и оборонной политике. URL: http://www.svop.ru/files/meetings/ m031013382806662.pdf (дата обращения: 01.12.2019).

Наумов А. Суд как орган борьбы с преступностью, а прокуратура — как институт общего надзора // Российская юстиция. 2002. № 1. С. 24–26.

Научно-практическая конференция «Правовая и криминологическая оценка нового УПК РФ» // Государство и право. 2002. № 9. С. 89–120.

Неправедный суд. Последний сталинский расстрел / отв. ред. В. П. Наумов. М., 1994.

Нерсесянц В. С. Сократ. М., 1984.

Нерсесянц В. С. Философия права. М., 2000.

Никитин Г. Бездействие адвоката вдохновило суд // Новая адвокатская газета. 2009. № 1. С. 12.

Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1990.

Новгородцев П. И. Лекции по истории философии права. Учения Нового времени. 2-е изд., испр. и доп. М., 1912.

Новиков С. А. Как украсть миллион? // Следствие продолжается…: Кн. 2 / сост. В. В. Егерев. СПб., 2008. С. 331–335.

Новиков С. А. Показания обвиняемого в современном уголовном процессе России. СПб., 2004.

Новиков С. А. Правдивые показания: правовые меры стимулирования в России и за рубежом. СПб., 2008.

Новиков С. А. Допрос с использованием систем видеоконференц-связи: завтрашний день российского предварительного расследования // Российский следователь. 2014. № 1. С. 2–6.

Новиков С. А. Собственное признание вины — «regina probationum» современного российского уголовного процесса? // Библиотека криминалиста. Научный журнал. 2015. № 2. С. 159–171.

Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. Саратов, 1975.

Овчинский А. С., Чеботарева С. О. Матрица преступности / под ред. В. С. Овчинского. М., 2006.

Олейник В. И. Реформирование органов прокуратуры и правовое регулирование их взаимодействия с органами предварительного следствия // Российский следователь. 2009. № 23. С. 30–32.

Ольков С. Г. Философия преступности. Тюмень, 1994.

Организованная преступность-2 / под. ред. А. И. Долговой, C. B. Дьякова. М., 1993.

Остроумов С. С. Преступность и ее причины в дореволюционной России. М., 1960.

Панарин А. С. «Рыночный» вызов просвещению (1-я часть) // Трибуна русской мысли. 2002. № 4. URL: http://www.cisdf.org/TRM/TRM4/Panarin.html (дата обращения: 10.11.2019).

Панченко П. Н. Советская уголовная политика. Томск, 1988.

Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // Американская социологическая мысль. М., 1996. С. 494–526.

Парфенова М. В. Охрана конституционных прав подозреваемого и обвиняемого в досудебных стадиях уголовного процесса России. М., 2004.

Перро Ж. Красный пуловер / пер. с фр. А. М. Григорьева, М. И. Беленького; под ред. и со вступ. ст. А. М. Яковлева. М., 1985.

Петрухин И. Л. Человек и власть (в сфере борьбы с преступностью). М., 1999.

Пискотин М. И. Россия в XX веке: неоконченная трагедия. М., 2001.

Платон. Собрание сочинений: в 3 т. / под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса. М., 1968–1972 (сер. «Философское наследие»).

Платон. Собрание сочинений: в 4 т. / под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. М., 1990–1994 (сер. «Философское наследие»).

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. СПб., 2000.

Плевако Ф. Н. Избранные речи. М., 1993.

Познышев С. В. Криминальная психология. Преступные типы. Л., 1926.

Поздняков Э. А. Философия преступления. М., 2001.

Покровский П. Бентам и его время. Пг., 1916.

Политический режим и преступность / под ред. В. Н. Бурлакова, Ю. Н. Волкова, В. П. Сальникова. СПб., 2001.

Полудняков В. И. Современная российская судебная реформа. На пути в мир правосудия. СПб., 2002.

Поляков С. Б. Условия российской правовой системы для заказных уголовных дел // Адвокат.

2009. № 5. С. 68–78.

Попова А. Д. Суд присяжных как атрибут демократического государства: история и современность // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 56–59.

Посконин В. В. Правопонимание Т. Парсонса. Ижевск, 1995.

Преступления против правосудия / под ред. А. В. Галаховой. М., 2005.

Проблемы общей теории права и государства: учебник для вузов / под ред. В. С. Нерсесянца. М., 2002.

Прокофьева С. М. Концепция гуманизации уголовного судопроизводства. СПб., 2002.

Пугачев В. П., Соловьев А. И. Введение в политологию. М., 2000. URL: http://filosof.historic.ru/ books/item/f00/s01/z0001088/st000.shtml (дата обращения: 10.11.2019).

Рагимов И. М. Преступность и наказание. М., 2012.

Радзинский Э. Три смерти. М., 2007.

Радикальный ислам: взгляд из Индии и России / под ред. С. Кургиняна, В. Суда. М., 2010.

Радхакришнан С. Индийская философия: в 2 т. СПб., 1994.

Радченко В. И., Лунеев В. В. Хорошо сидим… и хорошо выглядим // Новая юстиция. 2009. № 1. С. 55–65.

Райх В. Психология масс и фашизм. М., 2004.

Рамазанов И. Р Защите удалось добиться прекращения «заказного» дела // Уголовный процесс.

2010. № 4. С. 73–79.

Реалистическая философия / под. ред. В. Л. Обухова, В. П. Сальникова. СПб., 1999.

Решетников Ф. М. Современная американская криминология. М., 1965.

Рикуперати Д. Человек Просвещения // Мир Просвещения: исторический словарь / под ред. В. Ферроне, Д. Роша; пер. с итал. Н. Ю. Плавинской. М., 2003. С. 15–29.

Ритцер Д. Современные социологические теории. СПб., 2002.

Рогатых Л. Ф., Стрельченко Э. Г., Топоров С. Б. Борьба с контрабандой наркотических средств, психотропных и сильнодействующих веществ / под общ. ред. А. В. Савельева. СПб., 2003.

Родионов М. А. Ислам классический. СПб., 2008.

Российское законодательство Х-ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. М., 1984; Т. 2. М., 1985; Т. 3. М., 1985.

Россинский С. Б. Нужен ли предварительный судебный контроль за производством следственных действий в жилище? (часть 1) // Российский судья. 2009. № 8. С. 17–22.

Россинский С. Б. Нужен ли предварительный судебный контроль за производством следственных действий в жилище? (часть 2) // Российский судья. 2009. № 9. С. 19–22.

Роуз-Аккерман С. Коррупция и государство. Причины, следствия, реформы / пер. с англ. О. А. Алякринского. М., 2003.

Рывкина Р. В. Социальные корни криминализации российского общества // Социологические исследования. 1997. № 4. С. 74–76.

Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. М., 1995.

Рябцева Е. В. Судебное решение о заключении подозреваемого (обвиняемого) под стражу: проблемы процессуальной регламентации // Российская юстиция. 2010. № 3. С. 35–38.

Савинский А., Бакун В. Разграничение оперативного эксперимента и провокации взятки // Законность. 2010. № 7. С. 46–49.

Савицкий В. М. Уголовный процесс на новом витке демократизации // Государство и право. 1994. № 6. С. 96–107.

Савич А. С. Петербургское решение проблемы «карманных адвокатов» // Новая адвокатская газета, 2009. № 2. С. 1.

Савченко М. С., Жирова Е. Н. Парламентский контроль: понятие и назначение // Политематический сетевой электронный научный журнал КубГАУ 2016. № 2 (116). С. 593–605. URL: https://cyberleninka.rU/article/n/parlamentskiy-kontrol-ponyatie-i-naznachenie/viewer (дата обращения: 05.03.2020).

Савюк Л. К. Правоохранительные органы. М., 2005.

Саломатин А. Ю. Жюри присяжных (анализ зарубежного и российского опыта) // Российский судья. 2010. № 2. С. 30–33.

Сальников В. П., Степашин С. В., Хабибулина Н. И. Государственная идеология и язык закона. СПб., 2001.

Сатерленд Э. Х. Являются ли преступления людей в белых воротничках преступлениями? // Социология преступности. М., 1966. С. 45–59.

Сахаров А. Б., Саркисов Г. С. Проблема преступности в современных условиях. Ереван, 1991.

Сергеев В. Тигр в болоте // Знание — сила. 1988. № 7. С. 64–74.

Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. СПб., 1908.

Сердюков С. В. Ускоренное судебное разбирательство: необходимость, реальность, перспектива. М., 2006.

Ситникова А. И. Тенденции уголовной политики, выраженные в нормах главы 8 УК РФ 1996 г. // Российский следователь. 2010. № 9. С. 16–18.

Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 1983.

Следователи просят оружие // Российская газета (Федеральный выпуск). 2009. 15 янв.

Следствие — в одних руках // Российская газета. 2010. 4 февр.

Случевский В. К. Русский уголовный процесс. СПб., 1913.

Случевский В. К. Учебник русского уголовного процесса. Введение. Ч. I: Судоустройство / под ред. и с предисл. В. А. Томсинова. М., 2008. (По изданию: СПб., 1913).

Смеленко Э. М. Особенности уголовной ответственности лиц, злоупотребляющих психоактивными веществами: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 2016.

Смирнов А. В. Модели уголовного процесса. СПб., 2000.

Смирнов А. В. Современные проблемы следственной власти в России // Уголовный процесс. 2009. № 12. С. 41–48.

Советский энциклопедический словарь / гл. ред. А. М. Прохоров. М., 1985.

Советское уголовное право (пособие для народных заседателей) / под ред. В. А. Владимирова. М., 1973.

Советский уголовный процесс / под ред. Н. С. Алексеева, В. З. Лукашевича. Л., 1989.

Современная судебная реформа в РФ: учеб. пособие / авт. колл. Allpravo.Ru // «Все о праве»: информационно-образовательный юридический портал. 2007. URL: http://www.allpravo. ru/library/doc117p/instrum5961/item5964.html (дата обращения: 03.12.2019).

Современные проблемы и стратегия борьбы с преступностью / под ред. В. Н. Бурлакова, Б. В. Волженкина. СПб., 2005.

Солженицын А. И. Россия в обвале. М., 1998.

Соловьев В. С. Собрание сочинений: в 8 т. СПб., 1901–1903.

Соловьев Н. Г. Реформа следственного аппарата: от перераспределения подследственности до модернизации УК // Российская юстиция. 2000. № 12. С. 2–5.

Соловьев Э. Ю. Правовой нигилизм и гуманистический смысл права // Квинтэссенция: философский альманах. М., 1990. С. 162–235.

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность. М., 2008.

Солонин А. Ю. Реализация уголовной политики Российского государства с программируемым эффектом // Российский следователь. 2010. № 5. С. 19–22.

Солонько И. В. Феномен концептуальной власти: социально-философский анализ: монография. 3-е изд., перераб. и доп. М., 2011.

Сорокин П. А. Преступление и кара, подвиг и награда: социологический этюд об основных формах общественного поведения и морали / сост., вступ. ст. и прим. В. В. Сапова. М., 2006.

Социальные и биологические факторы развития человека: круглый стол // Вопросы философии. 1972. № 9. С. 109–125.

Спасович В. Д. О теории судебно-уголовных доказательств в связи с судоустройством и судопроизводством. М., 2001.

Спиридонов Л. Е. Теория государства и права. СПб., 2004.

Стариков Н. В. Шерше ля нефть. Почему наш Стабилизационный фонд находится ТАМ? СПб., 2009.

Статкус В. Ф. 150 лет следственной службе России: тенденция развития // Российский следователь. 2010. № 15. С. 25–26.

Стецовский Ю. И. Право на свободу и личную неприкосновенность: нормы и действительность. М., 2000.

Стецовский Ю. И. Судебная власть. М., 1999.

Стойко Н. Г., Никитин Г. А. Уголовный процесс в США: защита личных прав и свобод. СПб., 2006.

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. М., 1958.

Строгович М. С. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе. М., 1955.

Строгович М. С. Основные вопросы советской законности. М., 1966.

Строгович М. С. Природа советского уголовного процесса и принцип состязательности. М., 1939.

Судебная власть / под ред. И. Л. Петрухина. М., 2003.

Судебный контроль в уголовном процессе / под ред. Н. А. Колоколова. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2009.

Судьбы реформ в России: материалы научной дискуссии. М., 1997.

Сутерланд А. Происхождение и развитие нравственного инстинкта. СПб., 1900.

Сухаренко А. Н. Транснациональная коррупционная деятельность российских бизнесменов // Следователь. 2009. № 6. С. 41–43.

Сухов Д. С. Общесоциальные меры профилактики коррупции в подразделениях ГИБДД // Российский следователь. 2009. № 13. С. 25–27.

Тард Г. Преступник и преступление. Сравнительная преступность. Преступность толпы / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004.

Творения Блаженного Августина. Киев, 1901.

Тейман С. Правовое сотрудничество российских и американских политиков и юристов: новые возможности и перспективы // Судебная реформа и становление правового государства в Российской Федерации: по мат-лам междунар. науч. — практ. конф. / под ред. В. С. Комаровского, М. Ю. Мизулина. М., 2003. С. 60–64.

Теория государства и права: учебник для вузов / под ред. В. Д. Перевалова. 3-е изд., перераб. и доп. М., 2004.

Теория государства и права: учебник / под ред. М. Н. Марченко. М., 2009.

Теория права и государства: учебник / под ред. В. В. Лазарева. М., 2001.

Терехин В. А. Модернизация судоустройства и судебных инстанций как приоритетное направление судебно-правовой политики // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 37–41.

Тисен О. Н. К вопросу о способности присяжных заседателей решать фактические обстоятельства уголовного дела // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 59–61.

Тогонидзе Н. В. Политическая коррупция в России (материалы «круглого стола») // Государство и право. 2003. № 3. С. 105–116.

Токарев С. А. Религия в истории народов мира. 4-е изд. М., 2005.

Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви: о пути, об истине, о жизни / сост. и предисл. О. А. Дорофеева. М., 2004.

Томсинов В. А. Из истории адвокатуры в России: эпоха становления. Статья первая // Законодательство. 1999. № 6. С. 89–91.

Топильская Е. Записки сумасшедшего следователя. СПб., 2002.

Топильская Е. В. Криминология организованной преступности: системный анализ. М., 2014.

Тосунян Г. А., Викулин А. Ю. Деньги и власть. Теория разделения властей и современность. М., 1998.

Транснациональные преступные организации. Сферы деятельности. Характеристика и основные тенденции (по материалам Всемирной конференции по организованной преступности. Неаполь, 21–23 ноября 1994 г.) // Обзорная информация. Зарубежный опыт. Вып. 3 / ГИЦ МВД России. М., 1995 (приводится по: Смеленко Э. М. Особенности уголовной ответственности лиц, злоупотребляющих психоактивными веществами: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 2016).

Тришева А. Институт следственных судей — необходимое условие состязательного судопроизводства // Законность. 2009. № 7. С. 3–9.

Трубникова Т. В. Упрощенные судебные производства в УПК РФ // Правовые проблемы укрепления российской государственности. Ч. 10: Проблемы уголовного процесса в свете нового Уголовно-процессуального кодекса РФ: сб. статей / под ред. Ю. К. Якимовича. Томск, 2002. С. 31–35.

Трусов А. И. Возбуждение и прекращение уголовного преследования: традиции и современность // Ученые юристы МГУ о современном праве / под ред. М. К. Треушникова. М., 2005. С. 395–442.

Туманов В. А. О правовом нигилизме // Советское государство и право. 1989. № 10. С. 20–27.

Туманов В. А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Государство и право. 1993. № 8. С. 52–58.

Туманов В. А. Что сегодня? // Пульс реформ: юристы и политологи размышляют. М., 1989. С. 135–147.

Турбовской Я. С. Преступность. Необходимые извлечения из прошлого // Философские науки. 2008. № 5. С. 12–35.

Уголовная юстиция: пособие для занятия с российскими судьями (сравнительно-правовые материалы) на совместном российско-американском семинаре. Челябинск, 2001.

Уголовное право России: Общая часть: учебник / под ред. Н. М. Кропачева, Б. В. Волженкина, В. В. Орехова. СПб., 2006.

Уголовный процесс: учебник / под ред. К. Ф. Гуценко. 5-е изд., перераб. и доп. М., 2004.

Уголовный процесс: учебник / под ред. В. П. Божьева. 3-е изд., испр. и доп. М., 2002.

Уланов В. В. К вопросу о мерах по борьбе с коррупцией в регионах России // Российский следователь. 2009. № 12. С. 21–23.

Устинов В. С. Понятие и криминологическая характеристика организованной преступности: лекция. Н. Новгород, 1993.

Учебник уголовного процесса / отв. ред. А. С. Кобликов. М., 1995.

Фальконе Д., Падовани М. Дела «Нашего дела» / пер. с итал. С. Лазарева. М., 2006.

Федотов А. В. Использование оценочных презумпций в процессе доказывания // Журнал российского права. 2002. № 5. С. 87–96.

Фененко Ю. В. Социология управления. М., 2005.

Ферри Э. Уголовная социология / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2005.

Филин Д. В. Преступление как объект научных исследований: проблемы и перспективы // Право и политика. 2003. № 6 (42). С. 25–32.

Философская энциклопедия: в 5 т. / гл. ред. Ф. В. Константинов. Т. 2. М., 1962.

Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 1. СПб., 1996 (по изданию: СПб., 1910).

Фоков А. П. Правосудие в России в условиях судебной реформы // Российский судья. 2010. № 2. С. 2–5.

Фоков А. П. Правосудие с участием граждан в России // Российский судья. 2009. № 8. С. 3–4.

Фокс В. Введение в криминологию. М., 1985.

Франк С. Л. Этика нигилизма. М., 1909.

Фрейд З. Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа. СПб., 1998.

Фрейд 3. Я и Оно. Тбилиси, 1991.

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994.

Фромм Э., Хирау Р. Предисловие к антологии «Природа человека» // Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности. М., 1990. С. 146–168.

Фроянов И. Я. Погружение в бездну (Россия на исходе ХХ века). СПб., 1999.

Хабибуллин А. Г. Коррупция как угроза национальной безопасности: методология, проблемы и пути их решения // Журнал российского права. 2007. № 2. С. 45–50.

Халиулин А. Г. Правовое регулирование досудебного производства по уголовным делам нуждается в исправлении системных ошибок // Законы России: опыт, анализ, практика. 2008. № 11. С. 3–8.

Халфина Р. О. Цивилизованный рынок: правила игры. М., 1993.

Химичева О. В. Концептуальные основы процессуального контроля и надзора на досудебных стадиях уголовного судопроизводства. М., 2004.

Хиншун Я. Древнекитайский философ Лао-цзы и его учение. М.; Л., 1950.

Хойман С. Е. Взгляд на правовую культуру предреволюционной России // Советское государство и право. 1991. № 1. С. 121–127.

Холл K. C., Линдсей Г. Теории личности. М., 1997.

Хохлов И. И. Производство опийных наркотиков (героина) в Афганистане: инфраструктура наркобизнеса // Информационно-публицистический сайт «Наркотикам нет». URL: http:// www.narkotiki.ru/research_5976.html (дата обращения: 01.12.2019).

Храмкин А. А. Управление процессом противодействия коррупции в системе государственных и муниципальных закупок: автореф. дис. … канд. эконом. наук. М., 2009.

Хрестоматия по истории древнего Востока: в 2 ч. / под ред. М. А. Коростовцева, И. С. Кацнельсона, В. И. Кузищина. М., 1980.

Хурчак М. Н. Организованная преступность (Основные тенденции и меры предупреждения): дис. … канд. юрид. наук. М., 1998.

Чанкова Д. И. Проблемы и тенденции в развитии болгарского уголовно-процессуального законодательства // Законность. 2000. № 10. С. 98–103.

Чубинский М. П. Курс уголовной политики. Ярославль, 1909; 2-е изд. СПб., 1912.

Чубинский М. П. Очерки уголовной политики: понятие, история и основные проблемы уголовной политики как составного элемента науки уголовного права / сост. и предисл. В. С. Овчинского, А. В. Федорова. М., 2008.

