Высота

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Осень в этих краях всегда бывает теплой и солнечной, и только после долгого бабьего лета приходят затяжные дожди и туманы. Однако в 1960 году осенних солнечных дней с чистым голубым небом так и не дождались. С середины сентября низко над землей повисла серая пелена облаков, непрерывно моросил мелкий противный дождь, усиливавшийся при порывах ветра.

Дни отличались один от другого только датой и временем восхода и захода солнца.

Звено капитана Матоуша заступило на боевое дежурство в субботу утром. Над аэродромом, над крышами ангаров и приземистых домиков для летного и технического состава тянулась бесконечная серая пелена рваных облаков. Сначала она повисла над Атлантикой, а потом распространилась на восток, захватив почти весь Европейский континент.

«В ближайшее время характер погоды не изменится, потоки влажных воздушных масс с океана будут доминировать и в дальнейшем, распространяясь на всю Центральную и Восточную Европу», — сообщили утром метеорологи, а капитану казалось, что эта серая масса облаков висит только над их областью и никуда, наверное, отсюда уже не тронется. Погода плохо влияла на настроение людей. Смех стал редкостью.

Вид у всех троих летчиков звена был хмурый. Они молчали и без всякого интереса перелистывали журналы. Капитан хорошо понимал их; он тоже был не рад дежурству в такую мерзкую погоду, но что поделаешь, служба есть служба. Матоуш встал, подошел к окну; видимость была такая, что не различишь даже линию горизонта. Низкая облачность совершенно скрыла недалекие горы. Он опустил голову и задумчиво посмотрел на стоянку. Возле «мигов», не обращая внимания на мелкий холодный дождь, суетились техники и механики, переживавшие за боеготовность своих самолетов.

Из трубы домика для технического состава лениво поднимался беловатый дым. Даже ему не хотелось в такую отвратительную погоду вырываться на свет божий. Да, доставалось сейчас механикам и другим специалистам… Куртки на плечах техников потемнели. На траве под окнами стояли лужи. Земля уже не принимала воду; она была напитана ею, как плащ-палатка пехотинца, проведшего ночь в окопе.

Капитан Матоуш с отвращением отвернулся от окна.

— С каждым днем все хуже. Сентябрь, а такая погода, — проворчал он себе под нос.

— Пусть никто не пытается мне доказать, что сейчас кто-нибудь может таскаться вдоль границы, — проговорил поручик Слезак и потянулся. Стул заскрипел под его стройным тренированным телом.

Капитан покачал головой:

— Это ты брось! Я тоже когда-то так думал, до определенного времени. Однажды, лет десять назад, мы вот так же сидели в готовности и ни с того ни с сего над республикой появились…

— «Летающие тарелки», — перебил Матоуша поручик Владар и сразу же склонил голову к журналу, поняв, что его реплика может задеть командира.

Капитан, однако, только улыбнулся:

— Все возможно, Ян! А в такую погоду — тем более.

— Прости, Йожа, но об этом ты нам уже рассказывал, — произнес Владар, стремясь сгладить впечатление от своей опрометчивой реплики.

— Знаю, — кивнул Матоуш и сел на свободный стул около их столика. — Наверное, старею, ребята. Могу забыть, что было вчера, но зато отлично помню, что произошло десять лет назад.

— Склероз, — тихо проговорил сидевший рядом поручик Годек и опустил руки на стол, открыв усталое лицо.

Матоуш бросил на него внимательный взгляд, но сделал вид, что не расслышал замечания поручика.

— Ты не выспался, Ирка?

— Выспался, — ответил Годек, потирая руками лицо. — Часов пять поспал, а этого хватит.

— Для нашей службы этого как раз не хватит, — возразил капитан.

— Тогда скажи мне, кто мог бы пойти вместо меня? У половины летчиков эскадрильи грипп, поэтому и приходится дежурить.

— Да, ты прав, ничего поделать нельзя, — сказал, пожимая плечами, Матоуш.

— Поменьше надо церемониться с нарушителями, сразу в небе станет спокойнее, — раздраженно проворчал Слезак.

— Пожалуй, — кивнул Матоуш. — Но ведь в таком случае можно открыть огонь и по какому-нибудь юнцу, который на самом деле заблудился и от растерянности не знает, что делать.

— Они, не в пример нам, не очень-то деликатничают, — отпарировал Слезак.

— Сегодня так плохо спал, всю ночь сын плакал, — сказал Годек и попросил: — Откройте окно, а то я усну в этой жарище.

Живой и резкий, Ян Владар вскочил и быстро пошел к окну. Его светлые мягкие волосы при каждом шаге слегка колыхались. Из-за этих волос все в эскадрилье называли его Чирке, что в переводе с венгерского означает «курица». Он был родом из Ловинобани, что под Лученцом, и почти в совершенстве владел венгерским. Годек встал и потянулся. Владар между тем распахнул окно и остался стоять возле него под потоком холодного влажного воздуха.

— Давай, давай, может, грипп схватишь! — крикнул ему Слезак, но Владар не реагировал.

— Что там такое? Что ты увидел? — спросил его капитан и сам подошел к окну. — Ребята, — повернулся он через секунду, — сюда идет Старик. Наверное, что-нибудь случилось.

Двери открылись, сквозняком шумно захлопнуло окно.

— Товарищи офицеры! — скомандовал Матоуш, но майор Хмелик сделал предупреждающий жест и сказал:

— Вольно, вольно. — Он вытер со лба пот и окинул взглядом помещение. Во взгляде этом читалась какая-то подавленность. — Ну, как служба? Мучение, правильно я говорю? Ничего, скоро все это кончится. Но смотрите, ребята, если придется стартовать — а такое вполне может случиться, нарушения воздушных границ, как вам известно, становятся все чаще и чаще, — то вы уж будьте максимально бдительны. Погода ужасная, и все возможно. Только ведь вы орлы, разве не так?

Капитан Матоуш иронически улыбнулся. Он не любил, когда командир так говорил. Эти бесконечные поучения, нотации… Так Хмелик теперь был вынужден поддерживать свой авторитет. Маленький, грузный, с потными нервными руками, бегающими глазами под чрезмерно выпуклым лбом, по которому из-под слипшихся волос соломенного цвета вечно струился пот… Казалось невероятным, что этот всегда будто чем-то напуганный человек совсем недавно хорошо летал. Но в последнее время Хмелик начал излишне рисковать во время учебно-тренировочных полетов. Как будто он сам себе что-то доказывал или в чем-то противился сам себе. А иногда же он, наоборот, становился чересчур осторожным при выполнении простейших маневров. Были случаи, когда он вообще уклонялся от полетов. И это было самое худшее, потому что в авиации, как и во всех видах вооруженных сил, командир завоевывает авторитет тем, что он умеет делать, и тем, как он это делает. Если он делает что-то хуже других, то неизбежно теряет авторитет. Именно в таком положении и очутился в последние месяцы Хмелик. Когда-то он мог соперничать с самыми опытными пилотами, асами полка, но теперь…

— Все ясно, товарищи? — командирским тоном спросил Хмелик, чувствуя себя несколько неуютно перед загорелым стройным мужчиной, каким, несмотря на свой возраст, оставался Матоуш.

Капитан встал по стойке «смирно» и сухо ответил:

— Так точно!

Майор резко повернулся и пошел к выходу. В дверях он на секунду задержался:

— Буду на стартовом командном пункте.

Всем бросилось в глаза, что двери он прикрыл за собой как-то уж очень медленно и осторожно. Никто из них уже не видел, как лицо его исказилось от боли. Она возникла в голове, где-то над затылком, и резкими, пульсирующими толчками отдавалась в шее и темени. Он даже остановился на минуту, чтобы глубоко вдохнуть воздух и унять приступ неожиданно появившейся тошноты, а потом медленно пошел к стартовому командному пункту.

— Не иначе как наш Старик раньше работал старшим официантом, — бросил иронически Годек. — Панове, прошу вас покинуть это гостеприимное заведение, потому что посидеть вы можете, например, и в самолетах.

— Брось, Ирка! — одернул его капитан Матоуш. Несмотря на свое отношение к Хмелику, он ни в коем случае не хотел идти на поводу у подчиненных и показывать им дурной пример: командир есть командир.

Они снова сели к столику. Мелкий дождь за окнами шел не переставая.

Матоуш размышлял о Хмелике. Он так задумался, что не услышал звонок телефона. Слезак поднял трубку и подал ему. Капитан несколько секунд слушал, после чего коротко ответил:

— Все ясно! — Потом он повернулся к притихшим летчикам, которые обо всем уже догадывались, и сказал: — По машинам, ребята!

Через считанные секунды все четверо уже сидели в кабинах самолетов. Там было влажно и холодно. Матоушу в эту минуту совсем неожиданно вспомнилось детство. Стекло фонаря со стекавшими по нему снаружи струйками воды, слегка запотевшее изнутри, было похоже на целлофан, которым мать когда-то закрывала горловины банок с вареньем. Мальчишкой он тайком частенько в них заглядывал. Это воспоминание вызвало у него улыбку, он уселся в кресле катапультного сиденья поудобнее, если вообще можно было говорить о каком-то удобстве. Потом посмотрел в сторону СКП. Видимость была очень плохой. Он с трудом различил темную полоску леса за взлетно-посадочной полосой. Но капитан по опыту знал, что они полетят и в таких условиях, если будет необходимо. Готовность номер один была объявлена, конечно, не просто так. Где-нибудь на другой стороне границы тоже сидит в готовности группа пилотов, которая, скорее всего, получила приказ совершить полет над соседней страной. И это нельзя назвать иначе, как нападение. Хотя это нападение и не будет сопровождаться стрельбой и бомбардировкой, оно тем не менее представит угрозу для жизни людей внизу, которые ничего об этом не знают…

Капитан окинул взглядом пилотов своего звена, они кивнули: все в порядке. В этот момент в наушниках раздались слова команды.

Тишину над округой, прикрытой пеленой тумана и мелкого дождя, разорвал рев двигателей.

«Миги» взлетали по два. После разворота вторая пара догнала первую, звено пошло единым строем.

Матоуш мельком взглянул налево и направо — строй был отличным. Владар выглядел немного удивленным, и у капитана возникло большое желание напомнить ему сейчас о «летающих тарелках».

Да, это случилось не впервые. Высоко над облаками в кажущемся абсолютно пустым пространстве двигался чей-то самолет. Как его назвать? Противник? Соперник? Враг? Матоуш уже не раз думал над этим. Но это чужой самолет, который надо было сбить или принудить совершить посадку.

Капитан нажал большим пальцем левой руки кнопку радиостанции, расположенную на ручке управления двигателем, и доложил на командный пункт:

— «Колодец пять», я — «Жемчужина двадцать», совершил маневр «стрела», прием.

Тут же пришел ответ:

— «Жемчужина двадцать», я — «Колодец пять», азимут триста десять, курс сто двадцать.

Тупые носы истребителей с торчащими штангами приемников воздушного давления снова устремились вверх. Мимо кабин понеслись грязные клочья верхнего облачного слоя, который был гораздо толще нижнего. Тот они пересекли быстро, едва поднявшись над землей. Временами, когда они пролетали сравнительно большие разрывы между облаками, в кабине становилось светлее. Едва они пересекли верхнюю границу слоя облаков, как их залило море света. Голубое небо, яркое солнце!

Матоуш улыбнулся — он очень любил этот момент, когда из полумрака, нагоняющего тоску и страх, самолет вырывается на простор, заполненный светом. Но большего он не мог себе позволить.

— «Колодец пять», я — «Жемчужина двадцать», курс сто двадцать, азимут триста десять, прием.

— «Жемчужина двадцать», я — «Колодец пять», пятнадцать градусов влево.

— Есть, пятнадцать градусов влево! — ответил Матоуш и огляделся.

Никого пока что не было видно. Несколько десятков секунд они летели указанным курсом, потом снова в наушниках раздался голос с командного пункта. Они сразу стали внимательнее, приготовились к любым неожиданностям. А произойти действительно могло все что угодно.

— «Жемчужина двадцать», я — «Колодец пять», азимут ноль девяносто.

— Понял, — сказал Матоуш, и одновременно с ним изменили курс и другие пилоты.

— «Жемчужина двадцать», я — «Колодец пять», доворот влево, азимут ноль восемьдесят.

— Понял, ноль восемьдесят, — сказал Матоуш и тут же прикрыл глаза от яркого солнца.

— «Жемчужина двадцать», я — «Колодец пять», расстояние два.

— Понял, — ответил капитан спокойно и на всякий случай установил в боевое положение переключатель тридцатимиллиметровых пушек на ручке управления самолета, хотя и надеялся, что нажать на спуск не придется.

Через секунду он увидел цель. Каплевидная кабина, веретенообразный фюзеляж, сплющенный овальный воздухозаборник. Матоуш от удивления прищурил глаза. «Ф-100А «Супер-Сейбр»! Одна из новейших моделей», — мысленно произнес он и подвинул рычаг газа вперед. Пилот «сейбра» (в переводе с английского «сабля») пока ни о чем не догадывался. Матоуш видел, как его белый защитный шлем покачивался из стороны в сторону.

«Может, он нервничает? — предположил капитан. — Молод? Вряд ли, на такое дело юнца не пошлют. Наверное, он сейчас летит без связи со своим КП. Станция по другую сторону границы молчит. Не видит нас… Ага, заметил!..»

Тени «мигов» упали на акулий профиль фюзеляжа чужого истребителя. Пилот мгновенно поднял голову, и Матоуш успел заметить, что лицо у него немолодое. «Это уже хуже, — подумал он. — Наверняка стреляный воробей».

Но размышлять было некогда. Он прибавил скорость, обошел чужой истребитель и помахал крыльями: следуй за мной!

Он рассчитывал на то, что пилот «сейбра» сумеет быстро и правильно оценить ситуацию и будет действовать соответствующим образом. Не пойдет на безумный риск. Однако заранее предугадать что-либо в подобном случае невозможно. Иностранный пилот летел над территорией, которую, вероятно, не знал, к тому же местность была скрыта несколькими слоями облаков. У него не было связи. Совершить безопасную посадку он мог, только следуя за чехословацкими самолетами. Он оказался в таком положении, когда на первый план выдвигается вопрос сохранения жизни. Какая-нибудь горячая голова, может быть, и попыталась бы оторваться от преследователей или решить дело воздушным боем, но этот, наверное, предпримет что-нибудь другое, как только выйдет из облаков и сориентируется по рекам и горам. А может быть, это просто уловка: делает вид, что заблудился. Конечно, он будет утверждать это и тогда, когда его посадят на землю: попробуй проверь! Капитан оглянулся. Он увидел, как пилот Ф-100А беспомощно пожимает плечами.

«Пока что он ведет себя благоразумно, но, надо полагать, что-нибудь он все равно попытается предпринять», — подумал Матоуш и взял курс на аэродром, чтобы вместе со Слезаком довести иностранный истребитель до взлетно-посадочной полосы. Владар с Годеком останутся кружить над дальней приводной радиостанцией, чтобы в случае попытки нарушителя границы ускользнуть к себе домой преградить ему дорогу.

Прежде чем войти в плотный слой облаков, Матоуш посмотрел назад. Владар с Годеком были на месте. Следующая минута могла принести любую неожиданность: не исключено, что пилот иностранного истребителя попытается, хотя и с большим риском для себя, скрыться в облаках. Поэтому нельзя было выпускать иностранца из поля зрения ни на одну секунду. Матоуш решил подойти к нему еще ближе. Теперь «сейбр» был от него всего в нескольких метрах. Вскоре они вынырнули из облачности, и их окружил мутный свет пасмурного осеннего дня. По стеклу кабин вновь потянулись тонкие дождевые струйки. Капитан «висел» на хвосте чужого самолета до высоты двадцати метров. По лбу его от напряжения катились капельки пота — это была самая ответственная фаза операции. Он следил за каждым движением нарушителя границы. Когда Матоуш уже полностью был уверен в том, что Ф-100А уйти никуда не удастся, он обогнал чужой самолет и, набирая высоту, пошел на второй круг. Капитан оставил «сейбр» на попечение Слезака. Он знал: тот сделает все, что нужно. Радек летел в трехстах метрах от американского истребителя, так что в случае чего сразу мог вступить в дело.

Но этого не потребовалось. Пролетая над аэродромом, Матоуш увидел, как из-под колес Ф-100А брызнули фонтанчики воды. Летчик начал резко тормозить.

Все в порядке. Задание выполнено.

Через несколько дней после этого события в эскадрилье майора Хмелика состоялось собрание офицерского состава. Пилоты и техники сидели в душном, переполненном помещении клуба.

Замполит эскадрильи капитан Резек ждал, когда майор Хмелик закончит разбор действий звена Матоуша по задержанию воздушного нарушителя. Сам он собирался выступить после разбора. Перед этим он долго советовался с командиром эскадрильи и секретарем парткома полка. Сейчас он уже точно знал, что скажет и что сделает.

Когда после перерыва все снова зашли в помещение, он встал и с минуту молчал, сосредоточенно подбирая подходящее предложение для начала речи.

— Подробный анализ вы уже слышали, товарищи, — заговорил он неторопливо. — Позвольте мне обратить ваше внимание на то, что наша партийная организация считает особенно важным в связи с этим случаем. — Резек откашлялся, провел сухой ладонью по ежику своих рыжеватых волос и продолжил: — У пилота американского истребителя мы нашли вот этот номер журнала «Флайт». Ожидая вызванных представителей американского посольства, мы попросили майора Барниса дать нам журнал на короткое время. В конце концов он даже оставил нам этот журнал, чему я очень рад.

Капитан обвел карими глазами сидящих летчиков. Они внимательно слушали.

— Да, я весьма рад, что к нам в руки попал именно этот номер. Я нашел в нем статью, которая всех вас заинтересует. Мне ее перевели, так как сам я английским владею не очень хорошо. — Резек взял лист бумаги и начал читать: — «Военно-воздушные силы НАТО, дислоцированные вблизи чехословацких границ, оказались в новой ситуации, но переоценивать ее отрицательные аспекты, однако, ни в коем случае нельзя. В чехословацких ВВС уже продолжительное время имеются на вооружении новые типы советских реактивных истребителей, которые по своим тактико-техническим данным не только не уступают аналогичным нашим образцам, но и превосходят их. Таким образом, напрашивается вывод, что наше преимущество в воздушном пространстве Восточной Европы кончилось или в значительной степени подорвано».

В комнате стало шумно. Резек поднял руку и сказал:

— Подождите, дальше еще интересней. «Однако нашим летчикам нечего бояться, — продолжал он. — Они знают, что одной, пусть даже самой совершенной, машины еще недостаточно. Ею должен управлять опытный пилот, а таких в чехословацкой армии как раз маловато. В основном это молодые офицеры лет двадцати пяти. Но, несмотря на это, недооценивать их нельзя. Чехи — народ способный и развитой. Временную нехватку опытных пилотов они компенсируют интенсивным обучением своего летного состава. Каждому из нас ясно, что в Советском Союзе имеются и более мощные истребители. Но мы все равно сохраним за собой преимущество, потому что у нас есть много опытных парней, прошедших трудную школу второй мировой войны и войну в Корее. Они сейчас находятся в расцвете своих сил и не прочь поиграть кое с кем в кошки-мышки. Чехи во время войны потеряли многих лучших своих людей и вряд ли быстро восполнят эти потери. Так что, несмотря на новые машины, которые находятся сейчас в чехословацких ВВС, мы все равно будем господствовать в воздушном пространстве».

Резек дочитал статью. Лица пилотов выражали некоторую растерянность.

— Я полагаю, — сказал он спокойным голосом, — что у всех вас на этот счет одно мнение. Мы привыкли уважать противника, объективно оценивать его возможности. Они нас не уважают? Пусть, это их дело. И этой статьей они снова подтверждают, что военно-воздушные силы НАТО предназначены скорее для агрессивных акций, нежели для обороны. По их мнению, у нас нет опыта, но один из тех самых хваленых парней закончил свою «прогулку» именно у нас. И если они будут продолжать свои авантюры, то, я думаю, он не будет последним. Кто хочет добавить что-либо к сказанному? Пожалуйста. Я думаю, товарищ майор Хмелик разрешит поговорить на эту тему.

Хмелик рассеянно кивнул.

Капитан Матоуш сидел с летчиками своего звена за первым столом. Он все время о чем-то думал и молчал. В отличие от младших коллег речь замполита капитан воспринял хладнокровно. Но она вновь напомнила ему о цели, которую он уже в течение длительного времени мечтал осуществить и которая мешала спокойно жить. Матоуш чувствовал, что настает время, когда сама жизнь объективно заставляет его форсировать достижение этой цели. Он не замечал, кто выступает, не слышал, о чем говорят летчики его родной эскадрильи. Он раздумывал, не сказать ли ему об этом прямо сейчас. Но потом отбросил навязчивую мысль. Вопрос еще не был основательно продуман. Хмелик наверняка не согласился бы с ним.

Матоуш посмотрел на командира эскадрильи. Майор глядел куда-то под стол, наверное на носки своих до блеска начищенных ботинок. Затем он медленно приподнялся и, прошептав что-то Резеку, направился к выходу. От взгляда Матоуша не ускользнуло, что шел он как-то неуверенно, а подойдя к двери, резко схватился за ручку, будто потерял равновесие.

— Слушайте, — шепотом произнес в тот же миг Слезак, — не иначе как Старик вчера поддал.

— Да, похоже, ты прав. Вообще в последнее время он иногда бывает странным, — приглушенным голосом ответил Матоуш.

— Йожа, — прошептал Владар и толкнул капитана локтем, — ты должен выступить…

В этот момент Резек обратился к Матоушу:

— У вас есть что-нибудь, товарищ капитан? Думаю, что вы как командир звена, непосредственно осуществившего эту операцию, должны что-нибудь сказать. Но, если не хотите, я не буду настаивать.

Матоуш улыбнулся: уж слишком замполит был официален. С Рудой Резеком он был знаком много лет, еще с училища. Только Резеку тогда не повезло, он заболел и не закончил его. Стал политработником. Матоуш знал, как долго и мучительно переживал Рудольф свою жизненную неудачу. Но обязанности заместителя командира эскадрильи по политической части он выполнял хорошо. С Матоушем его связывала крепкая дружба.

Когда капитан встал, вся эскадрилья притихла.

— Я один из ветеранов полка, — начал он. — Таких пилотов у нас едва ли наберется футбольная команда. В этом авторы статьи правы. Но, оценивая наши возможности только на основании возраста летчиков, они глубоко ошибаются. Известно, что летчик, пришедший из училища, еще не настоящий летчик. Однако это касается и их. Из статьи видно, что ответственные, рискованные задания они поручают самым опытным летчикам. А что из этого следует? То, что молодежь должна долго ждать, пока ее пошлют на настоящее дело. Мы наших молодых летчиков посылаем на сложные задания сразу, это верно. Но такой риск оправдан: со временем он обернется для нас большой выгодой. Насколько мне известно, молодые летчики бывают очень рады, когда им дают возможность показать, на что они способны.