Чукин С. Г., Сальников В. П., Балахонский В. В. Философия права: учебник / под общ. ред. В. П. Сальникова, Г. Н. Хона. М., 2002.

Чурилов Ю. Ю. «Карманный адвокат» // Уголовный процесс. 2009. № 12. С. 36–40.

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности при расследовании преступлений. М., 2000.

Шаламов М. П. Теория улик. М., 1960.

Шалланд Л. А. Иммунитет народных представителей: в 2 т. Юрьев, 1911. Т. 1.

Шапиев С. М. Преступность и общество: криминологическое и теоретико-прикладное исследование: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 2000.

Шейфер С. А. Российский следователь — исследователь или преследователь? // Российская юстиция. 2010. № 11. С. 34–36.

col1_1 Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах // Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1989.

Шестаков Д. А. Криминология. Новые подходы к преступлению и преступности. Криминогенные законы и криминологическое законодательство. Противодействие преступности в изменяющемся мире. СПб., 2006.

Шестаков Д. А. Криминология: преступность как свойство общества. Краткий курс. СПб., 2001.

Шестаков Д. А. На криминологическом семинаре // Известия вузов. Правоведение. 1981. № 2. С. 105–107.

Шнайдер Г. И. Криминология. М., 1994.

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. с нем. Ю. И. Айхенвальда. Минск, 2011.

Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. М., 1992.

Шульга В. И. Организованная преступность в свете теории социальных систем // Организованная преступность. Тенденции, перспективы борьбы / отв. ред. В. А. Номоконов. Владивосток, 1999. С. 43–48.

Щеглов Л. М. Яблоко доктора Щеглова, или Что осталось за кадром… СПб., 1995.

Щенин Р. К., Сулейманова Г. А. Наркобизнес — глобальная проблема XXI века // Мировая экономика и международные отношения. 2006. № 6. С. 50–57.

Эбзеев Б. С. Права и обязанности человека и гражданина как отражение диалектики индивидуального и коллективного начала в организации социума // Личность и власть (конституционные вопросы). Ростов/Д., 1995. С. 116–128.

Эксархопуло А. А. Предмет и система криминалистики: проблемы развития на рубеже XX–XXI веков. СПб., 2004.

Элькинд П. С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. Л., 1976.

Эминов В. Е. Причинные комплексы преступности: криминологический анализ // Философские науки. 2008. № 5. С. 93–107.

Юридический энциклопедический словарь / под ред. А. Я. Сухарева. М., 1984.

Яковлев А. И. Государственная идеология // Диалог. 2001. № 6. С. 53–61.

Яковлев А. М. Социология преступности. М., 2001.

Яковлев A. M. Теория криминологии и социальная практика. М., 1985.

Об авторе

Алексей Иванович Александров — советский и российский юрист, адвокат, доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета. Депутат Государственной Думы РФ I, II и III созывов. Сенатор РФ (член Совета Федерации Федерального Собрания РФ). Заслуженный юрист РФ.

Родился 3 мая 1952 г. в Ленинграде. В 1974 г. окончил юридический факультет ЛГУ Работал следователем, старшим следователем в органах МВД СССР. С 1980 г. — адвокат Ленинградской (ныне — Санкт-Петербургской) городской коллегии адвокатов.

Избирался депутатом Фрунзенского райсовета Ленинграда, депутатом Ленинградского городского совета, впоследствии — Законодательного Собрания Санкт-Петербурга. В дальнейшем трижды избирался депутатом Государственной Думы РФ. В 1993–2003 гг. был председателем подкомитета по законодательству в сфере государственной безопасности и внешней разведки Комитета по безопасности Государственной Думы РФ. Участвовал в подготовке более чем 20 законопроектов в сфере укрепления законности, правосудия, демократической правовой государственности.

С 2004 г. трижды избирался членом Совета Федерации Федерального Собрания РФ (сенатором) от органов законодательной власти Калужской области. В Совете Федерации избирался заместителем председателя Комитета по обороне и безопасности, председателем Комитета по конституционному законодательству, первым заместителем председателя Комитета по конституционному законодательству и государственному строительству. В разное время был Полномочным представителем Совета Федерации в Конституционном Суде РФ, Верховном Суде РФ, Министерстве юстиции и Центризбиркоме РФ.

Член Президиума Ассоциации юристов России.

Государственную деятельность и профессиональную работу постоянно совмещает с научной и преподавательской деятельностью в Санкт-Петербургском государственном университете.

Окончил аспирантуру при юридическом факультете ЛГУ В 1986 г. защитил кандидатскую диссертацию на тему «Криминалистическая характеристика краж с проникновением в жилище и их расследование». В 1999 г. защитил докторскую диссертацию на тему «Уголовно-процессуальная политика в России (теоретический и историко-правовой анализ)». С 1998 г. является заведующим кафедрой уголовного процесса и криминалистики юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. Имеет звание профессора.

Область научных интересов: уголовная политика, уголовный процесс, криминалистика, конституционное законодательство, национальная безопасность, история права.

Автор концепции уголовной политики и парламентского расследования в Российской Федерации.

Автор и соавтор более 120 научных работ, в том числе 15 монографий и учебников. Среди наиболее известных — монографии «Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы» (2003), «Проблемы законодательного обеспечения национальной безопасности Российской Федерации» (2003), «Философия зла и философия преступности (вопросы философии права, уголовной политики и уголовного процесса)» (2013), а также учебник по уголовному процессу в двух частях: «Уголовный процесс России: Общая часть» (2004), «Уголовный процесс России: Особенная часть» (2005). В 2005 г. стал лауреатом премии СПбГУ «За научные труды».

Назначался членом Высшей аттестационной комиссии Министерства образования и науки РФ, избирался членом Ученого Совета Санкт-Петербургского государственного университета, членом Ученого Совета юридического факультета СПбГУ.

Из числа многочисленных учеников А. И. Александрова пятеро защитили диссертации на соискание ученой степени кандидата и доктора юридических наук.

Лауреат высшей юридической премии России «Юрист года — 2013».

За успехи в законодательной деятельности удостоен благодарности Президента РФ, награжден почетными грамотами Правительства РФ, Совета Федерации и Государственной Думы РФ. Имеет государственные и ведомственные награды.

Примечания

1

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004. С. 154.

2

Ожегов С. И. Словарь русского языка. 18-е изд., стереот. / под ред. Н. Ю. Шведовой. М., 1986. С. 145, 200.

3

Философская энциклопедия: в 5 т. / гл. ред. Ф. В. Константинов. Т. 2. М., 1962. С. 27.

4

Сутерланд А. Происхождение и развитие нравственного инстинкта. СПб., 1900. С. 807.

5

Там же. С. 816.

6

Платон. Кратил // Платон. Собрание сочинений: в 3 т. / под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса. Т. 1. М., 1968. С. 474 (428d).

7

Цит. по: Хрестоматия по истории древнего Востока: в 2 ч. / под ред. М. А. Коростовцева, И. С. Кацнельсона, В. И. Кузищина. М., 1980. Ч. 2. С. 70. — См. подробнее: Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи / пер. с англ. 4-е изд., испр. и доп. СПб., 2003; Крюкова В. Ю. Зороастризм. СПб., 2005; Лелеков Л. А. Авеста в современной науке. М., 1992.

8

Алексеев С. С. Уроки. Тяжкий путь России к праву. М., 1997. С. 188.

9

Дхаммапада / пер. с пали, введ. и комм. В. Н. Топорова; отв. ред. Ю. Н. Рерих. М., 1960. С. 59.

10

Там же. С. 80.

11

Цит. по: Толстой Л. Н. Единая заповедь // Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви: О пути, об истине, о жизни / сост. и предисл. О. А. Дорофеева. М., 2004. С. 926.

12

Кадмин Н. Философия убийства: очерки средневековья Италии и Лангедока. М., 1913. С. 15.

13

Философская энциклопедия: в 5 т. Т. 2. С. 28.

14

Борисов А. Десять заповедей — свод божественных законов для человека // Российская юстиция. 2002. № 3. С. 43–45.

15

Подробнее об исламе см.: Ислам: энциклопедический словарь / Г. В. Милославский, Ю. А. Петросян, М. Б. Пиотровский, С. М. Прозоров (отв. секретарь). М., 1991; Родионов М. А. Ислам классический. СПб., 2008; Токарев С. А. Религия в истории народов мира. 4-е изд. М., 2005.

16

Ислам: энциклопедический словарь. С. 204.

17

Кудрявцев А. «Ваххабизм»: проблемы религиозного экстремизма на Северном Кавказе // CA&C Press AB. URL: http://www.ca-c.org/journal/cac-09-2000/14.Kudriav.shtml (дата обращения: 03.11.2019).

18

Радикальный ислам: взгляд из Индии и России / под ред. С. Кургиняна, В. Суда. М., 2010. С. 6–9.

19

Там же. С. 7.

20

Там же. С. 8.

21

Кадмин Н. Философия убийства… С. 5.

22

Там же. С. 49.

23

Цит. по: Там же. С. 12–13. — См. подробнее: Августин Аврелий (Блаженный). Творения: в 4 т. / сост. С. И. Еремеева. СПб.; Киев, 1998.

24

Соловьев В. С. Собрание сочинений: в 8 т. Т. 3. СПб., 1901. С. 161.

25

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, российские нормативно-правовые акты, а также судебная практика приводятся по СПС «КонсультантПлюс». URL: http://www. consultant.ru/ (дата обращения: 30.01.2020).

26

Радхакришнан С. Индийская философия: в 2 т. СПб., 1994. Т. 1. С. 239–244.

27

Быков Ф. С. Зарождение политической и философской мысли в Китае. М., 1966. С. 136.

28

Цит. по: Хиншун Я. Древнекитайский философ Лао-цзы и его учение. М.; Л., 1950. С. 116. — См. также: Лукьянов А. Е. Лаоцзы (философия раннего даосизма). М., 1991.

29

Лю Фаньцзы. Каноны Конфуция в притчах. Ростов н/Д., Краснодар, 2008. URL: https:// iknigi.net/avtor-lyu-fanczy/67486-kanony-konfuciya-v-pritchah-lyu-fanczy/read/page-6.html (дата обращения: 15.02.2020).

30

Конфуций. Беседы и Суждения / пер. с кит. П. С. Попова. СПб., 2011. С. 160. — См. также: Васильев В. А. Конфуций о добродетели // Социально-гуманитарные знания. 2006. № 6. С. 132–146; Лукьянов А. Е. Лао-цзы и Конфуций: Философия Дао. М., 2001.

31

Мудрость тысячелетий: энциклопедия / авт. — сост. В. Балязин. М., 2006. С. 68.

32

Материалисты Древней Греции / под ред. М. А. Дынника. М., 1955. С. 51.

33

Там же. С. 156.

34

Мудрость тысячелетий: энциклопедия. С. 81.

35

См. подробнее: Кессиди Ф. Х. Сократ. СПб., 2001; Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969; Нерсесянц В. С. Сократ. М., 1984.

36

Платон. Законы // Собрание сочинений: в 3 т. / под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса. Т. 3. Ч. 2. М., 1972. С. 205.

37

Мудрость тысячелетий: энциклопедия. С. 130.

38

Там же. С. 186.

39

Гоббс Т. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М., 1989. С. 237.

40

Там же. С. 241.

41

Там же.

42

Там же. С. 245–246.

43

Мудрость тысячелетий: энциклопедия. С. 427.

44

Там же. С. 441.

45

См. подробнее: Волгин В. П. Развитие общественной мысли во Франции в XVIII в. М., 1977; Рикуперати Д. Человек Просвещения // Мир Просвещения: исторический словарь / под ред. В. Ферроне, Д. Роша; пер. с итал. Н. Ю. Плавинской. М., 2003. С. 15–29.

46

См. подробнее: Грязин И. Н. Иеремия Бентам (1748–1832). Таллинн, 1990; Покровский П. Бентам и его время. Пг., 1916.

47

Кант И. Критика способности суждения // Кант И. Сочинения: в 6 т. Т. 5. М., 1966. С. 469.

48

Кант И. Об изначально злом в человеческой природе // Там же. Т. 4. Ч.2. М., 1965. С. 34–35.

49

Там же. С. 32.

50

Кант И. Основы метафизики нравственности // Там же. Т. 4. Ч. 1. М., 1965. С. 229.

51

Там же.

52

Там же.

53

Шеллинг Ф. В. Й. Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах // Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1989. С. 120.

54

Там же. С. 121.

55

Там же.

56

Там же.

57

Афоризмы / сост. Т. Г. Ничипорович. Минск, 1998. С. 636.

58

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. с нем. Ю. И. Айхенвальда. Минск, 2011. С. 243.

59

Там же. С. 479.

60

Гартман Э. Сущность мирового процесса, или Философия бессознательного: бессознательное в явлениях телесной и духовной жизни. 2-е изд., испр. М., 2010.

61

Ницше Ф. Так говорил Заратустра / пер. Ю. М. Антоновского // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 41–42.

62

Ницше Ф. Антихрист / пер. с нем. В. А. Флеровой // Там же. С. 686.

63

Там же. С. 633.

64

См. об этом: Мэй Р. Открытие Бытия. М., 2004.

65

Соловьев В. С. Собрание сочинений. Т. 3. С. 121.

66

Там же. С. 319–320 (здесь и далее в цитатах сохранен курсив Соловьева).

67

Там же. С. 332–333.

68

Толстой Л. Н. В чем моя вера? // Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви. С. 179.

69

Там же. С. 195.

70

Там же. С. 199.

71

Там же. С. 214.

72

Толстой Л. Н. Первая ступень // Там же. С. 582.

73

Цит. по: Иванов В. Г. Моральный кодекс Дмитрия Лихачева // Мир гуманитарной культуры академика Д. С. Лихачева: Международные лихачевские научные чтения 24–25 мая 2001 г. СПб., 2001. С. 100.

74

Толстой Л. Н. Что такое религия и в чем сущность ее? // Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви. С. 686–687.

75

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. СПб., 2005. С. 47.

76

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. М., 2003. С. 9.

77

Горегляд О. Опыт начертания российского уголовного права. Ч. 1. О преступлениях и наказаниях вообще. СПб., 1815. С. 1.

78

Российское законодательство Х-ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 3. М., 1985. С. 86.

79

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 10 т. / под общ. ред. Л. П. Гроссмана и др. Т. 5: Преступление и наказание. М., 1957. С. 71.

80

Там же. С. 109.

81

Тард Г. Преступник и преступление. Сравнительная преступность. Преступность толпы / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004. С. 49.

82

Бюхнер Л. Сила и материя. Очерк естественного миропорядка вместе с основанной на нем моралью, или учением о нравственности / пер. с нем. Н. Полилова. СПб., 1907. С. 276.

83

Уголовный кодекс РСФСР, утв. Верховным Советом РСФСР 27 октября 1960 г. // Ведомости ВС РСФСР. 1960. № 40. Ст. 591.

84

Советское уголовное право (пособие для народных заседателей) / под ред. В. А. Владимирова. М., 1973. С. 160.

85

Рагимов И. М. Преступность и наказание. М., 2012. С. 152–153.

86

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004. С. 96.

87

Тард Г. Преступник и преступление. С. 11.

88

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 21–22.

89

Там же. С. 22.

90

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра: Основы этики. Характер русского народа. М., 1991. С. 8.

91

Лунеев В. В. Преступность ХХ века: мировые, региональные и российские тенденции. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 29.

92

Антонян Ю. М. Почему люди совершают преступления. Причины преступности. М., 2005. С. 6.

93

Кургузкина Е. Б. Понимание преступного // Философские науки. 2008. № 5. С. 77.

94

Там же. С. 78.

95

Творения Блаженного Августина. Киев, 1901. С. 41.

96

Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1985. С. 59.

97

Аббаньяно Н. Введение в экзистенциализм. СПб., 1998. С. 109.

98

Там же. С. 114.

99

Ивин А. А. Философия истории. М., 2000. С. 444.

100

Чубинский М. П. Курс уголовной политики. Ярославль, 1909. С. 74–75.

101

Тард Г. Преступник и преступление… С. 44.

102

Подробнее см.: Кант И. Критика чистого разума / пер. с нем. Н. Лосского, сверен и отред. Ц. Арзаканяном и М. Иткиным, прим. Ц. Арзаканяна. М., 1994. С. 218–221.

103

Зарубин А., Вагин В. Репутация — капитал личности. М., 2007. С. 20–21.

104

Там же. С. 21. — Подробнее об этом у Канта см.: Кант И. Метафизика нравов // Кант И. Сочинения: в 6 т. Т. 4. Ч. 2. М., 1965. С. 354. — См. также: Кропачев Н. М. Уголовно-правовое регулирование: Механизм и система. СПб., 1999. С. 12.

105

col1_4 Философия права / пер с нем.; ред. и сост. Д. А. Керимов, В. С. Нерсесянц; автор вступ. ст. и примеч. В. С. Нерсесянц. М., 1990. С. 148.

106

Ильин И. А. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1996. Т. 5. С. 43.

107

Там же. С. 44.

108

Там же. С. 157.

109

Там же. С. 44.

110

Там же. С. 154–158.

111

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 117.

112

Там же.

113

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. С. 62.

114

Там же. С. 26.

115

Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 82.

116

Там же. С. 83.

117

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое / пер. с нем. C. Л. Франка // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 456.

118

Киприан Карфагенский Св. Книга о ревности и зависти // Страницы Андрея Лебедева. URL: http://akaka.al.ru/library/0026.shtml (дата обращения: 03.11.2019).

119

Лоренц К. Агрессия (так называемое «зло»). М., 1994. С. 30–55.

120

Там же. С. 95–105.

121

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994. С. 30–31, 161–163.

122

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 25.

123

Соловьев В. С. Собрание сочинений. Т. 7. СПб., 1901. С. 312.

124

Там же. С. 312–313.

125

Там же. Т. 3. С. 375.

126

Там же. Т. 7. С. 580.

127

Там же. С. 385.

128

Там же. С. 387.

129

Приводится по: Монсон П. Современная западная социология: теории, традиции, перспективы. М., 1992. С. 179.

130

Нерсесянц В. С. Философия права. М., 2000. С. 7.

131

См. также: Мариносян Х. Э. Антиподы культуры // Философские науки. 2008. № 5. С. 11.

132

См. об этом: Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). 2-е изд. М., 2001. С. 23–29.

133

Чубинский М. П. Курс уголовной политики. 2-е изд. СПб., 1912. С. 53.

134

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. М., 2003.

135

Лунеев В. В. Преступность ХХ века: мировые, региональные и российские тенденции. М., 1999; 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005.

136

Современные проблемы и стратегия борьбы с преступностью / под ред. В. Н. Бурлакова, Б. В. Волженкина. СПб., 2005.

137

Антонян Ю. М. Почему люди совершают преступления. Причины преступности. М., 2005.

138

Антонян Ю. М., Звизжова О. Ю. Преступность в истории человечества. М., 2019.

139

Поздняков Э. А. Философия преступления. М., 2001.

140

Топильская Е. В. Криминология организованной преступности: системный анализ. М., 2014.

141

Ольков С. Г. Философия преступности. Тюмень, 1994. С. 34.

142

Овчинский А. С., Чеботарева С. О. Матрица преступности / под ред. В. С. Овчинского. М., 2006.

143

Дубнов А. П., Дубовцев В. А. Философия преступности: проблемы криминализации российского общества. Екатеринбург, 1999.

144

Там же. С. 3.

145

Реалистическая философия / под. ред. В. Л. Обухова, В. П. Сальникова. СПб., 1999. С. 29.

146

Кант И. Сочинения: в 6 т. Т. 3. М., 1964. С. 258.

147

См. монографию автора: Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы / под ред. В. З. Лукашевича. СПб., 2003. С. 179.

148

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 11.

149

Криминология: учеб. — метод. материалы и альбомы схем: учеб. пособие / под ред. С. Е. Вицина, В. А. Уткина. М., 2001. С. 153. — Сходные определения преступности можно найти в самых разных учебниках по криминологии, изданных в 1960-1990-х годах.

150

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. СПб., 2005. С. 47.

151

Шестаков Д. А. На криминологическом семинаре // Правоведение. 1981. № 2. С. 106.

152

Карпец И. И. Преступность: иллюзии и реальность. М., 1992. С. 12–15.

153

Там же. С. 9.

154

Сахаров А. Б., Саркисов Г. С. Проблема преступности в современных условиях. Ереван, 1991. С. 10.

155

Герцензон А. А. Введение в советскую криминологию. М., 1965. С. 87.

156

Карпец И. И. О природе и причинах преступности в СССР // Советское государство и право. 1966. № 4. С. 82.

157

Там же. С. 86.

158

Карпец И. И. Проблема преступности. М., 1969. С. 32.

159

Социальные и биологические факторы развития человека: круглый стол // Вопросы философии. 1972. № 9. С. 115.

160

Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. Саратов, 1975. С. 51.

161

Антонян Ю. М., Эминов В. Е. Портреты преступников: криминолого-психологический анализ. М., 2018. С. 6.

162

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 12–14.

163

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 47.

164

Уголовное право России: Общая часть: учебник / под ред. Н. М. Кропачева, Б. В. Волженкина, В. В. Орехова. СПб., 2006. С. 334–349.

165

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. В. М. Лебедева. 5-е изд., доп. и испр. М., 2005. С. 52.

166

Кони А. Ф. Избранные произведения. М., 1955. С. 32.

167

Шестаков Д. А.: 1) Криминология: преступность как свойство общества. Краткий курс. СПб., 2001; 2) Криминология. Новые подходы к преступлению и преступности. Криминогенные законы и криминологическое законодательство. Противодействие преступности в изменяющемся мире. СПб., 2006.

168

Хурчак М. Н. Организованная преступность: основные тенденции и меры предупреждения: дис. … канд. юрид. наук. М., 1998. С. 15.

169

Приводится по: Чубинский М. П. Курс уголовной политики. 2-е изд. С. 154.

170

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004. С. 98.

171

Там же. С. 98–99.

172

См. предисловие В. С. Овчинского к книге: Ломброзо Ч. Преступление. Новейшие успехи науки о преступнике. Анархисты / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004. C. V–VI.

173

Тард Г. Преступник и преступление. Сравнительная преступность. Преступность толпы / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004. C. VII.

174

Там же. С. 10.

175

Гегель Г. В. Ф. Философия права / пер с нем.; ред. и сост. Д. А. Керимов, В. С. Нерсесянц; автор вступ. ст. и примеч. В. С. Нерсесянц. М., 1990. С. 138–139.

176

Там же. С. 143.

177

Приводится по: Душин В. А., Егорышев С. В. Основы человековедения: курс лекций. Уфа, 1997. С. 80.

178

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Одесса, 1900. С. 63–64.

179

Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. СПб., 1908. С. 206.

180

Сорокин П. А. Преступление и кара, подвиг и награда: социологический этюд об основных формах общественного поведения и морали / сост., вступ. ст. и прим. В. В. Сапова. М., 2006. С. 128–130.

181

Там же. — См. также: История теоретической социологии: в 4 т. / отв. ред. и сост. Ю. Н. Давыдов. Т. 3. М., 1998. С. 142–143.

182

Бернер А. Ф. Учебник уголовного права. СПб., 1867. С. 239.

183

Сорокин П. А. Преступление и кара. С. 134.

184

Баршев С. И. О преступлениях и наказаниях. М., 1841. С. 2.

185

См. об этом: Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 47.

186

Антонян Ю. М., Звизжова О. Ю. Преступность в истории человечества. С. 8.

187

Яковлев А. М. Социология преступности. М., 2001. С. 12.

188

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 12.

189

Платон. Государство // Платон. Собрание сочинений: в 4 т. / под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. Т. 3. М., 1994. С. 79–420.

190

Аристотель. О душе // Аристотель. Сочинения: в 4 т. Т. 1. М., 1976. С. 371–448. — См. также: Аристотель. Большая этика // Там же. Т. 4. М., 1983. С. 295–374.

191

Аристотель. Политика // Там же. С. 416–544.

192

Там же. С. 628.

193

См. об этом: Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 21.

194

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. С. 94.

195

Там же. С. 151.

196

Кетле А. Социальная физика, или Опыт исследования о развитии человеческих способностей. Киев, 1911. С. 13.

197

Кетле А. Социальная система и законы, ею управляющие. СПб., 1866. С. 54.

198

Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. М., 1992. С. 75.

199

Гегель Г. В. Ф. Философская пропедевтика // Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет: в 2 т. Т. 2. М., 1971. С. 26–29.

200

Там же. С. 26.

201

Ферри Э. Уголовная социология / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2005. С. 32.

202

Там же. С. 33.

203

Цит. по: Демченко Г. В. Ломброзо и его значение для науки уголовного права. Киев, 1912. С. 7–8.

204

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 24.

205

Goring C. The English Convict: A Statistical Study. London, 1913. P. 173. — См. также: Фененко Ю. В. Социология управления. М., 2005. С. 204.

206

Познышев С. В. Криминальная психология. Преступные типы. Л., 1926. С. 21.

207

См. предисловие В. С. Овчинского к книге: Ломброзо Ч. Преступление. C. VI.

208

Kretschmer E. Korperbau und Charakter. Tubingen, 1922. S. 165.

209

См. об этом: Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 25.

210

Там же. С. 26–27.

211

Ферри Э. Уголовная социология. С. VII–VIII.

212

Там же. С. 3–4.

213

Там же. С. 34–35.

214

Там же. С. 23.

215

См. предисловие Н. Н. Полянского к книге: Тард Г. Преступник и преступление. С. 5.

216

Там же. C. 7.

217

Там же. С. 12–13.

218

Tarde G. La Philosophic penale. Lyon; Paris, 1890. P. 314–315.

219

Тард Г. Преступник и преступление. С. 377.

220

Там же. С. 205–206.

221

Дубнов А. П., Дубовцев В. А. Философия преступности… С. 39.

222

См. подробнее: Бачинин В. А. История западной социологии. М., 2002; Западноевропейская социология XIX века: О. Конт, Д. С. Милль, Г. Спенсер / под ред. В. И. Добренькова. М., 1996.

223

Приводится по: Дубнов А. П., Дубовцев В. А. Философия преступности. С. 39–40.

224

Дюркгейм Э. Метод социологии. Киев; Харьков, 1899. С. 149–150.

225

Там же. С. 68.

226

Дюркгейм Э. Самоубийство. СПб., 1912. С. 272.

227

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Одесса, 1900. С. 103.

228

Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд / пер. с фр. М., 1994. С. 16.

229

Дюркгейм Э. Самоубийство. СПб, 1912. С. 341.

230

Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / пер. с фр., сост., послесл. и прим. А. Б. Гофмана. М., 1995. URL: http://www.opentextnn.ru/man/?id=4447 (дата обращения: 04.11.2019).

231

См. подробнее: Там же. С. 23–31. — См. также: Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 28.

232

Приводится по: Дубнов А. П., Дубовцев В. А. Философия преступности… С. 40–41.

233

Сорокин П. А. Преступление и кара. С. 143.

234

Там же. С. 158.

235

См. об этом: Кравченко А. И. История зарубежной социологии. М., 2005; История социологии (XIX — первая половина ХХ века) / под ред. В. И. Добренькова. М., 2003; Ритцер Д. Современные социологические теории. СПб., 2002.

236

Мертон Р. К. Социальная структура и аномия // Социология преступности. М., 1966. С. 300.

237

См. подробнее: Там же.

238

См. об этом: Вермеш М. Основные проблемы криминологии. М., 1978; Решетников Ф. М. Современная американская криминология. М., 1965; Фокс В. Введение в криминологию. М., 1985.

239

Сатерленд Э. Х. Являются ли преступления людей в белых воротничках преступлениями? // Социология преступности. М., 1966.

240

Цит. по: Иншаков С. М. Зарубежная криминология. М., 1997. С. 170.

241

См. об этом: Там же. С. 172–173.

242

Там же. С. 173.

243

Там же.

244

Подробнее о теории стигматизации см.: Там же. С. 169–177; Фокс В. Введение в криминологию. С. 161–165.

245

Американская социология: Перспективы. Проблемы. Методы / под ред. Т. Парсонса. М., 1972.

246

Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // Американская социологическая мысль. М., 1996. С. 494–526.

247

Дубнов А. П., Дубовцев В. А. Философия преступности… С. 41–42. — См. также: Посконин В. В. Правопонимание Т. Парсонса. Ижевск, 1995.

248

Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство / пер. с фр.; общ. ред., составл. и предисл. А. М. Руткевича. М., 1990. С. 38.

249

Там же. С. 126.

250

Дубнов А. П., Дубовцев В. А. Философия преступности. С. 38–39.

251

Камю А. Бунтующий человек. С. 353.

252

Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. С. 144.

253

См. подробнее: Фрейд З.: 1) Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа. СПб., 1998; 2) Я и Оно. Тбилиси, 1991. С. 374–380; Щеглов Л. М. Яблоко доктора Щеглова, или Что осталось за кадром… СПб., 1995. С. 299–318.

254

Детальное исследование этой теории осуществлено в работе: Ведерникова О. Н. Теория и практика борьбы с преступностью (Британская криминологическая модель): дис. … д-ра юрид. наук. М., 2001. С. 113–144.

255

Приводится по: Ведерникова О. Н. Теория и практика борьбы с преступностью (Британская криминологическая модель). С. 119–138.

256

См., напр.: Холл K. C., Линдсей Г. Теории личности. М., 1997. С. 585–589.

257

Ведерникова О. Н. Теория и практика борьбы с преступностью (Британская криминологическая модель). С. 113–144.

258

Яковлев A. M. Теория криминологии и социальная практика. М., 1985. С. 44.

259

См. подробнее: Ведерникова О. Н. Теория и практика борьбы с преступностью (Британская криминологическая модель). С. 113–144.

260

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. 2-е изд. Т. 13. М., 1959. С. 515.

261

Подробнее об этом — в следующем параграфе.

262

См. об этом: Кудрявцев В. Н. Правовое поведение: норма и патология. М., 1982. С. 178–190; Дубинин Н. П., Карпец Н. И., Кудрявцев В. Н. Генетика, поведение, ответственность: о природе антиобщественных поступков и путях их предупреждения. М., 1982. С. 38–77.

263

Антонян Ю. М., Звизжова О. Ю. Преступность в истории человечества. С. 8.

264

Там же. С. 6.

265

Познышев С. В. Криминальная психология… С. 6.

266

Abrahamsen D. Who are Guilty? A Study of Education and Crime. Westsport, Connecticut, 1972. P. 16.

267

Фромм Э., Хирау Р. Предисловие к антологии «Природа человека» // Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности. М., 1990. С. 146–168.

268

См. об этом: Хурчак М. Н. Организованная преступность… С. 14.

269

Поздняков Э. А. Философия преступления. С. 229–230, 245–246.

270

Кикнадзе Д. А. Потребности, поведение, воспитание. М., 1968. С. 45.

271

Бердяев Н. О назначении человека. М. 1995. С. 50.

272

Лист Ф. Задачи уголовной политики. Преступление как социально-патологическое явление / сост. и предисл. В. С. Овчинского. М., 2004. С. 92.

273

Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. С. 146.

274

Ауэрбах Ш. Генетика. М., 1969. С. 156.

275

См. об этом: Филин Д. В. Преступление как объект научных исследований: проблемы и перспективы // Право и политика. 2003. № 6 (42). С. 25.

276

См. об этом: Чукин С. Г., Сальников В. П., Балахонский В. В. Философия права: учебник / под общ. ред. В. П. Сальникова, Г. Н. Хона. М., 2002. С. 203.

277

Лунеев В. В. Преступность ХХ века. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. XXXVII.

278

Гоббс Т. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 324.

279

Цит. по: Шнайдер Г. И. Криминология. М., 1994. С. 323.

280

Цит. по: Виноградов В. В. История слов. URL: http://rus-yaz.niv.ru/doc/history-of-words/fc/slovar-199.htm (дата обращения: 04.11.2019).

281

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М., 1991. С. 102.

282

Цит. по: Завгородняя В. Цитаты Льва Толстого. URL: https://www.stihi.ru/2018/11/16/7311 (дата обращения: 23.02.2020).

283

См. об этом: Амелина Е. М. Социальная философия всеединства конца XIX — начала XX вв. в России: автореф. дис. … д-ра филос. наук. Иваново, 2007. URL: http://dislib.ru/filosofiya/6479-3-socialnaya-filosofiya-vseedinstva-konca-hih-nachala-hh-vv-rossii.php (дата обращения: 23.02.2020). — См. также: Гулыга А. В. Немецкая классическая философия. 2-е изд. М., 2001. С. 305–306.

284

Цит. по: Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 9.

285

Там же.

286

Тард Г. Преступник и преступление… С. 43.

287

Там же. С. 44.

288

Дюркгейм Э. Метод социологии. С. 77.

289

Цит. по: Чубинский М. П. Курс уголовной политики. 2-е изд. С. 178.

290

Цит. по: Чубинский М. П. Очерки уголовной политики: понятие, история и основные проблемы уголовной политики как составного элемента науки уголовного права / сост. и предисл. В. С. Овчинского, А. В. Федорова. М., 2008. С. 249.

291

Ленин В. И. Полн. собр. соч.: в 55 т. Т. 33. М., 1969. С. 91.

292

Там же. С. 102.

293

Дубинин Н. П., Карпец И. И., Кудрявцев В. Н. Генетика, поведение, ответственность. (цит. по: Юридический энциклопедический словарь / под ред. А. Я. Сухарева. М., 1984. С. 295).

294

Герцензон А. А. Предмет, метод и система советской криминологии. М., 1962. С. 10.

295

Правда. 1966. 27 июля (цит. по: Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. С. 133).

296

Лунеев В. В. Преступность ХХ века. Мировые, региональные и российские тенденции. М., 1999. С. XII–XIII.

297

Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. С. 129.

298

Там же. С. 180.

299

Там же. С. 182–183.

300

Там же. С. 183–184.

301

Там же. С. 184.

302

Приводится по: Там же. С. 182.

303

Там же.

304

Кузнецова Н. Ф. Преступление и преступность. М., 1969. С. 177.

305

Там же.

306

Криминалистика: учебник / под ред. Т. А. Седовой, А. А. Эксархопуло. СПб., 2001. С. 465 (автор главы — В. З. Лукашевич).

307

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 47–48.

308

Цит. по: Ведерникова О. Н. Теория и практика борьбы с преступностью в Великобритании. М., 2001. С. 179.

309

Шульга В. И. Организованная преступность в свете теории социальных систем // Организованная преступность. Тенденции, перспективы борьбы / отв. ред. В. А. Номоконов. Владивосток, 1999. С. 43–48.

310

См. об этом: Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. C. XXXVI.

311

Шульга В. И. Организованная преступность. С. 43–48.

312

Дюркгейм Э. Норма и патология. М., 1992. С. 77.

313

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… М., 1999. С. XII.

314

Там же.

315

Там же. С. XIV.

316

Там же. С. XV.

317

Там же. С. XV–XVI.

318

Там же. С. XV.

319

Антонян Ю. М. Почему люди совершают преступления… С. 16–17.

320

Поздняков Э. А. Философия преступления. С. 502.

321

См., напр.: Политический режим и преступность / под ред. В. Н. Бурлакова, Ю. Н. Волкова, В. П. Сальникова. СПб., 2001. С. 69.

322

Босхолов С. С. Основы уголовной политики: Конституционный, криминологический, уголовно-правовой и информационный аспекты. М., 1999. С. 51.

323

Там же. С. 39.

324

Там же.

325

Там же. С. 40.

326

Там же. С. 41.

327

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… М., 1999. С. XV.

328

Климов И. А., Синилов Г. К. Методология развития теории и совершенствование практики ОРД в условиях современного российского общества // Актуальные вопросы теории и практики оперативно-розыскной деятельности / отв. ред. В. М. Атмажитов. М., 2001. С. 41–42.

329

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 36.

330

Там же.

331

Антонян Ю. М. Почему люди совершают преступления… С. 17.

332

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность. М., 2008. С. 60.

333

О понятии «уголовная политика» подробнее будет сказано ниже (§ 3 гл. 4).

334

Лист Ф. Задачи уголовной политики… С. 93.

335

Гилинский Я. И. Криминология: курс лекций. СПб., 2002. С. 58.

336

См. об этом: Лунеев В. В. Преступность ХХ века. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 150.

337

Остроумов С. С. Преступность и ее причины в дореволюционной России. М., 1960. С. 68.

338

Лунеев В. В. Преступность ХХ века. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 144.

339

Там же. С. 145.

340

Новиков С. А. Показания обвиняемого в современном уголовном процессе России. СПб., 2004. С. 42–43.

341

Приводится по: В. И. Ленин и ВЧК: Сборник документов (1917–1922 гг.) / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. 2-е изд., доп. М., 1987. С. 44.

342

Известия. 1918. 4 сент. — См. также: История России. 1917–1940: хрестоматия / сост. В. А. Мазур и др.; под ред. М. Е. Главацкого. Екатеринбург, 1993.

343

См. об этом: Стецовский Ю. И. Право на свободу и личную неприкосновенность: Нормы и действительность. М., 2000. С. 317–319.

344

Лунеев В. В. Преступность ХХ века. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 146.

345

Там же. С. 152, 161.

346

Там же. С. 211.

347

Там же.

348

Новиков С. А. Правдивые показания: правовые меры стимулирования в России и за рубежом. СПб., 2008. С. 21.

349

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 146.

350

Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс. С. 270.

351

Так, только в 1940 г. и в первом квартале 1941 г. в западных районах СССР было раскрыто 66 резидентур и обнаружено более 1300 немецких агентов (Кудрявцев В., Трусов А. Политическая юстиция в СССР. 2-е изд. СПб., 2002. С. 141).

352

Новиков С. А. Показания обвиняемого. С. 45–58.

353

Цит. по: Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 134.

354

Неправедный суд. Последний сталинский расстрел / отв. ред. В. П. Наумов. М., 1994. С. 4.

355

Стецовский Ю. И. Судебная власть. М., 1999. С. 21.

356

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 147.

357

Там же.

358

Там же. С. 154.

359

Константинов А. К. Бандитский Петербург: документальный очерк. СПб., 1997. С. 81.

360

Политический режим и преступность / под ред. В. Н. Бурлакова, Ю. Н. Волкова, В. П. Сальникова. С. 9.

361

Лунеев В. В. Преступность ХХ века. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 182.

362

Там же. С. 158.

363

Босхолов С. С. Основы уголовной политики. С. 20.

364

Там же.

365

Лунеев В. В. Преступность ХХ века. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 210.

366

Топильская Е. Записки сумасшедшего следователя. СПб., 2002. С. 43–44.

367

Состояние преступности: январь — декабрь 2011 г. // Официальный сайт Министерства внутренних дел РФ. URL: https://мвд. рф/reports/item/209743/ (дата обращения: 24.02.2020).

368

Состояние преступности: январь — декабрь 2019 г. // Там же. URL: https://мвд. рф/reports/item/19412450/ (дата обращения: 24.02.2020).

369

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. СПб., 2005. С. 113.

370

Новиков С. А. Правдивые показания… С. 21.

371

Состояние преступности: январь — декабрь 2011 г.

372

Состояние преступности: январь — декабрь 2019 г.

373

Гаврилов Б. Я. Современная уголовная политика России: цифры и факты. М., 2008. С. 5.

374

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. С. 13.

375

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность. С. 3.

376

Там же. С. 57.

377

Филин Д. В. Преступление как объект научных исследований… С. 31.

378

Мудрость тысячелетий: энциклопедия / авт. — сост. В. Балязин. М., 2006. С. 143.

379

Кузнецов Э. В. Кризис современного правосознания // Известия вузов. Правоведение. 1994. № 3. С. 3–10.

380

Судьбы реформ в России: материалы научной дискуссии. М., 1997. С. 7.

381

Зарубин А., Вагин В. Репутация — капитал личности. М., 2007. С. 25.

382

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. М., 2008. С. 123.

383

Зарубин А., Вагин В. Репутация — капитал личности. С. 62.

384

См. подробнее: Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы / под ред. В. З. Лукашевича. СПб., 2003. С. 13–19.

385

Щеглов Л. М. Яблоко доктора Щеглова, или Что осталось за кадром… СПб., 1995. С. 328.