Матоуш заметил, что Резек доволен его выступлением. Его глаза блестели.

— Что еще добавить? — продолжал Матоуш. — Наверное, то, что оценка наших возможностей, данная в статье, не представляет для нас большого интереса. Важнее другое — то, что они прямо намекают на возможность подобных полетов над нашей территорией в будущем. То, что мы не сбиваем их, они склонны считать нашей слабостью. У меня, например, таких случаев было уже предостаточно. Да и другие тоже встречались с ними в воздухе. Удирают, бывает, даже стреляют, но стоит их посадить на землю, как оправдание готово — потерял ориентацию. Мы защищаем и будем защищать наше воздушное пространство на любой высоте, пусть даже и на недосягаемой, потому что это наше небо — небо социалистической Чехословакии!

Матоуш быстро сел, стер со лба капельки пота и только потом украдкой огляделся. В душном помещении было тихо. Все были удивлены тем, что капитан говорил так долго. Обычно больше двух-трех фраз от него редко когда услышишь. Но все чувствовали, что сказал он именно то, что думал.

После собрания Резек поспешил за Матоушем. Он догнал его в тот момент, когда капитан остановился закурить сигарету.

— Я хотел тебя спросить, Йозеф, когда ты к нам зайдешь? Ведь ты же обещал, если не ошибаюсь, еще год назад… Так когда?

— Прямо не знаю… — пожал плечами капитан. — Зайду как-нибудь. Но сначала мне нужно хорошенько все взвесить, и обдумать.

Резек кивнул:

— Хорошо, я не тороплю тебя. Надеюсь, тебе удастся то, что ты задумал.

— И тебе тоже.

— А я-то здесь при чем?

— Ты должен добиться разрешения у Старика, а это будет совсем не просто.

— Ну ладно, посмотрим, — задумчиво бросил Резек. — Слушай, а не зайти ли тебе к нам сегодня? На ужин, а? Я сейчас задержусь еще с командиром, надо решить кое-что, а часов в шесть зайду за тобой в гостиницу. Идет?

Матоуш даже вздрогнул от этого неожиданного предложения:

— Нет, нет. Спасибо. Я немножко… у меня насморк. Все из-за этой проклятой погоды… Лучше пойду полежу.

— Как хочешь… — Решив не настаивать больше, Резек приложил руку к козырьку фуражки.

— Как-нибудь в следующий раз. Обязательно зайду, — заверил его Матоуш и направился к низким домикам общежития гостиничного типа для неженатых офицеров, где его ждала неуютная комната с кроватью, гардеробом, небольшим столом и двумя расшатанными стульями. Но там было тепло, там можно было побыть одному. На подоконнике лежала начатая интересная книга. А у Резека пришлось бы отвечать на улыбки его жены, потом прибежали бы дети. Дети!

Матоуш сжал в кулак руку в кармане плаща и посмотрел вверх. Когда же кончится этот дождь?

«А завтра снова полеты!» — подумал он и беспокойно завертел головой по сторонам.

В такую погоду. Да еще ночные!

Капитан Резек готовился к разговору с командиром эскадрильи несколько недель. Он знал, что разговор этот будет нелегким, но откладывать свое намерение больше не мог.

Надо было решить две проблемы, которые касались как отдельных летчиков, так и эскадрильи в целом. Он понимал, что при разговоре с командиром и своим старым другом должен быть очень осторожным. Об этой встрече Резек договорился с командиром эскадрильи уже давно и часто думал о предстоящем разговоре.

Войдя в кабинет Хмелика, он сразу заметил, что тот его ждет, — об этом говорило настороженное выражение лица майора.

— Садись, — предложил Хмелик с деланной улыбкой и повернулся к окну, чтобы скрыть свое волнение. Так он сидел, уставившись в окно, с минуту, потом перевел взгляд на Резека и встал: — Ну, так что там у тебя?

«Хочет сохранить дистанцию», — подумал Резек. Он понял это, увидев, что Хмелик не сел в другое кресло возле журнального столика, а остался стоять.

— Кто-нибудь опять жаловался на ворчливого командира?

Капитан знал, что Хмелику надо дать выговориться.

— Они все думают, что сегодня быть командиром — это так себе, шуточки. Иногда мне кажется, что и ты такого же мнения.

Резек прервал его:

— Ни в коем случае. И никто на тебя не жаловался. По крайней мере, официально, но одно не вызывает сомнения — в последнее время ты относишься к командирам звеньев не так, как раньше. Это я слышал от них самих, это же и сам замечаю.

Хмелик пожал плечами:

— Командование у меня не спрашивает, как я обеспечу выполнение летной программы, боеготовность и обучение личного состава. Половина людей больна гриппом. Один хочет жениться, другому надо навестить семью, потому что он бог знает сколько не был дома, у третьего жена рожает. Временами я бываю больше похож на администратора, чем на командира подразделения. Попробовал бы кто-нибудь из них сесть на мое место! Например, Йозеф, который очень этого хочет. Должность заместителя его уже не устраивает.

Резек удивленно посмотрел на майора:

— Матоуш? Ты имеешь в виду Матоуша?

— Да, Матоуша! — подтвердил Хмелик. — Не один раз слышал от него краем уха, что мне пора уходить. Ничего себе друг! Давно ли мы вместе начинали? Шли рядом. А сегодня?

— Подожди, подожди, — начал успокаивать его капитан. — Давай об этом не будем, потому что то, о чем ты говоришь, — чепуха. Если ты так думаешь или внушаешь сам себе такие мысли, то напрасно теряешь время. Йозеф много пережил в жизни, а когда от него ушла жена с сыном, он замкнулся. Все, что у него сейчас осталось, — это звено, и он стремится сделать его слаженным боевым коллективом. Большего он вряд ли когда захочет. Он ведь твой заместитель, и у него тоже есть свои заботы в эскадрилье. Ты что, не согласен с этим? Он сам мне говорил, что тебе лучше подобрать на эту должность кого-нибудь другого. Как тебе в голову могла прийти такая мысль?

— Мало ли что может прийти в голову человеку, — проворчал Хмелик смущенно и добавил: — Ну давай говори, что там у тебя…

Капитан подождал, пока майор закурит следующую сигарету, сделал глубокий вдох и проговорил, стараясь быть как можно спокойнее:

— Я хотел попросить тебя изменить отношение к подчиненным. Может быть, сам ты этого не замечаешь, но… за последнее время ты не сказал им ни одного приветливого слова. Отсюда и соответствующее настроение в эскадрилье.

— Это тебе кажется, — отрубил Хмелик и вновь отвернулся к окну — над тополями, качающимися под порывами сильного ветра, неслись лохматые серые облака.

Резека такой ответ не удовлетворил.

— Создавшееся положение чревато нехорошими последствиями, — продолжал он. — Среди офицеров можно услышать нежелательные шуточки, насмешки.

Майор только махнул рукой, даже не повернув головы.

— Вспомни собрание, — продолжал Резек. — Почему ты ушел? Неужели тебе трудно было сказать несколько слов? Ведь мы одна эскадрилья, и это наш большой общий успех, независимо от того, кто конкретно участвовал в выполнении боевого задания.

— Не думаешь ли ты, что я завидую Йозефу? — задиристо спросил Хмелик.

— Нет, так я не думаю, — ответил капитан. Он хорошо знал, что зависть Хмелика, если так вообще можно было назвать его душевные переживания, лишена низменности и убогости, что это, скорее, недовольство человека, который преждевременно начинает сдавать свои позиции.

— Ты еще что-то хотел со мной решить? — спросил майор и закрыл окно, давая этим понять, что пора кончать этот разговор.

— Хотел… — ответил Резек осторожно. — Но вижу, что ты спешишь. Так что не буду задерживать…

— Ну что ты! — воскликнул Хмелик. — Если у тебя что-нибудь важное, давай говори. Ну, что там? Выкладывай.

— Почему ты во время полетов так часто рискуешь? — выпалил Резек прежде, чем майор успел сесть.

С минуту Хмелик сидел молча, удивленный, потом заговорил, едва сдерживая гнев:

— Послушай, я охотно буду разговаривать с тобой о летчиках, об их ко мне отношении, даже о моем поведении, но о том, как я летаю и как должен летать, — нет уж, уволь! На эту тему мы дискутировать не будем! Насколько мне известно, — повысил он голос, — ты в этом как раз не очень разбираешься.

Резек ответил спокойно:

— Иногда я наблюдаю за тобой, когда ты летаешь. Я ведь кое-что еще помню. Вряд ли ты будешь со мной спорить. Зачем ты недавно выполнил этот комплекс? Тебе ведь известно, что на «миге» такие фигуры выполнять не рекомендуется.

— Это верно. Но это один из моих методов при атаке противника, — отрезал майор.

— Он вызывает удивление, — возразил Резек с ледяным спокойствием. — Ты тянешь противника за собой при кабрировании, а потом, когда у него не выдерживают нервы и он отворачивает, ты совершаешь переворот — и он оказывается перед тобой как на ладони. Это старый прием. Признаю, что не каждый так может. Только это немного опасно. Не для тебя — для напарника.

— Я отказываюсь с тобой об этом говорить, — со злостью бросил майор.

Но Резек решил не отступать и продолжал:

— Прости, но дело здесь вот в чем. Наблюдаю-то за тобой не только я. Другие тоже видят. Иногда ты не выполняешь обычного летного задания, уклоняешься от него. А потом начинаешь злиться, придираться к офицерам и солдатам эскадрильи по пустякам. Гонза, послушай, я бы не говорил тебе всего этого, если бы не был твоим другом. Или же сказал бы об этом иначе. Тебе надо… немного измениться.

— «Измениться, измениться»! — повторил Хмелик раздраженно. — Что им всем не нравится? Могут же и у меня быть свои проблемы?.. Вера все время болеет, хочет на работу, но врачи не пускают. За дочками приходится ухаживать самому. Иногда даже в глазах темнеет — так у меня начинает болеть голова.

— Отчего? — спросил Резек, решив, что сейчас наконец-то все прояснится.

— От всего этого, — уклонился от ответа Хмелик. — А если тебе этого кажется мало, с радостью отдам тебе половину.

— Трудности не только у тебя.

— Это верно, но не забывай, что я несу ответственность за всю эскадрилью.

— Только ты? — спросил Резек и взял сигарету, чтобы успокоиться.

— Да, только я, — упрямо повторил Хмелик.

Резек не хотел, чтобы разговор развивался в этом направлении, это просто ни к чему не привело бы. Он посмотрел майору в лицо. Оно стало пепельного цвета. Покрасневшие глаза с отекшими веками говорили об усталости.

— Ты побледнел. Что с тобой, Гонза?

Хмелик как будто очнулся. Он потер руками лицо и страдальчески улыбнулся:

— Ничего, это все от забот. Не знаю, что мне с Верой делать. На работе ей было бы лучше. Все-таки среди людей. А то все сидит и думает, что с ней. А знаешь, как на меня это влияет?

Резек молча кивнул. Хмелик ускользнул от него куда-то туда, откуда его уже нельзя было вытащить никакими вопросами. Резек знал, что жена Хмелика тяжело больна, причем врачи никак не могли поставить точный диагноз ее болезни. Ему было действительно жаль командира, но в то же время он осознавал, что есть что-то более важное, нежели его личное отношение к этому человеку. Это, прежде всего, его жизнь, которая сейчас находится под угрозой. И конечно, эскадрилья. Ее моральный климат, боеготовность. Все личные дела и отношения по сравнению с этим — ерунда.

Капитан был убежден, что Хмелик болен и скрывает это. И причины Резеку тоже были понятны: сам когда-то такое пережил. Однако он знал, что откладывать решение вопроса ни в коем случае нельзя. Для этого, собственно, он сейчас здесь, у командира. Он подумал о молодых пилотах, которые пришли из училища в полк и в их эскадрилью совсем недавно. Им нужен человек, на которого они могли бы равняться, им нужны поддержка и умелое руководство со стороны командира, потому что училище — это еще только начало. ЧП, случившееся с рядовым пилотом, не будет иметь столь серьезных последствий, как, скажем, ЧП с командиром или с кем-нибудь из опытных летчиков.

Он не мог понять одного: как Хмелику удается скрывать состояние здоровья на медосмотрах перед полетами? Резек знал, что иногда некоторым пилотам удается обмануть врача, если он не специалист. Но как же Хмелику удается утаивать явные симптомы болезни, которые так часто у него проявляются? И тут Резек вспомнил, что Хмелику бывает не по себе после полетов, когда врач уже не видит летчиков. Так вот оно что! Значит, болезнь Хмелика непосредственно зависит от полетов, от перегрузок, которые организм испытывает в полете.

Капитан задумался и даже не услышал, о чем говорил Хмелик. А майор, снова открыв окно, ворчал:

— Топят как сумасшедшие, а придут настоящие холода, начнут ремонтировать котел, как всегда… Ну и погодка!

Капитан встал и подошел к окну. Дождь усилился, порывистый ветер подхватывал дождевые капли и швырял их в стены домов.

— Ужас. А завтра ночные полеты, так ведь?

Хмелик кивнул.

— Кто сегодня на боевом дежурстве?

— Слезак и Владар, — ответил майор.

— Опытные ребята.

— Опытные-то опытные. Я вот боюсь, вдруг дождь прекратится и температура понизится. Появится туман. Если их поднимут, им придется нелегко. Надо съездить к ним вечером, посмотреть.

— Не стоит, Гонза, лучше отдохни дома. — Резек посмотрел в глаза Хмелику. Он чувствовал, что настал момент, когда можно говорить прямо.

— Я сам знаю, что мне делать, — отрезал Хмелик.

— Нельзя же поспеть всюду. Так ты долго не выдержишь.

— Черт возьми! Ведь я тебе уже говорил, что у меня все в порядке. Ну иногда болит голова, и только. Хватит с меня этих твоих объяснений и вопросов.

— Боюсь, как бы с тобой чего не случилось.

Хмелик оперся о шкаф и вздохнул.

— Теперь послушай, что думаю я. Пока я уверен в своих силах, свой пост не покину, даже если ты будешь настаивать.

Резек хотел ответить, но в это время на столе зазвонил телефон. Майор взял трубку. Резек заметил, как на его лице отразилось волнение. На лбу появился пот.

— Скажи, что я иду, — проговорил он и тут же положил трубку. — Звонила старшая дочь. Жене опять плохо, — сказал он и вздохнул: — Вот видишь, и так все время. — Он пошел за плащом, но остановился и обернулся к Резеку: — Послушай, Руда, когда почувствую, что больше летать уже нельзя, уйду сам. Я знаю, что мне придется уходить, что главное — это эскадрилья, но раньше времени я не сдамся. Попытаюсь сделать все возможное, чтобы у наших солдат и офицеров не было повода для жалоб. Попытаюсь! Это все, что я могу тебе обещать. А теперь прости, мне надо идти.

Он закрыл окно, взял со стола пепельницу и высыпал ее содержимое на бумагу. Потом смял бумагу и бросил ее в корзину. У двери он снова остановился и осмотрел свой кабинет. Резек заметил, что взгляд этот был не совсем обычным. Хмелик не просто контролировал, все ли вещи на месте, нет, он как бы спрашивал взглядом: «Долго ли я еще буду сидеть в этом кабинете?»

Возвратившись к себе, замполит долго размышлял, что делать. Проблема действительно была весьма щекотливой. Конечно, можно просто пойти к врачу или командиру полка и заявить, что командир эскадрильи подвергает опасности свою жизнь. Но на это Резек не решался. Они слишком долго были друзьями, чтобы он мог сделать такое, хотя и понимал, что в данном случае именно это обстоятельство давало ему право поступить так.

Что это могло вызвать? Начало вражды. И тяжелый моральный удар для человека, который двадцать лучших лет своей жизни посвятил службе в армии. Хмелик не забыл бы этого до самой смерти. Но ведь если случится что-нибудь, все будут говорить: «А вы, товарищи, об этом не знали? Что сделали вы, товарищ Резек, вы, его друг и заместитель по политической части, для того, чтобы предотвратить несчастье?»

Резек вздохнул, положил незажженную сигарету опять в пачку: сегодня он выкурил их уже штук тридцать, язык совсем потерял чувствительность. Медленно поднявшись со стула, Резек пошел к шкафу за плащом. В эту минуту он ощутил жжение в глазах и носу и несколько раз чихнул.

— Как бы и меня не зацепило, — проговорил он. — Не дай бог!

Однако он знал, что если бы и заболел гриппом, то все равно перенес бы его на ногах, как уже много раз в прошлом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

До ухода в ночную смену у Итки Гурской еще оставалось время. Она поставила пластинку с «Лунной сонатой» Бетховена и уселась поудобнее, чтобы слушать. В комнате было уютно. Светилась в полумраке шкала радиолы. Несколько часов назад дождь наконец-то кончился, порывистый ветер разогнал тучи, кое-где проглянуло небо. В свете ночных фонарей ветки ближних деревьев бросали тень на шторы, рисуя на них своеобразный лабиринт, похожий на систему кровообращения человека со всеми кровеносными сосудами.

Сосуды! Это напоминало ей о работе. А на работу Итке идти как раз не хотелось. Она с удовольствием осталась бы в любимом вольтеровском кресле наедине со своими чувствами, мыслями и музыкой.

Через несколько минут она снова войдет в госпиталь, пахнущий эфиром и йодом, с громко включенным радио. И если унылый голосок снова запоет о том, что «вчера воскресенье было», Итка повернет рычажок и из-за этого обязательно поругается с девчонками. Ей придется снова выслушать ядовитые замечания, что свои симфонии она могла бы слушать и дома. Но потом она примет дежурство, выключит это противное радио и сварит себе кофе. Если ночью все будет спокойно, то она еще успеет прочитать несколько глав из Хемингуэя. Прежде чем придет доктор Данек.

Итка наклонилась вперед и положила голову на ладони. Данек снова сядет на белый стул у рабочего стола и заговорит негромким голосом, словно извиняясь за то, что он вообще вошел сюда, как будто он, заместитель начальника госпиталя, не имеет права войти сюда, когда ему захочется, и приказать ей что-нибудь сделать, например, вытереть этот всегда влажный стол, на котором готовятся лекарства и инъекции. Когда он вот так садится к столу, у Итки возникает желание спросить доктора, почему у него опять скверное настроение.

А оно бывало у доктора Данека часто.

Он мог бы быть доволен жизнью. Его имя известно в городе и во всей округе. Все, кому предстояло делать операцию, хотели, чтоб их оперировал именно доктор Данек. А он по этому поводу шутил: «Они, бедняги, почему-то не догадываются, что самый плохой официант всегда лучше самого хорошего хирурга».

В нем как будто жили два противоречивых существа. Об этом же говорило и его имя — Петр Данек. «Петр» звучит твердо, а «Данек» — мягко, невыразительно. С одной стороны, этот человек удивительно решителен, особенно когда находится в операционной, а с другой — до странности не уверен в себе, не способен решить в личной жизни даже пустякового вопроса.

Итка перестала думать о докторе Данеке, быстро встала, чтобы, чего доброго, не уснуть в теплом и уютном кресле, и, довольствуясь лишь светом уличного фонаря, проникавшим в комнату, посмотрела на часы. У нее осталось всего несколько минут. Хорошо, что госпиталь рядом. Она заперла квартиру, закрыла калитку и бросила взгляд на возвышенность за бурлящей рекой. На той стороне светились желтые прямоугольники окон здания бывшей семинарии, в котором теперь размещался госпиталь. Гонимые порывистым ветром, над ним летели рваные темные тучи. Картина была не из приятных.

Итка поглубже вдохнула, чистый прохладный воздух и быстро пошла к мосту через реку, несшую осеннюю мутную воду. Неожиданно, заглушая шум ветра, до нее донесся гул. Через несколько секунд свистящий звук, переходящий в грохот, раздался уже над ее головой.

Она посмотрела на небо. Вверху мелькнули зеленый и красный огоньки.

«Наверное, истребитель, — подумала она. — У них тоже ночная смена».

По дороге к госпиталю ей надо было преодолеть небольшой подъем, поэтому, подходя к тяжелым дубовым воротам, она часто дышала, в висках ее толчками пульсировала кровь.

— Итушка, Итушка! — расплылся в улыбке толстый вахтер. — Для такой красивой девушки, как ты, нужны иные развлечения. Разве это дело — дежурить здесь по ночам?

— На такие развлечения у меня нет денег, не родилась богатой, — сердито бросила она ему и побежала по ступенькам к хирургическому отделению.

А потом все было именно так, как она и предполагала. Радио она услышала, еще не открыв дверь.

— Вы что, совсем спятили? — сказала она своим коллегам и повернула рычажок. — Ведь рядом с вами лежат больные!

— Ты пока не жена заместителя начальника госпиталя, чтобы нам здесь приказывать, — поддела ее худая нервная Здена и снова включила радио.

— Слышно же в другом конце коридора, — снова попыталась убедить их Итка, но Здена с Миладой равнодушно промолчали. — Кто со мной дежурит? — спросила она.

Обе дневные медсестры иронически улыбнулись.

— Ну кто же еще! — язвительно ответила Здена. — Конечно, Данек. Причем сам напросился. Придет вместо Рундла. Так что радуйся!

Итка сделала вид, что не заметила очередной колкости, и посмотрела в тетрадь, где отмечалась передача дежурства.

— Никаких изменений?

— Никаких. Ну пока. Приятной ночи, — добавила Здена и поспешила за Миладой в раздевалку.

Итка их уже не видела, доносился только громкий разговор и смех девушек. Они даже не подождали, пока она переоденется. А раздевалка была далеко. Итку охватила злость. Она знала, что стоит ей уйти в эту холодную каморку с плохими вешалками, проку от которых никакого, потому что одежда там все равно мнется, как тут же, словно по закону подлости, начнется свистопляска. Зазвонит телефон, кто-нибудь из тяжело больных пациентов будет звать сестру из-за какой-нибудь ерунды, распустившиеся мальчики, которые после операции уже чувствуют себя хорошо, обязательно придут узнать, когда ужин. Но переодеться все-таки надо…

Возвращаясь из раздевалки, она издали услышала звонок. Вбежав в комнату, схватила трубку телефона:

— Хирургия, у аппарата сестра Гурская.

— Добрый вечер, Итка. Вы дежурите со мной? Вот неожиданность! — Данек уже не считал нужным представляться ей.

Она иронически усмехнулась и ответила:

— Да, это неожиданность. Как тут не удивляться? — Она замолчала, ожидая, что он скажет. Но в трубке слышался только треск. — Алло! — крикнула, она раздраженно.

— Все… все ли в порядке в отделении?

— Еще не знаю. Я только что пришла. Сейчас пойду проверю. А теперь простите, меня ожидают коллеги… надо принять дежурство.

— Ну хорошо… — неуверенно произнес он, и снова наступила тишина.

— Вам что-нибудь нужно, товарищ Данек?

— Нет, спасибо. Я у себя. Зайду к вам попозже.