386

Башкирова Е. Трансформация ценностей демократического государства (посткоммунистическая трансформация и формирование демократического общества в России) // Правозащитник. 2000. № 3. С. 50.

387

Рывкина Р. В. Социальные корни криминализации российского общества // Социологические исследования. 1997. № 4. С. 75.

388

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. СПб., 2005. С. 114–115.

389

См. об этом: Чукин С. Г., Сальников В. П., Балахонский В. В. Философия права: учебник / под общ. ред. В. П. Сальникова, Г. Н. Хона. М., 2002. С. 200.

390

Франк С. Л. Этика нигилизма. М., 1909. С. 211–212.

391

Матузов Н. И. Правовой нигилизм и правовой идеализм как две стороны «одной медали» // Известия вузов. Правоведение. 1994. № 2. С. 3–4.

392

Варламова Н. А. Правовой нигилизм: прошлое, настоящее и будущее России // Открытое общество: информационно-аналитический бюллетень. 2002. № 1 (12). С. 12.

393

Туманов В. А. О правовом нигилизме // Советское государство и право. 1989. № 10. С. 20.

394

Там же.

395

Цит. по: Мудрость тысячелетий: энциклопедия. С. 451.

396

Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 1983. С. 4.

397

Шапиев С. М. Преступность и общество: криминологическое и теоретико-прикладное исследование: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 2000. С. 28.

398

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 2004. С. 226.

399

См. подробнее: Кобрин В. Б. Иван Грозный. История Москвы: портреты и судьбы. М., 1989.

400

Соловьев В. С. Собрание сочинений: в 8 т. СПб., 1901–1903. Т. 3. С. 209–210.

401

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях. С. 226–227.

402

Там же. С. 235.

403

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. СПб., 2000. С. 550, 606.

404

Ключевский В. О. Русская история. М.; СПб., 2009. С. 730.

405

Там же.

406

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях… С. 682.

407

Иванов Н. Г. Нравственность, безопасность, преступность // Государство и право. 1994. № 4. С. 23.

408

Хойман С. Е. Взгляд на правовую культуру предреволюционной России // Советское государство и право. 1991. № 1. С. 121–123.

409

Мотивы к Уставу уголовного судопроизводства 20 ноября 1864 г. (цит. по: Владимиров Л. Е. Учение об уголовных доказательствах. Тула, 2000. С. 122–123).

410

Плевако Ф. Н. Избранные речи. М., 1993. С. 5.

411

Кони А. Ф. Присяжные заседатели // Суд присяжных в России: громкие уголовные процессы 1864–1917 гг. / сост. С. М. Казанцев. Л., 1991. С. 34.

412

Герцен А. И. Собрание сочинений: в 30 т. Т. 7. М., 1956. С. 231.

413

Толстой Л. Н. Письмо к студенту о праве // Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви: о пути, об истине, о жизни / сост. и предисл. О. А. Дорофеева. М., 2004. С. 896.

414

Ленин В. И. Полное собрание сочинений: в 55 т. 5-е изд. Т. 33. М., 1969. С. 99.

415

Здесь и далее в цитатах сохраняются языковые особенности цитируемого текста, исправляются только очевидные ошибки.

416

Цит. по: Радзинский Э. Три смерти. М., 2007. С. 138.

417

Сергеев В. Тигр в болоте // Знание — сила. 1988. № 7. С. 73–74.

418

Цит. по: Бастрыкин А. И. Теория государства и права. С. 20–22.

419

Цит. по: Там же. С. 22.

420

Там же. С. 89–90.

421

Туманов В. А. Что сегодня? // Пульс реформ: юристы и политологи размышляют. М., 1989. С. 145.

422

Кабанов П. А. Тоталитарная преступность должностных лиц советского государства // Власть: Криминологические и правовые проблемы. М., 2000. С. 354.

423

Верой и правдой: ФСБ. Страницы истории / председ. ред. совета А. А. Котельников. Ярославль, 2001. С. 219.

424

Краснов М. А. «Отцы» и «Дети» (Может ли народ отвечать за судьбы общества?) // Пульс реформ: юристы и политологи размышляют. М., 1989. С. 200.

425

Туманов В. А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Государство и право. 1993. № 8. С. 52–53.

426

Матузов Н. И. Правовой нигилизм и правовой идеализм… С. 9.

427

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. С. 130.

428

Приводится по: Организованная преступность-2 / под. ред. А. И. Долговой, C. B. Дьякова. М., 1993. С. 209–210.

429

Поздняков Э. А. Философия преступления. М., 2001. С. 558.

430

Зорькин В. Конституция против криминала // Российская газета. 2010. 10 дек.

431

Лунеев В. В. Преступность ХХ века: мировые, региональные и российские тенденции. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 24.

432

Там же.

433

Там же. С. 24–25.

434

Цит по: Там же. С. 26–27.

435

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. С. 128–129.

436

Зарубин А., Вагин В. Репутация — капитал личности. С. 68.

437

Послание Президента РФ Д. А. Медведева Федеральному Собранию РФ от 5 ноября 2008 г. // Российская газета. 2008. 6 нояб.

438

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915. С. 373–374.

439

Сальников В. П., Степашин С. В., Хабибулина Н. И. Государственная идеология и язык закона. СПб., 2001. С. 3–4.

440

Яковлев А. И. Государственная идеология // Диалог. 2001. № 6. С. 59.

441

Рывкина Р. В. Социальные корни криминализации… С. 77.

442

Гафуржанов Э. Убежденность, ответственность, долг. Ташкент, 1979. С. 27.

443

Зарубин А., Вагин В. Репутация — капитал личности. С. 178.

444

См. подробнее: Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс… С. 20–27.

445

Коржихина Т. П., Сенина А. С. История российской государственности. М., 1995. С. 122.

446

См., напр.: Теория государства и права: учебник для вузов / под ред. В. Д. Перевалова. 3-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 74–78; Комаров С. А. Общая теория государства и права: учебник. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1997. С. 90–91.

447

Спиридонов Л. Е. Теория государства и права. СПб., 2004. С. 198.

448

Проблемы общей теории права и государства: учебник для вузов / под ред. В. С. Нерсесянца. М., 2002. С. 642–643.

449

Назаренко Н. Г. Общая теория права и государства. М., 2003. С. 148.

450

Теория права и государства: учебник / под ред. В. В. Лазарева. М., 2001. С. 369.

451

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. С. 120.

452

Там же.

453

Там же. С. 122–123.

454

Панарин А. С. «Рыночный» вызов просвещению (1-я часть) // Трибуна русской мысли. 2002. № 4. URL: http://www.cisdf.org/TRM/TRM4/Panarin.html (дата обращения: 10.11.2019).

455

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. С. 125–127.

456

Цит. по: Мудрость тысячелетий: энциклопедия. С. 555–556.

457

См. об этом: Теория государства и права: учебник / под ред. М. Н. Марченко. М., 2009. С. 301.

458

См. об этом: Жариков Р. А. Краткая характеристика основных причин и условий, способствующих росту преступности в современный период // Право: теория и практика. 2003. № 12. С. 61–63. URL: http://www.yurclub.ru/docs/pravo/1203/18.html (дата обращения: 10.11.2019).

459

Эминов В. Е. Причинные комплексы преступности: криминологический анализ // Философские науки. 2008. № 5. С. 93.

460

Приводится по: Жариков Р. А. Краткая характеристика основных причин…

461

Соловьев Э. Ю. Правовой нигилизм и гуманистический смысл права // Квинтэссенция: философский альманах. М., 1990. С. 229.

462

См. об этом: Теория государства и права: учебник / под ред. М. Н. Марченко. С. 340–341.

463

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. C. VI.

464

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. М., 2005. С. 311.

465

Там же. С. 313–314.

466

Спиридонов Л. И. Теория права и государства. С. 193.

467

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. C. VI.

468

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. С. 138.

469

Там же. С. 138–140.

470

Там же. С. 140–141.

471

Рывкина Р. В. Социальные корни криминализации. С. 79.

472

Алексеев С. С. Уроки. Тяжкий путь России к праву. М., 1997. С. 308–309.

473

Лучин В. О. «Указное право» в России. М., 2000. С. 4–5.

474

Медведев Р. А. Чубайс и ваучер. Из истории российской приватизации. М., 1997. С. 20.

475

Там же. С. 8–9, 175.

476

Цит. по: Фроянов И. Я. Погружение в бездну (Россия на исходе ХХ века). СПб., 1999. С. 767.

477

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. С. 146.

478

Медведев Р. А. Чубайс и ваучер… С. 12.

479

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. С. 148. — См. также: Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. М., 1995. С. 483.

480

Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 312.

481

См. об этом: Карасев В. И. Социально-философские параметры организованной преступности в современной России // Организованная преступность. Тенденции, перспективы борьбы / отв. ред. В. А. Номоконов. Владивосток, 1999. С. 27–42.

482

См. подробнее: Там же.

483

Так, по оценкам экспертов, российские средства в офшорах составляют порядка 1–2 трлн долларов, что сопоставимо с годовым объемам ВВП России и в несколько раз превышает капитализацию российского фондового рынка. См. об этом: Коломейцев Н. В. В России рекордный рост социального неравенства. URL: https://kprf.ru/dep/gosduma/activities/186124. html (дата обращения: 10.11.2019).

484

См. подробнее: Криминология: учебник / под ред. В. Н. Бурлакова, Н. М. Кропачева. С. 302–308.

485

Там же. С. 311–312.

486

Там же. С. 312–313.

487

Овчинский А. С., Чеботарева С. О. Матрица преступности / под ред. В. С. Овчинского. М., 2006. С. 8–9.

488

Состояние преступности: январь — декабрь 2019 г. // Официальный сайт Министерства внутренних дел Российской Федерации. URL: http://мвд. рф/герог18/11еш/19412450/ (дата обращения: 01.03.2020).

489

Об этой проблеме см. подробнее: Новиков С. А. Как украсть миллион? // Следствие продолжается…: Кн. 2 / сост. В. В. Егерев. СПб., 2008. С. 331–335.

490

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. С. 133.

491

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. С. 172.

492

Показатели дифференциации доходов // Новости экономики и политики: интернет-журнал. 18.12.2011. URL: http://economica-politica.ru/pokazateli-differenciacii-doxodov (дата обращения: 19.08.2012).

493

Глава Минэкономразвития признал высокий уровень неравенства в России // Бизнес Online: интернет-газета. 09.11.2019. URL: https://www.business-gazeta.ru/news/445532?utm_ source=yxnews&utm_medium=desktop&utm_referrer=https%3A%2F%2Fyandex.ru%2Fnews (дата обращения: 10.11.2019).

494

Коэффициент ненависти: [интервью Е. Гонтмахера] // Московский комсомолец. 2008. 24 янв. URL: http://www.mk.ru/daily/58668.html (дата обращения: 19.08.2012).

495

Там же.

496

Стариков Н. В. Шерше ля нефть. Почему наш Стабилизационный фонд находится ТАМ? СПб., 2009. С. 38.

497

Послание Президента России Владимира Путина Федеральному Собранию РФ // Российская газета. 2007. 27 апр.

498

Халфина Р. О. Цивилизованный рынок: правила игры. М., 1993. С. 6.

499

Там же. С. 7–10.

500

Теория государства и права: учебник / под ред. М. Н. Марченко. С. 308.

501

Там же. С. 321.

502

Там же.

503

Там же. С. 321–322.

504

Спиридонов Л. И. Теория права и государства. С. 192–193.

505

Там же. С. 193–194.

506

Там же. С. 194–195.

507

Там же. С. 195.

508

Там же.

509

Панарин А. С. «Рыночный» вызов просвещению (1-я часть).

510

Там же.

511

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. С. 130–131.

512

См. об этом: Колмакова Н. Н. Политическая власть: лекция // Тульский государственный педагогический университет им. Л. Н. Толстого. Кафедра политологии и социологии. URL: http://tsput.ru/res/other/politolog/lec5.html (дата обращения: 10.11.2019).

513

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915. С. 4–5.

514

Приводится по: Болл Т. Власть // Полис. 1993. № 5. С. 36.

515

Толстой Л. Н. Царство Божие внутри нас // Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви: о пути, об истине, о жизни / сост. и предисл. О. А. Дорофеева. М., 2004. С. 428.

516

Колмакова Н. Н. Политическая власть. — См. также: Бастрыкин А. И. Теория государства и права. СПб., 2005. С. 124.

517

Ожегов С. И. Словарь русского языка. 18-е изд. М., 1986. С. 74.

518

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М., 1994. Т. 1. С. 213.

519

Советский энциклопедический словарь / гл. ред. А. М. Прохоров. М., 1985. С. 229.

520

Киселев А. Г. Мини-словарь основных понятий по курсу «Теория и практика массовой информации»: приложение к учебно-методическим комплексам. М., 2006. URL: http://viperson.ru/articles/teoriya-i-praktika-massovoy-informatsii-mini-slovar-osnovnyh-ponyatiy (дата обращения: 10.11.2019).

521

Введение в политологию / под ред. А. А. Смирнова, В. М. Тишукова. Новгород, 1999. С. 16.

522

Приводится по: Пугачев В. П., Соловьев А. И. Введение в политологию. М., 2000. URL: http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s01/z0001088/st000.shtml (дата обращения: 10.11.2019).

523

Котляревский С. А. Власть и право… С. 16–17.

524

Там же. С. 17.

525

Соловьев В. С. Собрание сочинений: в 8 т. СПб., 1901–1903. Т. 3. С. 39.

526

См. об этом: Солонько И. В. Феномен концептуальной власти: социально-философский анализ: монография. 3-е изд., перераб. и доп. М., 2011. С. 23.

527

См. об этом: Гревцов Ю. И., Козлихин И. Ю. Энциклопедия права. СПб., 2008. С. 651.

528

Цит. по: Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви. С. 419.

529

Зелинская Н. А. Политические преступления в системе международной преступности. Одесса, 2003. С. 10.

530

См. подробнее: Политический режим и преступность / под ред. В. Н. Бурлакова, Ю. Н. Волкова, В. П. Сальникова. СПб., 2001. С. 11–21.

531

Зелинская Н. А. Политические преступления… С. 4–9.

532

Устинов В. С. Понятие и криминологическая характеристика организованной преступности: лекция. Н. Новгород, 1993. С. 14.

533

Политический режим и преступность. С. 237.

534

См. подробнее: Кабанов П. А. Тоталитарная преступность как вид государственного криминального политического экстремизма: понятие, сущность и формы проявления // Crimpravo.ru: научная сеть. URL: http://www.crimpravo.ru/blog/1543.html (дата обращения: 10.11.2019).

535

Кабанов П. А. Международная политическая преступность как политико-криминологическое явление: понятие и формы проявления // Следователь. 2000. № 7. С. 49–50.

536

См. об этом: Зелинская Н. А. Политические преступления… С. 82.

537

Кудрявцев В., Трусов А. Политическая юстиция в СССР. 2-е изд. СПб., 2002. С. 17–18.

538

Зелинская Н. А. Политические преступления… С. 5–10.

539

Там же.

540

Там же. С. 10–11.

541

По преимуществу (фр.).

542

Котляревский С. А. Власть и право. С. 18.

543

Там же. С. 19–20.

544

Там же. С. 20.

545

Там же.

546

Там же.

547

Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 247.

548

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. М., 2008. С. 130.

549

Из недавних судьбоносных решений, принятых руководством нашей страны, можно, например, вспомнить «принуждение Грузии к миру» в 2008 г. и воссоединение Крыма с Россией в 2014 г.

550

Радзинский Э. С. Три смерти. М., 2007. С. 50.

551

Там же. С. 256.

552

Крючков В. А. Личность и власть. М., 2004. С. 8.

553

Безумные грани таланта: энциклопедия патографий / авт. — сост. А. В. Шувалов. М., 2004. С. 948–949.

554

Там же. С. 299–301.

555

Там же. С. 300.

556

Бастрыкин А. И. Теория государства и права. С. 37.

557

Там же. С. 37–38.

558

Там же. С. 84–86.

559

Зарубин А., Вагин В. Репутация — капитал личности. М., 2007. С. 112.

560

Толстой Л. Н. Царство Божие внутри нас… С. 429.

561

Там же. С. 479.

562

Там же. С. 480.

563

Толстой Л. Н. Единое на потребу // Толстой Л. Н. Закон насилия и закон любви… С. 39.

564

Бехтерева Н. П. Магия мозга и лабиринты жизни. М., 2008. С. 205.

565

Большая Россия — используемый нами условный термин, обозначающий территорию, не ограниченную рамками современной Российской Федерации или РСФСР времен Советского Союза; это нечто большее — земли, объединенные российской государственностью, русским языком и культурой.

566

См. об этом: Бигун В. Разговор пяти путников о смысле правосудия: философско-правовая притча // ЮрСлава. URL: http://bihun.in.ua/en/jushits/jurhit/artide/1021 (дата обращения: 10.11.2019).

567

Райх В. Психология масс и фашизм. М., 2004. С. 15.

568

Цит. по: Мудрость тысячелетий: энциклопедия / авт. — сост. В. Балязин. М., 2006. С. 90.

569

Цит. по: Котляревский С. А. Власть и право. С. 39.

570

См. текст выступления Д. А. Медведева: Президент провел совещание по вопросам формирования резерва управленческих кадров. 23 июня 2008 г. // Кадровый резерв Президента России. URL: http://www.re-serve.ru/transcripts/transcripts_107.html (дата обращения: 19.08.2012).

571

О создании и использовании резервов управленческих кадров в субъектах Российской Федерации // Президент России. Официальный сайт. 16.07.2012. URL: http://state.kremlin. ru/face/9556 (дата обращения: 10.02.2020).

572

Новгородцев П. И. Лекции по истории философии права. Учения Нового времени. 2-е изд., испр. и доп. М., 1912. С. 231–232.

573

Муравьев А. А. Развитие системы регионального управления Российским федеративным государством. М., 2007. С. 9–10.

574

Не случайно некоторые специалисты предлагают даже рассматривать «денежную власть» в качестве самостоятельной ветви власти. См., напр.: Тосунян Г. А., Викулин А. Ю. Деньги и власть. Теория разделения властей и современность. М., 1998. С. 24.

575

Шалланд Л. А. Иммунитет народных представителей: в 2 т. Юрьев, 1911. Т. 1. С. 1.

576

Савченко М. С., Жирова Е. Н. Парламентский контроль: понятие и назначение // Политематический сетевой электронный научный журнал КубГАУ 2016. № 2 (116). С. 11. URL: https://cyberleninka.rU/article/n/parlamentskiy-kontrol-ponyatie-i-naznachenie/viewer (дата обращения: 05.03.2020).

577

Котляревский С. А. Власть и право… С. 297–306.

578

Керимов А. Д. Современное государство: вопросы теории. С. 135.

579

Коврякова Е. В. Парламентский контроль: зарубежный опыт и российская практика. М., 2005. С. 5.

580

Там же. С. 12.

581

Представляют интерес дошедшие до нашего времени слова Людовика XIV, который так наставлял своего сына: «Ничто не обеспечивает счастья и благополучия государства в такой мере, как сосредоточение всей власти исключительно в личности суверена; малейшее разделение этой власти служит источником величайших несчастий» (цит. по: Котляревский С. А. Власть и право… С. 221).

582

Котляревский С.А. Власть и право… С. 145–146.

583

Здесь и далее в правописании названий органов власти мы следуем не словарной норме (Государственная дума РФ, Конституционный суд РФ и т. п.), а варианту, закрепленному в Конституции РФ и других законодательных актах (Государственная Дума РФ, Конституционный Суд РФ и т. п.).

584

Следствие — в одних руках // Российская газета. 2010. 4 февр.

585

Аринин А. Н. Инструменты противодействия коррупции // Следователь. 2009. № 6. С. 17.

586

Роуз-Аккерман С. Коррупция и государство. Причины, следствия, реформы / пер. с англ. О. А. Алякринского. М., 2003. С. 193.

587

Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы / под ред. В. З. Лукашевича. СПб., 2003. С. 498–514.

588

Ляхов Ю. А. Новая уголовно-процессуальная политика. Ростов н/Д., 1992. С. 6.