Она положила трубку и вытерла со лба капельки пота, которые выступили, пока она говорила с доктором. Она нарочно сказала ему, что ее ждут дневные сестры. К этому времени их след давно уже простыл. Если бы доктор Данек вздумал сейчас прийти, он бы очень рассердился. Но не могла же она сказать ему, что обе сестры поторопились поскорее уйти! Итка не любила лгать, но и усложнять кому-то жизнь тоже было не в ее правилах.

Вздохнув, она принялась за работу. Сначала пошла по палатам. Больные приветствовали ее улыбками или дружескими взглядами.

Войдя в палату номер 215, где находился только один больной, которому недавно ампутировали ногу, она оцепенела. Солдат лежал на кровати вытянувшись и тяжело дышал. Она подошла к нему и прикоснулась к его лбу. Он был холодным и влажным. Парень стонал. Итка откинула одеяло. Худое тело больного было в поту, повязка пропиталась кровью.

— Сейчас, сейчас мы вам поможем, — прошептала она и побежала в свой кабинет к телефону. — Доктор, плохо больному с ампутированной ногой, палата номер двести пятнадцать!

Данек, ничего не ответив, положил трубку. Возвращаясь в палату, Итка проклинала Миладу и Здену. Ну хоть бы что-нибудь ей сказали!.. Наверное, они сделали это умышленно, чтобы поставить ее в неприятное положение. Но как же они могли пойти на такое!

Она посмотрела на часы. После смены дежурства прошел почти час. Небрежное отношение к работе было очевидным. Она теперь никому не докажет, что не виновата.

Когда она вошла в палату, доктор Данек уже был там. С минуту он ощупывал рану, потом выпрямился и посмотрел на стоявшую в оцепенении Итку. Они вышли в коридор. Данек был серьезен.

— Я должен позвонить начальнику, ампутацию делал он. Это, собственно, не мой пациент. Приятного мало, но ничего не поделаешь. Позвоните в операционную, пусть приготовятся.

Итка кивнула и пошла по коридору, но он остановил ее вопросом, которого она все время ждала:

— Когда вы принимали дежурство от ваших коллег, они сообщили вам об этом больном?

Итка напряглась.

— Они сказали мне об этом, как только я пришла, но потом меня немного задержали, — ответила она.

— Задержали! — повторил он недовольно. — Есть ли хотя бы соответствующая запись в книге передачи дежурств?

— Нет, — прошептала Итка, опуская голову.

— Теперь не время заниматься этим, но с теми двумя я разберусь.

— В этом виновата я, — возразила Итка.

— Ну хорошо, хорошо! — сказал он нервно, очевидно, разочарованный тем, что она отвергла его протекцию. — Не будем понапрасну терять время. Часам к десяти сварите мне, пожалуйста, кофе. К этому времени мы уже, наверное, закончим.

Он повернулся и заспешил в ординаторскую, где ему предстояло вести по телефону неприятный разговор с начальником.

Приблизительно в то же время, когда доктор Данек звонил по телефону, майор Скала, начальник смены на командном пункте, приказал оператору проверить телефонную связь. Молодой поручик произнес обычное «есть» без всякого энтузиазма. Для этого были свои причины. Впереди целая ночь, а майор Скала вообще не хотел знать, что такое усталость, поручик же отвечал только за радиосвязь и проверять телефонную связь, как какому-нибудь телефонисту, ему вовсе не хотелось. Поэтому он с видимой неохотой взял трубку одного из аппаратов и набрал номер.

— «Шипка сто тридцать два» и «Шипка сто тридцать три» в порядке, — доложил он, кладя трубку.

Это были позывные поручиков Слезака и Владара.

Первые три часа дежурил Слезак, в это время Владар мог отдыхать. Но они вместе сидели в креслах и читали. Слезак никак не мог сосредоточиться на содержании книги: его беспокоил прошедший медосмотр. Теперь он уже вообще не был уверен, правильно ли поступил. Градусник, который, как всегда, подал ему молодой доктор, он держал под мышкой, так слабо прижимая, что ртуть почти не сдвинулась с места. После обеда Слезак хорошо выспался, поэтому на его лице не было заметно никаких следов усталости или вялости. Но сейчас его начала одолевать лихорадка. Несмотря на то что в комнате было тепло, он готов был взять плед, который лежал на кровати, и набросить его себе на плечи.

Время от времени Слезак посматривал на своего друга и думал, не сказать ли ему о том, что с ним происходит. Он не ждал ни помощи, ни совета, просто хотел с ним поговорить. Но потом он пришел к выводу, что, узнав о его состоянии, Владар, конечно, несмотря ни на какие уговоры, доложит об этом на командный пункт. Он даже был уверен в этом. Слезак решил молчать и продолжал сидеть за столиком, прикрыв глаза, потому что головная боль усиливалась. Со стороны казалось, что он засыпает.

Владар был занят чтением и некоторое время не обращал на Слезака внимания. И только когда тот поднялся, чтобы в который раз налить себе чаю, он удивленно поднял голову и сказал:

— Что-то ты мне сегодня не нравишься. Что с тобой?

Слезак остановился, не зная, что ответить. Потом вспомнил, что на ужин им подали сильно поперченную говядину.

— Ты не испытываешь жажды? Конупчик столько насыпал перца, что внутри у меня будто вулкан какой. Бочку воды выпил бы.

— Интересно… — сказал Владар с недоверием в голосе. — А мне показалось, что мясо было нормальным, и пить мне совсем не хочется.

— Ты любишь острое, для тебя перец ерунда, — проворчал Слезак, возвращаясь к столику с чашкой чая.

У него дрожали от слабости руки, и он боялся, как бы не пролить чай. Это его, удивило и обеспокоило, и он уже хотел сказать Владару всю правду. Но что тогда будет? Вместо него должен будет заступать Годек или Матоуш. У Ирки Годека из-за этих вечных дежурств уже проблемы дома возникли. А Матоуш, может быть, ушел в город к своей знакомой, которую бог знает почему от всех скрывает, хотя о ней знает большинство летчиков эскадрильи. Вот он удивится, когда в дверь к ним постучит посыльный! Нет, Радек не сделает этого. Может, эта проклятая температура не будет больше подниматься и телефон на маленьком столике у окна не зазвонит?

В течение следующего часа все было тихо и спокойно. Слезаку стало так холодно, что он встал и снова пошел к термосу за горячим чаем.. Владар отложил книгу и внимательно посмотрел на друга. Еще вечером он заметил, что у Радека немного воспалены глаза, теперь к тому же и лоб его блестел от пота. Они долго жили вместе в общежитии, и Владару казалось невозможным, чтобы один из них обманывал другого.

Владар встал и как бы случайно коснулся руки Слезака — она была горячей и влажной.

— Ты болен, Радек. У тебя, наверное, грипп, — сказал он и посмотрел другу в глаза. Прежде чем Слезак смог что-либо ответить, он быстро приложил ладонь к его лбу: — У тебя температура. Надо об этом сообщить.

— Не стоит, Ян! Ничего страшного. Может быть, ночь пройдет спокойно, а утром я сразу пойду к доктору. Зря только людей потревожишь.

— Нет! Мы должны доложить на командный пункт, — стоял на своем Владар. Он решительно направился к телефону.

И тут тяжелый черный аппарат зазвонил сам. Оба летчика вопросительно посмотрели друг на друга. Первым опомнился Слезак. Быстро поставив чашку на поднос, он подбежал к телефону.

— Поручик Слезак слушает, — сказал он возбужденно.

— «Шипка сто тридцать два», выполняйте команду «Стрела», — прозвучало в трубке.

Едва он положил трубку, как Владар проговорил с настойчивостью в голосе:

— Ты не можешь лететь, полечу я. В таком состоянии это опасно. Радек, пойми же!

Однако Слезак его не слушал. Он получил приказ на вылет. Где-то вблизи границы снова что-то происходит.

— Все будет нормально! — крикнул он в дверях и побежал на стоянку, где возле подготовленного к полету самолета его уже ждали техник и механик.

Головная боль отступила, усталость исчезла. Он чувствовал, что температура воздуха изменилась, но решил, что это ему только показалось из-за болезни. Он был рад, что не признался. Знал Владара. Тот сразу бы сообщил на командный пункт, потому что соблюдал предписания инструкции как никто другой, тем более что тут речь шла о деле очень важном.

Потом у него уже не было времени на размышления. Слезак сел в кабину, опытные руки механика поправили лямки парашюта, техник запустил двигатели самолета, чтобы сэкономить время.

Через несколько минут МиГ-19 с ревом разгонялся по взлетно-посадочной полосе. Оторвавшись от бетонки, он круто пошел вверх. Лес внизу превратился в темное пятно, за ним в свете уличных фонарей спали окрестные деревеньки. Чуть дальше темное небо, будто полярным сиянием, озарялось огнями города, районного центра…

В эту минуту начальник смены на командном пункте обратился к двум офицерам, склонившимся к экрану локатора. Это были операторы. Они дежурили парами, чтобы сменять друг друга при напряженной работе, когда утомлялись глаза. Сейчас они оба всматривались в экран.

— Цель? — спросил Скала.

— Расстояние пятьдесят, — ответил один из них.

Это означало, что вблизи западной границы появился самолет. Он летал вдоль нее взад-вперед на участке примерно в пятьдесят километров, но каждую минуту мог отвернуть в сторону и оказаться над нашей территорией. Необходимо было следить за ним с нашей стороны и идти параллельным курсом на той же высоте. Начальник смены на командном пункте майор Скала, худощавый и очень подвижный человек, который словно не чувствовал усталости после частых ночных дежурств, принял решение. Затем с помощью оператора связался с пилотом:

— «Шипка сто тридцать два», я — «Колодец пятьдесят». Курс сто сорок, азимут три один ноль, четыре минуты, прием.

— Я — Сто тридцать второй, вас понял, — ответил Слезак, и никто на командном пункте не заметил, что говорит он с трудом, голосом бесконечно уставшего человека. Сейчас там думали о другом — о том, что может произойти в следующую минуту.

— Цель? — спросил майор Скала снова и закурил новую сигарету.

— Расстояние два. Курс три два пять, высота сорок, — ответил оператор и добавил: — Болтается вдоль забора.

— Оставьте этот студенческий жаргон! — раздраженно бросил майор и обратился к метеорологу.

Поручик Власак, который прибыл в полк всего несколько месяцев назад и не знал еще капризов местной погоды, встал по стойке «смирно». Скала нахмурился:

— Сейчас не время щеголять выправкой, товарищ поручик. Боюсь, как бы не ухудшились метеоусловия. Что ваш прогноз? Не будет тумана? Насколько я знаю, температура изменилась.

— Образования наземных туманов не ожидаем, — ответил Власак.

Скала презрительно посмотрел на него. Власак был маленького роста, плотный, со смуглой кожей, а волосы его были такими черными, что электрический свет отражался от них, как от металла. Скале пришла в голову мысль, что этому парню из горняцкого города Мост надо было стать штангистом, а не метеорологом и играть со штангой, а не с синоптическими картами. Майор опасался, что появится туман. Он служил в этих краях уже много лет и знал местный климат. Земля сейчас пропитана водой, много влаги накопилось в лесах, а тут еще температура упала. Ответ Власака, разумеется, нисколько не удовлетворил майора Скалу.

— Почему вы, метеорологи, говорите всегда во множественном числе? Я спрашиваю вас, вы и отвечайте! За себя! «Образования наземных туманов не ожидаю» — и баста. А вот я ожидаю. Поговорите как-нибудь с местными бабушками, они вас научат предсказывать погоду.

— Есть! — ответил Власак глухо и начал усердно набирать номер телефона командно-диспетчерского пункта.

Скала подошел к прозрачному планшету, на котором наносились траектории полета иностранного самолета и истребителя Слезака.

— Выведем его на высоту цели, — сказал он, посмотрев на кривую. Потом отдал несколько распоряжений операторам и связался с пилотом: — Сто тридцать второй, я — «Колодец пятьдесят», курс сто сорок, азимут три три пять.

Все ждали, что будет дальше. Планшетисты наносили курс движения цели. Кривая, по которой двигался Слезак, приближалась к ней. Едва Слезак увидит чужой самолет, он пойдет вдоль границы вместе с ним, только на своей стороне, и будет летать так до тех пор, пока это не надоест иностранцу или пока он не поймет, что границу Чехословакии ему пересечь не удастся.

Через несколько секунд раздался голос Слезака:

— «Колодец пятьдесят», я — Сто тридцать второй, азимут три три пять, вижу самолет, следую параллельным курсом, прием.

Собравшиеся на командном пункте переглянулись: все идет нормально. Скала потянулся и произнес довольно:

— Теперь меня интересует только погода. Тот к нам уже не пойдет. Они видят друг друга по бортовым аэронавигационным огням.

Майор посмотрел на часы. С момента старта прошло всего несколько минут. Бросил взгляд на пачку «Спарты» и мысленно пересчитал оставшиеся сигареты. Надо подождать, а то ночь впереди еще длинная, к утру сигарет будет так недоставать. Да не дай бог, что-нибудь приключится необычное, как тогда без сигарет? Скала обдумывал дальнейшие действия. Слезак будет «пасти» чужой истребитель до тех пор, пока в баках у него останется восемьсот литров топлива, потом он посадит его. Ну а если иностранец будет продолжать барражирование, Скала поднимет в воздух и поручика Владара. Майор подождал еще несколько секунд, потом отдал приказ:

— Сто тридцать второй, я — «Колодец пятьдесят», сообщите, когда топлива останется восемьсот литров, прием.

— Я — Сто тридцать второй, вас понял, — подтвердил Слезак.

Только поручик Владар в эту минуту по голосу определил бы, что состояние Слезака ухудшилось. Но сам Радек этого еще не осознавал. Над серебристыми волнами верхнего слоя облаков было ясно и морозно. Яркий полный диск луны затмевал своим светом самые большие звезды. Поручик летел вдоль воображаемой границы своей родины и поглядывал на бортовые огни самолета противника, за которым следил вот уже четверть часа. Через какое-то время они сблизились так, что Слезак в свете луны увидел веретенообразный вытянутый фюзеляж с большим килем. «Супер-Сейбр»! Он был совсем рядом. Потом американский самолет-истребитель резко отвернул влево и заскользил вниз, к волнистым облакам. Через несколько секунд он исчез. Слезак нажал на кнопку радиостанции:

— «Колодец пятьдесят», я — Сто тридцать второй, истребитель отвернул в свою сторону, пошел на снижение, азимут два сто восемьдесят, прием.

— Сто тридцать второй, я — «Колодец пятьдесят», — продолжайте барражирование, при остатке горючего восемьсот литров сообщите, прием.

— Вас понял, — подтвердил Слезак.

Ему отдали приказ остаться в воздухе над этим участком границы. «Супер-Сейбр» может вернуться, может появиться и второй самолет и предпринять новую попытку. Вполне вероятно, что сегодня они уже ничего не предпримут, но это установят невидимые лучи локаторов, которые тщательно ощупывают воздушное пространство над границей. Когда на командном пункте убедятся в том, что никакой угрозы нарушения границы нет, его посадят, в противном случае вместо него в воздух поднимут другого.

Следующие секунды прошли спокойно. И вот тут-то поручик снова почувствовал себя плохо, даже хуже, чем раньше. Сначала резко накатилась головная боль, которую чрезвычайным усилием воли ему удалось подавить. Он чувствовал, как покрывается потом, крупные капли стекали по лбу и щекам, попадали в глаза.

Слезак снова посмотрел на топливомер. «Скоро кончится это испытание, — подумал он. — Задание выполнено. После посадки у меня будет три часа отдыха. Бодрствовать будет Ян, если его, конечно, не поднимут в воздух».

Он еще раз осмотрелся. Холодное, удивительно красивое сияние окрашивало облака. Кругом было пусто.

«Уже не вернется», — подумал Слезак и представил себе, с каким блаженством накроется одеялом. За три часа он хорошо отдохнет, а если опять что-нибудь случится, ему будет уже лучше. Он посмотрел на топливомер — количество топлива быстро уменьшалось.

Итка каждую минуту поглядывала на часы, несколько раз звонила в предоперационную, но ответ был один и тот же: еще оперируют. Девушке казалось, что операции конца не будет, хотя продолжалась она всего сорок пять минут. Итке было очень досадно, что все это случилось, когда дежурили они — она и Данек.

Они подружились примерно года два назад, когда она поступила в медицинский институт на заочное отделение. Данек ей помогал. С того времени она стремилась быть в работе еще прилежнее, чтобы в госпитале ни у кого не создалось впечатления, что она пользуется протекцией. Тогда и начались нападки на нее медсестер — коллег по отделению. Это ее беспокоило. Возможно, они завидовали ей. Самой же Итке льстило, что такой замечательный человек оказывает внимание именно ей.

Она знала о неудачном браке доктора Данека, о его переживаниях. Сама того не желая, она стала его доверенным лицом, кому он изливал свои печали. Его жена, женщина привлекательная, с изысканным вкусом, была поверхностной и холодной. Итка знала ее, когда-то они вместе учились в школе. Дагмар была чуть старше Итки, занималась спортом. Работа была у нее интересной — архитектор. Она выглядела всегда великолепно, любила мужское общество. Из-за этого между супругами вскоре и начался разлад, потому что спокойный, вдумчивый доктор Данек, наоборот, любил уединение, тишину и свои книги. Случилось так, что со временем он перестал сопровождать жену на увеселительные мероприятия, и Дагмар, смешливую и легкомысленную, теперь часто видели с разными мужчинами, которые с иронией говорили, что они боятся одного — попасть под скальпель ее мужа.

Итка все это знала и не могла простить Данеку, что он мирится с таким положением, хотя понимала: в жизни часто бывает так — интеллигентные, мягкие, умные люди на долгое время попадают, словно в крепкие сети, во власть натур равнодушных, поверхностных, злых.

Итка ни в коем случае не хотела, чтобы из-за нее в жизни доктора Данека произошли кардинальные изменения. Думая о своем к нему отношении, она пришла к выводу, что, кроме восхищения его знаниями и работой как хирурга, его кругозором и мягкостью, с которой он обращается с людьми, она, как женщина, не чувствует ничего. Однако неоднократно она ловила себя на мысли о том, что жизнь с ним была бы спокойной и удобной. Без сомнения, его ожидает блестящая карьера. Он готовился к защите кандидатской диссертации, потом предполагал специализироваться в кардиологии. Итка была почти уверена: он сохраняет свой странный брак только потому, что не хочет менять размеренный ритм жизни, чтобы не помешать ходу научной работы.

Ей казалось нечестным жить в таких условиях. По ее мнению, он не должен был тянуть с разводом, расчетливо подбирая для этого подходящий момент. Поэтому она не стала для Данека чем-то большим, нежели человеком, с которым он мог делиться всеми своими переживаниями. Вместе с тем она понимала, что между Данеком и его женой все еще может измениться. Вполне вероятно, что их связывает большая страсть, которая может быть слабой стороной тихого, скромного человека, каким она знала доктора Данека.

Сама Итка ожидала от жизни гораздо большего и не переставала надеяться, что найдет человека, которого полюбит. Ничего другого она не хотела. Она умела логически мыслить и анализировать, она приобрела уже некоторый опыт самостоятельной жизни и испытала горькие разочарования, но еще не испытала настоящей любви. Ее мучили одиночество и неустроенность, мучили насмешки медсестер и страх перед тем, что она увянет и останется в конце концов одна. Иногда ее раздражала и мать, которая со временем все больше боялась, что ее чуткая красивая дочь никогда не выйдет замуж. А потом Итка поступила в институт, на заочное отделение, но при этом она не хотела признаться, что это, в определенном смысле, ее первое бегство от самой себя.

Она часто думала о своей судьбе. Обычно такие мысли приходили ей в голову, когда она оставалась одна. Девушка не могла избавиться от них даже сейчас, ожидая результата операции.

Было уже почти четверть двенадцатого, а Данек все не выходил. Ей очень хотелось знать, что же случилось, хотелось еще раз извиниться перед ним, хотя и так было ясно, что рана больного воспалилась не по ее вине. Это произошло до того, как она приняла дежурство. Оставалось только ждать. Стрелка часов на стене перескочила на одно деление. Итка вдруг вспомнила, что ей надо сделать инъекцию пенициллина больному из палаты номер 200, и быстро встала с кресла.

В этот момент дверь резко распахнулась и в комнату ввалился Йоунек — больной из палаты номер 200. Итка с отвращением посмотрела на его голубой, в полоску халат и грязную рубашку, из-под которой выпирал большой живот. Но она овладела собой и спокойным голосом с улыбкой спросила:

— Что вам надо? Что случилось?

Йоунек ухмыльнулся:

— Вы должны сделать мне укольчик, не так ли?

Она кивнула:

— Верно, но я сделаю вам его в палате.

Солдат нерешительно остановился посреди комнаты, потом прогудел:

— Раз уж я пришел сюда, сестричка…

Она стиснула зубы. Слова «сестричка» она терпеть не могла. Каждый, кто к ней так обращался, как правило, оказывался подхалимом, ожидавшим своего случая. Среди них попадались и грубияны.

— Как хотите, — пожала она плечами. — Идите за перегородку, сейчас я вас уколю.

Готовя инъекцию пенициллина, Итка заметила, что у нее слегка трясутся руки. Она догадывалась, что Йоунек пришел не просто так. Наверняка будет приставать. Итка умела вести себя в подобных случаях. Помогала шутка или ирония, а иногда приходилось прибегать к угрозе доложить начальству. За пять лет работы она многое узнала. Ей пришлось видеть сотни мужских тел, изуродованных и ослабленных болезнью, худых или крепких, как ствол дерева, но с какими-нибудь ранами. Пациенты были для нее всегда только людьми, которых требовалось вылечить и вернуть здоровыми в танки, самолеты, к орудиям и пулеметам. Безотносительно к конкретному человеку все эти мышцы, грудные клетки, крепкие руки и ноги молодых мужчин не означали для нее ровным счетом ничего. Иногда она испытывала удовольствие, видя, как красивый высокий мужчина краснеет, покрывается потом от смущения, оказавшись обнаженным перед женщинами. Она пришла к выводу, что мужчины при всей своей агрессивности часто остаются целомудренны до тех пор, пока женщина не сделает им шаг навстречу. Только после этого они становятся покорителями. Неуклюжими, симпатичными, грубыми, но покорителями. Сама она никогда такого шага не делала.

Итка приподняла шприц вверх, чтобы лучше было видно, — из иглы брызнул фонтанчик. Потом отодвинула белую ширму и вошла за перегородку. Ее едва не разобрал смех, когда она увидела Йоунека со спущенными штанами. Она наклонилась, сжала мышцу в пальцах и резко вогнала иглу. Йоунек завопил.

— Тоже мне герой! — сказала она насмешливо, нажимая на поршень шприца. Потом выдернула иглу, выпрямилась и посмотрела на шприц, проверяя, не осталась ли в нем жидкость.

И в эту минуту на ее грудь легли тяжелые, ищущие руки. «Ну вот, началось», — подумала она почти спокойно и тряхнула плечами:

— Пустите меня, слышите? Немедленно пустите!