589

Там же.

590

Поздняков Э. А. Философия преступления. М., 2001. С. 557.

591

Чубинский М. П. Курс уголовной политики. Ярославль, 1909. С. 2–3.

592

Там же.

593

Там же. С. 3.

594

Цит. по: Там же.

595

Приводится по: Там же. С. 4.

596

Приводится по: Там же.

597

Там же. С. III.

598

Чубинский М. П. Курс уголовной политики. Ярославль, 1909. С. 36, 49–52.

599

Зубарева О. В. Теория уголовной политики: становление и развитие // Российский судья. 2011. № 1. С. 37.

600

Цит. по: Там же.

601

Цит. по: Там же.

602

Загородников Н. И., Стручков Н. А. Направление изучения уголовного права // Советское государство и право. 1981. № 7. С. 49.

603

Коробеев А. И., Усс А. В., Голик Ю. В. Уголовно-правовая политика: тенденции и перспективы. Красноярск, 1991. С. 7.

604

Гаухман Л. Д., Ляпунов Ю. И. Понятие советской уголовной политики и ее основные направления. М., 1980. С. 4.

605

Панченко П. Н. Советская уголовная политика. Томск, 1988. С. 73.

606

См., напр.: Гаврилов Б. Я. Современная уголовная политика России: цифры и факты. М., 2008; Лопашенко Н. А. Уголовная политика. М., 2009.

607

См., напр.: Зубарева О. В. Теория уголовной политики: становление и развитие; Ситникова А. И. Тенденции уголовной политики, выраженные в нормах главы 8 УК РФ 1996 г. // Российский следователь. 2010. № 9. С. 16–18; Солонин А. Ю. Реализация уголовной политики Российского государства с программируемым эффектом // Российский следователь. 2010. № 5. С. 19–22.

608

Курс российского уголовного права. Общая часть / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 2001. С. 17 (авторы главы — В. Н. Кудрявцев, В. В. Лунеев).

609

Алексеев Н. С., Даев В. Г., Кокорев Л. Д. Очерк развития науки советского уголовного процесса. Воронеж, 1980. С. 15.

610

Здесь и далее слово «разыскной» дается в нормативном словарном варианте, однако в цитатах (из законодательства, исследований и т. п.) сохраняется устаревшее написание «розыскной».

611

Лопашенко Н. А. Уголовная политика. С. 25.

612

Там же. С. 36.

613

Зелинская Н. А. Политические преступления… С. 66.

614

Цит. по: Там же. С. 67.

615

Лопашенко Н. А. Уголовная политика. С. 36.

616

Там же. С. 37.

617

Чубинский М. П. Курс уголовной политики. С. 49.

618

Специалисты по оперативно-разыскной деятельности (ОРД) используют также термин «оперативно-разыскная политика». См. подробнее: Захарцев С. И. Наука оперативно-розыскной деятельности: философский, теоретико-правовой и прикладной аспекты. СПб., 2011. С. 110–125.

619

См. подробнее: Александров А. И. Оперативно-розыскная деятельность и нравственные начала: размышляя о главном // Судебная власть и уголовный процесс. 2018. № 2. С. 26–27.

620

Ильченко В. А. Взаимоотношения общества и полиции за рубежом и в России // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2015. № 1. С. 139.

621

См. об этом, напр.: Ипполитов К. Х. Безопасность страны и государственная безопасность (основы концептуального подхода). М., 1992. С. 69–80.

622

Гаврилов Б. Я. Современная уголовная политика России: цифры и факты. С. 25.

623

Рагимов И. М. Преступность и наказание. М., 2012. С. 15.

624

Там же. С. 8.

625

См. об этом также: Турбовской Я. С. Преступность. Необходимые извлечения из прошлого // Философские науки. 2008. № 5. С. 25.

626

Радченко В. И., Лунеев В. В. Хорошо сидим… и хорошо выглядим // Новая юстиция. 2009. № 1. С. 63.

627

Гугин В. И. О некоторых актуальных проблемах деятельности следственных органов Республики Башкортостан // Российский следователь. 2010. № 15. С. 36.

628

Лопашенко Н. А. Уголовная политика. С. 8.

629

Там же.

630

См. об этом: Уголовное право России: Общая часть: учебник / под ред. Н. М. Кропачева, Б. В. Волженкина, В. В. Орехова. СПб., 2006. С. 350.

631

Там же. С. 358–359.

632

Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы / под ред. В. З. Лукашевича. СПб., 2003. С. 398–400.

633

В широком смысле слова злодеяния — это всякие проявления зла, а не только особо интенсивные преступления. В узком же смысле слова злодеяния — наиболее опасные преступления.

634

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. 18-е изд. М., 1986. С. 200.

635

Злодеяние // Толковый словарь русского языка: в 4 т. / под ред. Д. Н. Ушакова. М., 1935–1940. URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ushakov/817202 (дата обращения: 13.11.2019); Злодеяние // Ефремова Т. Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный. М., 2000. URL: http://www.efremova.info/word/zlodejanie.html (дата обращения: 13.11.2019).

636

Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик. Утверждена Чрезвычайным VIII съездом Советов Союза ССР 5 декабря 1936 г. (с посл. изм. и доп.) // СПС «КонсультантПлюс».

637

Ведомости ВС СССР. 1942. № 40.

638

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность. М., 2008. С. 36.

639

Коррупция // Большой юридический словарь. 2003. URL: https://juridical.slovaronline. com/2972-KORRUPTSIYA (дата обращения: 20.02.2020).

640

Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд., доп. М., 1997.

641

Совет Европы. Бюро договоров. URL: https://www.coe.int/ru/web/conventions/full-list/-/ conventions/treaty/173 (дата обращения: 17.11.2019).

642

Там же. URL: https://www.coe.int/ru/web/conventions/full-list/-/conventions/treaty/174 (дата обращения: 17.11.2019).

643

Бюллетень международных договоров. 2005. № 2.

644

Там же. 2006. № 10.

645

Более развернутую классификацию см.: Авдеев В. А., Авдеева О. А. Новые тенденции уголовно-правовой политики РФ в сфере противодействия преступлениям коррупционной направленности // Российская юстиция. 2017. № 5. С. 2–3.

646

Роуз-Аккерман С. Коррупция и государство. Причины, следствия, реформы / пер. с англ. О. А. Алякринского. М., 2003. С. 7.

647

Хабибуллин А. Г. Коррупция как угроза национальной безопасности: методология, проблемы и пути их решения // Журнал российского права. 2007. № 2. С. 45.

648

Малько А. В. Основы антикоррупционной политики современной России // Право и политика. 2003. № 4. С. 44.

649

Лунеев В. В. Преступность ХХ века: мировые, региональные и российские тенденции. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 513.

650

Самые коррумпированные страны в 2008 г. // РБК. Рейтинг. URL: http://rating.rbc.ru/article. shtml?2008/07/18/32027199 (дата обращения: 19.08.2012).

651

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 514.

652

Борьба с коррупцией в Беларуси / материал Информационно-аналитического центра при Администрации Президента Республики Беларусь // Следователь. 2009. № 6. С. 53.

653

Роуз-Аккерман С. Коррупция и государство… С. 47.

654

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность. С. 48.

655

Пискотин М. И. Россия в XX веке: неоконченная трагедия. М., 2001. С. 312.

656

Коррупция // Энциклопедия «Кругосвет». URL: https://www.krugosvet.ru/enc/ekonomika-i-pravo/korrupciya (дата обращения: 17.11.2019).

657

См. подробнее: Выдрин Д. Листая Артхашастру // Дмитрий Выдрин: персональный сайт.

658

URL: http://www.vydrin.com/express/1539 (дата обращения: 19.08.2012). Текст документа см.: Российское законодательство Х-ХХ веков. Т. 1. М., 1984. С. 331–342.

659

Тексты документов см.: Там же. Т. 2. М., 1985. С. 54–62, 97-120.

660

Цит. по: Константинов А. К. Бандитский Петербург: документальный очерк. СПб., 1997.

661

Цит. по: Там же. С. 15.

662

См. об этом: Там же. С. 14–15.

663

Приводится по: Малахов А. Табель о взятках // КоммерсантЪ-Деньги. 2005. 27 июня.

664

См. об этом: Борьба с коррупцией в Беларуси. С. 51.

665

Цит. по: Малахов А. Табель о взятках.

666

Там же.

667

Коррупция // Энциклопедия «Кругосвет».

668

Там же.

669

Там же.

670

См. об этом: Борьба с коррупцией в Беларуси. С. 51.

671

См. преамбулу Конвенции ООН против коррупции (Нью-Йорк, 2003 г.).

672

Convention on combating bribery of foreign public officials in international business transactions. 105th Congress, 2nd session, Senate; Exec. Rpt. 105–119. July 16, 1998. URL: http://www.fas.org/ irp/congress/1998_rpt/e105-19.htm (дата обращения: 18.11.2019).

673

Электронный фонд Консорциума «Кодекс». URL: https://kodeks.ru/search/Конвенция%20 о%20борьбе%20с%20дачей%20взяток (дата обращения: 18.11.2019).

674

Консорциум «Кодекс». Электронный фонд правовой и нормативно-технической документации. URL: http://docs.cntd.ru/document/901922914 (дата обращения: 23.11.2019).

675

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 514.

676

Там же.

677

Цит. по: Президент подписал Конвенцию ООН о борьбе с коррупцией // Томчин. Ру. Информационно-аналитический портал. 17.03.2006. URL: http://www.tomchin.ru/business/ news/2251.html (дата обращения: 20.08.2012).

678

Лысков А. Г. Коррупция: современная беда России // Судья. 2008. № 7. С. 42.

679

Аринин А. Н. Инструменты противодействия коррупции // Следователь. 2009. № 6. С. 11.

680

Сухаренко А. Н. Транснациональная коррупционная деятельность российских бизнесменов // Следователь. 2009. № 6. С. 41.

681

Александров Р. А. Наркобизнес — угроза национальной безопасности России. М., 2006. С. 66.

682

«Взятки» // Телерадиокомпания «Петербург». Открытая студия. 30.01.2008. URL: http:// www.5-tv.ru/programs/broadcast/501874 (дата обращения: 23.11.2019).

683

Барометр мировой коррупции // Трансперенси Интернешнл — Россия. Центр антикоррупционных исследований и инициатив. URL: https://transparency.org.ru/research/barometr-mirovoy-korruptsii/-barometr-mirovoy-korruptsii-2016-rossiyane-boyatsya-soobshchat-o-korruptsii.html (дата обращения: 23.11.2019).

684

Там же. URL: https://transparency.org.ru/images/16.11.2016_Барометр_мировой_коррупции___2016_релиз_Трансперенси_Интернешнл_Россия. doc (дата обращения: 23.11.2019).

685

Индекс восприятия коррупции // Там же. URL: https://transparency.org.ru/research/indeks-vospriyatiya-korruptsii/rossiya-v-indekse-vospriyatiya-korruptsii-2018-28-ballov-iz-100-i-138-mesto.html (дата обращения: 23.11.2019).

686

Уровень восприятия коррупции в 180 странах мира — исследование Transparency International // RB.ru. URL: http://www.rb.ru/inform/95437.html (дата обращения: 20.08.2012).

687

В прежние годы индекс восприятия коррупции оценивался не по 100-бальной, а по 10-бальной шкале.

688

См. об этом: Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 516.

689

«Трансперенси Интернешнл» покидает БиГ // VESTI.RU. 12.07.2008. URL: http://www.vesti. ru/doc.html?id=194017 (дата обращения: 23.11.2019).

690

Клейменов И. М. Можно ли доверять индексу восприятия коррупции? // Следователь. 2009. № 6. С. 29.

691

Там же.

692

Там же.

693

Роуз-Аккерман С. Коррупция и государство… С. 30.

694

Там же. С. 31.

695

См. об этом: Коррупция должна быть не просто незаконной. Она должна стать неприличной // Видеоблог Дмитрия Медведева. 20.05.2009. URL: http://blog.da-medvedev.ru/post/15/ transcript (дата обращения: 23.11.2019).

696

Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации».

697

Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. М., 2003. С. 288.

698

Послание Президента РФ В. В. Путина Федеральному Собранию Российской Федерации от 18 апреля 2002 г. // Российская газета. 2002. 19 апр.

699

Послание Президента РФ В. В. Путина Федеральному Собранию РФ от 10 мая 2006 г. // Российская газета. 2006. 11 мая.

700

Послание Президента РФ Д. А. Медведева Федеральному Собранию РФ от 5 ноября 2008 г. // СПС «КонсультантПлюс».

701

Очередной, пятый по счету, Национальный план противодействия коррупции рассчитан на 2018–2020 гг. и утвержден Указом Президента РФ В. В. Путина от 29 июня 2018 г. № 378.

702

Новиков С. А. Правдивые показания: правовые меры стимулирования в России и за рубежом. СПб., 2008. С. 230.

703

Цит. по: Президент подписал Конвенцию ООН о борьбе с коррупцией.

704

Кондрат И. Н., Игнащенков Ю. Ю., Захарцев С. И., Новиков С. А., Медведев В. Н., Жиганова А. А. Научно-практическая конференция «Криминалистика: вчера, сегодня, завтра» // Известия вузов. Правоведение. 2006. № 5. С. 258.

705

См. подробнее: Александров А. И. Борьба с коррупцией: актуальные вопросы уголовного права, уголовного процесса и ОРД // Российская юстиция. 2018. № 4. С. 49–50.

706

Комитет Госдумы одобрил закон о 20-летнем сроке за хищения при исполнении госконтрактов // ГОСРОСЗАКАЗ.14.03.2016. URL: http://www.gosroszakaz.ru/news/2016-03-14/komitet-gosdumy-odobril-zakon-o-20-letnem-sroke-za-khischeniya-p (дата обращения: 30.11.2019).

707

См. об этом: Александров А. И. Борьба с коррупцией… С. 50.

708

Аринин А. Н. Инструменты противодействия коррупции. С. 11.

709

См. об этом: Малахов А. Табель о взятках.

710

Уланов В. В. К вопросу о мерах по борьбе с коррупцией в регионах России // Российский следователь. 2009. № 12. С. 22.

711

Там же.

712

Аринин А. Н. Инструменты противодействия коррупции. С. 13.

713

См. об этом: Храмкин А. А. Управление процессом противодействия коррупции в системе государственных и муниципальных закупок: автореф. дис. … канд. эконом. наук. М., 2009.

714

Цит. по: Вопрос с конфискацией имущества за коррупцию уже решен // Департамент города Москвы по конкурентной политике. 07.07.2006. URL: http://tender.mos.ru/newsite/ Publications/SDE/142858.htm (дата обращения: 19.08.2012).

715

См. об этом: Уланов В. В. К вопросу о мерах по борьбе с коррупцией в регионах России. С. 22.

716

Сухаренко А. Н. Транснациональная коррупционная деятельность российских бизнесменов. С. 41.

717

Цит. по: Малахов А. Табель о взятках.

718

См. об этом: Красиков В. И. Коррупция: история, причины, стратегии борьбы // Научный вестник Уральской академии государственной службы: политология, экономика, социология, право. 2008. Вып. 1 (2). С. 28–31.

719

См. доклад А. Д. Сафронова в публикации: Тогонидзе Н. В. Политическая коррупция в России (материалы «круглого стола») // Государство и право. 2003. № 3. С. 114.

720

Там же. С. 113–115.

721

Федеральный закон от 19 июля 2011 г. № 247-ФЗ «О социальных гарантиях сотрудникам органов внутренних дел РФ и внесении изменений в отдельные законодательные акты РФ».

722

Полиции — год. Реформы продолжаются // Российская газета. 2012. 1 марта.

723

Зарплата полицейских в России на 2019 год: реальные цифры // Независимый канал консультаций по миграционным вопросам. 01.04.2019. URL: https://1migration.ru/rabotarf/ zarplata-policii.html (дата обращения: 24.11.2019).

724

Там же.

725

См. об этом: Сухов Д. С. Общесоциальные меры профилактики коррупции в подразделениях ГИБДД // Российский следователь. 2009. № 13. С. 25.

726

См. об этом: Савинский А., Бакун В. Разграничение оперативного эксперимента и провокации взятки // Законность. 2010. № 7. С. 46.

727

См., напр.: Александрова И. А., Шевелев А. В. К вопросу о пересмотре границы между провокацией взятки и оперативным экспериментом // Вестник МВД. 2007. № 1. С. 45–52.

728

Мишин Г. К. Борьба со взяточничеством: некоторые направления совершенствования уголовной политики // Уголовное право. 2000. № 3. С. 80.

729

Там же.

730

Там же.

731

Там же.

732

Там же.

733

Аникин А. Ответственность за взяточничество по новому УК // Законность. 1997. № 6. С. 35.

734

Александрова И. А., Шевелев А. В. К вопросу о пересмотре границы… С. 45–52.

735

Волженкин Б. В. Допустима ли провокация как способ борьбы с коррупцией? // Российская юстиция. 2001. № 5. С. 44.

736

Савинский А., Бакун В. Разграничение оперативного эксперимента… С. 49.

737

«Взятки» // Телерадиокомпания «Петербург». Открытая студия. 30.01.2008.

738

Россия стала лидером по потреблению тяжелых наркотиков // Российская газета. 22.10.2009. URL: http://www.rg.ru/2009/10/22/geroin-site-anons.html (дата обращения: 01.12.2019).

739

Рогатых Л. Ф., Стрельченко Э. Г., Топоров С. Б. Борьба с контрабандой наркотических средств, психотропных и сильнодействующих веществ / под общ. ред. А. В. Савельева. СПб., 2003. С. 89–90.

740

Число стоящих на учете наркоманов в России сократилось на 8 % // РИА Новости. 26.06.2019. URL: https://ria.ru/20190626/1555915831.html (дата обращения: 20.02.2020).

741

Статистика по наркозависимым в России в 2019 году: последние цифры исследований // СтопЗависимость. URL: https://stopz.ru/informaciya/narkomaniya/statistika-po-narko-zavisimym-v-rossii/ (дата обращения: 01.12.2019).

742

Главный нарколог Минздравсоцразвития России Евгений Брюн рассказал в интервью корреспонденту «МК» о лечении наркомании в России // Минздравсоцразвития России. 24.06.2011. URL: http://www.minzdravsoc.ru/health/habits/23 (дата обращения: 19.08.2012).

743

Статистика наркомании: цифры, которые пугают… // Вита. Центр реабилитации. URL: https://www.vperemen.com/narkomaniya/blog/ctatistika-narkomaniya (дата обращения: 01.12.2019).

744

Россия обвиняет Грузию в увеличении наркотрафика // Глобалист. 23.09.2008. URL: http:// globalist.org.ua/?p=3616 (дата обращения: 01.12.2019).

745

Армия наркоманов в России насчитывает около 2,5 млн человек // РБК. 26.06.2009. URL: http://top.rbc.ru/society/26/06/2009/312314.shtml (дата обращения: 01.12.2019).

746

Наркомания в России: угроза нации: доклад на VI Ассамблее СВОП 14–15 марта 1998 г. // Совет по внешней и оборонной политике. URL: http://www.svop.ru/files/meetings/ m031013382806662.pdf (дата обращения: 01.12.2019).

747

Краткая характеристика состояния преступности в Российской Федерации за январь — декабрь 2019 года // Официальный сайт Министерства внутренних дел РФ. URL: https://мвд. рф/reports/item/19412450 (дата обращения: 09.03.2020) (далее — Состояние преступности: январь — декабрь 2019 года).

748

Там же.

749

Число ВИЧ-инфицированных в России превысило 1 млн человек // Ведомости. 01.12.2019. URL: https://www.vedomosti.ru/society/news/2019/12/01/817566-v (дата обращения: 01.12.2019).

750

См., напр.: Александров Р. А. Наркобизнес — угроза национальной безопасности России. С. 152.

751

Щенин Р. К., Сулейманова Г. А. Наркобизнес — глобальная проблема XXI века // Мировая экономика и международные отношения. 2006. № 6. С. 50–57 (цит. по: Демоскоп Weekly. URL: http://www.demoscope.ru/weekly/2007/0297/analit01.php (дата обращения: 01.12.2019)).

752

Там же.

753

Синтетические наркотики: виды, признаки употребления, лечение // URL: https://sairon. ru/narkotik/sinteticheskie-narkotiki (дата обращения: 20.02.2020).

754

Цит. по: Что такое наркобизнес: история и современность // Тема дня. 11.08.2003. URL: http://www.temadnya.ru/spravka/11aug2003/2973.html (дата обращения: 19.08.2012).

755

Транснациональные преступные организации. Сферы деятельности. Характеристика и основные тенденции (по материалам Всемирной конференции по организованной преступности. Неаполь, 21–23 ноября 1994 г.) // Обзорная информация. Зарубежный опыт. Вып. 3 / ГИЦ МВД России. М., 1995 (приводится по: Смеленко Э. М. Особенности уголовной ответственности лиц, злоупотребляющих психоактивными веществами: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 2016. С. 3).

756

Щенин Р. К., Сулейманова Г. А. Наркобизнес — глобальная проблема XXI века.

757

Наркомания в России: угроза нации.

758

«Я считаю, что размеры средних разовых доз наркотических средств и психотропных веществ должны быть немедленно пересмотрены» // Информационно-публицистический сайт «Нет наркотикам». 18.05.2004. URL: http://www.narkotiki.ru/ecolumn_5744.html (дата обращения: 01.12.2019).

759

Пояснительная записка к проекту Федерального закона «О внесении изменений в ст. 228 Уголовного кодекса РФ и о признании утратившим силу абз. 2 ст. 3 Федерального закона “О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс РФ”» // Сервер «НарКом». URL: http://www.narcom.ru/law/system/61.html (дата обращения: 01.12.2019).

760

Состояние преступности: январь — декабрь 2019 года.

761

Александров Р. А. Проблемы противодействия наркобизнесу в Российской Федерации. СПб., 2005. С. 91.

762

Состояние преступности: январь — декабрь 2019 года.

763

Наркодилера закрыли навсегда // Российская газета. 21.12.2017. URL: https://rg.ru/2017/12/21/ v-rf-vpervye-pozhiznennyj-srok-poluchil-narkotorgovec.html (дата обращения: 01.12.2019).

764

Хохлов И. И. Производство опийных наркотиков (героина) в Афганистане: инфраструктура наркобизнеса. Часть II // Информационно-публицистический сайт «Нет наркотикам». URL: http://www.narkotiki.ru/research_5988.html (дата обращения: 01.12.2019).

765

Александров Р. А. Наркобизнес — угроза национальной безопасности России. С. 58–59.

766

Хохлов И. И. Производство опийных наркотиков (героина) в Афганистане: инфраструктура наркобизнеса. Часть II.

767

Криминальная армия специального назначения // Информационно-публицистический сайт «Нет наркотикам». 29.03.2004. URL: http://www.narkotiki.ru/oreport.html (дата обращения: 01.12.2019).

768

См. об этом: Россия стала лидером по потреблению тяжелых наркотиков.

769

Хохлов И. И. Производство опийных наркотиков (героина) в Афганистане: инфраструктура наркобизнеса. Часть IV // Информационно-публицистический сайт «Нет наркотикам». URL: http://www.narkotiki.ru/research_6269.html (дата обращения: 01.12.2019).

770

Фальконе Д., Падовани М. Дела «Нашего дела» / пер. с итал. С. Лазарева. М., 2006. С. 171–172.

771

См. об этом: Россия стала лидером по потреблению тяжелых наркотиков.

772

Александров Р. А. Проблемы противодействия наркобизнесу в Российской Федерации. С. 90.

773

Рогатых Л. Ф., Стрельченко Э. Г., Топоров С. Б. Борьба с контрабандой наркотических средств… С. 9.

774

Хохлов И. И. Производство опийных наркотиков (героина) в Афганистане: инфраструктура наркобизнеса. Часть I // Информационно-публицистический сайт «Нет наркотикам». URL: http://www.narkotiki.ru/research_5976.html (дата обращения: 01.12.2019).

775

См. об этом: Армия наркоманов в России насчитывает около 2,5 млн человек.

776

См. об этом: Россия обвиняет Грузию в увеличении наркотрафика.

777

Там же.

778

Хохлов И. И. Производство опийных наркотиков (героина) в Афганистане: инфраструктура наркобизнеса. Часть I.

779

Хохлов И. И. Производство опийных наркотиков (героина) в Афганистане: инфраструктура наркобизнеса. Часть III // Информационно-публицистический сайт «Нет наркотикам». URL: http://www.narkotiki.ru/research_6216.html (дата обращения: 01.12.2019).

780

См. об этом: Армия наркоманов в России насчитывает около 2,5 млн человек.

781

См. об этом: Щенин Р. К., Сулейманова Г. А. Наркобизнес — глобальная проблема XXI века.

782

Александров Р. А. Наркобизнес — угроза национальной безопасности России. С. 67.

783

См. об этом: Воинова О. И. Выбери жизнь! // Продвижение идеи здорового образа жизни среди студенческой молодежи, входящей в группы риска по заболеванию наркоманией и СПИДом: сб. материалов межрегиональной студенческой научно-практ. конф. Томск, 2011. С. 20.

784

Послание Президента РФ В. В. Путина Федеральному Собранию РФ от 3 декабря 2015 г. // Российская газета. 2015. 4 дек.

785

Путин: безусловный приоритет России — борьба с терроризмом // ВестиЛ^ 11.10.2018. URL: https://www.vesti.ru/doc.html?id=3070520 (дата обращения: 03.12.2019).

786

Выступление председателя Национального антитеррористического комитета, Директора ФСБ России А. В. Бортникова // Вестник Национального антитеррористического комитета. 2019. № 1. С. 12.

787

Патрушев заявил об одном совершенном в России теракте в 2018 году // Интерфакс. 15.01.2019. URL: https://www.interfax.ru/russia/646239 (дата обращения: 03.12.2019).

788

Состояние преступности: январь — декабрь 2018 года.

789

Александров Р. А. Наркобизнес — угроза национальной безопасности России. С. 73.

790

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 620.

791

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность. С. 5.

792

Лунеев В. В. Преступность ХХ века… 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 621.

793

Там же. С. 652.

794

О современной ситуации в сфере противодействия терроризму в России: выступление Первого заместителя руководителя аппарата Национального антитеррористического комитета Е. П. Ильина (по материалам доклада на Третьей междунар. науч. конф. по проблемам безопасности и противодействия терроризму, Москва, МГУ, 27 октября 2007 г.) // Национальный антитеррористический комитет. URL: http://nak.fsb.ru/nac/structure.htm (дата обращения: 19.08.2012).

795

Совет Европы. Бюро договоров. URL: http://conventions.coe.int/Treaty/Commun/QueVoulez-Vous.asp?NT=196&CM=1&CL=RUS (дата обращения: 05.12.2019).

796

Там же. URL: http://conventions.coe.int/Treaty/Commun/QueVoulezVous.asp?CL=RUS&NT= 198 (дата обращения: 05.12.2019).

797

Концепция противодействия терроризму в Российской Федерации (утв. Президентом РФ 5 октября 2009 г.) // Российская газета. 2009. 20 окт.

798

«Суды присяжных поощряют терроризм» // ГазетаАн. 25.11.2004. URL: http://www.gazeta. ru/2004/11/25/kz_m140729.shtml (дата обращения: 05.12.2019).

799

Дума против отстранения присяжных от рассмотрения дел о терроризме // Росбалт. 26.01.2007. URL: http://www.rosbalt.ru/2007/01/26/283786.html (дата обращения: 19.08.2012).

800

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность… С. 150–151.

801

См. об этом: О современной ситуации в сфере противодействия терроризму в России.

802

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность… С. 151.

803

Информационные материалы антитеррористическим комиссиям в субъектах Российской Федерации. М., 2008 (цит. по: Чувашская республика: официальный портал органов власти. URL: http://www.cap.ru/home/77/2009god/08/brosh2.doc (дата обращения: 07.11.2012)).

804

Текст Концепции см. в: Российская газета. 2009. 20 окт.

805

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность. С. 6–7.

806

Кондраков Н. С., Задорожная И. В., Журавлев И. А. Терроризм в России: проблемы противодействия // Закон и право. 2002. № 6. С. 12–13.

807

Илющенко Р. А. Кто прекратит войну на Кавказе? // Newsland — информационно-дискуссионный портал. 13.12.2009. URL: http://www.newsland.ru/News/Detail/id/443040/cat/42 (дата обращения: 19.08.2012).

808

Солодовников С. А. Терроризм и организованная преступность… С. 96.

809

Концепция противодействия терроризму в Российской Федерации (утв. Президентом РФ 5 октября 2009 г.).

810

См. об этом: О современной ситуации в сфере противодействия терроризму в России.

811

Выступление председателя Национального антитеррористического комитета, директора ФСБ России А. В. Бортникова // Вестник Национального антитеррористического комитета. 2019. № 1. С. 10.

812

Федеральный закон от 28 декабря 2004 г. № 176-ФЗ «О ратификации Договора о сотрудничестве государств — участников Содружества Независимых Государств в борьбе с терроризмом»

813

Россия в борьбе с международным терроризмом (справочная информация) // Министерство иностранных дел РФ. Официальный сайт. 18.05.2004. URL: http://www.mid.ru/ns-rkonfl.nsf/8850205d7c032570432569e000362cb1/bfe2671bc2083a5fc3256e44004cfbb7? (дата обращения: 19.08.2012).

814

Баршев Я. И. Основания уголовного судопроизводства с применением к российскому уголовному судопроизводству. М., 2001. С. 38 (по изданию: СПб., 1841).

815

Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР (утв. Верховным Советом РСФСР 27 октября 1960 г.) // Ведомости ВС РСФСР. 1960. № 40. Ст. 592. — В научной литературе звучали обоснованные предложения дополнить ч. 1 ст. 2 УПК РСФСР после слова «осужден» следующими словами: «а необоснованно привлеченный или осужденный был оправдан, реабилитирован» (Элькинд П. С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. Л., 1976. С. 43).

816

Лукашевич В. З. Установление уголовной ответственности в советском уголовном процессе. Л., 1985. С. 64.

817

Элькинд П. С. Цели и средства их достижения… С. 33.

818

Шаламов М. П. Теория улик. М., 1960. С. 4–5.

819

Там же. С. 7.

820

Строгович М. С. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе. М., 1955. С. 74.

821

Куцова Э. Ф. Истина и состязательность в уголовном процессе Российской Федерации // Ученые-юристы МГУ о современном праве / под ред. М. К. Треушникова. М., 2005. С. 292.

822

Еникеев З. Д. Задачи и принципы уголовного процесса в свете проблем борьбы с преступностью // Актуальные вопросы уголовного процесса современной России: межвуз. сб. науч. трудов. Уфа, 2003. URL: http://kalinovsky-k.narod.ru/b/ufa20033/01.htm (дата обращения: 07.12.2019).

823

Жулев В. И. О необходимости срочных мер, направленных на устранение пробелов и коллизий в связи с введением в действие УПК РФ // Новый уголовно-процессуальный закон: Материалы межведомственного «круглого стола» / под ред. О. А. Галустьяна, О. И. Цоколовой. М., 2003. С. 67.

824

Элькинд П. С. Цели и средства их достижения… С. 38–39.

825

См. об этом: Новиков С. А. Показания обвиняемого в современном уголовном процессе России. СПб., 2004. С. 106; Парфенова М. В. Охрана конституционных прав подозреваемого и обвиняемого в досудебных стадиях уголовного процесса России. М., 2004. С. 44.

826

Кореневский Ю. В., Падва Г. В. Участие защитника в доказывании по новому уголовно-процессуальному законодательству. М., 2004. С. 9.

827

Мизулина Е. Б. Уголовный процесс: концепция самоограничения государства. Тарту, 1991. С. 44.

828

Химичева О. В. Концептуальные основы процессуального контроля и надзора на досудебных стадиях уголовного судопроизводства. М., 2004. С. 38.

829

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности при расследовании преступлений. М., 2000. С. 12.

830

Элькинд П. С. Цели и средства их достижения… С. 43.

831

Концепция судебной реформы в Российской Федерации / сост. С. А. Пашин. М., 1992. С. 77.

832

Принят на седьмом пленарном заседании Межпарламентской Ассамблеи государств — участников СНГ (Постановление от 17 февраля 1996 г. № 7–6 // Информационный бюллетень Межпарламентской Ассамблеи государств — участников СНГ. 1996. № 10 (приложение).

833

Приводится по: Гуценко К. Ф., Головко Л. В., Филимонов Б. А. Уголовный процесс западных государств. М., 2002. С. 405.

834

Смирнов А. В. Модели уголовного процесса. СПб., 2000. С. 149–150.

835

Зорькин В. Д. Пришли к согласию // Российская газета. 2006. 6 сент.

836

См., напр.: Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы / под ред. В. З. Лукашевича. М., 2003. С. 421.

837

Зинатуллин З. З. Уголовно-процессуальная политика как подсистема уголовной политики, ее основные тенденции и проблемы развития // Состояние и перспективы развития юридической науки: междунар. науч. — практ. конф., посвященная 75-летию Удмуртского государственного университета, 30–31 марта 2006 г. Ижевск, 2006 (цит. по: Зинатуллин З. З. Избранные труды: в 2 т. Т. II. СПб., 2013. С. 377–378).

838

Зинатуллин З. З. Уголовный процесс как вид государственной деятельности // Обеспечение законности в российском уголовном судопроизводстве: мат-лы междунар. науч. — практ. конф. / под ред. Л. Д. Калинкиной. Саранск, 2006 (цит. по: http://www.law-zinatullin.ru/article_49.htm (дата обращения: 09.03.2011)).

839

Зайцева И. А. Процессуальные и тактические особенности допроса подозреваемого и обвиняемого, проводимого при участии защитника. М., 2006. С. 3.

840

Уголовный процесс: учебник / под ред. К. Ф. Гуценко. 5-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 1.

841

Жулев В. И. О необходимости срочных мер… С. 67.

842

На наш взгляд, следует обязать суд — как главный правоохранительный орган — выносить в указанных случаях частное определение. Иначе можно дойти до абсурдной ситуации, когда и постановление приговора станет не обязанностью, а лишь правом суда.

843

Парфенова М. В. Охрана конституционных прав. С. 47.

844

Там же. С. 58.

845

Химичева О. В. Концептуальные основы. С. 23.

846

Трусов А. И. Возбуждение и прекращение уголовного преследования: традиции и современность // Ученые юристы МГУ о современном праве / под ред. М. К. Треушникова. М., 2005. С. 432–433.

847

Химичева О. В. Концептуальные основы. С. 68.

848

Смирнов А. В. Модели уголовного процесса. С. 6.

849

Цит. по: Там же. С. 153.

850

Цит. по: Володина Л. М. Уголовное судопроизводство: проблемы справедливости и доступа к правосудию // Уголовный процесс. 2009. № 7. С. 21.

851

Там же. С. 20–21.

852

Зинатуллин З. З. Проблема истины в современной уголовно-процессуальной науке // Уголовный процесс: Сайт Константина Калиновского. URL: http://kalinovsky-k.narod.ru/b/st/ zinatullin.htm (дата обращения: 07.12.2019).

853

Уголовный процесс: учебник / под ред. В. П. Божьева. 3-е изд., испр. и доп. М., 2002. С. 81 (автор главы — В. П. Божьев).

854

Савицкий В. М. Уголовный процесс на новом витке демократизации // Государство и право. 1994. № 6. С. 96.

855

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности… С. 13.

856

Китаев Н. Н. Неправосудные приговоры к смертной казни: системный анализ допущенных ошибок. СПб., 2004. С. 15.

857

Цит. по: Парфенова М. В. Охрана конституционных прав… С. 48–49.

858

Строгович М. С. Природа советского уголовного процесса и принцип состязательности. М., 1939. С. 84.

859

Барабаш А. С. Природа российского уголовного процесса, цели уголовно-процессуальной деятельности и их установление. СПб., 2005. С. 97.

860

Там же. С. 98.

861

Там же.

862

Там же. С. 98–99.

863

Там же. С. 99.

864

Парфенова М. В. Охрана конституционных прав… С. 64.

865

Цит. по: Учебник уголовного процесса / отв. ред. А. С. Кобликов. М., 1995. С. 17.

866

Майдан И. А. Процессуально-правовая политика современной России: проблемы теории и практики: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 2009. С. 14.

867

Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 1. СПб., 1996. С. 12–13 (по изданию: СПб., 1910).

868

Там же. С. 13.

869

Ларин А. М. Презумпция невиновности. М., 1982. С. 62.

870

Парфенова М. В. Охрана конституционных прав. С. 7.

871

Вышинский А. Я. Теория судебных доказательств в советском праве. 3-е изд. М., 1950. С. 48.

872

Галкин Б. А., Калашникова Н. Я. Уголовный процесс. М., 1949. С. 55.

873

Добровольская Т. Н. Принципы советского уголовного процесса. М., 1971. С. 5.

874

Ахаезер А. С. Россия: критика исторического опыта: в 3 т. Т. 1. М., 1991. С. 332–333.

875

Смирнов А. В. Модели уголовного процесса. С. 132.

876

Тезисы о реформе УПК: постановление коллегии народного комиссариата юстиции РСФСР (из протокола № 464/9 заседания от 9 июня 1927 г.) // Еженедельник советской юстиции. 1927. № 47. С. 1471–1473.

877

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 35.

878

Ельцин Б. Н. Нам нужен Суд, а не угодливое правосудие // Советская юстиция. 1991. № 23–24. С. 2.

879

Цит. по: Современная судебная реформа в РФ: учеб. пособие / авт. колл. Allpravo.Ru // «Все о праве»: информационно-образовательный юридический портал. 2007. URL: http:// www.allpravo.ru/library/docn7p/instrum5961/item5964.html (дата обращения: 03.12.2019).

880

Джатиев В. С. О противоречиях в российском уголовном процессе. Владикавказ, 1994. С. 8.

881

Смирнов А. В. Модели уголовного процесса. С. 219.

882

Алексеев Н. С., Даев В. Г. Уголовно-процессуальная политика Советского государства на современном этапе // Известия вузов. Правоведение. 1977. № 5. С. 98.

883

Ляхов Ю. А. Новая уголовно-процессуальная политика. Ростов н/Д., 1992.

884

Ляхов Ю. А. Сущность и тенденции развития уголовно-процессуальной политики Российской Федерации: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 1994. С. 7.

885

Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс. С. 414–415.

886

См., напр.: Зинатуллин З. З. Уголовно-процессуальная политика как подсистема уголовной политики.

887

Прокофьева С. М. Концепция гуманизации уголовного судопроизводства. СПб., 2002. С. 3.

888

Приводится по: Зайцев О.А. Государственная защита участников уголовного процесса. М., 2001. С. 45.

889

См., напр.: Малышева О. А. О некоторых концептуальных положениях современной уголовно-процессуальной политики (досудебное производство) // Российский следователь. 2008. № 6. С. 19.

890

См., напр.: Новиков С. А. Собственное признание вины — «regina probationum» современного российского уголовного процесса? // Библиотека криминалиста. Научный журнал. 2015. № 2. С. 159–171.

891

Лукашевич В. З. У нашей страны свой путь становления уголовного судопроизводства // Санкт-Петербургский университет. Специальный выпуск. 1997. С. 10. — См. также: Назаренко В. Предварительное расследование в современном уголовном процессе // Законность. 2002. № 8. С. 42.

892

Спасович В. Д. О теории судебно-уголовных доказательств в связи с судоустройством и судопроизводством. М., 2001. С. 24.

893

Криминалистика: учебник / под ред. Т. А. Седовой, А. А. Эксархопуло. СПб., 2001. С. 461.

894

Лукьянова Е. Г. Теория процессуального права. М., 2003. С. 148–149. — См. также: Трубникова Т. В. Упрощенные судебные производства в УПК РФ // Правовые проблемы укрепления российской государственности. Ч. 10: Проблемы уголовного процесса в свете нового Уголовно-процессуального кодекса РФ: сб. статей / под ред. Ю. К. Якимовича. Томск, 2002. С. 31–35.