— Сестричка… сес… тричка, — бормотал солдат, все сильнее прижимая к себе девушку.

— Я сейчас закричу, вам будет плохо!

В этот момент он прикрыл ей рот большой, липкой от пота ладонью. Итке нечем стало дышать. Дело принимало серьезный оборот. Она не могла ни кричать, ни дышать. Его бессмысленная грубость привела Итку в ярость. Она направила иглу на ногу Йоунека и хотела уже уколоть его, но тут ширма отлетела в сторону и в ярком свете показался доктор Данек. Руки солдата сразу ослабли. Итка быстро выбежала из-за перегородки и открыла окно. Высунувшись наружу, она глубоко вдыхала свежий ночной воздух. Обернулась она только спустя минуту. Лицо Данека было удивленным.

— Из какой вы палаты? — спросил он негромко и, когда Йоунек, застывший от страха, ответил сдавленным голосом, проговорил: — Если вас уже на подвиги потянуло, то мы отправим вас в часть. Завтра соберите свои манатки — и шагом марш отсюда. Но прежде чем вас посадят на гауптвахту, подумайте хорошенько, не лучше ли было бы вести себя подобающим образом.

— Товарищ майор… — начал было Йоунек, заикаясь, но Данек остановил его резким движением руки.

Итка уже пришла в себя настолько, что могла участвовать в разговоре. Она хорошо знала Данека и поэтому вмешалась:

— Простите, товарищ доктор, я думаю, что рядовой Йоунек мог бы извиниться… И все будет в порядке.

Данек в удивлении приподнял брови. Йоунек тут же схватился за протянутую ему руку помощи:

— Простите меня, сестричка, я не знаю… как это со мной произошло…

— Проваливайте в свою палату! — оборвал его Данек и повернулся к толстяку спиной.

— А… вы не сообщите об этом командиру части?

— Идите! — махнул рукой доктор.

Когда солдат ушел, Данек обернулся к Итке, положил руку на ее плечо:

— У вас все в порядке? Ничего не произошло?

— Нет, спасибо. Я даже не очень испугалась, — ответила она.

— Почему вы за него заступились? — проговорил он тихо, явно разочарованный тем, что она не позволила ему наказать солдата.

— Почему? — повторила она задумчиво и легким, едва заметным движением стряхнула со своего плеча его горячую руку. — Потому что это, собственно, не его вина.

— Защитница слабых! — поддел ее Данек и сел на белый стул у рабочего стола.

Он не обращал внимания на влажную крышку и стоящие в беспорядке пузырьки и мензурки, его глаза неотрывно смотрели на Итку. Она знала этот взгляд. Он выражал решительность. Свою слабость Данек всегда прикрывал шутками или грустью. Теперь он был уверен в своей правоте. Итка оперлась о стол, чтобы хоть немного заслонить от его взгляда беспорядок.

— Это несложно… войти в его положение, — проговорила она медленно. — Долгие месяцы службы где-нибудь в лесу, до ближайшей деревни несколько километров, да и девчат там раз, два и обчелся. Служба, учения, казарма. Что здесь удивительного?

— Пусть тискает дамочек на танцах где-нибудь в Горнидолни, но здесь он должен вести себя учтиво! — зло выпалил доктор.

Итка догадывалась, почему вдруг Данек так разошелся. Толстый неотесанный парень минуту назад прикоснулся к тому, что доктор считал уже своим. Чтобы избежать возможного неприятного разговора и отвлечь Данека, Итка решила предложить ему кофе.

— Крепкий? — спросила она.

— Лучше крепкий. Бог знает, что еще может приключиться этой ночью.

Минуту спустя она поставила две чашки на маленький квадратный столик и тоже села. Она не сразу набралась смелости задать доктору важный для себя вопрос:

— Простите, как прошла операция?

Данек вздохнул:

— Весьма интересный случай. И очень редкий. Газовая гангрена, но это еще должен подтвердить анализ. Причиной ее были бактерии, которым для размножения не требуется кислород. Они могли попасть в рану при перевозке, а может, и здесь — кто знает! Пришлось удалить еще пятнадцать сантиметров. Надеюсь, что теперь все будет в порядке, хотя… — Данек замолчал и нахмурился. — В каком там порядке, ведь парню всего двадцать лет…

— А выживет ли он вообще? — робко спросила Итка.

— Выживет. Он молодой, организм у него крепкий… В данном случае это имеет большое значение. Напичкали его антибиотиками. Сейчас я вам продиктую, что будете ему колоть. И следить, Итка! Следить за ним всю ночь!

— А что главный врач? — спросила она осторожно, понимающе кивнув в ответ на его слова. Данек улыбнулся:

— Конечно, он не был доволен. Но такое может случиться в любой момент. В сущности, это не зависит от хирурга.

— Да, — сказала Итка задумчиво, размышляя, как бы повести разговор, чтобы выяснить все до конца. Однако она чувствовала, что Данек утомлен и сейчас отреагирует на безответственность сестер еще резче, чем раньше. Она только настроит его против своих коллег. А так он может забыть о них.

— Как у вас с дипломом, Итка? — неожиданно спросил он.

Она немного растерялась:

— Все никак не выберу тему.

— У вас нет здесь, случайно, перечня тем? Что там они вам предлагают?

— Есть… если вас это не затруднит…

— Конечно, давайте вместе посмотрим. Надеюсь, за это время ничего не произойдет.

Когда Итка шла за сумкой, в которой лежал перечень тем, над госпиталем раздался рев реактивного самолета. Здание, которое строили еще солдаты Марии Терезии, сотряслось до самого фундамента. В шкафах зазвенели хромированные инструменты.

Данек сердито посмотрел на потолок:

— Непременно надо летать над нами! Чертовы фрайеры!

Майор Скала бросал на оператора недовольные взгляды. Он не терпел длинных телефонных разговоров, а теперь на них просто не было времени. Однако поручик продолжал свою затяжную беседу, не замечая выражения лица начальника.

— Что у вас там за беседа? — строго спросил майор, не выдержав.

Поручик Широкий, с необычным именем Хуго, прикрыл микрофон ладонью и объяснил:

— Поручик Владар сообщил, что над аэродромом появился туман. Высота его примерно пять метров, но он будто бы очень плотный.

— Кончайте разговор, позвоните на КДП и уточните обстановку! — приказал Скала.

— А еще он сказал, — продолжал Широкий глубоким твердым голосом, который, наверное, идеально подошел бы для звукозаписи, — что Сто тридцать второй, то есть поручик Слезак, болен.

Все подняли на него глаза.

— Как болен? — спросил Скала непонимающе.

— Будто Слезак поднялся в воздух с температурой, и достаточно высокой. Владар уже хотел сообщить, что он заболел, но в этот момент поступил приказ…

— Поблагодарите его за информацию и кладите трубку, — проговорил майор спокойно. Потом повернулся к метеорологу: — Власак, узнайте на КДП метеорологическую обстановку. Быстро, черт вас подери! Сейчас это очень важно.

С минуту они ждали. Власак стоял у телефона почти по стойке «смирно» и все время только повторял:

— Да, понимаю. Понимаю, да! — Затем с несчастным видом положил трубку.

— Ну? — спросил Скала, хотя уже заранее знал, что ответит поручик.

— В районе аэродрома образовался туман, товарищ майор. Они как раз сами хотели об этом сообщить нам.

Скала только махнул рукой. У него было горячее желание послать Власака и его коллег ко всем чертям, но сейчас было не до того. На него ложилась огромная ответственность за пилота, который через минуту доложит, что горючего осталось восемьсот литров, и будет ждать дальнейших приказаний.

— Что будем делать, ребята? — повернулся он к операторам, сидевшим у экрана.

Старший из них, надпоручик Палат, способный офицер, ответил:

— Поймите, товарищ майор, туман, а у Слезака температура. Если бы у него было больше топлива…

— Посадка на другом аэродроме вообще исключается, — перебил его Скала.

— Единственный путь — катапультирование! — выпалил с готовностью Власак. Он хотел любой ценой изменить мнение присутствующих о том, что в этом маленьком коллективе он фактически оказался не у дел. Поручик мысленно проклинал свою работу, связанную с капризами природы, хотя признавал, что часть ответственности за возможные последствия ложится и на него.

— Чепуха, — возразил ему второй оператор.

— Это в самом крайнем случае, — добавил Палат.

— Так что, поведем его домой? — продолжил разговор вопросом Скала, и все молча кивнули. А Палат принялся объяснять, энергично размахивая руками:

— Тут он все знает. И хотя обстановка весьма тяжелая, надежд на успех здесь гораздо больше, чем где-либо еще. А если бы у него не было температуры, то тогда нечего было бы и переживать. Он уверенно посадил бы самолет и при минимальной видимости.

— Ну и задал он нам задачу! — со вздохом проговорил Скала. Теперь дело было за ним. Выслушать и быстро взвесить предложения помощников — это одно, а принять решение — совсем другое. Принять решение как раз и должен он, оперативный офицер, начальник смены. Палат, в сущности, прав. Посылать Слезака на резервный аэродром, где нет тумана, но где пилот не чувствует себя как дома, рискованно, если учесть состояние его здоровья. Или, лучше сказать, рискованнее. Но что значит пустить его в туман? Да еще с температурой?

— До запасного аэродрома у него уже не хватит топлива, — сказал Палат и поднял голову от расчетов.

— Все ясно, — кивнул Скала. — Думаю, что ему все-таки лучше садиться дома.

Это продолжалось каких-нибудь сорок — пятьдесят секунд. Тут же зазвучал голос Слезака:

— «Колодец пятьдесят», я — Сто тридцать второй, восемьсот литров, прием.

Прежде чем ответить, Скала проворчал:

— Говорит так, будто у него дифтерит. Чертов герой! — Потом он вынес свое решение уже в форме приказа: — Сто тридцать второй, я — «Колодец пятьдесят», азимут сто семьдесят, курс сорок, время прилета десять двадцать семь, прием.

— Я — Сто тридцать второй, вас понял, — подтвердил Слезак, и чуткая радиостанция зафиксировала напряжение, с которым он говорил.

— Сообщите на аэродром. Пусть подготовят необходимую технику, пожарную машину. Врачей известите. Больше мы ничего сделать не можем, — сказал Скала и полез за сигаретами. Он закурил и представил себе больного пилота, сидящего в кабине самолета…

Слезаку в тот момент оставалось только несколько минут лету. Он смотрел на часы, и ему казалось, что минутная стрелка почти не двигается, что секунды замедлили свой бег. Каждое движение головой в герметически закрытой кабине с избыточным давлением вызывало все усиливающуюся боль. Он мысленно начал проклинать того человека, из-за которого вынужден был подняться в воздух, однако тут же осознал, что злится напрасно, потому что виновен в своих мучениях сам.

Через минуту в наушниках раздался другой голос. Слезака повел оператор посадочного локатора. Летчик начал снижение согласно поступившим данным и посмотрел вниз. Над долиной, между гор, словно было разлито серебро. Никакого просвета.

— И в такой туман я должен садиться? — задал он себе вопрос вслух. — Почему они не направили меня на другой аэродром? Наверняка у соседей обстановка лучше.

Потом он подумал, что для этого, наверное, есть основательные причины. Пожав плечами, он ниже наклонился к приборам. В голове мелькнула мысль подтянуть лямки парашюта, но его трясла такая лихорадка, что он не в состоянии был это сделать. И вообще он удивлялся, как ему удается лететь, выполнять приказы с земли.

Капельки пота, накопившиеся на лбу, над бровями, покатились мимо переносицы вниз. И снова поручик почувствовал жжение под веками. Это продолжалось несколько секунд, в течение которых он летел почти с закрытыми глазами. Неожиданно раздался голос с земли:

— Сто тридцать второй, я — «Приказ три», поправка на пять влево, расстояние пятнадцать. Как себя чувствуете? Прием…

«Черта лысого! — мысленно выругался Слезак. — Это ты наводишь меня по-дурацки. Я-то иду хорошо!»

Оператор снова попросил его исправить курс, но в воспаленном мозгу Слезака застрял вопрос оператора. Этот вопрос не имел ничего общего с наводкой его на взлетно-посадочную полосу. «Как себя чувствуете?» — спросил оператор. «Откуда они узнали, что я болен? А может, Ян сообщил на командный пункт и поднял переполох?» — думал Слезак. Мысли лихорадочно скакали в голове, сменяя одна другую.

Он убеждал себя, что ничего страшного нет, и в то же время чувствовал, что силы его на исходе. Внизу появились огни города, красные сигнальные лампы труб были слева, а не оправа, как всегда. Он ошибся. Оператор локатора оказался прав.

В этот момент последовал другой приказ:

— Сто тридцать второй, я — «Приказ три», повторите заход на посадку.

«Да, дал я маху!» — сокрушенно вздохнул Слезак. Но даже сейчас до его сознания не дошло, что у него, собственно, осталась последняя попытка, потому что, если и этот посадочный маневр не удастся, ему придется набрать высоту и катапультироваться.

Только не это! Он снова наклонился к приборам, чтобы точнее выполнить указания оператора.

«Черт, лямки не подтянул!» — подумал он опять, но на это уже не было времени. Он снова приближался к широкой туманной реке. Включил посадочную фару — никакого результата. Яркий пучок света не доставал до земли, растворялся в тумане. Он погасил фару и на секунду закрыл глаза. Движение век вызвало боль в глазах. Собрав силы, он приоткрыл их и увидел, что летит в сероватой массе, бортовые аэронавигационные огни на концах консолей теперь казались красным и зеленым пятнами.

«Как же я теперь определю высоту для возможной коррекции?» — прошептал он и по привычке посмотрел влево. Как у каждого пилота, и у него был объект, по которому он устанавливал в последней фазе полета высоту машины над полосой и определял таким образом момент, когда должен мягко потянуть ручку на себя, чтобы самолет опустился на основное шасси. Ночью он ориентировался по огням полосы, теперь этих огней не было видно.

«Страшный туман, страшный!» — пробормотал он и еще сильнее напряг зрение.

Он сражался за свою жизнь с самим собой. Инстинкт самосохранения заставлял его потянуть ручку управления на себя, чтобы уйти на безопасную высоту, потому что в любую секунду этого слепого полета он мог почувствовать роковой удар. Но выработанные навыки и воля были сильнее инстинкта самосохранения, и он продолжал снижаться. Оператор посадочного локатора уже молчал… Когда же появятся огни, которые сейчас означают для него безопасность и конец неуверенности?!

На приборной доске светилась лампочка, сигнализируя о критическом остатке топлива. Слезаку показалось, будто она светит слишком ярко. Он наклонился вперед.

«Лямки!» — опять пронеслось у него в голове. И в этот момент он увидел огни взлетно-посадочной полосы, причем только перед собой, чуть дальше их уже не было видно. Он продолжал снижаться в молочной тьме, а когда решил немного замедлить снижение, почувствовал сильный толчок спереди и глухой удар.

Какая-то непомерная сила бросила его тело вперед. Он ударился головой о прицел. В глазных впадинах разлилось тепло. Он потерял сознание, не почувствовав боли.

Хвост искр и огня, душераздирающий скрежет… Потом все стихло. Самолет остановился, его киль непривычно задрался вверх. Капли дождя, стекавшие вниз, шипели, попадая на раскаленное от трения брюхо.

Через несколько секунд к самолету подкатила «Татра-805». Потом заскрипели тормоза аварийной машины. Начальник технической группы быстро залез на фюзеляж, подобрался к кабине и с помощью отвертки быстро ее открыл. На мгновение руки его опустились. Голова пилота лежала на прицеле, в свете фар подъехавшей санитарной машины тускло блеснула кровь. Она была всюду: на прицеле, на пальцах и коленях летчика, на полу кабины.

— Ну что? — крикнул кто-то снизу.

Техник взял запястье летчика:

— Жив!

— Давайте побыстрее! — приказал врач.

К самолету приставили стремянки. Сразу несколько человек начали расстегивать лямки парашюта.

— Они были у него совсем свободны, — заворчал техник. — Как же тут не разбить голову?

Потом Слезака осторожно спустили вниз и положили на носилки. Врач попробовал пульс. Он был частый, но хорошего наполнения.

— Все будет хорошо, — успокоил он собравшихся и приказал перенести Слезака в машину.

Было двадцать две минуты первого, когда в ординаторской зазвонил телефон. Доктор Данек снял трубку, и с кем-то тихо заговорил.

Когда он положил трубку, Итка вопросительно посмотрела на него.

— Авария на аэродроме. Пилот без сознания. Его уже доставили, — объяснил он коротко.

Через несколько минут Итка Гурская впервые в жизни увидела летчика Радека Слезака.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С самого утра мать и дочь оживленно беседовали, потом Итка вдруг замолчала и задумалась. Растерянно улыбнувшись, она сказала:

— Я просто не в состоянии это выразить словами. Лучше помогу готовить тебе завтрак, а то так долго можно философствовать.

Мать, в халате, стоя у газовой плиты, подняла поседевшую голову и засмеялась:

— Боже мой, что же это за люди пошли такие! Раньше об этом говорили проще: влюбилась, и все. Хотя потом оказывалось, что никакой любви и не было. А сегодня? «Я просто не в состоянии это выразить словами»! Неужели для этого требуются какие-то необычные слова?

— Не повторять же каждую минуту: влюбилась, влюбилась, — возразила Итка, жалея теперь, что доверилась матери.

Ей вообще по утрам мать не нравилась. Глядя на нее, Итка с ужасом думала: неужели и она будет так выглядеть в ее годы, будет такой… Она даже мысленно не хотела произнести слово «бесформенной», потому что любила мать, жалела ее. Но ее сердило, что в последнее время мать никогда не завязывает пояс халата, как будто хочет показать дочери, какими становятся женщины с возрастом. Брюшные мышцы, трижды в ее жизни поддерживавшие плод, теперь стали дряблыми, на бедрах отложился толстый слой жира, и сделать с этим, очевидно, уже ничего нельзя.

Итка видела десятки, сотни женских тел, и среди них — немало красивых, хотя и принадлежали они пятидесятилетним женщинам. Очевидно, к ним природа была более благосклонной, сохранив им свежесть и избавив от болезней. Большинство этих женщин были бездетными. Но маме-то всего сорок пять лет! Итка знала о внешне почти незаметном и тем не менее глубоком семейном разладе. Отец, всегда замкнутый, хорошо относился к семье, но дома бывал редко, разъезжая по служебным командировкам. Иногда он отсутствовал по нескольку дней подряд, и Итка раньше младших братьев поняла причину этого. Это заставило ее еще теплее относиться к матери. Когда же она познала жизнь, выйдя из стен школы, перестала осуждать отца и даже была ему благодарна за то, что он не ушел совсем, к той стройной привлекательной блондинке, с которой она несколько раз его видела.

— Ты бы, конечно, хотела, чтобы я вышла замуж во что бы то ни стало? — спросила Итка у матери, когда они сели в кухне завтракать. В их большой трехкомнатной квартире нашлось бы помещение, где можно поесть, но на кухне было так уютно…

— Нет, я этого не сказала, — ответила мать, и ее красивые серые глаза стали серьезными. — Но время летит, и я не хочу, чтобы ты…

— Осталась старой девой? — договорила Итка со смехом.

— Да нет… — На лице матери отразилось смущение.

— Не бойся, мама, я многим нравлюсь. — При этом она подумала о Данеке, о котором еще ничего не говорила матери.

— Знаю я этих мужчин! — тяжело вздохнула мать.

— Хочу, чтобы у меня были дети! — выпалила Итка неожиданно.

Мать положила на стол взятый бутерброд:

— Ну вот видишь, как четко ты умеешь выражать свою мысль! Но с этим делом спешить не стоит.

— Серьезно, мама, — проговорила Итка задумчиво. — Слезак — первый мужчина, о котором я в связи с этим подумала. И знаешь, меня эта мысль совсем не удивила. Наверное, это естественно, когда любишь по-настоящему?

— Да, — кивнула мать и снова взяла бутерброд, — это естественно, но… все меняется, когда уходит любовь. Бывает, что она связывает людей на всю жизнь, до смерти, тогда эти люди — самые счастливые. А он поправится?

Такой поворот в разговоре для Итки был не совсем приятен.

— Поправится, — смущенно проговорила она. — Ему надо еще немного полежать.

— Разумеется, я в этом ничего не понимаю, а потому не хочу ни во что вмешиваться, — проговорила мать, испытывая жгучее желание выговориться. Она точно знала, что хотела сказать дочери: чтобы Итка вела себя разумно, не теряла головы, потому что, если этот парень не будет здоров, то… хорошего не жди, ибо справиться с такими трудностями может только материнская любовь. Другая — нет.

Итка хорошо знала свою мать, знала, что ради счастья дочери она готова на все. В конце концов, за ее плечами прожитые годы, жизненный опыт. Поэтому Итка поспешила опередить мать.

— Но я смогла бы с ним жить в любом случае! — сказала она упрямо.

Мать только вздохнула:

— Да, первые несколько лет. Едва ли ты можешь себе представить, сколько это несет невзгод, как это связывает, когда больной муж начинает потом безосновательно ревновать к другим мужчинам, здоровым, как постепенно он становится невыносимым.

— Откуда тебе все это известно?

Мать грустно улыбнулась:

— Я прожила немножко больше тебя, кое-что видела… — На ее лбу появились морщинки, а глаза подернулись поволокой. — Ну ничего… — Она уже овладела собой: — Возьми рогалики, во время дежурства перекусишь. Не забудь… Я думаю, что тот парень после аварии сам перестанет летать. К тому же он, как ты говоришь, окончил еще и торговое училище, так что ему не составит большого труда прекрасно устроиться на гражданке.

— Я считаю все это лишними разговорами, — встала Итка из-за стола. — Мне пора.

Мать взяла ее за руку, привлекла к себе:

— Ну ладно, ладно, не сердись!

Итка вдруг прижалась к матери всем телом, как когда-то в детстве. Это была та особенная минута, прочувствовать которую могут только мать с дочерью, открыв друг другу сердце и посетовав на свою тяжелую жизнь, виновники коей — мужчины.

Поднимаясь по холму к госпиталю, Итка подумала, что все это ненужные разговоры, поскольку о том, что в ней в последнее время выросло и окрепло, с чем она безнадежно пыталась бороться с того самого момента, как увидела Слезака, знает, собственно, только она одна. Он даже не догадывается. И вполне возможно, что он не питает к ней каких-либо чувств и ее влечение носит односторонний характер. Она твердо решила проанализировать его отношение к себе, понаблюдать за ним. Будет внимательно следить за его глазами при входе в палату. Глаза все скажут.

Проходную она пролетела как стрела и ничего не услышала о «розочках на щечках» и о том, что в другом месте «с такой красавицей» можно было бы отлично провести время.

Вбежав в кабинет дежурной сестры, она тут же повернулась и заспешила в раздевалку.

— Что с тобой? — остановила ее Здена и подняла усталые глаза. — Ты пришла на полчаса раньше. Снова идешь жаловаться?