895

Спасович В. Д. О теории судебно-уголовных доказательств… С. 4.

896

См. об этом: Майдан И. А. Процессуально-правовая политика современной России. С. 15.

897

См., напр.: Эбзеев Б. С. Права и обязанности человека и гражданина как отражение диалектики индивидуального и коллективного начала в организации социума // Личность и власть (конституционные вопросы). Ростов н/Д., 1995. С. 120.

898

Полудняков В. И. Современная российская судебная реформа. На пути в мир правосудия. СПб., 2002. С. 278.

899

Советский уголовный процесс / под ред. Н. С. Алексеева, В. З. Лукашевича. Л., 1989. С. 13.

900

Элькинд П. С. Цели и средства их достижения. С. 12.

901

Там же.

902

Еникеев З. Д. Задачи и принципы уголовного процесса.

903

Мизулина Е. Б. Уголовный процесс. С. 40.

904

Коротков А. П., Тимофеев А. В. 900 ответов на вопросы прокурорско-следственных работников по применению УПК РФ: комментарий. М., 2004. С. 35.

905

Там же.

906

Уголовный процесс: учебник / под ред. К. Ф. Гуценко. С. 1 (автор главы — К. Ф. Гуценко).

907

Там же. С. 2–3.

908

Состояние преступности: январь — декабрь 2019 года // Официальный сайт Министерства внутренних дел Российской Федерации. URL: ЬДр8://мвд. рф/герог18/11еш/19412450/ (дата обращения: 24.02.2020).

909

Прокофьева С. М. Концепция гуманизации уголовного судопроизводства. С. 246.

910

См. об этом: Александров А. И. Обеспечение права обвиняемого (подозреваемого) на защиту в уголовном процессе России: актуальные проблемы // Российский следователь. 2019. № 8. С. 16–18.

911

Казнить нельзя помиловать, или Тайна железной клетки (интервью А. И. Александрова) // Аргументы недели. 2019. 12 нояб.

912

Зайцев О. А. Государственная защита участников уголовного процесса. С. 45.

913

Володина Л. М. Уголовное судопроизводство… С. 20.

914

Парфенова М. В. Охрана конституционных прав. С. 25.

915

Шадрин В. С. Обеспечение прав личности при расследовании преступлений. С. 157.

916

Там же. С. 158.

917

Брусницын Л. В. Обеспечение безопасности лиц, содействующих уголовному правосудию: российский, зарубежный и международный опыт ХХ века. М., 2001. С. 46.

918

Брусницын Л. В. Правовое обеспечение безопасности лиц, содействующих уголовному правосудию. М., 1999. С. 3–4.

919

Епихин А. Ю. Обеспечение безопасности личности в уголовном судопроизводстве. СПб., 2004. С. 12.

920

Чанкова Д. И. Проблемы и тенденции в развитии болгарского уголовно-процессуального законодательства // Законность. 2000. № 10. С. 100.

921

Там же. С. 96–97.

922

Петрухин И. Л. Человек и власть (в сфере борьбы с преступностью). М., 1999. С. 112–113, 118, 140 (цит. по: Еникеев З. Д. Задачи и принципы уголовного процесса.).

923

Цит. по: Aphorism.RU: URL: https://aphorism.ru/comments/wsn5hr5gmk.html (дата обращения: 13.03.2020).

924

Зинатуллин З. З. Уголовно-процессуальная политика как подсистема уголовной политики. (приводится по: Зинатуллин З. З. Избранные труды: в 2 т. Т. II. СПб., 2013. С. 378).

925

Парфенова М. В. Охрана конституционных прав… С. 52.

926

Криминалистика: учебник / под ред. Т. А. Седовой, А. А. Эксархопуло. С. 455–456 (автор главы — В. З. Лукашевич).

927

Там же. С. 456.

928

Там же. С. 457–459.

929

Там же. С. 457.

930

Об авторском проекте федерального закона «Об участии граждан в обеспечении правопорядка» // Официальный сайт Министерства внутренних дел РФ. 13.08.2007. URL: http://www.mvd.ru/news/12234 (дата обращения: 19.08.2012).

931

Махов В., Карабанова Т. Восстановить институт народных заседателей // Законность. 2010. № 8. С. 50–53.

932

Зинатуллин З. З. Уголовно-процессуальная политика как подсистема уголовной политики… (приводится по: Зинатуллин З. З. Избранные труды: в 2 т. Т. II. СПб., 2013. С. 379).

933

Лопашенко Н. А. О коллизиях между Уголовным кодексом и новым административным и уголовно-процессуальным законодательством // Пять лет действия УК РФ: итоги и перспективы: мат-лы 11-й междунар. науч. — практ. конф., состоявшейся на юрид. ф-те МГУ им. М. В. Ломоносова 30–31 мая 2002 г. М., 2003. С. 159.

934

Дмитриева Л. Обеспечение безопасности потерпевших как важное условие активности их участия в уголовном преследовании // Законность. 2010. № 8. С. 3.

935

Володина Л. М. Уголовное судопроизводство… С. 20.

936

Качур А. Н. Дифференциация форм досудебного производства и предания суду в уголовном процессе России. М., 2004. С. 4.

937

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 83–84.

938

Власов А. А., Лукьянова И. Н., Некрасов С. В. Особенности доказывания в судопроизводстве. М., 2004. С. 318.

939

Новиков С. А. Собственное признание вины… С. 169.

940

Там же. С. 170.

941

Конин В. В. Особый порядок рассмотрения уголовных дел: проблемы законодательства и судебной практики // Российский судья. 2010. № 3. С. 18–19.

942

Случевский В. К. Русский уголовный процесс. СПб., 1913 (цит. по: Сердюков С. В. Ускоренное судебное разбирательство: необходимость, реальность, перспектива. М., 2006. С. 12).

943

Стойко Н. Г., Никитин Г. А. Уголовный процесс в США: защита личных прав и свобод. СПб., 2006. С. 49.

944

Научно-практическая конференция «Правовая и криминологическая оценка нового УПК РФ» // Государство и право. 2002. № 9. С. 92.

945

Михайловская И. Б. Настольная книга судьи по доказыванию в уголовном процессе. М., 2006. С. 111.

946

Смирнов А. В. Модели уголовного процесса. С. 82.

947

Там же. С. 63.

948

Там же. С. 207.

949

Владимиров Л. Е. Учение об уголовных доказательствах. Тула, 2000. С. 48.

950

Новиков С. А. Правдивые показания: правовые меры стимулирования в России и за рубежом. СПб., 2008. С. 367–368.

951

См., напр.: Александров А. И. Предварительное следствие в уголовном процессе России: между прошлым и будущим // Российский следователь. 2018. № 3. С. 30–35.

952

Лодыженская И. И., Панфилов Г. П. Досудебное соглашение о сотрудничестве: проблемы правоприменения и пути их преодоления // Ленинградский юридический журнал. 2016. № 1. С. 162–164; Новиков С. А. Собственное признание вины… С. 166–168.

953

См., напр.: Захарцев С. И., Игнащенков Ю. Ю., Сальников В. П. Оперативно-розыскные мероприятия в XXI веке. СПб., 2006. С. 198–202.

954

Европейские стандарты права на справедливое судебное разбирательство и российская практика / под общ. ред. А. В. Деменевой. Екатеринбург, 2004. С. 9; Международные акты о правах человека: сб. документов. М., 2002. С. 770–772.

955

Мирза Л. С. Категория справедливости в уголовном процессе // Адвокатская практика. 2007. № 6. С. 22–27 (цит. по: СПС «КонсультантПлюс»).

956

Деришев Ю. В. Уголовное досудебное производство: концепция процедурного и функционального построения: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Омск, 2005. С. 7–8.

957

Бессарабов В. Г., Быкова Е. В., Курочкина Л. А. Европейские стандарты прав и свобод человека и гражданина в российском уголовном процессе. М., 2005. С. 8–10.

958

Европейский Суд по правам человека: избранные постановления 1999–2000 гг. и комментарии / отв. ред. Ю. Ю. Берестнев, А. О. Ковтун. М., 2002. С. 5–6.

959

Рамазанов И. Р. Защите удалось добиться прекращения «заказного» дела // Уголовный процесс. 2010. № 4. С. 73.

960

См. подробнее: Там же. С. 73–79.

961

Поляков С. Б. Условия российской правовой системы для заказных уголовных дел // Адвокат. 2009. № 5. С. 68–78 (цит. по: СПС «Гарант»).

962

Там же.

963

Там же.

964

Там же.

965

Интервью начальника Следственного комитета при МВД России полковника юстиции Алексея Аничина журналу «Милиция» // Официальный сайт Министерства внутренних дел РФ. 19.04.2007. URL: http://www.mvd.ru/news/show_21216 (дата обращения: 19.08.2012).

966

СКР стал лидером по коррупции среди силовиков // NEWS.ru. 09.12.2019. URL: https:// news.ru/society/skr-stal-liderom-po-korrupcii-sredi-silovikov/ (дата обращения: 13.12.2019).

967

Суд выносит решения, а не оказывает услуги (фр.).

968

Кони А. Ф. Собр. соч.: в 8 т. М., 1967. Т. 4. С. 41.

969

Зелинская Н. А. Политические преступления в системе международной преступности. Одесса, 2003. С. 3.

970

Там же. С. 5.

971

Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. 2-е изд. СПб., 2002. С. 9.

972

Расправа — в Российской империи в 1775–1796 гг. название суда для государственных крестьян, однодворцев, с 1781 г. — и для казаков. Нижние расправы (в уездах) решали мелкие уголовные и гражданские дела, в Верхних расправах (в губерниях) эти решения обжаловались. В 1838–1858 гг. в управлении государственным имуществом для государственных крестьян существовали Сельские (по мелким гражданским делам и проступкам) и Волостные (для обжалования их решений) расправы (Расправа // Исторический словарь. URL: http://www.onlinedics.rU/slovar/his/r/rasprava.html (дата обращения: 08.12.2019)).

973

См., напр., интервью с М. Музраевым: Почему коррумпированные чиновники выдумывают небылицы о «политических заказах» // Областные вести. 2007. 28 сент. (цит. по: ИД КарманЪ: Архив газеты «Областные вести». URL: http://oblvesti.volgorik.ru/?issue=743 &rub=polit&art=6 (дата обращения: 19.08.2012)).

974

Лунеев В. В. Преступность ХХ века: мировые, региональные и российские тенденции. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 665.

975

Там же. С. 666.

976

Колесников А. Присяжный — лишний // ГазетаТи. 20.04.2010. URL: http://www.gazeta.ru/ column/kolesnikov/3354559.shtml (дата обращения: 08.12.2019).

977

Новиков С. А. Правдивые показания. С. 7.

978

Строгович М. С. Основные вопросы советской законности. М., 1966. С. 46.

979

Китаев Н. Н. Неправосудные приговоры к смертной казни… С. 8.

980

Там же. С. 10.

981

Там же. С. 13.

982

Там же.

983

В настоящее же время, как было отмечено выше, правило о всесторонности, полноте и объективности исследования обстоятельств дела вообще исчезло из числа принципов отечественного уголовного процесса, что только способствует формированию у правоприменителей «обвинительного уклона».

984

Китаев Н. Н. Неправосудные приговоры к смертной казни… С. 13–14.

985

Там же. 15–16.

986

Там же. С. 16.

987

Там же. С. 17.

988

Стецовский Ю. И. Право на свободу и личную неприкосновенность: нормы и действительность. М., 2000. С. 323–324. — См. также: Китаев Н. Н. Неправосудные приговоры к смертной казни… С. 21.

989

Лурье Р. Охота на дьявола // Прокуроры: документально-публицистический сборник о делах и людях прокуратуры / сост. Н. Б. Вишнякова, Г. Е. Миронов. М., 1996. С. 297–375.

990

Перро Ж. Красный пуловер / пер. с фр. А. М. Григорьева, М. И. Беленького; под ред. и со вступ. ст. А. М. Яковлева. М., 1985.

991

Там же. С. 5–12.

992

Там же. С. 312–313.

993

Народ меня осмеивает, но я себе рукоплещу (лат.).

994

Кони А. Ф. Собр. соч. Т. 4. С. 41–42. — См. также: Лопухин А. П. Суд над Иисусом Христом, рассматриваемый с юридической точки зрения. М., 2004. С. 77–79.

995

Там же. С. 43.

996

Федотов А. В. Использование оценочных презумпций в процессе доказывания // Журнал российского права. 2002. № 5 (цит. по: СПС «Гарант»).

997

Балашов А. Н., Батурина Н. А. Судебная ошибка: в центре внимания — субъективный фактор // Российский судья. 2010. № 1. С. 38–41.

998

Колоколов Н. А. Судебная ошибка в уголовном процессе: понятие, пути исправления // Уголовное судопроизводство. 2007. № 2. С. 12.

999

Там же.

1000

Там же. С. 11.

1001

Химичева О. В. Концептуальные основы… С. 51–55.

1002

Мирза Л. С. Категория справедливости в уголовном процессе (цит. по: СПС «Консуль-тантПлюс»).

1003

Там же.

1004

Назаров А. Д. Следственные и судебные ошибки при заключении под стражу // Российская юстиция. 2010. № 4. С. 40.

1005

Дворянкина Т. С. Уважение чести и достоинства личности как нравственная основа судебного разбирательства: дис. … канд. юрид. наук. М., 2006. С. 32.

1006

Горелик А. С., Лобанова Л. В. Преступления против правосудия. СПб., 2005. С. 7.

1007

Поляков С. Б. Условия российской правовой системы…

1008

Уточним, что это правило к настоящему времени существенно изменено: теперь требование о привлечении к уголовной ответственности как условии для регресса сохранено в п. 3 ст. 1081 ГК РФ только применительно к судьям.

1009

Поляков С. Б. Условия российской правовой системы.

1010

Там же.

1011

Там же.

1012

Гессен В. М. Теория правового государства // Политический строй современных государств. СПб., 1912. С. 25 (цит. по: Поляков С. Б. Условия российской правовой системы.).

1013

Поляков С. Б. Условия российской правовой системы.

1014

См. об этом: Кулешов Ю. Правосудие как объект уголовно-правовой охраны: история и современность // Известия вузов. Правоведение. 1999. № 4. С. 82–84; Новиков С. А. Правдивые показания. С. 241.

1015

См. об этом: Емеева Н. Р. Уголовная ответственность за преступления против правосудия, совершаемые судьями и должностными лицами правоохранительных органов: дис. … канд. юрид. наук. Казань, 2005. С. 5.

1016

См., напр.: Преступления против правосудия / под ред. А. В. Галаховой. М., 2005. С. 346–351.

1017

Ларин А. М. Работа следователя с доказательствами. М., 1966. С. 47.

1018

Там же. С. 45–46.

1019

См. об этом: Зайцев О. А. Государственная защита участников уголовного процесса. С. 7. — См. также: Комиссаров В. И., Лакаева О. А. Тактика допроса потерпевших от преступлений, совершаемых организованными группами лиц. М., 2004. С. 41–45.

1020

См., напр.: Багаутдинов Ф. Н. Обеспечение публичных и личных интересов при расследовании преступлений. М., 2004. С. 352–358; Брусницын Л. В. Обеспечение безопасности лиц, содействующих уголовному правосудию… С.37; Новиков С. А. Правдивые показания… С. 255–256.

1021

См., напр.: Гриб В. Г. Противодействие организованной преступности. М., 2001. С. 47.

1022

Следователи просят оружие // Российская газета (Федеральный выпуск). 2009. 15 янв. (цит. по: Следственный комитет РФ. Официальный сайт. URL: https://sledcom.ru/press/ smi/item/507549/?print=1 (дата обращения: 13.03.2020)).

1023

Работа судьи в России становится опасной — председатель ВС РФ // РИА Новости. 02.12.2008. URL: http://www.rian.ru/society/20081202/156307282.html (дата обращения: 09.12.2019).

1024

Там же.

1025

Приводится по: Гридасов А., Махнин А., Седаков П. А судью кто? // Информационно-аналитический канал ANSAR. URL: http://ansar.ru/analytics/2010/04/21/3263 (дата обращения: 19.08.2012).

1026

В Москве инвалид убил судью. Кто же виноват? // РуАН. 24.11.2018. URL: http://новости-москвы. ru-an.mfo/новости/в-москве-инвалид-убил-судью-кто-же-виноват/ (дата обращения: 09.12.2019).

1027

С ножом на судью // Фонтанка. Ру. 15.05.2008. URL: http://www.fontanka.ru/2008/05/15/076 (дата обращения: 09.12.2019).

1028

См., напр.: Новиков С. А. Правдивые показания… С. 364–366.

1029

Конституция Российской Федерации: комментарий / под ред. Б. Н. Топорнина, Ю. М. Батурина, Р. Г. Орехова. М., 1994. С. 65.

1030

Коряковцев В. В. Правоохранительные органы. СПб., 2005. С. 12–13.

1031

Концепция судебной реформы в Российской Федерации / сост. С. А. Пашин. М., 1992. С. 8.

1032

Там же. С. 10.

1033

Там же. С. 12.

1034

Федеральные конституционные законы от 31 декабря 1996 г. № 1-ФКЗ «О судебной системе Российской Федерации»; от 23 июня 1999 г. № 1-ФКЗ «О военных судах Российской Федерации»; от 7 февраля 2011 г. № 1-ФКЗ «О судах общей юрисдикции в Российской Федерации»; Федеральные законы от 17 декабря 1998 г. № 188-ФЗ «О мировых судьях в Российской Федерации»; от 17 января 1992 г. № 2202-1 «О прокуратуре Российской Федерации»; от 3 апреля

1035

1995 г. № 40-ФЗ «О федеральной службе безопасности»; от 7 февраля 2011 г. № 3-ФЗ «О полиции». См. об этом: Судебная власть / под ред. И. Л. Петрухина. М., 2003. С. 81 (автор главы — И. Л. Петрухин).

1036

См. об этом: Колюшин Е. И. Конституционное (государственное) право России. М., 1999. С. 288.

1037

Савюк Л. К. Правоохранительные органы. М., 2005. С. 81. — О соотношении правосудия и функций судебной власти см. также: Судебный контроль в уголовном процессе / под ред. Н. А. Колоколова. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2009. С. 14–18.

1038

Фоков А. П. Правосудие в России в условиях судебной реформы // Российский судья. 2010. № 2. С. 2.

1039

См. об этом: Воскобитова Л. А. Суд и борьба с преступностью // Российский криминологический взгляд. 2005. № 1. С. 94–99.

1040

Вицин С. Е. Суд не должен быть с кем-то // Известия. 2001. 28 мая.

1041

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 20.

1042

Наумов А. В. Суд как орган борьбы с преступностью, а прокуратура — как институт общего надзора // Российская юстиция. 2002. № 1. С. 24.

1043

Там же.

1044

Там же. С. 24–25.

1045

Там же. С. 25.

1046

Кадолко К. А. Криминологические функции правосудия, осуществляемого судами общей юрисдикции Российской Федерации: дис. … канд. юрид. наук. М., 2008. С. 4.

1047

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 44.

1048

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. М., 1958. С. 4.

1049

Материалы VI Всероссийского съезда судей РФ.Вступительное слово Президента РФ В. В. Путина // Российская юстиция. 2005. № 1–2. С. 4.

1050

Всеобщая декларация прав человека (принята Резолюцией 217 А (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 г.) // Организация Объединенных Наций. URL: http://www.un.org/ru/documents/ded_conv/dedarations/dedhr.shtml (дата обращения: 10.12.2019).

1051

Мирза Л. С. Категория справедливости в уголовном процессе // Адвокатская практика. 2007. № 6 (цит. по СПС «КонсультантПлюс»).

1052

Казнить нельзя помиловать, или Тайна железной клетки (интервью А. И. Александрова) // Аргументы недели. 2019. 12 нояб.

1053

Кант И. Сочинения: в 6 т. Т. 2. М., 1964. С. 201.

1054

Мирза Л. С. Категория справедливости в уголовном процессе (цит. по СПС «Консультант-Плюс»).

1055

Там же.

1056

Конституция Российской Федерации: комментарий. С. 96–97.

1057

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 8.