У Итки мороз пробежал по спине.

— Чего бы это я стала жаловаться? — проговорила она с удивлением.

— А что, разве не жалуешься? — выкрикнула Здена, затрясшись от едва сдерживаемого гнева. — Мне все известно! И в той газовой гангрене, по словам Данека, виновата я. Как тебе не стыдно так поступать? Но запомни, как ты к нам, так и мы к тебе… С сегодняшнего дня!..

— Да что ты говоришь! — возмутилась Итка. — Иди спроси Данека. Я ничего не говорила. Наоборот, тогда я ему доложила, что вы передали мне дежурство, как положено. Хотя это и было неправдой. И за это ты должна просить у меня прощения!

— Чтобы я просила прощения? Никогда!

Итка склонила голову и быстро повернулась к двери. Глаза ее повлажнели от слез. Ей стало ясно, что доктор Данек, очевидно, каким-то образом дал понять Миладе и Здене, что знает об их безалаберности. Вот Здена и расходилась. Итка никогда не могла ответить на вопрос, почему она так часто вызывает у своих коллег зависть и неприязнь. А между тем она всегда стремилась найти в коллективе хорошую подругу, хотела со всеми жить в мире. Поняв, что все ее надежды напрасны, она начала искать ошибку в своих действиях. Вела себя скромно, но умела и постоять за себя. Сегодня впервые к ней отнеслись с нескрываемой ненавистью. Это вызвало жгучую обиду Итки, однако она, пока переодевалась, решила, что не будет ни с кем ссориться.

Вскоре радость заглушила все неприятные эмоции, потому что Итка сразу же из раздевалки направилась в палату номер 218, где лежал Радек. Это имя она даже прошептала.

В палате был полумрак. Через узкие высокие окна сюда пробивался утренний свет, окрашивая стены и единственную кровать бледно-розовым цветом.

— Доброе утро, — весело сказала она, переступив порог. Ее взгляд сразу остановился на широких плечах и запрокинутой голове.

— Добрый день, сестра, — ответил Радек, медленно поворачивая к ней лицо.

Ей показалось, что голос его прозвучал равнодушно. Несмотря на это, она продолжила разговор:

— Включить вам свет?

Он кивнул:

— Пожалуйста.

— Хорошо выспались?

Слезак пожал плечами. Когда под потолком вспыхнула электрическая лампочка, он отвернулся. Она не успела увидеть выражение его глаз.

— Это неважно, выспался я или нет, — проговорил он. — Вчера я сам дошел до вашего кабинета и обратно. И голова у меня не кружилась.

Итка услышала в его голосе радость. Но это была другая радость, которая ее не касалась. Она поняла, что он радуется вовсе не тому, что они встретились. В ней росло разочарование, и она едва не крикнула, чтобы он осознал наконец, что она пришла, что она здесь. Из-за него! Но девушка взяла себя в руки и сказала:

— Вы очень хотите вернуться назад?

— Еще как! — произнес он с жаром, и глаза его загорелись так, что она была вынуждена уклоняться от его взгляда.

— Разрешите, я немного поправлю вам постель? — предложила она уже суше.

— Не надо, спасибо. Это несколько раз делала ваша напарница из ночной смены. Всякий раз меня будила, так что я вынужден был в конце концов прогнать ее.

— Принесу вам завтрак! — выпалила Итка и выскочила из палаты. В коридоре она на минуту бессильно оперлась о стену, потом упрямо вскинула голову и прошептала: «Так тебе и надо! Наивная дура! Он же вообще не обращает на тебя внимания!»

Расстроенная, она вошла в свой кабинет. В голове ее созрело решение вообще больше не показываться в его палате, кроме тех случаев, когда это будет действительно необходимо. Она даже нашла в себе силы послать к нему с завтраком поступившую в отделение практикантку. Ей так хотелось, чтобы девушка вернулась с подносом и сказала, что он не будет есть до тех пор, пока завтрак ему не принесет сама Итка, но этого не случилось. Когда практикантка возвратилась, поднос был пуст.

Была среда, день посещений, которого все пациенты ожидали с огромным нетерпением. Родственники и друзья приносили с собой живительное беспокойство внешнего мира, которое сквозь стены госпиталя почти не проникало. Каждый, кто был надолго прикован болезнью к постели, завидовал тем, кто приходил «оттуда». Удобство, сон, регулярное питание и покой после двух-трех недель пребывания в госпитале уже вызывали отвращение и люди начинали мечтать о том, как вернуться к работе, в воинский коллектив или семейную обстановку. Даже о тех нудных, серых вечерах в казарме, когда так медленно ползет время между ужином и вечерней поверкой.

У Слезака до этого времени посетителей было мало. На следующий день после аварии в госпиталь приехал капитан Матоуш, но говорил он только с врачами, потому что поручик был еще без сознания. Потом объявился Владар, однако доктор Данек посещение не разрешил. Он хотел, чтобы пациент побыл несколько дней в абсолютном покое.

В эту среду они обещали прийти почти все. Он ждал их с большим нетерпением, и его беспокойство имело под собой почву. Прежде всего он хотел поговорить с Владаром и установить, сообщал тот на командный пункт о том, что он, Слезак, полетел с повышенной температурой, или нет. И одновременно он хотел, хотя бы приблизительно, узнать, что будет дальше. Радек понимал, что его посадка, вызвавшая аварию, — это чрезвычайное происшествие, и знал, что до возвращения к летной работе его ожидает тщательная проверка специальной комиссией в Институте авиационной медицины в Праге, чего он, как и все летчики, внутренне побаивался. Там никого не обманешь, врачи опытные, техника у них совершенная, так что они могут заметить даже какую-нибудь мелочь, из-за которой придется распрощаться с полетами.

Было без нескольких минут два часа. Через приоткрытое окно до него донесся шум голосов. Радек не выдержал и поднялся с кровати. Придерживаясь за стену, добрался до окна и, несмотря на то, что это было запрещено, выглянул на улицу. Перед тяжелыми дубовыми воротами стояла пестрая толпа людей. Он искал знакомые темно-голубые фуражки с кокардой в виде золотых крыльев. Присмотревшись, он оцепенел… С Владаром и Матоушем был и капитан Резек.

Слезак снова лег. Ему стало грустно. Наверняка Резек приехал сюда не ради вежливости, он хочет сообщить что-то плохое. Комиссия, исследовавшая чрезвычайное происшествие, очевидно, уже вынесла решение, и Резеку, скорее всего, поручили ознакомить с ним Слезака.

«Не может быть, чтобы это произошло так быстро», — подумал он с надеждой. Шум голосов снаружи усилился, и через секунду заскрипели открываемые ворота.

Вскоре он услышал голоса своих друзей в коридоре. Однако дверь не распахнулась резко, как он ожидал. Все трое вошли тихо, с какой-то растерянностью.

— Здравствуйте, товарищ поручик, — сказал Резек и первым подал ему руку.

Только потом к нему подошли Матоуш и Владар.

— Садитесь. Только, как видите, здесь для посещений не все предусмотрено, — обратился к ним Слезак, напряженно всматриваясь в их лица. Но, кроме неуверенности, вызванной необычной обстановкой, ничего в них не нашел. Лишь Яно был нервный, будто чего-то ожидал.

— Ирка Годек просит прощения, — проронил Матоуш скупо, — у него сегодня служба. — Потом осторожно сел на край постели.

— Ну как дела? — спросил после угнетающей паузы Резек. Он не узнавал Матоуша и Владара. В машине говорили без умолку, а сейчас молчат, как на похоронах родственника, которого никогда в жизни не видели.

Слезак ответил неуверенно:

— Думаю, что выздоровление идет хорошо. Уже хожу, и голова не кружится, и раны зажили, так что я бы мог… — Он не договорил, не хотел опережать события.

— Но в Институт авиационной медицины вам все равно придется поехать, — сказал Резек и, когда поручик согласился с этим, поднялся со словами: — Простите, пойду спрошу, когда вы должны туда поехать. Наш доктор просил меня узнать. Через минуту я вернусь. Думаю, вам есть о чем поговорить.

Слезак кивнул, но в ушах у него продолжало звучать: «…Вам есть о чем поговорить». Мелькнула мысль, что Резек, скорее всего, уходит специально, чтобы не мешать им.

И действительно, едва он закрыл за собой дверь, как Владар заговорил.

— Не сердись, Радек, — сказал он смущенно. — Я хотел как лучше… Не должен был я тебя пускать.

— Слушай, Яно, давай не будем об этом.

— Черт возьми, — бросил Матоуш сердито, — мямлите, как барышни! Я тебе прямо скажу, Радек, ты меня изрядно разозлил. Не люблю трусов, но и напрасный риск тоже не приветствую. А Яно должен был дать тебе по зубам и не подпустить к двери. Но все это уже произошло, ничего теперь не изменишь. Давайте лучше подумаем, как выходить из создавшегося положения.

— Что, оно такое плохое? — спросил Слезак.

— Видишь ли, — проговорил капитан нерешительно, — перед тем как мы поехали к тебе, Руда поругался с Хмеликом: командир сказал ему, что его визит ты можешь воспринять как своеобразное прощение, а он прощать тебя пока не собирается.

— Следовательно, Хмелик решил меня списать… — задумчиво произнес Слезак, понурив голову.

— Не так-то все это просто. Нас тоже не следует сбрасывать со счетов, — успокаивал его Матоуш. — Хуже всего то, что проклятый фельдшер не хочет нам помочь. Если бы он сказал, что ты был немного болен, но для службы это не представляло никакой опасности, то все кончилось бы хорошо: дали бы заключение, что были плохие условия при твоей посадке, а чтобы лететь на запасной аэродром, у тебя не осталось топлива. Только… какой врач на это пойдет… Наш жалуется, что мы оказываем на него давление, так и норовим утопить, говорит, что попросит перевода в другое место.

— Я его понимаю, — заметил Владар. — Строим из себя героев, и вот результат. Не сердись, Радек, но я бы на твоем месте не полетел.

— А что бы ты сделал? Спокойно разбудил Ирку Годека или Йозефа, чтобы они заменили тебя? — спросил Слезак укоризненно.

Они замолчали. Слезак невидящими глазами смотрел на пододеяльник, Владар теребил в руках фуражку, а Матоуш встал и подошел к окну.

— Знаю, что и я тоже виноват, — сказал Владар. — Ты ведь мог разбиться.

Слезак посмотрел на него и не удержался от улыбки: вид у Владара был как у мокрой курицы.

— Чирке, перестань! — сказал он с теплотой в голосе.

Владар поднял голову и твердо проговорил:

— Если тебя спишут, я тоже уйду.

Матоуш отвернулся от окна. Он чувствовал, что самое худшее уже позади. Владар побаивался этой встречи. Боялся упреков Слезака. Но вел себя Владар здесь правильно, только вот решился на этот шаг поздновато. Радек, конечно, заслуживает наказания, потому что последствия его ненужного риска могли быть куда более серьезными. Теперь надо было добиться того, чтобы наказание было справедливым.

Прежде чем сесть, капитан снова посмотрел на двух поручиков. Их он не мог даже представить себе порознь. Так же как свое звено без этих двух пилотов.

— Что с самолетом? — спросил Радек с грустью в голосе.

Капитан вздохнул:

— Нос весь помят, правая консоль разбита, правая стойка тоже. Ты, наверное, и не знаешь, что у тебя в довершение всего лопнул правый пневматик и самолет сильно развернуло.

— Очевидно, я ударился головой о приборную доску, — сказал Слезак.

— Еще бы не удариться! — подтвердил Матоуш. — Лямки парашюта были совсем ослаблены. Но это понятно, человек в подобном состоянии может сделать и не такое. И не только в самолете.

— Но он не совсем разбит? — спросил Слезак.

— Этого еще не хватало! — прогудел Владар и насторожился, увидев возвращающегося Резека.

— Ну что ж, через несколько дней поедете в Прагу, товарищ поручик. Одно уже ясно: для гражданской жизни вы будете вполне здоровы, — заявил он.

— Для гражданской жизни… — медленно, будто вдумываясь в смысл этих слов, повторил за ним Слезак.

Резек заметил его крайнее огорчение и быстро посмотрел на остальных. Они дали ему понять, что ничего не сказали о том, что командир полка готов принять самые суровые меры. Тогда замполит подошел к Слезаку и положил ему на плечо руку:

— Техническое заключение готово. Повреждения большие, но восстановить самолет можно. Комиссия еще не заседала. Ей нужны сведения о вашем здоровье, это сейчас главное. Потом все будет взвешено, и тогда уже примут решение. Мы вам поможем, сделаем все, что будет в наших силах. Выше голову, кое-какие шансы у нас есть…

— Я чувствую, товарищ капитан, что вы хотите меня успокоить, но не делайте этого, прошу вас, — прервал его Слезак и легко стряхнул его руку со своего плеча. Он не любил, когда с ним так разговаривали.

Резек замолчал и отошел в сторону. Ему было обидно, что Слезак отверг его доброе намерение. В свою очередь Слезак понял, что допустил ошибку, и уже хотел о чем-то спросить капитана, как вдруг дверь отворилась и Итка Гурская, войдя в палату, проговорила, как будто он был здесь один:

— Вам ничего не надо в буфете? Я могла бы…

Слезак удивленно посмотрел на нее. Итка запнулась и, наверное, только сейчас увидела, что в палате находятся еще три человека.

— Простите, товарищ поручик, — сказала она, сконфузившись, и покраснела. — Через минуту время для посещений кончается. — Она повернулась и быстро вышла.

— А это что такое? — засмеялся Владар. — Я вижу, ты тут зря времени не теряешь!

— Брось подтрунивать! — остановил его Матоуш. — Ну что ж, надо идти, а то нас эта красивая брюнетка выгонит, — сказал он, посмотрев на часы.

Они встали. Резек умышленно остался в стороне, выжидая, пока с поручиком простятся его друзья. Подав ему затем руку, он сказал:

— На прошлой неделе звонил ваш отец. Спрашивал, приедете ли вы на его день рождения. Я сказал, что вы находитесь на учениях и ответите ему сами. Правильно я поступил?

На этот раз Слезак с благодарностью посмотрел в живые серые глаза Резека:

— Да, вы поступили правильно, товарищ капитан. Спасибо. Иначе мои страшно разволновались бы. Я-то ведь вполне здоров!

— Все мы в это верим, — проворчал Резек. — Главное, чтобы в Праге все закончилось хорошо. Ну, ни пуха ни пера!

Когда они ушли, Слезак лег на спину и уставился в высокий пожелтевший потолок. Мысли в его голове были разные, и касались они того, что произошло минуту назад. Он не хотел их прогонять, наоборот, тщательно и скрупулезно взвешивал сказанные здесь слова.

Впервые за все время пребывания в госпитале он безусловно признал, что поступил неправильно и доставил неприятность Матоушу и остальным офицерам эскадрильи, Только бы наказание не было слишком суровым!

Из грустных размышлений его вывела Итка. Она тихо вошла в палату и остановилась у двери.

— Простите меня, пожалуйста, — мягко проговорила она. — Я действительно сразу не заметила, что у вас посетители.

— Итка! — Слезак протянул к ней руку, будто ища опору. Он не надеялся, что девушка подойдет, но в эту минуту Итка почувствовала, что он действительно нуждается в ней. Она подошла к нему ближе. Радек взял ее руку, сжал пальцы и остался так лежать с закрытыми глазами. Потом оперся на локоть и легонько потянул девушку за руку, будто желая привлечь к себе. Итка нежно, но в то же время решительно высвободила руку:

— Не надо, прошу вас. Если… если вы хотите, мы можем поговорить, но…

— Что «но»? — спросил он с любопытством.

— Через два часа моя смена заканчивается. Я бы вернулась. Внизу есть комната, где можно поговорить. Но вы должны мне обещать, что пойдете осторожно, держась за перила. Мы могли бы встретиться там часов в семь, в половине восьмого. До отбоя у вас времени будет достаточно, так что мы сможем поговорить.

— Итка! — вырвалось у него. — Это замечательная идея!

— Ну ладно. Значит, в половине восьмого я там буду.

Итка уже повернулась к выходу — ее рука все еще была в ладони Слезака, — как вдруг дверь распахнулась. И тут же заверещал голос Милады. Ее высокая нескладная фигура выглядела в ту минуту комично.

— Ты тут, мадам, романы крутишь, а я должна вертеться как белка в колесе? Будь любезна понять, что ты на работе. Там остался только Рундл, а сейчас поступили двое больных с травмами. Ему одному не справиться!

— Рундл! — сказала Итка, не обращая внимания на выпад Милады. — А где же Данек?

— В суде, — ответила Милада с иронией. — Разводится.

— Разводится? — недоуменно повторила Итка.

— Только не притворяйся, что ничего не знаешь.

На этом терпение Слезака иссякло. Его возмутил тон Милады и ее манера врываться внезапно.

— Слушайте, — сказал он раздраженно, — когда вы в следующий раз захотите войти ко мне, входите прилично. И не кричите здесь, иначе мне придется поговорить о вас с главным врачом.

Милада резанула его взглядом — глаза у нее были большие, навыкате — и сморщила нос.

— Вы тут, у нас, уже ничего не решите, уважаемый товарищ поручик. В понедельник вас переводят в Прагу.

— Времени еще хватит!

— Ну как хотите, как хотите… Пожалуйста. Итушка на нас доносит, вы же будете жаловаться. Видать, вы и правда два сапога пара.

Милада выпалила все это на одном дыхании и вылетела из палаты так же быстро, как влетела. Да еще и дверью хлопнула.

Итка с минуту стояла в нерешительности. Потом пожала плечами и пошла следом за ней.

Часы на костеле пробили семь. В осеннем небе загорелись звезды. Итка вышла из дому слишком рано. Она больше не удивлялась своему нетерпению и начала смиряться с мыслью о том, что ее одолевает желание все время быть рядом с человеком, которого она повстречала всего три недели назад.

Девушка медленно шла по берегу реки к мосту. Вечер был тихим, безветренным. Вдруг в небе раздался грохот мотора. Она взглянула вверх и среди звезд увидела движущуюся, светящуюся точку. Исходивший от нее грохот напоминал раскаты грома в весеннюю грозу. Но воздух был напоен горьким запахом гниющих листьев.

На холме, за рекой, на фоне темного горизонта уже проступили желтые прямоугольники окон госпиталя. Итка прибавила шагу. Когда она приблизилась к тяжелым дубовым воротам, те внезапно отворились, и два пучка света ослепили ее. Итка отступила в сторону и оперлась на перила, огораживающие старый ров. Машина выехала из ворот и, заскрипев тормозами, остановилась рядом с девушкой. Щелкнула открываемая дверца.

— Добрый вечер, Итка. — Это был доктор Данек. — Вы что-нибудь забыли? Я вас подожду и потом подвезу.

Она уклонилась от прямого ответа:

— Добрый вечер, товарищ доктор. Как… чем кончилось ваше дело… в суде? Извините, что спрашиваю.

Она решилась на эту бестактность, лишь бы не объяснять, что нужно ей в госпитале. И попытка эта увенчалась успехом. Доктор Данек немедленно отреагировал:

— Господи, откуда вы знаете?

— Мне сказала Милада. А вот откуда она узнала, понятия не имею.

Данек с минуту молчал, и Итка испугалась, что он опять вернется к своему вопросу. Но тут он быстро проговорил:

— Похоже, что… что в моей жизни намечается крутой поворот. Может, быть, я вам когда-нибудь… или нет, это все слишком неприятно. Но я хотел вас спросить…

— Да-да, я понимаю, — перебила его Итка, направляясь к входу. — Желаю вам, чтобы у вас все благополучно закончилось. Всего хорошего.

Он остался стоять у машины, и Итка чувствовала на себе его взгляд. Она пробежала коридоры первого этажа и направилась к помещению для посетителей. Услышала, как сторож вышел из своей, теплой комнатушки, и испугалась, что он окликнет ее, но он только покачал головой и вернулся к себе. Наконец-то она добралась до дверей комнаты, где ее должен был ждать Радек. Под дверью была видна полоска света. Сердце ее стучало сильно-сильно, и стук его отдавался в висках. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и вошла.

— Добрый вечер!

Он поднялся с длинной, выкрашенной в белый цвет скамьи и пошел ей навстречу. Итка медленно расстегивала пальто, глядя ему прямо в лицо. Она заметила, как оживились его глаза.

— Итка, я ведь вас еще не видел без халата. Но вам эта одежда к лицу. Очень к лицу.

— Спасибо, — сказала она тихо, радуясь, что он заметил, как тщательно оделась она для свидания.

Вдруг он протянул к ней обе руки. Долю секунды она колебалась, потом робко взяла их в свои ладони.

— Вам плохо?

— Нет-нет. Вовсе нет. Я рад, что вы здесь.

— Сядем? — предложила она и с неохотой отпустила его сильные горячие пальцы.

— Да, конечно. Хотя… Я надеюсь, мы скоро встретимся в более приятной обстановке, — сказал он и тут же поспешил добавить, что с ней ему хорошо везде.

Итка села напротив за длинный стол. Он нервно подтянул пояс больничного халата. Худые широкие плечи острыми углами выступали из-под ткани. Шрам на лбу покраснел, он прикрыл его, сдвинув ниже прядку волос. На исхудалом лице с выступающими скулами читалось беспокойство.

— Мы хотели о чем-то переговорить, не так ли? — сказал он, чтобы вообще как-то начать разговор.

— Утром у вас был грустный вид, — ответила она и улыбнулась. Она готова была в эту минуту сказать ему, что он ей очень нравится.

— На это есть причины, — вздохнул он. — Вы ведь знаете, что я очень хочу вернуться в полк, снова летать. Но меня ждет обследование в Институте авиационной медицины, а потом… потом специальная комиссия. Скажите: что говорят врачи? Каковы мои шансы?

Итка пожала плечами:

— Здесь ваше лечение закончено. Если бы вы не были летчиком, то уже отправились бы в часть. Не знаю, почему вы так спешите…

— Не терпится снова сесть в самолет, увидеть небо…

— А что с вами произошло, если не секрет?

— Я полетел с высокой температурой. Перед этим я хотел было доложить, что заболел, но меня опередил приказ. А потом, как нарочно, появился туман… Ну а результат вам известен.

— Но за это вас же не могут судить, — возразила Итка. — Вы выполняли приказ..

— Да. Но в таком состоянии я был обязан отказаться от полета. Вместо меня полетел бы другой. А судить меня, разумеется, могут и будут. Вы не знаете ряда других обстоятельств. Так что перед вами погибший человек, — добавил он полушутя-полусерьезно.

— А вы когда-нибудь думали о том, что вам придется делать какую-нибудь другую работу? — Итка не сразу решилась задать этот вопрос.

— Другую работу? — Слезак взглянул на нее, не понимая. — Другую работу? — повторил он.

— Я имею в виду работу, не связанную с полетами. Вообще не связанную с военной службой.

Он беспомощно пожал плечами:

— Если я не буду летать, я сам уйду из армии. Но для меня это была бы величайшая утрата в жизни.

— А это не иллюзия? — мягко возразила она.

Он отреагировал именно так, как она ожидала: поднятые брови и изумленные глаза, в которых было что-то похожее на гнев.

— Ил-лю-зи-я? — удивленно произнес он. — Почему иллюзия?

— Люди часто думают, что не могут жить без того или другого, но настают трудные времена, и они вдруг понимают, что прекрасно могут без этого обойтись. Они благодарят судьбу, что вообще остались живы, ибо самое главное — жизнь, прежде всего жизнь.

— Мне кажется, вы имеете в виду существование, — заметил он иронически.

— Это само по себе уже много, — не отступала Итка. — Здесь, в госпитале, я часто вижу, что людям приходится смиряться с потерями.

Он покачал головой:

— Постараюсь вам объяснить положение. Я живу не в безвоздушном пространстве. Кто я атакой? Я солдат, нарушивший предписания, дисциплину. Речь идет не только о наказании, но и об ответственности. Перед коллективом, перед друзьями. Перед партийной организацией. Мне этого не простят. И я могу утратить не только право летать, но и ощущение принадлежности к коллективу. Я буду чувствовать себя никому не нужным, изгоем. Поверьте мне. Когда я среди товарищей, когда летаю, то это похоже на то, как я раньше, давным-давно, сидел за роялем.

— Вы играли? — спросила Итка удивленно: она не могла себе представить, что его сильные, крепкие пальцы могли когда-то бегать по клавиатуре.

— Да, лет двенадцать назад. И хотел посвятить жизнь музыке. Все получилось иначе, но я… я просто счастлив.

— Значит, вы ни за что не согласились бы добровольно расстаться с авиацией? — В ее голосе чувствовалась безнадежность.

— Добровольно — никогда.

— Но что так вас к ней притягивает?

— Итка, а вы когда-нибудь летали?

— Нет.

— На нашем аэродроме раз в году устраивается «день полета». Если у меня все будет благополучно, я бы очень хотел вас пригласить, это была бы для меня большая радость. Я бы мог покатать вас на самолете, показать землю сверху.

— Я умерла бы со страху.

— Но я не самый плохой летчик. А если вас пугает вот это, — он потрогал шрам на лбу, — так это и в автомобиле может случиться.

— Я не это имела в виду. Просто я боюсь высоты.

— Но в самолете вы ее не чувствуете. Там не высота, а простор, свобода, чувство силы и радости. Не знаю, как вам объяснить. Тучи, горизонт, земля. Каждый раз — все другое. Но всегда это великолепно.

— А если бы вас попросил уйти из авиации тот, кто вам очень дорог, — снова атаковала его Итка, — вы бы согласились?

— Нет, — решительно сказал он. — Мне очень дорога моя мать. Она не хотела, чтобы я шел в авиацию, умоляла меня, но я пошел. Теперь она уже смирилась с этим.

— А ваша мама знает, что с вами случилось?

Он посмотрел на нее с ужасом:

— Нет-нет! И ни за что не должна узнать!

— Но когда-нибудь… — она заколебалась, но потом продолжала: — Когда-нибудь вы будете жить с человеком, который вас об этом попросит… Ну, скажем… ваша жена.

Радек весело махнул рукой:

— Пока что ее у меня нет, ну а когда будет… Должна же она знать, за кого выходит замуж!

— В самом деле, — сказала Итка со смехом, но смех ее был адресован прежде всего ей самой: глупая, как она могла думать, что он откажется от своих заоблачных высот? Потом она посерьезнела: — А здесь это великолепие, о котором вы говорили, очень часто выглядит по-иному. Окровавленные или обгоревшие комбинезоны, страшные раны.

— Да, — кивнул он, — бывает. Но такое может случиться и в других местах. При любой другой деятельности человека.

— Я думаю, что ваша профессия намного опасней других.

— Риска больше, согласен. Но опасность? Нет. Машины у нас замечательные. Как правило, виноват бывает сам человек. Вот как я.

— Итак, или самолет, или ничто. Третьего не дано.

Слезак нахмурился:

— Нет, так ставить вопрос я не хочу. Но расставание было бы для меня очень тяжелым. Невероятно тяжелым. Если оно мне суждено, вы меня не увидите несколько недель.

— А откуда вы знаете, что я захочу вас видеть?

Он взглянул на нее неуверенно. На его лице она прочла боязнь отказа.

— Простите. Только я надеюсь, что захотите. Что вы мне на это ответите?

Она опять заколебалась, размышляя, как бы сказать, чтобы не обидеть его словами.

— Когда пройдете комиссию, пришлите мне телеграмму. Или позвоните. И я приду вас встречать к пражскому скорому.

Он поспешно кивнул:

— Телефон отпадает, можно не дозвониться. А телеграмму вы получите. Пришлю вам телеграмму и, если все обойдется… приглашаю вас в ресторан на самое лучшее вино!

Вот так-то, Итушка. Будешь пить в ресторане самое лучшее вино, если все обойдется и он снова будет летать. А не потому, что обрадуется встрече.

— И подарю вам самые красивые цветы!

Она улыбнулась в душе. Нет, еще не все потеряно!

После разговора он медленно побрел в палату. От толстых сырых стен тянуло холодом. Он несколько раз останавливался, прижимался лбом к стеклам окон на лестничных площадках. Начиналась головная боль.

На другом конце коридора послышалась мелкая дробь шагов. Это шла медсестра Здена. Оторвавшись от стены, он скользнул в свою палату. Едва успев закрыть за собой дверь, услышал, как сестра замедлила шаг, приостановилась, но потом пошла дальше по пустому коридору.

Радек не стал зажигать свет. Белые гладкие стены отражали холодное сияние полной луны; комната была погружена в бледный рассеянный свет. Он подошел к окну, придвинул себе стул и сел. Ночь была прекрасна. О сне он и думать не хотел, хотя и знал, что сон принес бы ему покой и облегчение. Шрам на лбу жгло невыносимо, в темени с каждым ударом пульса ощущалась острая боль. Слезак чувствовал, что не уснет, пока не продумает все заново.

Прошедший день был наполнен событиями. Мысли роились в его голове, молниеносно сменяли одна другую. Он стремился упорядочить их, чтобы каждая обрела свое место и значимость. Через некоторое время он все-таки закрыл глаза, прислонился головой к стене. Перед ним возникло лицо Итки. Прекрасное и чистое, как летний вечер. Он даже задрожал от радости. Итка! Эта девушка все больше интересовала его. Он мысленно видел большие темные глаза, волосы, губы, слышал ее голос. Если бы Слезак умел рисовать, он сумел бы изобразить ее совершенно точно. Ему припомнилось, о чем они говорили. Он снова видел движения ее рук, наклон головы… Слезак усмехнулся, вспомнив, как она уговаривала его не возвращаться к полетам. Какая чепуха!

Неожиданно четкий и ясный образ Итки исчез. Слезак открыл глаза и вздохнул. Вернуться к полетам! Мысли его пошли в ином направлении. Он вспомнил, как к нему пришли его товарищи и замполит эскадрильи капитан Резек, что они сказали и каково положение в действительности. Он припоминал сказанные ими слова, но так и не пришел к успокоительному выводу. Будущее было темно, как осеннее ночное небо. Оставалось лишь надеяться. Больше всего он боялся решения командира. Оно может полностью изменить его судьбу, даже если все будет благополучно с точки зрения медицины.

А что тогда? На это Слезак не находил ответа.

Он встал, прошелся по палате. Потом вернулся к окну и вдруг понял, что кроме медицинского освидетельствования и заключения командира его ждет еще одно, не менее важное испытание, которому он подвергнется независимо от результата предыдущих. За свой необдуманный поступок ему придется отвечать перед парткомом, может быть, даже перед партийной комиссией.

Слезак сел, сжал разболевшуюся голову в ладонях. Он знал, что партийный комитет отнесется к нему серьезно и чутко, но не примет во внимание «благие намерения» не портить товарищу выходной. Он чувствовал: главное, что его там ждет, — это стыд. Ведь давно ли вручили ему партбилет — знак доверия и убежденности в том, что он не подведет? На собрании в тот раз присутствовали и ветераны партии из городской партийной организации. Люди, подвергавшиеся в прошлом преследованиям за свою революционную деятельность и, несмотря ни на что, отдавшие все свои силы партии, принимали в свои ряды молодых, чтобы в их лице иметь продолжателей великого дела. За то, что он совершил, его могут наказать по партийной линии, могут и исключить из партии. Слезак вздохнул. Как он объяснит все это отцу, который тоже отдал политической работе лучшие годы жизни? Отец был тихий, но упорный работяга. Он всегда выполнял то, что требовала от него партия, даже в самые тяжелые времена. Радек знал об этом от матери. Много страху натерпелась она во время войны и после нее, ожидая, когда коренастая, приземистая фигура мужа появится в конце улицы. Она часто не смыкала глаз до рассвета, в то время как оба мальчика — Радек и его брат Гонза — сладко спали. Можно представить, сколько упреков пришлось бы ему теперь выслушать от родителей. Офицер, не оправдавший доверия!

Эта мысль так его обескуражила, что он снова встал и начал ходить по палате. Голова трещала. Он не мог придумать, как обосновать и оправдать свое поведение. Выполнение задания любой ценой? Может быть. Во время войны. Но теперь, хотя речь и шла о чрезвычайной ситуации, он был обязан действовать по-иному. Это было ясно.

Слезак опять остановился у окна, чувствуя себя совсем несчастным. Он попытался вновь воскресить в памяти образ Итки, который отвлек бы его от грустных мыслей, но на этот раз у него ничего не вышло.

Яркий свет полной луны погас. С северо-востока на небо наползала гряда туч. Внезапно раздался гром. Радек подумал, что надвигается поздняя осенняя гроза, но вспышек молнии видно не было. Слезак понял, в чем дело, и прислушался. Гром приближался. Подойдя к окну, Радей посмотрел на небо и увидел бортовые огни истребителя, с ревом пронесшегося так низко над землей, что даже крыша задрожала.

Радек горько усмехнулся. Это был Ян. Он взял немного ниже, чтобы «поприветствовать» друга. Ян и не подозревал, какой болью отозвалось его приветствие в сердце Слезака.

В наступившей тишине за спиной поручика отворилась дверь. Помещение озарилось желтым светом. Слезак медленно обернулся, прикрыв ладонью глаза.

— Вам надо спать, товарищ поручик, — строго сказала медсестра Здена и подошла к койке, чтобы поправить смятую постель. — Вам нельзя так много ходить. Я обязана уложить вас сразу же после вечернего отбоя и проверить, спите вы или нет.

— Мне очень жаль, — безразличным голосом произнес Слезак, — что у вас так много обязанностей.

— И так мало денег за их выполнение, — прозаически добавила Здена и указала на постель. — Так быстренько! Ложитесь и спите! И товарищу своему передайте, чтобы он не ревел тут, у нас над крышей.

— Вы тоже догадались? — спросил он удивленно, покорно идя к койке.

— А как же! Обычно вы летаете выше.

— Скорей бы мне выбраться отсюда! Я себе такого не позволю! — заверил он.

— Ну да, конечно. Если только Итка не будет здесь работать.

— «Полеты над городом на малых высотах запрещены», — процитировал он ей одно из правил.

— Неужели? — буркнула она и укрыла поручика одеялом до самого подбородка. Потом повернулась и пошла к двери. — Спокойной ночи, — пожелала она уже более теплым тоном, и в ту же минуту щелкнул выключатель и в палате воцарилась тьма.

Радек закрыл глаза. «Надо спать, живо спать, пока ты снова не начал размышлять обо всем случившемся».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Йозеф Матоуш уже третий раз проходил мимо дверей почты. Он испытывал душевное напряжение, как бывает, когда человеку предстоит принять неприятное решение. Никто из тех, кто знал его, не сказал бы в ту минуту, что чем-то встревоженный, небрежно одетый мужчина, нервно закуривающий одну сигарету за другой, — это их хороший знакомый, сдержанный и решительный парень, которого нелегко вывести из равновесия.

Капитан еще раз миновал двери почты. Потом огляделся, посмотрел на часы, бросил окурок под ноги. Часы на башне пробили семь. Он знал, что если не пойдет звонить сейчас, то не пойдет уже никогда. Он затоптал окурок и, подойдя к дверям, решительно толкнул их. Зал был пуст. Пахло клеем, дымом и дешевыми духами. Все окошки были заставлены дощечками с надписью: «Закрыто». Только у окошка переговорного пункта сладко зевала юная сотрудница, одетая в толстый свитер. Рядом с телефонным аппаратом лежал ее завтрак. В руке она держала книжку и, когда капитан приблизился, бросила на него из-за загородки недовольный взгляд.

— Соедините, пожалуйста, тридцать семь-пятьдесят семь, — попросил Матоуш.

Девица кивнула, отложила книжку и небрежно подняла трубку.

— Первая кабина, — сказала она, с трудом превозмогая зевоту.

Он затворил за собой дверь душной будки, и в ту же секунду черный обшарпанный аппарат подал голос. Матоуш почувствовал, как на лбу у него выступает пот. Он снял трубку.

Издалека доносился когда-то столь знакомый ему звук сигнала вызова. Матоуш представил себе черный аппарат на светлой тумбочке в прихожей. «Кто подойдет к телефону?» — с волнением думал он, вытирая с лица пот. Ему не хотелось открывать дверь кабины. Телефонистка и так будет подслушивать, а посторонних его разговор не касается.

— Не отвечает, — сказала телефонистка.

— Еще минутку, — попросил он, и тут же в аппарате раздался щелчок. Капитан прижал трубку к уху.

— Вашик Матоуш слушает, — послышался детский голос.

Капитан стиснул трубку потной рукой и глотнул воздух.

— Здравствуй, Вашик, это папа, — проговорил он.

Наступила тишина — мальчик, видимо, не знал, что отвечать. Потом сказал как-то беспомощно:

— Здравствуй.

— Как поживаешь? — Капитан старался завязать разговор, и сделать это ему было труднее, чем выполнить самый сложный маневр в воздухе.

— Хорошо, — шепнул мальчик и тотчас добавил: — Ну, пока.

— Постой-постой! — закричал капитан. — Мне нужно у тебя еще кое-что спросить… Может, ты приедешь как-нибудь ко мне?

— Не знаю, — заколебался мальчик. — Мамочка меня, наверное, не отпустит, и папа тоже.

Матоушу показалось, что он ослышался. Какое-то время он не мог осознать, что сказал сын. Какой папа? Кто? Ведь папа — это он, Матоуш. В нем закипел гнев.

— Мама дома? — резко спросил он.

— Нет, они с папой в кино пошли.

— Ах так, в кино… — повторил он раздраженно. — А что ты делаешь, Вашичек?

— Играю с самолетом.

— А бабушки нет с тобой?

— Нет, бабушка болеет. У нее колени болят, а дедушка на работе.

— А я… я бы тебе настоящий самолет показал, если бы ты ко мне приехал.

— И посадил бы меня в кабину, как тогда? — волнуясь, спросил мальчик.

— Если разрешат, то непременно. Ты скажи маме, что я звонил. Нет, лучше ничего не говори, я позвоню в другой раз.

— Папа сердится, когда ты звонишь и говоришь с мамой. Он сказал, что ты не должен звонить и мне с тобой не надо разговаривать, — сообщил мальчик с невинной откровенностью.

Капитан не сдержался:

— Он мне будет указывать, должен я звонить или нет!

— Они сказали, что положат трубку, когда ты позвонишь.

— Кто «они»? — спросил он, уже зная ответ.

— Мама и папа, — уточнил мальчик.

— Понимаю, — вздохнул отец. — Ты, Вашичек, хорошо себя веди, раз ты один в квартире. И никому не отпирай дверь, только бабушке и дедушке. И спать ложись пораньше. Можешь не гасить свет, мама скоро придет. Ведь ты уже большой мальчик, скоро тебе будет семь. А как дела в школе?

— Хорошо, — радостно зазвучал в трубке детский голос. — Сплошные звездочки!

— Ты молодец, Вашичек, мне это нравится.

Наступила тишина, которой капитан так боялся. В любой миг мальчик мог произнести свое «пока». Отец знал сына: мальчик не любил, когда его отвлекали от игры. Пока Матоуш жил в семье, он уважал это право сына. Они даже ругались с Властой из-за этого.

— Ну пока, папа! — быстро проговорил мальчик и положил трубку.

Йозеф посмотрел на замолчавший аппарат, медленно положил трубку на рычаг, отер со лба капли пота и вышел из кабины. Последнее слово сына обрадовало Матоуша. Мальчик все-таки назвал его папой!

Потом он подошел к окошку. Ему показалось, что девица в окошке взглянула на него с интересом. Наверное, в самом деле подслушивала. Из кабины он не мог ее видеть.

— Пятьдесят геллеров, пожалуйста, — сказала она, и в голосе ее прозвучала тень жалости и понимания. Когда Матоуш пошел к выходу, она даже наклонилась к окошку, чтобы разглядеть его получше.

Он вышел на улицу. Холодный ветер погнал его вдоль старой, покрытой плесенью и мхом стены здания. Было около половины восьмого. Он решил сразу же вернуться в часть и написать Власте резкое письмо. Ему не понравилось то, что он услышал и что происходит. Они расстались недружелюбно, как обычно расстаются люди после развода, но должна ведь Власта понять, что у него такие же права на сына, как и у нее. Что это его сын на вечные времена! Он взглянул на светящийся циферблат часов и вдруг вспомнил, что в нескольких кварталах от этого места его ждет Андреа. Он обещал, что придет… но ведь можно отговориться, сославшись на работу. Сегодня ему не хотелось с ней встречаться. В нем кипел гнев, и Матоуш жаждал излить его на бумаге. Капитан зашагал к остановке автобуса, идущего к военному городку.

Едва он успел ухватиться за поручень битком набитого автобуса, как чей-то голос рядом с ним произнес:

— Йозеф, привет! Откуда ты?

Матоуш повернул голову и в слабом желтоватом свете плафона различил широкое лицо Резека.

— Да так… ходил по разным делам, — ответил он уклончиво. — А ты?

— С собрания, затянулось маленько.

— Понятно.

Встреча с замполитом напомнила Матоушу о Слезаке. Через несколько дней Радек возвращается из госпиталя — его ждет комиссия… Надо готовить материалы. И еще кое-что, очень важное… С этим надо зайти к Руде.

— Так когда ты выскажешь свое предложение? — спросил Резек, угадав, о чем он думает.

— А чего ради? — нарочно небрежно бросил Матоуш.

— Но ты же сам добивался этого, — удивился Резек. — Так когда же?

В эту минуту автобус круто повернул. Некоторые пассажиры, едва удержавшись на ногах, принялись ругать водителя.

— На следующей неделе, — сказал Матоуш, — если этот парень нас не угробит.

Автобус, заскрипев тормозами, остановился. Матоуш кивнул Резеку:

— Всего хорошего, Руда. Я лучше пешком пойду.

Он вышел прямо у дома, в котором жила Андреа. Поглядел на ее освещенные окна и медленно побрел дальше. Когда автобус проехал мимо него, Матоуш остановился, раздумывая… Через минуту он позвонил у знакомой двери. Он вошел в тепло и полумрак передней и сам удивился тому, что может улыбнуться маленькой светловолосой женщине.

Андреа молча ввела его в комнату, открыла металлический ящичек с сигаретами:

— Кури, я сейчас вернусь, — и пошла на кухню сварить кофе.

Усевшись затем напротив него, она сказала:

— Я рада, что ты пришел, Йозеф.

Он улыбнулся и кивнул:

— Представь себе, я сегодня к тебе даже и не собирался.

Она не возмутилась. Эта ее черта ему нравилась больше всего. Она всегда относилась с уважением ко всему, что он делал. Если он не приходил, значит, у него были для этого какие-то основания. Она не спрашивала. Сначала, когда Матоуш еще мало знал ее, он истолковывал это как равнодушие, но потом понял, что это врожденный такт. Андреа ждала, когда он сам все скажет. И знала, что рано или поздно он это сделает.

— Что сегодня по телевидению? — спросил он..

Она встала, включила телевизор и опять села в кресло. Потом очень медленно и неназойливо протянула руку к руке Матоуша. Он пожал ее запястье и опять улыбнулся. На экране шли титры фильма.

— Сейчас мне не до фильма, — сказал он и приглушил звук. Потом залпом допил кофе. Он заметил, что Андреа даже онемела, боясь, что сейчас он поднимется и уйдет. Но он знал, что она и словечка не скажет, чтобы его удержать.

— Я опять говорил с Вашиком, — повернулся он к ней.

— Я это поняла, — кивнула Андреа. Она уже привыкла к таким внезапным переходам. Сейчас Матоуш будет изливать свое раздражение.

— Он должен называть этого негодяя так же, как меня! И разумеется, он опять был дома один. Мадам отправилась в кино. Вашик сказал… что мамочка с «папой» пошли в кино. И мне, мол, не надо звонить, а то он, видите ли, сердится. Это невероятно! — яростно крикнул он. — Она заставляет мальчишку называть его папой!

Андреа молчала. Но когда гнев Матоуша прошел, она сказала успокаивающим тоном:

— Постарайся понять ее.

Он сердито ответил:

— Прошу тебя, даже не пытайся объяснять это.

— Успокойся, — шепнула она мягко. — Если между вами все кончилось, Власта хочет начать с самого начала. Она хочет создать семью. Почему же Вашик должен называть того, кто с ними живет, дядей или Франтой?

— Ты всегда всему найдешь объяснение! — отрезал он. — С женской точки зрения, разумеется. Ты бы тоже так поступила?

Этот вопрос задел ее. Они знали друг друга почти два года, но никогда не говорили о женитьбе. Оба были достаточно разочарованы первым браком. Лишь однажды Андреа попыталась намекнуть, что хотела жить иначе, мечтала иметь детей, однако Матоуш такой разговор мягко, но решительно пресек.

— Ну скажи, — настаивал он, — если бы у тебя были дети и я на тебе женился, ты бы хотела, чтобы они называли меня папой?

— Мне трудно сказать, — она покачала головой, — ведь мы… никогда не думали об этом.

— Да, не думали, — повторил он машинально.

Она чувствовала, что его переполняет скорее боль, нежели гнев. Он не может смириться с тем, что его сын, которого он так любит, кого-то другого называет папой.

— Интересно, сколько еще таких пап будет у Бантика? — горько проронил он.

— Ну, вряд ли она такая, — возразила Андреа. — Ты ведь знаешь, с кем жил все эти годы.

— Знаю? — повторил он насмешливо. — Да много ли один человек может знать о другом? Много ли он знает о себе самом? Все это глупость. Не будь работы, лучше бы вообще не родиться.

— Но, может быть, и ты когда-нибудь начнешь с самого начала, — возразила она.

Андреа сказала это нарочно. Сколько раз приходила она к выводу, что ее положение следовало бы изменить. Но она не могла себе представить никого другого на месте Матоуша, Она любила этого сдержанного, мужественного человека. В его присутствии она забывала о своей несчастливой жизни.