1058

Стецовский Ю. И. Судебная власть. М., 1999. С. 55.

1059

Там же. С. 58.

1060

См., напр.: Терехин В. А. Модернизация судоустройства и судебных инстанций как приоритетное направление судебно-правовой политики // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 39.

1061

Президент РФ обозначил направления совершенствования судебной системы // РИА Новости. 02.12.2008. URL: http://rian.ru/politics/20081202/156333120.html (дата обращения: 10.12.2019).

1062

Как известно, именно такой суд — «суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных» — желал ввести в России император Александр II в результате Судебной реформы 1864 г.

1063

Желтобрюхов С. П. Продолжение реформирования уголовного судопроизводства — необходимый шаг к быстрому рассмотрению дел // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 44.

1064

См. об этом: Уголовная юстиция: пособие для занятия с российскими судьями (сравнительно-правовые материалы) на совместном российско-американском семинаре. Челябинск, 2001. С. 287.

1065

Михайловская И. Б. Настольная книга судьи по доказыванию в уголовном процессе. М., 2006. С. 157.

1066

Тейман С. Правовое сотрудничество российских и американских политиков и юристов: новые возможности и перспективы // Судебная реформа и становление правового государства в Российской Федерации: по мат-лам междунар. науч. — практ. конф. / под ред. В. С. Комаровского, М. Ю. Мизулина. М., 2003. С. 63–64.

1067

Там же. С. 64.

1068

Марогулова И. Л. Некоторые вопросы судебной реформы // Судебная реформа в России: проблемы совершенствования процессуального законодательства: по мат-лам науч. — практ. конф. Москва, 28 мая 2001 г. М., 2001. С. 53.

1069

Божьев В. П. О совершенствовании уголовно-процессуального законодательства // Там же. С. 222.

1070

Цит. по: Там же.

1071

Бастрыкин А. И. Суд присяжных в России: мечты и реальность // Viperson.ru. URL: http://viperson.ru/wind.php?ID=376852&soch=1 (дата обращения: 10.12.2019).

1072

Цит. по: Горшкова О. Справедливость сильнее закона // Ваш тайный советник. 2008. № 23 (301). С. 10. — Критику суда присяжных см. также в работах: Маслов И. Почему обвинение проигрывает в суде присяжных? // Законность. 2009. № 9. С. 23–29; Саломатин А. Ю. Жюри присяжных (анализ зарубежного и российского опыта) // Российский судья. 2010. № 2. С. 32.

1073

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 80–81.

1074

Цит. по: Попова А. Д. Суд присяжных как атрибут демократического государства: история и современность // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 57.

1075

Марасанова С. В. Организационные и процессуальные проблемы деятельности суда присяжных // «Черные дыры» в российском законодательстве. 2002. № 3. С. 41–70 (цит. по: К-Пресс. URL: http://www.k-press.rU/bh/2002/3/marasanova/marasanova.asp (дата обращения: 10.12.2019)).

1076

Там же.

1077

Цит. по: Куцова Э. Ф. Хрестоматия по уголовному процессу. М., 1999. С. 99–100.

1078

Кони А. Ф. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1967. С. 218–219.

1079

Такое ограничение подсудности суда присяжных юристами воспринято неоднозначно. См., напр.: Быков В. М. Причины вынесения присяжными заседателями необоснованных оправдательных вердиктов // Российская юстиция. 2010. № 2. С. 47–48; Фоков А. П. Правосудие с участием граждан в России // Российский судья. 2009. № 8. С. 3–4.

1080

См. об этом: Демченко В. Суд присяжных: проблемы и возможности // Законность. 2010. № 1. С. 17–21.

1081

Маслов И. Почему обвинение проигрывает в суде присяжных? С. 26.

1082

Горшкова О. Справедливость сильнее закона. С. 10–11.

1083

Тисен О. Н. К вопросу о способности присяжных заседателей решать фактические обстоятельства уголовного дела // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 60.

1084

Цит. по: Горшкова О. Справедливость сильнее закона. С. 11.

1085

Судебный контроль в уголовном процессе. С. 839. — См. также: Ковтун Н. Н. О понятии и содержании понятия «судебный следователь» («следственный судья») // Российский судья. 2010. № 5. С. 17–18.

1086

Цит. по: Ковтун Н. Н. О понятии и содержании понятия «судебный следователь». С. 18.

1087

Там же.

1088

Там же.

1089

Поляков С. Б. Условия российской правовой системы для заказных уголовных дел // Адвокат. 2009. № 5 (цит. по СПС «Гарант»). — См. также: Назаров А. Д. Следственные и судебные ошибки при заключении под стражу // Российская юстиция. 2010. № 4. С. 39–43.

1090

Колоколов Н. А. Судебный контроль в стадии предварительного расследования: реальность, перспективы // Государство и право. 1998. № 11. С. 39.

1091

Поляков С. Б. Условия российской правовой системы для заказных уголовных дел.

1092

Судебный контроль в уголовном процессе. С. 39.

1093

Там же. С. 39–40.

1094

Рябцева Е. В. Судебное решение о заключении подозреваемого (обвиняемого) под стражу: проблемы процессуальной регламентации // Российская юстиция. 2010. № 3. С. 36.

1095

Тришева А. Институт следственных судей — необходимое условие состязательного судопроизводства // Законность. 2009. № 7. С. 7.

1096

Российский С. Б. Нужен ли предварительный судебный контроль за производством следственных действий в жилище? (часть 1) // Российский судья. 2009. № 8. С. 18.

1097

Там же.

1098

Там же. С. 20–21.

1099

Там же. С. 21.

1100

Россинский С. Б. Нужен ли предварительный судебный контроль за производством следственных действий в жилище? (часть 2) // Российский судья. 2009. № 9. С. 21.

1101

Колоколов Н. А. Конституционное право на неприкосновенность жилища: к вопросу об эффективности превентивного судебного контроля (часть 2) // Российский судья. 2010. № 7. С. 6.

1102

Судебный контроль в уголовном процессе. С. 42.

1103

Там же. С. 43.

1104

Барсуков М. В. За дальнейшее совершенствование организации и деятельности советской милиции // Советское государство и право. 1957. № 4. С. 33–43.

1105

Строгович М. С. Курс советского уголовного процесса. С. 281.

1106

Там же.

1107

Крылов И. Ф., Бастрыкин А. И. Розыск. Дознание. Следствие. Л., 1984. С. 168.

1108

Там же. С. 167.

1109

Колоколов Н. А. Судебная ошибка в уголовном процессе: понятие, пути исправления // Уголовное судопроизводство. 2007. № 2. С. 12.

1110

Там же.

1111

Там же.

1112

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 63–67.

1113

Там же. С. 63.

1114

Там же.

1115

Там же. С. 63–64.

1116

Там же. С. 64.

1117

Там же.

1118

Там же.

1119

Там же. С. 65.

1120

См. об этом: Гаврилов Б. Я. Современная уголовная политика России: цифры и факты. М., 2008. С. 80.

1121

Письмо руководителя рабочей группы Администрации Президента РФ Д. Н. Козака в адрес Президента РФ от 19 апреля 2001 г. (документ официально не опубликован).

1122

Письмо руководителя рабочей группы Администрации Президента РФ Д. Н. Козака в адрес Президента РФ от 19 апреля 2001 г.

1123

Глазырин Ф., Клейн В. Реальность и мифы правовой реформы // Российская юстиция. 2003. № 9. С. 3–4.

1124

Дьяконова О. Г. О создании единого органа по расследованию преступлений // Российский следователь. 2010. № 12. С. 32–33.

1125

См. об этом: Шкель Т. Сам себе надзиратель // Российская газета. 2007. 20 марта. — См. также: Аничин А. В. Проблемы современного состояния и пути развития органов предварительного следствия в Российской Федерации (к 150-летию образования в России следственного аппарата) // Российский следователь. 2010. № 15. С. 4; Колтакова И. И. Формирование вертикали власти в системе органов предварительного следствия // Российский следователь. 2010. № 4. С. 24.

1126

Прокуратура поделилась функцией // Парламентская газета. 2007. 27 марта.

1127

Божьев В. П. О властных субъектах уголовного процесса в досудебном производстве // Российский следователь. 2009. № 15. С. 30.

1128

Гаврилов Б. Я. Перераспределение процессуальных и надзорных полномочий между прокурором и руководителем следственного органа: объективная необходимость или волюнтаризм в праве? // Уголовное судопроизводство. 2009. № 4. С. 39.

1129

Там же. С. 40.

1130

Там же. С. 43.

1131

Колоколов Н. А. Последние новеллы УПК РФ: баланс обвинительной власти стабилизируется // Уголовное судопроизводство. 2009. № 2. С. 25.

1132

Там же. С. 26.

1133

Там же. С. 28.

1134

Халиулин А. Г. Правовое регулирование досудебного производства по уголовным делам нуждается в исправлении системных ошибок // Законы России: опыт, анализ, практика. 2008. № 11. С. 3–8.

1135

Мясников И. А. Вызывает недоумение // Законность. 2010. № 2. С. 41.

1136

Ковтун Н. Н. К дискуссии об «утраченных» полномочиях прокурора. Есть ли предмет для дискуссий? // Российская юстиция. 2010. № 5. С. 30.

1137

На отсутствие у прокурора возможности осуществлять в полном объеме надзор за исполнением законов следственными органами указано, в частности, в работе: Олейник В. И. Реформирование органов прокуратуры и правовое регулирование их взаимодействия с органами предварительного следствия // Российский следователь. 2009. № 23. С. 31.

1138

Ковтун Н. Н. К дискуссии об «утраченных» полномочиях прокурора… С. 31.

1139

Там же. С. 33.

1140

Приводится по: Там же.

1141

См., напр.: Гуляев А. П. Концепция реформирования предварительного расследования преступления // Российский следователь. 2012. № 11. С. 2.

1142

Цит. по: Буторина Е. «Прокурор?» Вычеркиваем! // Время новостей. 2007. 14 мая.

1143

Лесков В. С. Некоторые особенности функционирования следственного аппарата в налоговой полиции // Российский следователь. 2010. № 15. С. 36–37.

1144

Статкус В. Ф. 150 лет следственной службе России: тенденция развития // Российский следователь. 2010. № 15. С. 25–26.

1145

Цит. по: Медведев отделил Следственный комитет от прокуратуры РФ // Лента. Ру. URL: http://lenta.ru/news/2010/09/23/sledcom (дата обращения: 15.12.2019).

1146

Приводится по: Буторина Е. «Прокурор?» Вычеркиваем!

1147

Приводится по: Кузьмин В. Последовательно // Российская газета. 2010. 24 сент.

1148

Соловьев Н. Г. Реформа следственного аппарата: от перераспределения подследственности до модернизации УК // Российская юстиция. 2000. № 12. С. 2–5 (цит. по СПС «Гарант»).

1149

Следствие — в одних руках // Российская газета. 2010. 4 февр.

1150

Там же.

1151

Александр Бастрыкин не создаст НКВД // Коммерсантъ. 2010. 10 дек.

1152

Шейфер С. А. Российский следователь — исследователь или преследователь? // Российская юстиция. 2010. № 11. С. 34–36.

1153

См. подробнее, напр.: Уголовный процесс: учебник / под ред. К. Ф. Гуценко. 5-е изд., перераб. и доп. М., 2004. С. 28–31.

1154

Подробнее см.: Александров А. И. Предварительное следствие в уголовном процессе России: между прошлым и будущим // Российский следователь. 2018. № 3. С. 34.

1155

О негативных аспектах действия этой нормы см., напр.: Колтакова И. И. Формирование вертикали власти… С. 25.

1156

Смирнов А. В. Современные проблемы следственной власти в России // Уголовный процесс. 2009. № 12. С. 41.

1157

Там же. С. 42.

1158

Там же. С. 43–44.

1159

Там же. С. 44.

1160

Там же.

1161

Ковтун Н. Н. О понятии и содержании понятия «судебный следователь»… С. 17.

1162

Там же. С. 19.

1163

Там же.

1164

Там же. С. 18.

1165

Там же. С. 17.

1166

См. об этом: Курс уголовного процесса / под ред. Л. В. Головко. М., 2016. С. 329.

1167

Подробнее см.: Александров А. И. Предварительное следствие в уголовном процессе России… С. 30–35.

1168

Новиков С. А. Допрос с использованием систем видеоконференц-связи: завтрашний день российского предварительного расследования // Российский следователь. 2014. № 1. С. 2–3.

1169

Кони А. Ф. Нравственные начала в уголовном процессе (общие черты судебной этики) // Кони А. Ф. Избранные труды и речи / сост. И. В. Потапчук. Тула, 2000. С. 103.

1170

См. об этом: Макарова З. В. Профессиональная защита подозреваемых, обвиняемых. СПб., 2008. С. 44.

1171

Конституция Российской Федерации: комментарий. С. 260–261.

1172

Томсинов В. А. Из истории адвокатуры в России: эпоха становления. Статья первая // Законодательство. 1999. № 6. С. 89.

1173

Там же. С. 91.

1174

Там же. С. 90–91.

1175

Цит. по: Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 1. СПб., 1996. С.467 (по изданию: СПб., 1910).

1176

Ленин В. И. Полное собрание сочинений: в 55 т. Т. 9. М., 1967. С. 171.

1177

Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 1. С. 467–468.

1178

Духовский М. В. Русский уголовный процесс. М., 1908. С. 120.

1179

Случевский В. К. Учебник русского уголовного процесса. Введение. Ч.1: Судоустройство / под ред. и с предисл. В. А. Томсинова. М., 2008. С. 272 (перепечатка по изданию: СПб., 1913).

1180

Концепция судебной реформы в Российской Федерации. С. 67–70.

1181

Авдеева М. А. Современные проблемы адвокатуры России: дис. … канд. юрид. наук. М., 2008. С. 3, 14.

1182

Белик В. Н. Обеспечение конституционного права на квалифицированную юридическую помощь и нормы профессиональной этики адвоката // Уголовное судопроизводство. 2007. № 1. С. 26.

1183

Там же. С. 26–27.

1184

Васьковский Е. В. Организация адвокатуры: в 2 ч. Ч. I–II. СПб., 1893 (цит. по: Белик В. Н. Обеспечение конституционного права. С. 27).

1185

Белик В. Н. Обеспечение конституционного права… С. 27.

1186

Там же.

1187

Авдеева М. А. Современные проблемы адвокатуры России. С. 22.

1188

Отрадно, что ситуация постепенно меняется к лучшему. Так, за неправомерный отказ в предоставлении адвокату в связи с поступившим от него адвокатским запросом предусмотренной законом информации установлена административная ответственность (Федеральный закон от 2 июня 2016 г. № 160-ФЗ «О внесении изменений в ст. 5.39 и 13.14 Кодекса РФ об административных правонарушениях и Федеральный закон “Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации”»).

1189

Авдеева М. А. Современные проблемы адвокатуры России. С. 16–21. — См. также: Кириллова Н. П. Процессуальные функции профессиональных участников состязательного судебного разбирательства уголовных дел. СПб., 2007. С. 79.

1190

Авдеева М. А. Современные проблемы адвокатуры России. С. 25.

1191

Бойков А. Д. Проблемы профессиональной этики адвоката // Адвокат. 2004. № 2. С. 6–14 (цит. по: Адвокатская палата Хабаровского края. URL: http://advokatdv.ru/node/181 (дата обращения: 15.12.2019)).

1192

См. об этом: Макарова З. В. Профессиональная защита подозреваемых, обвиняемых. С. 80.

1193

Следствие — в одних руках // Российская газета. 2010. 4 февр.

1194

Кони А. Ф. Собрание сочинений. Т. 4. С. 133–134.

1195

Гармаев Ю. П. Незаконная деятельность адвокатов в уголовном судопроизводстве. М., 2005. С. 11.

1196

Там же. С. 12.

1197

Там же. С. 13.

1198

В Республике Адыгея вынесен обвинительный приговор по уголовному делу в отношении бывшего председателя коллегии адвокатов // Следственное управление Следственного комитета Российской Федерации по Республике Адыгея. Официальный сайт. 09.04.2010. URL: https://adygheya.sledcom.ru/news/item/630588 (дата обращения: 15.12.2019).

1199

Чурилов Ю. Ю. «Карманный адвокат» // Уголовный процесс. 2009. № 12. С. 36–40.

1200

Савич А. С. Петербургское решение проблемы «карманных адвокатов» // Новая адвокатская газета. 2009. № 2. С. 1.

1201

Текст решения см.: Адвокатская палата Санкт-Петербурга. URL: http://old.apspb.ru/news. php?news=021106_01 (дата обращения: 17.12.2019).

1202

См. подробнее: Савич А. С. Петербургское решение проблемы «карманных адвокатов». С. 1.

1203

Чурилов Ю. Ю. «Карманный адвокат». С. 39.

1204

Приводится по: Никитин Г. Бездействие адвоката вдохновило суд // Новая адвокатская газета. 2009. № 1. С. 12.

1205

Гармаев Ю. П. Незаконная деятельность адвокатов… С. 91–95.

1206

Новиков С. А. Правдивые показания: правовые меры стимулирования в России и за рубежом. СПб., 2008. С. 251–252.

1207

Кисленко С. Л., Комиссаров В. И. Судебное следствие: состояние и перспективы развития. М., 2003. С. 142, 144.

1208

Брусницын Л. В. Ограничение права на свидание защитника с подзащитным в национальном и международном праве // Государство и право. 2002. № 11. С. 105.

1209

Плевако Ф. Н. Избранные речи. М., 1993. С. 539–540.

1210

Эксархопуло А. А. Предмет и система криминалистики: Проблемы развития на рубеже XX–XXI веков. СПб., 2004. С. 39.

1211

Багаутдинов Ф. Н. Обеспечение публичных и личных интересов при расследовании преступлений. М., 2004. С. 414.

1212

Зайцева И. А. Процессуальные и тактические особенности допроса подозреваемого и обвиняемого, проводимого при участии защитника. М., 2006. С. 37–38.

1213

Новиков С. А. Правдивые показания… С. 253–254.

1214

Белик В. Н. Обеспечение конституционного права. С. 28.

1215

Кодекс профессиональной этики адвоката (принят I Всероссийским съездом адвокатов 31 января 2003 г. (ред. от 20 апреля 2017 г.)). Цит. по СПС «КонсультантПлюс».

1216

Бойков А. Д. Проблемы профессиональной этики адвоката. С. 6–14.

1217

Цит. по: Белик В. Н. Обеспечение конституционного права… С. 28.

1218

См., напр.: Солженицын А. И. Россия в обвале. М., 1998.

Content

Философия зла и философия преступности

Вступительное слово к первому изданию

От автора

Глава 1 Добро и зло. Преступность как проявление зла

§ 1. Философское понимание добра и зла

§ 2. Зло и преступность. Понятие и взаимодействие

Глава 2 Преступность как объект социально-философского анализа

§ 1. Преступность и преступления

§ 2. Причины преступности

§ 3. Будущее преступности и необходимость борьбы с ней

§ 4. Состояние преступности в России

Глава 3 Проблемы современной России как предпосылки роста преступности

§ 1. Нравственные проблемы как предпосылки роста преступности. Правовой нигилизм. Государственно-правовая идеология

§ 2. Социально-экономические проблемы борьбы с преступностью

Глава 4 Власть и преступность

§ 1. Власть и ее нравственная оценка. Преступления власти. личность во власти

§ 2. Теория разделения властей и ее развитие

§ 3. К вопросу об уголовной политике государства

Глава 5 Злодеяния как высшая форма преступности

§ 1. Понятие злодеяния

§ 2. Коррупция

§ 3. Наркобизнес

§ 4. Терроризм

Глава 6 Уголовный процесс и преступность

§ 1. О назначении уголовного процесса

§ 2. Уголовно-процессуальная политика и ее основные черты

§ 3. Уголовный процесс и преступность

§ 4. Преступность и уголовный процесс

Глава 7 Совершенствование организации правоохранительной деятельности

§ 1. Проблемы судебной власти

§ 2. Проблемы организации предварительного расследования и прокурорского надзора

§ 3. Проблемы осуществления защиты по уголовным делам

Заключение

Список литературы

Об авторе

Примечания