— Я? О чем ты? — спросил он недоуменно. — Ты говоришь несерьезно.

— А может быть, и серьезно. Жизнь часто преподносит нам сюрпризы.

— Мне они уже не нужны.

Она опустила голову. Да, видимо, он действительно не желает никаких изменений. Предпочитает остаться озлобленным, оскорбленным до глубины души, хочет до конца дней своих носить маску уравновешенного, крепкого парня, несчастного в личной жизни и счастливого только в работе. Сама же Андреа все время надеялась на перемену. Она могла изменить ситуацию самым простым способом — родить ребенка. Но она боялась, что Йозеф расценит это как принуждение, как вмешательство в его жизнь. А она так хотела ребенка, что пошла бы и на разрыв с Матоушем. Ведь его ребенок остался бы у нее. А со временем, быть может, вернулся бы и он сам…

— Что ты можешь знать о своем будущем? — прервала она наконец молчание.

Он махнул рукой:

— Оставим это, Андреа. Это ни к чему не приведет. Я думаю, что, если бы мы с тобой вдруг разошлись, я бы уже ни с кем не мог вступить в более или менее прочную связь.

— Но ты же не можешь всегда жить так, — сказала она решительно, имея в виду и себя.

— Почему бы и нет? Другие тоже так живут.

— Я знаю только одно: каждый, кто состоял в браке, опять к нему возвращается.

— Но не сразу, — возражал он. — Сначала надо насладиться свободой.

— А что, она у тебя есть? — спросила Андреа со смехом, понимая, что сейчас может себе это позволить.

Он опешил, но потом тоже рассмеялся:

— Собственно говоря, нет. Опять ты взяла верх! — И он протянул к ней руки.

Андреа встала с кресла и наклонилась к его лицу. Он поцеловал ее, и она блаженно закрыла глаза, хотя его небритый подбородок уколол ее.

— Вы даже и представить не могли, что сегодня вечером кого-нибудь поцелуете? — прошептала она, чтобы напомнить ему о том дне, два года назад, когда они познакомились.

Но Матоуш не слышал. Горячие гибкие руки обвили его шею. Ему хотелось, чтобы они никогда не разжались. Он хотел бы всегда быть с этой женщиной… Нужно ей сказать это. И как можно скорее! Он сделает это сразу же, как закончится дело Слезака. А потом пойдет к Резеку. Это главное. Да, теперь это главное.

Медицинскую комиссию в Институте авиационной медицины Слезак прошел успешно. Это было одно из счастливейших событий в его жизни. Когда он услышал из уст главного врача заключение, ему очень захотелось его поблагодарить, но Радек тут же осознал, что это лишнее, потому что врач может подумать бог весть что.

Он поднялся из удобного кресла в кабинете начальника комиссии как бы заново рожденный и почти пропустил мимо ушей благожелательное предупреждение о необходимости быть осторожней, потому что в другой раз он так легко не отделается.

«Конечно, я буду дьявольски осторожен», — мысленно пообещал он себе и помчался из наводившего на всех летчиков страх института со всех ног, будто за его спиной что-то горело.

Но радость, которую он испытывал, все-таки была омрачена: он понимал, что пока еще стоит на полдороге. Будущее Слезака было в руках специальной комиссии, расследовавшей его дело.

До отхода поезда оставалось много времени, и Слезак зашел в ресторан Центрального дома армии пообедать. Он надеялся, что встретит там кого-нибудь из однополчан и, может быть, узнает какие-нибудь новости. Неожиданно ему пришло в голову позвонить в часть и позвать к телефону Яна Владара. Но он отогнал эту мысль. О таких вещах по телефону не говорят. Если разбирательство окончилось для него плохо, то Ян наверняка положит трубку (инструкция была для него священным писанием) или начнет уходить от ответа, чтобы не сказать прямо о строгом наказании.

Войдя в ресторан, Слезак внимательно осмотрелся, но не увидел ни одного знакомого. Радек сел у окна, напоминавшего витрину магазина, и заказал себе жаркое и пльзеньское пиво. Когда обед принесли, он с удовольствием обтер край запотевшей кружки большим пальцем и залпом выпил ее. Ставя пустую пол-литровую кружку на стол, ощутил легкое головокружение. Это напомнило ему о мучениях, которым его подвергли в институте. Больше всего ему досталось на центрифуге. Он сидел в ней, низко наклонившись вперед, касаясь ладонями щиколоток, потом врач раскрутил это ужасное кресло, укрепленное на бесшумном шарнире, а когда вращение прекратилось, смотрел, как Радек снова обретает равновесие. Потом летчику велели встать и пройти по белой линии. Так повторялось неоднократно, и после этого всякий раз с помощью энцефалографа исследовалась деятельность его головного мозга.

Теперь все это было уже позади. Голова Радека слабо кружилась, но это от того, что он очень давно не пил спиртного. Он закурил сигарету и подумал об Итке. Стоит ли посылать ей телеграмму? Если он это сделает, она придет встречать его к поезду. Хочет он с ней встретиться или нет? Он пытался найти ответ, но не находил. Не то чтобы он не хотел ее увидеть — в институте он не раз вспоминал ее, скучал по ней. Но ответ, ожидающий его в полку, в эту минуту был для него гораздо важнее. Если они встретятся, он сможет поделиться с ней лишь половинной радостью. Что, если потом все рухнет? Он решил так: если ему суждено самое суровое наказание, то в армии он не останется.

Все эти дни, пока шло расследование, он думал о том, что ждет его. Мысль о работе по специальности на гражданке он отбрасывал, хотя и имел свидетельство об окончании торгового училища. Трудно было представить, что придется ежедневно просиживать за столом по восемь часов над какими-нибудь цифрами. Его всегда удивляли точность и аккуратность бухгалтеров, их терпеливость и последовательность. Он сознавал, что подобное дело ему не по плечу, что он провалится при составлении первого же отчета. Подсчитать все эти миллионы, сотни тысяч он никогда бы не сумел.

Наиболее приемлемый выход — устроиться летчиком-инструктором в СВАЗАРМ — Добровольное общество содействия армии. Только кандидатов на эту работу немало, а у него нет никаких рекомендаций. А теперь, после случившейся по его вине аварии, никаких рекомендаций он уже не получит.

Можно было бы устроиться воспитателем в какое-нибудь училище трудовых резервов. Но он и эту возможность не принимал в расчет, поскольку считал себя неспособным воспитывать молодежь. По натуре он был немного отшельником, еще в раннем детстве перестал играть с мальчишками. Детские игры в войну по сравнению с музыкой уже тогда считал ненужными и неинтересными. Он часами просиживал за роялем. Когда он выбирал друзей, они всегда оказывались из мира музыки. Таких друзей было немного, в основном девчонки. Они более восприимчивы и лучше понимают музыку. Так случилось, что еще в школе его стали дразнить девчатником. В действительности же, играя на рояле, он не обращал внимания на сидевших вокруг него девочек, даже красивых. Мальчишки завидовали ему и никогда не верили, что для него все девчонки одинаковы.

И только в армии, где Радек Слезак узнал цену настоящей дружбе, он начал совершенно иначе относиться к коллективу. Он понял, что можно оставаться самим собой и вместе с тем жить в мире и согласии с товарищами. Теперь, после многих лет, проведенных в кругу военных летчиков, ему было трудно представить свою прежнюю отшельническую жизнь. Правда, бывали минуты, когда ему хотелось остаться наедине с самим собой, особенно если происходило что-нибудь касающееся лично его, если наваливались такие переживания, с которыми он хотел справиться сам, сознавая, однако, что его на это не хватит. Не исключено, что стремление к уединению он унаследовал от родителей. Вспомнив о них, он решил, что им надо написать письмо. Давно не писал, и они, конечно, беспокоятся, особенно мама.

Поручик осмотрелся. Официант все еще не появлялся — видно, ожидал заказанного блюда. Слезак встал, прошел в гардероб и попросил у гардеробщицы конверт и почтовой бумаги. У нее всегда были наборы в зеленой и голубой упаковке для военных, желающих тут же, в ресторане, написать письмо.

Вернувшись к столу, он увидел жаркое из вырезки. На куске сочного мяса возвышалась горка темно-красной брусники. Ел он не торопясь, ощущая, как постепенно к нему возвращаются спокойствие и доброе настроение.

Заказав кофе, он все-таки попытался написать. К его сожалению, ничего не получалось. Уже первые слова писались с натугой, не было той сердечности, к которой привыкли его родители. Он понял, что ничего у него не выйдет, пока он не узнает своей дальнейшей судьбы. Испортив несколько листов, он встал.

— Женщинам иногда трудно что-нибудь растолковать сразу, — с ядовитой ухмылкой произнес официант, кивнув в сторону скомканных листов почтовой бумаги, валявшихся в пепельнице.

Слезак в ответ лишь что-то промычал, медленно собрал и сунул в портфель смятую бумагу. Расплатившись, он вышел на Дейвицкую площадь. В его распоряжении оставалось еще три часа.

Было начало ноября. Люди уже надели теплые пальто и куртки. Лица их были неприветливы. Таким же было и небо, с которого моросил надоедливый мелкий холодный дождь.

«Самое время принять горячий душ, а потом в постель, отведав чаю с ромом», — подумал он. И так ему вдруг захотелось этого, что он едва удержался, чтобы не пойти на вокзал и не купить билет до Ческа-Липы, где находится спокойный и уютный отчий дом… Домой он всегда ездил с радостью. За равниной у Нератовице автобус взбирается к виноградникам возле города Мельник, затем за Мельницким замком спускается к месту слияния Лабы и Влтавы… Здесь находится самое красивое место во всей Чехии. Слева, за речными далями, возвышается гора Ржип, которая хорошо видна при ясной погоде. Потом дорога петляет по живописной Кокоржинской долине к Дубе, от которой рукой подать до Липы.

На горизонте появляется Кокоржин, Гоуска, могучий Бездез. Неожиданно перед вами вынырнет треснувшая скала замка Естршеби. Вдали вспыхнут яркие огни Шпичака, Козела, а потом и Ральске. Все эти места поручик хорошо знал с самого детства, а став летчиком, здесь же не раз приземлялся и взлетал.

Он решил, что сразу же, как только узнает решение, каким бы оно ни было, поедет домой.

На вокзал Слезак пришел за час до отхода поезда. Набрав побольше газет в киоске, он устроился в купе. Было холодно; печки только что затопили, но он, увлекшись чтением, перестал обращать внимание на холод.

На второй странице газеты «Руде право» публиковалось сообщение министерства иностранных дел, в котором с двухмесячным опозданием излагалась нота протеста правительства республики по поводу нарушения воздушного пространства ЧССР в конце сентября 1960 года.

Он улыбнулся. В памяти всплыл тот скучный субботний день, когда он, не сказав о недомогании, заступил на боевое дежурство. А потом был старт… Теперь ему казалось, что все это произошло давным-давно.

Поезд тронулся. В купе никого больше не было, так что можно было попытаться подремать. Поручик пристроил в углу купе портфель, сел поудобнее и закрыл глаза. Через какое-то время его разбудил голос проводницы.

— Скажите, пожалуйста, где мы находимся? — спросил ее поручик сонным голосом.

В ответ она молча кивнула на окно, за которым виднелось большое здание вокзала.

— Еще только Колин? — произнес он удивленно.

— Мы же не в самолете. Но она вас дождется, — улыбнулась проводница и тут же ушла.

Поручик усмехнулся: многие люди, как и эта женщина, считают, что у офицера-летчика его возраста нет иных забот, кроме как не опоздать на свидание. Итак, значит прошел всего час. Совсем близок тот момент, когда он узнает, как решилась его судьба.

По путям станции, пробивая пелену дождя, прогромыхал скорый поезд. Слезак встал, чтобы размять затекшие ноги. Скоро конец пути. Он открыл омытое дождем окно и высунулся в холодную сырую тьму. Перрон терялся вдали в полумраке желтоватого света. Редкие пассажиры прятали носы в воротники. И тут внимание поручика привлекла девушка, стоявшая за стеклянной дверью здания вокзала. Рядом с ней был плечистый мужчина среднего роста. Он говорил ей, видимо, что-то важное, подкрепляя свои слова жестикуляцией. Девушка рассеянно кивала и поглядывала на перрон, где стояли мокрые вагоны скорого поезда. Радек зажмурил глаза. Ему почудилось, что это Итка. Но это была не она.

Наконец поезд тронулся. Поручик оделся, взял портфель и небольшой чемоданчик и вышел в тамбур. В темноте промелькнули огни, поезд с грохотом миновал мост и вскоре остановился.

До военного городка Слезак добрался на такси. Бесконечную дорогу на городском автобусе он бы не вынес. Возле ярко освещенных ворот поручик предъявил пропуск. Солдат открыл дверь и небрежно козырнул.

Слева от ворот виднелись приземистые здания общежития. Большие двустворчатые окна смотрели желтыми огнями в дождливую темноту. Он взглянул на правое крыло одного из зданий: Владар был дома! Из коридора, вдоль которого семейные женщины развесили детское белье, доносились звуки радио, детский плач, песни.

Слезак подошел к комнате Владара и постучал.

— Да, — послышался голос Яна. Когда поручик вошел, он даже не обернулся. — Это ты, Йожа? — спросил Владар, решив, что пришел Матоуш.

— Нет, это я, — ответил Слезак, и Владар медленно, словно испугавшись, обернулся.

— А я тут письмо тебе пишу, — произнес он вставая. — Здравствуй, Радек! Наконец-то ты вернулся!

Они поздоровались. Слезак снял фуражку и стряхнул с козырька капли дождя. Пройдут секунды, и он узнает решение… Время текло страшно медленно, и Слезак боялся нарушить тишину.

— И что ты мне пишешь? — спросил он, и голос его прозвучал неуверенно.

— Ну нет, — выдавил Владар, — это военная тайна.

— Яно, как все это… Комиссия уже заседала?

— Да, — проронил Владар. — И вынесла решение.

В комнате было невыносимо душно и влажно, но у Слезака в этот момент пересохло в горле.

— Разрешили мне… хоть летать-то?

— А почему бы нет? — мотнул Владар головой. — Но какой ценой…

Дальше Радек ничего не слушал, в ушах его звучали желанные слова: «А почему бы нет?» Никогда в жизни он еще не слышал слов прекраснее этих. Какой ценой он останется летчиком — ему было все равно.

— Тебя это не интересует? — удивленно спросил Владар.

— Сказать по правде, не особенно. Главное, что я вновь буду летать.

— Тогда послушай. С тебя сняли классность, а за нанесенный ущерб с тебя удержат три месячных оклада. Это что — ерунда, по-твоему?

Слезак сбросил промокшее пальто и уселся на свою койку. Опершись головой о стену, он на мгновение закрыл глаза. Потом вскочил, словно ужаленный.

— Что такое три оклада и классность? — весело крикнул он. — Со временем и классность мне восстановят. А деньги? К чему они? Питанием я обеспечен, выйти в город можно в форме, переночевать есть где, пока не женился. Но ведь это просто уму непостижимо, Яно, как здорово мне повезло, понимаешь?

— Повезло, повезло, — буркнул Владар. — Нашел чему радоваться! Конечно, наказать тебя они должны были, но так строго…

— Чего же здесь строгого, скажи на милость? Ведь решалась моя судьба…

— Деньги найдем, — перебил его Владар. — Подбрасывать буду из своих. Тем более что я тоже виноват, об этом я уже говорил.

— Ты с ума сошел? Не знаешь меня, что ли? Какие деньги! Все равно ведь у меня будут высчитывать по частям из зарплаты, так? А ты не знаешь, как было дело?

— Потерпи, вот зайдем к Матоушу, он тебе расскажет. Но все зависело от командира полка, это ясно.

Тут отворилась дверь и в комнате появился Матоуш. Обхватив Слезака за плечи, он потряс его:

— Ну, парень, повезло тебе!

Они сели к столу, закурили. Матоуш начал рассказывать:

— Знаешь, старик, командир полка предложил самую крайнюю меру. Говори спасибо Резеку. Он спас тебя. Выступил перед комиссией, защищал тебя. Но дело касалось и Хмелика. Командир полка что-то подозревает, думает, что у нашего Гонзы не все в порядке, и опасается, как бы не случились еще неприятности. Вот он и хотел наказать тебя построже в назидание другим.

— Боже ты мой! — произнес Радек чуть слышно, чтобы не прерывать рассказ Матоуша.

— Я получил свою долю от Хмелика, а тебя при случае сам поколочу! — продолжал Матоуш, хлопнув широкой ладонью Радека по спине так, что у того перехватило дыхание. Он закашлялся и уронил сигарету на пол.

— Ну а доктор, — как ни в чем не бывало рассказывал дальше Матоуш, — напустил на себя важный вид.

Владар между тем дал Слезаку прикурить новую сигарету.

— Жаловался на то, — продолжал Матоуш, — что мы его водим за нос во время предполетных осмотров. На это старый Кучера ему возразил: мол, его дело обеспечить осмотр летчиков таким образом, чтобы его не водили за нос, что он все-таки должен отличать больного человека от здорового и проводить осмотр как полагается.

— Досталось же ему! — пожалел доктора Радек.

— Но доля правды в словах Кучеры есть. Доктор всегда во время осмотра торопится, хочет поскорее вырваться к своей Кристинке. Я в жизни не видел другого такого ревнивца. Помнишь, как он на балу никому не разрешал с ней танцевать? Но мне кажется, что все равно он за ней не уследит. Ну да ладно, это его дело. Главное, что мы снова собрались вместе.

— А как Ирка? — вспомнил Слезак о Годеке.

— Да как? Даже в пушбол с ним не можем поиграть. Для него это было бы «сверхурочной работой», жена его сразу пронюхает. Иной раз стоит у дома, ждет его, как будто он школьник.

— Я-то всегда сумел бы у жены отпроситься, — рассмеялся с облегчением Слезак. Главное теперь он узнал, и разговор можно было перевести на более веселую тему.

— Но не у такой, как жена Годека, — возразил Владар и положил на стол пятьдесят крон.

— Что это такое? — удивленно произнес капитан.

— Два литра вина, вот что. Плачу я, так как Радек — осужденный.

Матоуш тоже достал из кармана пятьдесят крон.

— Два плюс два будет четыре. Разве это много для трех парней? Завтра суббота, полетов нет, можно будет посидеть. А что, если пойти в «Гранд»?

— Да нет, я устал, — возразил Слезак.

Матоуш согласно кивнул:

— Значит, я поехал, возьму что-нибудь закусить. Пошли ко мне, там у меня стоит новый телевизор с большим экраном. В комнате порядок. Собирайтесь.

Они перебрались к Матоушу. Он жил один. Инженер полка, с которым они длительное время делили кров, недавно получил квартиру.

Радек сел. Ян устроился напротив. Матоуш поставил перед ними пепельницу и достал сумку.

— Яно, я счастливый человек, поверь мне, — произнес Слезак, как только за капитаном закрылась дверь. — И на тебя нет у меня никакой обиды. Наоборот. Мне нужно было отступить. Глупо получилось. Ты ни в чем себя не упрекай.

Владар засмеялся и покачал головой:

— Если бы ты был девушкой, дружище, я бы поцеловал тебя. Но ты не девушка, и я свой поцелуй приберегу. А ты прибереги эти нежности для своей сестрички.

Не успел он договорить, как Слезак встал и торопливо надел китель.

— Что такое? — с удивлением спросил Владар.

— Надо еще кое-что в городе сделать, — ответил Слезак чуть слышно и выбежал следом за Матоушем, пока не уехала голубая «октавия» капитана.

Он уже не видел, как Владар, нахмурившись, опустил голову.

Капитан Матоуш пошел сначала к замполиту эскадрильи. Ему хотелось поделиться с Резеком своими мыслями. И для этого были причины. Во-первых, они считались друзьями и в последнее время находили все больше понимания друг у друга. Во-вторых, Матоушу не хотелось идти к майору Хмелику сразу после заседания комиссии, разбиравшей аварию Слезака. И наконец, он с уважением относился к мнению Резека.

Идя к замполиту, Матоуш еще раз продумал то, что хотел сказать.

— Честное слово, не могу больше откладывать… — объяснил он Резеку свое внезапное появление. — Год заканчивается, а хотелось бы попытать счастья еще в этом году. Если, конечно, будет разрешено, или если вообще у меня что-нибудь получится.

Выслушав такое вступление, Резек поправил рукой черные волосы и с улыбкой произнес:

— Ну, валяй! — Он открыл небольшой блокнот и взял ручку.

— Главное, чтобы ты договорился с Хмеликом. Боюсь, что после происшествия с Радеком он будет относиться к подобным предложениям отрицательно.

— Я пока не знаю, о чем идет речь, но думаю, ты прав: он ко всяким начинаниям теперь будет относиться еще более осторожно. Ничего удивительного. Я тоже присутствовал на заседании комиссии, и командир полка…

— Но из-за этого, надо думать, жизнь не остановится…

— Ну, а конкретно, в чем дело? — спросил Резек.

Матоуш быстро заговорил:

— Я хотел бы установить на наших «мигах» рекорд высоты. Разумеется, без специальной подготовки. Проверить максимальный потолок. Просто подняться как можно выше. — Он перевел дыхание и посмотрел прямо в глаза Резеку: — Я все продумал. Разговаривал с инженером полка, когда он еще жил со мной. Дело это реальное, просто кому-то надо его начать. А для этого кто-то должен взять на себя…

— Какова степень риска? — перебил его Резек, записывая в блокноте: «Попытка рекорда».

— Риск? Такой же, как и при любой другой деятельности человека. Кто ничего не делает, тот никогда не ошибается. Но если быть внимательным, риск будет минимальным.

— Кто-нибудь уже пытался?

— Не знаю. Во всяком случае, о попытках достичь рекордной высоты для этих самолетов мне неизвестно.

— А почему именно ты?.. — Резек не закончил фразу, поставил в блокноте знак вопроса и затем спросил: — Как ты мыслишь это осуществить?

Матоуш попросил лист чистой бумаги и принялся чертить.

— Видишь ли, в общем это будет выглядеть так. Старт с нашего аэродрома и подъем по трассе, скажем, до высоты десяти тысяч метров. Скорость подъема восемьдесят — сто двадцать метров в секунду. Горизонтальная скорость составляет тысячу километров в час. Ее нужно выдержать. Угол подъема — двадцать пять градусов. Подъем можно продолжать до пятнадцати тысяч метров. Скорость подъема и угол будут изменяться в зависимости от высоты. Это ясно. От точки поворота возвращаюсь назад. И тут начинается самое главное. — Матоуш нарисовал прямую линию и от нее большую дугу. Получилось что-то вроде капли. — Во время спуска на обратном пути я делаю разгон машины на форсаже до М = 1,4 или чуть меньшей величины. Это похоже на то, как если бы ты на машине после ровного спуска круто взял вверх. Так и тут, надо разогнаться как можно сильнее. При сверхзвуковой скорости М = 1,4 нужно найти такой угол в положении стабилизатора, чтобы подняться как можно выше. Этот угол составит что-то в пределах десяти градусов от искусственного горизонта. Точно не знаю, это нужно проверить на практике.

— А дальше? — спросил Резек задумчиво, когда Матоуш замолчал. В его ушах еще звучали восторженные нотки голоса друга.

— Машина будет идти на подъем, — продолжал деловито Матоуш, — но, как только скорость упадет до четырехсот пятидесяти километров в час, я снова переведу ее в режим спуска. Сделав разгон, я опять отклоняю стабилизатор, и снова меня выносит — выше или ниже. Об этом точно узнаешь только там, наверху.

— Как с топливом? — спросил Резек: как-никак он ведь тоже был летчиком.

— При остатке шестьсот литров прекращаю все попытки, чтобы спокойно долететь домой.

Пока Матоуш чертил свои схемы, Резек обдумывал, что сам он может предпринять в этом деле. Он понимал, что возникнет целый ряд вопросов и они наверняка позднее внесут какие-либо изменения в планы Матоуша. Но уже сейчас Резеку было ясно, что он пойдет к командиру эскадрильи с этим предложением и прозондирует почву. Только бы удалось уговорить… Конечно, это будет нелегко, вряд ли Хмелик добровольно согласится на такой эксперимент.

— Ты не слушаешь меня, — сказал Матоуш с обидой и оттолкнул бумагу со схемой.

— Слушаю, слушаю, — успокоил его Резек. — Просто я подумал, как подойти с этим делом к Хмелику.

— Может быть, под тем предлогом, что мы хотим восстановить авторитет звена?

Резек засмеялся:

— Мне то же самое пришло в голову. Наверное, так и сделаем. Понятно, что прежде всего нужно получить его согласие. Я попробую обсудить это в партийном комитете. Но у меня есть еще несколько вопросов. Во-первых, каково практическое значение эксперимента?

— Так, — вздохнул Матоуш. Он понял, что наступил самый тяжелый для него момент, когда требуется защищать свою идею именно с этой точки зрения. — Практическое значение его велико. Во-первых, как я уже сказал, нам нужно восстановить репутацию, особенно репутацию моего звена. Но это не самое главное. Если попытка окажется успешной — а я надеюсь, что так и будет, — это пойдет на пользу всему полку и — как бы лучше выразиться? — нашему общему делу.

— Цель, какова цель?! — настойчиво повторил Резек. В его голосе прозвучали недовольные нотки, неожиданные даже для него самого, и он поспешил предложить Матоушу сигарету, чтобы как-то ослабить напряжение. «Надо, чтобы Матоуш понял, что такие же вопросы поставит перед ним Хмелик, а перед Хмеликом — командир полка и так далее…» — озабоченно думал Резек.

— Цель? — выдохнул Матоуш колечко дыма. — Я напомню, что человек всегда стремится достичь чего-то большего, в этом нет ничего дурного. А цель состоит прежде всего в том, что мы всегда будем иметь преимущество в высоте, в случае появления непрошеного гостя.

— Оно уже есть у нас, — возразил Резек и незаметно взглянул на часы: он обещал жене пойти с ней в кино, а было уже почти пять часов, и на улице стемнело. «С кино ничего не получится», — подумал он. — Насколько мне известно, вы можете летать выше их по крайней мере на тысячу метров, так?

— Так-то оно так, — кивнул Матоуш, — но долго ли мы будем летать выше их? Ведь никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесет нарушитель воздушной границы. Что тогда? Разве ты забыл, как они делали все, что хотели, а мы на них только беспомощно смотрели? Вспомни-ка. Американца мы заставили приземлиться, это верно, хотя они теперь и посылают самолеты типа Ф-100А «Супер-Сейбр». Но воздушные шары могут летать и выше. С самого первого дня в этом году у нас нет спокойной минуты. Словно кому-то за границей помешало, что мы в июле проголосовали за социалистическую конституцию. А что творилось весной, во время подготовки к выборам! Сколько было листовок! Сколько случаев нарушения границ! Пришлось дежурить непрерывно, я ни одной телепередачи со спартакиады не видел. Поэтому мне кажется, ребята из парткома должны нас поддержать, даже если Хмелику наше предложение не понравится. — Выговорившись, Матоуш перевел дух.

Резек погасил сигарету и приоткрыл окно. Поток влажного воздуха начал разгонять сигаретный дым.

— Я понимаю тебя, Йозеф. Однако ты ведь должен знать, что МиГ-19 не последнее слово нашей авиационной техники.

— Конечно. Но мы еще не получили новых самолетов. И многое может произойти, прежде чем получим.

— Не думаю, — возразил Резек. — Первые реактивные машины советские товарищи дали нам своевременно. И мы вовремя получим более совершенную технику, если в этом будет необходимость.

— Согласен. Но ведь и у противника может появиться какой-нибудь улучшенный вариант самолета, имеющий одинаковые тактико-технические данные с нашими машинами. Что тогда? Окажемся на одном уровне. А этого для обороны мало, сам знаешь.

— Я не стратег, — пробурчал Резек, закрывая окно, — но ты прав. Всегда неплохо иметь какой-то резерв.

Матоуш заметил, что замполит нервничает, и сконфузился, подумав, что в этом виноват он. Зачем напрасно человека задерживать в кабинете? Ведь можно было зайти к нему домой, жена оставила бы их наедине, и они спокойно во всем разобрались бы, хотя, конечно, такие вещи лучше всего решать на аэродроме.

— Давай поставим точку. Самое главное я тебе сказал. А что касается превосходства и тактики, то пусть об этом думают начальники наверху. Мы же попросту хотим летать выше, как можно выше.

— Жаль, что уже прошли авиационные соревнования. Мы осуществили бы эту хорошую идею в их рамках.

— Я думаю, что в данном случае можно обойтись и без соревнований, — разочарованно ответил Матоуш. — Только не связывайся со штабами. Тогда заранее можно считать дело загубленным.

— Но ты, дружище, надеюсь, понимаешь, что действовать надо по команде.

— И тем не менее я хочу предпринять попытку еще в этом году! — выпалил Матоуш и тряхнул головой, готовый, если надо, снова изложить суть дела с самого начала.

— В этом году? — повторил Резек удивленно и замолк. Ему не хотелось отговаривать Матоуша. Один из принципов его работы с людьми состоял в том, чтобы никогда не отбивать у них желания трудиться энергично. Но Резек знал, как тяжело будет осуществить замысел Матоуша. Особенно в такой короткий срок. Скоро конец года, появится масса других забот. Завершается выполнение годового плана. — Ну и темпы у тебя!

— Зачем же откладывать эксперимент? — спросил Матоуш более спокойным тоном.

— С этим я согласен. Но позволит ли погода?

— Мне нужен всего один ясный день, а он, видимо, будет. Но подготовку надо начинать немедленно.

— Ты говорил об этом ребятам из звена?

— Да, они знают. Теперь это известно, вероятно, уже всей эскадрилье. Ирка Годек разболтал. Ты знаешь его. Наверное, рассказал по секрету и своей жене, так что через неделю можно будет услышать об этом в городе, где-нибудь в молочной. К счастью, в этом нет никакой военной тайны. Но Ирка меня просто бесит: все дома выбалтывает.

— Наверное, не все, — не согласился с ним замполит. — А то давно бы сидел в каталажке.

— Но о моей затее он наверняка рассказал. Любит строить из себя перед ней героя.

— Ну а что говорят ребята из звена? — спросил Резек, снова доставая из кармана сигареты. Мнение сослуживцев по звену могло бы помочь ему при разговоре с Хмеликом.

Матоуш пожал плечами:

— Большинство одобряет.

— Послушай, — Резек снова закурил, — я за то, чтобы ты попробовал. Поговорю об этом с Гонзой, хотя думаю, что и тебе самому надо сходить к нему. Правда, он сердит на тебя из-за Слезака, так что сначала попытаюсь я. Принять решение должен командир, он и будет нести ответственность за эксперимент… Я рад, что ты пришел ко мне, чувствовал, что в твоей голове что-то зреет… — Резек начал одеваться. — Еще небольшая просьба. Напомни своим ребятам, чтобы, уходя с аэродрома, сообщали, где их может найти посыльный в случае тревоги. В прошлый раз были недоразумения, этого не должно повториться. Проверь, пожалуйста.

Замполит сказал об этом как бы между прочим, но заметил, что Матоуш заволновался. Лицо Йозефа помрачнело, он встал, прошел к дверям, вернулся и посмотрел Резеку в глаза:

— Это и меня касается, я понимаю. Но в последние полгода я редко покидал военный городок, — сказал он.

— Я тебя ни в чем не упрекаю, но сам понимаешь, какая у нас служба. Кто-то всегда должен знать, где мы находимся, — твердо ответил Резек.

Матоуш снова не смог промолчать:

— Хорошо, хорошо. Для сведения на будущее — меня искать по адресу: Галькова улица, одиннадцать, второй этаж, пани Андреа Кремницкая.

Резек в растерянности перекладывал ключи из одной руки в другую.

— Главное, чтобы об этом знали посыльные или дежурный по части. — Он задумался и произнес вслух: — Кремницкая… Эта фамилия, кажется, мне знакома. Не жена ли известного автогонщика?

— Да, она, — неохотно подтвердил Матоуш. — Они развелись. А год спустя он разбился.

— Конечно, — обронил Резек в дверях, — таким спортсменам нужен надежный, спокойный тыл. А когда его нет, все может случиться. Я был бы рад, если бы ты, если бы… — Резек на минуту замешкался. Ему не хотелось говорить: «Если бы ты был счастлив», но ничего иного своему другу он не хотел желать.

— Если бы я как-то это уладил? — пришел Матоуш ему на помощь, по-своему поняв замешательство Резека. — Так вот, со временем там, возможно, будет мое постоянное местожительство, но ненадолго, я не хочу жить на чужой квартире. Так что и со мной у тебя будут заботы. Еще один проситель. Начальник гарнизона с ума сойдет.

— Ты это серьезно? Матоуш пожал плечами:

— А что, по-твоему, остаток жизни я должен провести в общежитии, сходя с ума по первой жене?

— Нет, — сказал Резек, — такого я тебе никогда не желал. Теперь понятно, почему ты к нам никогда не заходишь. Всего несколько часов свободного времени… Понимаю, Йозеф. Главное, чтобы у вас все было хорошо.

Капитан Резек с силой повернул ключ в двери, проверил, закрыта ли она, и оба офицера направились по длинному коридору на улицу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Итке казалось, что конца не будет этому дневному дежурству. К тому же Здена, работавшая с ней в одной смене, поняла причину ее нетерпения и не скупилась на иронические реплики.

— Скоро дождешься, — ехидно успокаивала она Итку. — Не пройдет и минуты. Все летят на свидание, словно на пожар…

Острота Здениных колкостей значительно притупилась с той поры, как она поняла, что Слезак полюбил Итку по-настоящему. Но раздражительность иногда брала верх. Она завидовала Итке, завидовала всем остальным. Ведь даже Милада, которой из-за ее грубости все предсказывали судьбу старой девы, и та поймала в свои сети Йоунека. Парень оказался единственным сыном, для которого родители построили дачку, а в гараж, чтобы он не пустовал, поставили легковую машину. Так что Милада «построила свое счастье». И только Здена по-прежнему оставалась без поклонника. Когда она видела, что кто-то из подруг собирается на свидание, то становилась несносной.

И в тот хмурый ноябрьский день ее раздражало, что Итка без конца поглядывала на электрические часы на стене коридора.

— Да беги уж, пока я тебя не вытолкала, — торопила она Итку. Но та не отреагировала на эти слова: она готовилась к сдаче дежурства.

— А не скажешь ли, где состоится ваше свидание? — не унималась Здена. — На улице в такую погоду противно… Сейчас самое время посидеть в каком-нибудь кафе. Я бы не отказалась!

Итка ни за что не рассказала бы ни ей, ни кому-либо еще, какой у них с Радеком есть чудесный тайный уголок.

Неожиданно зазвонил телефон. Подошла Здена.

— Тебя просит пан доктор Данек, — передала она трубку.

— У телефона сестра Гурская.

— Итка, у меня к вам просьба, зайдите ко мне на минутку, — услышала она тихий голос.

— Но я… — растерянно проговорила она.

— Честное слово, я не задержу вас.

— Ну хорошо. — Она медленно опустила трубку.

— Что тебе нужно? — удивленно взглянула на нее Здена. — Ты, девка, прямо нарасхват, мужики из-за тебя чуть ли не дерутся.

— У Данека для этого нет ни повода, ни возможности, — отрезала Итка.

Но когда она подошла к кабинету доктора, ей страшно захотелось вернуться назад. Поборов себя, она все-таки вошла. Доктор Данек сидел за письменным столом и листал какие-то бумаги. Взглянув на нее, он улыбнулся и пригласил сесть в кресло.

— Подождите минуточку, пожалуйста.

Итка села, пытаясь угадать, зачем ее позвали. Несколько недель назад Данек развелся с женой и теперь безвылазно сидел в госпитале. Узнав о ее чувствах к Радеку, он стал относиться к ней по-другому. Тем не менее ей казалось, что доктор не теряет надежды, а поэтому она чувствовала некоторую скованность. Она украдкой взглянула на часы. Данек заметил это и встал.

— Я принес то, что вы просили, — сказал он, подавая стопку бумаг.

Итка недоуменно посмотрела на него.

— Помните, вы просили меня помочь подобрать литературу по вашей учебной программе?

— Ах, да, извините, я… совершенно забыла об этом, — выдавила Итка.

Данек утвердительно кивнул.

— Я не удивляюсь, — грустно начал он и, спохватившись, продолжил: — Ведь у вас столько работы, всяких забот…

— Да… Я благодарна вам за помощь. Мне это очень пригодится.

— Вы ведь даже не посмотрели.

— Я… я постараюсь уже сегодня все это проштудировать, — ответила Итка в растерянности: она не умела притворяться. Если мужчина был надоедлив, груб или самоуверен, она быстро разделывалась с ним. Причем делала это решительно, сразу давая понять, что шансов у него нет. А перед деликатностью и тактом Данека она становилась безоружной, чувствуя его явное превосходство. Все это и раздражало, и в то же время импонировало ей.

— Если у вас, Итка, возникнут какие-нибудь вопросы, я всегда помогу вам. Но тут нет ничего трудного, так что…

— Да-да, конечно, я приду, если мне будет что-то непонятно…

Наверное, на большее он и не рассчитывал, но она чувствовала, что он был бы рад, если бы она осталась с ним. Ей не хотелось давать ему никакого повода для надежд. Поэтому она сложила на коленях листы и встала.

— А как вообще-то у вас дела? — попытался он задержать ее. — Я почти не вижу вас.

— Нет времени, — уклонилась она от ответа, но на самом деле так оно и было, потому что все свое свободное время она отдавала Радеку. И дома она не засиживалась. Учебу совсем забросила, хотя семестр начался уже три месяца назад.

— Да-да, — согласился он, — но, если вам еще нужна будет помощь подобного рода или надо будет в чем-нибудь разобраться, я помогу в любую минуту.

— Благодарю вас, — ответила Итка, стремясь побыстрее покинуть кабинет. Все это становилось для нее обременительным. Уж лучше бы он прямо предложил встретиться, а робкое ухаживание только тяготило.

Он проводил Итку до дверей и неожиданно положил руку на ее плечо.

— До свидания, Итка, — произнес он чуть слышно и открыл дверь.

Она кивнула и быстро вышла.

Идя по коридору, она никак не могла успокоиться. Данек ее любит, в этом она только что снова убедилась. Она была в растерянности.

— Чего ему надо? — встретила Здена ее вопросом, и это вернуло Итку к действительности.

— Вот дал кое-какие учебные материалы, — показала она кипу бумаг.

— Учебные… — протянула Здена. — Все они одинаковы. Только не будь дурой, бери его. Знаешь, какая Данека ждет карьера? Со временем он станет большой фигурой. Сейчас получит за дом не меньше двухсот пятидесяти тысяч. Господи, какой удачный случай! А что есть у твоего летчика? Воздух, и больше ничего. Воздухом не проживешь. Если бы у меня была такая возможность!..

— Перестань, прошу тебя, — перебила Итка. — Меня не интересуют ни двести пятьдесят, ни пятьсот тысяч, ни большие фигуры. — И она побежала одеваться. Пора было уходить, иначе она опоздает: Радек был страшно пунктуальным человеком.

Встретились они, как обычно, возле моста. Внизу шумела вздувшаяся от дождей речка. При желтоватом свете уличных фонарей холодная черная вода наводила тоску. Не верилось, что летом берега этой речки покрыты ковром благоухающих цветов.

— С тобой что-то произошло, — сказал Радек, внимательно посмотрев на нее.

— Нет, ничего, честное слово.

— А все-таки?

Она проклинала себя за то, что еще не избавилась от недавних переживаний. А Радек уже научился чутко улавливать изменения в ее настроении. Ей хотелось с радостью сообщить ему, что у нее в сумочке лежат ключи от отцовской дачи, но язык словно онемел.

— Куда пойдем? — спросил Радек.

— К нам. На кофе. Мамочка будет рада с тобой познакомиться, — сказала она довольно резко.

— Лучшего я и не желаю, — ответил он спокойно и этим полностью обезоружил ее.

— Ты в самом деле пошел бы?

— Все равно когда-то надо идти, так уж лучше побыстрее покончить с официальным представлением. К тому же твоя мама может оказаться милой женщиной.

Итка заколебалась. Может, действительно, вместо дачи отвезти его домой? Но тут она представила тепло и силу его нетерпеливых рук, долгие минуты наслаждения и нежности и, сделав окончательный выбор, достала из сумочки ключи.

— Но у меня нет машины, — произнес он с огорчением.

— Тогда поедем поездом, тут несколько остановок. До какого времени ты свободен?

— До утра.

— Это целая вечность, милый, — засмеялась она и поцеловала его.

К даче подъехали в проливной дождь. Радек попытался развести огонь в печке, но ничего не получилось, пламя гасло от сильных порывов ветра, дым задувало в комнату.

— Постой, — с досадой сказала Итка, — где-то был электрокамин. — Она разыскала его на старом шкафу и пристроила на стол возле кровати. Ярко-красный свет камина и волны тепла привели ее в волнение. Она протянула к Радеку обнаженные руки.

— Здесь чертовски холодно.

— Это ты виноват, что мне еще холодно, — прошептала она, прижимаясь к нему всем телом.

Потом они лежали рядом при свете электрической спирали. Кончиками пальцев Радек гладил ее теплое нежное тело.

— Теперь-то ты мне скажешь наконец, что у тебя стряслось? — спросил он.

— Ничего серьезного, просто неприятность.

— И причина ее — доктор Данек?

— Да, — произнесла она после некоторой паузы. — Он принес мне пособия по психологии, я его давно просила, даже почти забыла об этом. Ну и Здена наговорила кое-чего.

— Не знаю, что наговорила тебе Здена, но то, что доктор Данек мой соперник, это факт.

— Да нет же, — неуверенно возразила она. — Он не был им и никогда не будет. Я уважаю его за знания и опыт, но в остальном он для меня такой же человек, как и все другие.

— Не был и не будет? — Радек чуть отодвинулся от Итки, его рука перестала гладить ее плечо. — Скажешь, он от тебя совсем отказался?

— Это все-таки и от меня зависит, верно? Или ты думаешь, что только вы, мужчины, решаете судьбу женщин? — запальчиво проговорила она, чувствуя, как ею овладевает раздражение. На мгновение перед ее глазами встал образ Данека.

Радек с улыбкой ответил:

— Решаем, когда хотим от них избавиться.

— И ты когда-нибудь захочешь от меня избавиться?! — вспыхнула Итка и повернулась к нему спиной.

Радек сболтнул глупость, и это расстроило Итку. Осознав сваю оплошность, он прошептал ей на ухо серьезным тоном:

— Нет… Никогда…

Капли дождя стучали по стеклу и по крыше. Радек прислушался к их шуму и, пытаясь сменить тему разговора, проговорил:

— Ну и паршивая погода, без конца льет! Вряд ли что выйдет у нашего Йозефа.

— А что у него должно выйти? — удивленная неожиданным поворотом его мыслей, спросила Итка.

— Он хочет попытаться установить рекорд высоты.

— Рекорд высоты? Он получил такой приказ?

— Нет, сам захотел.

— Сумасшедший!

— Не пойму, почему вдруг сумасшедший? — с обидой возразил Радек.

— Мне бы его заботы!

— Он бы мог то же самое тебе сказать. У него как раз забот хватает: развелся с женой, страшно скучает по сыну.

— Это тот смуглый коренастый парень? Как его, Матоуш?

— Тот самый. Один из лучших летчиков полка.

— Наверное, лучший после тебя? — с иронией вставила Итка.

— Намного лучше. Я у него учился, — ответил Радек задумчиво.

— А ты не будешь делать такие глупости?

— Глупости? — повторил он с удивлением. — Если у него получится, то и мы попытаемся повторить. А за нами другие.

Ответ Радека огорошил ее. Нежности как не бывало. Радека опять поглотили мысли о работе. Из его слов ей становилось ясно лишь одно: в его жизни она находится на втором плане.

— Тогда я выйду замуж за Данека! — брякнула вдруг Итка.

Он самоуверенно засмеялся.

— Ты думаешь, я не способна на это? — продолжала она с вызовом.

— Не знаю…

— Если ты будешь все время держать меня в страхе, то… то я не выдержу. Мне хватит и того, что ты должен каждый день идти к этим машинам. А ты хочешь еще рекорды ставить?

Он попытался что-то ей сказать, но она прикрыла ему рот ладонью и спросила:

— Скажи, разве плохо, когда есть уверенность, что любимый человек каждый день будет возвращаться к тебе?

— А однажды по дороге к тебе встретит красивую блондинку, каких у него еще никогда не было, — снова пошутил Радек.

— Обещай мне, Радек, что ты не станешь устанавливать эти рекорды!

— Итка, милая, неужели ты считаешь меня недотепой, с которым обязательно должно что-то случиться?

Она поцеловала его:

— А кто же ты еще? Даже печку растопить не умеешь.

— С тобой мне всегда тепло, — прошептал он, обнимая ее. Она закрыла глаза. Зачем противиться? Время беспощадно приближалось к утру, которое вновь их разлучит. Она прижалась к его щеке губами, но в этом порыве проявилась скорее тоска, нежели страсть.

Она хотела, чтобы он принадлежал только ей одной.

Сейчас и всегда.

Первая попытка Резека протолкнуть идею Матоуша оказалась безуспешной. Хмелик нетерпеливо выслушал замполита и лишь отрицательно покачал головой. Не проронив ни слова, он склонил голову над столом, где лежала плановая таблица полетов. Замполит понял, что сейчас продолжать разговор не имеет смысла. Поэтому он решил подождать и попытаться убедить командира попозднее. И другим способом. Однако через несколько дней он обнаружил на своем столе наспех написанную записку:

«Заходи ко мне в кабинет с Йозефом в половине четвертого. Хмелик».

Явились они точно в назначенное время. Матоуш возле кабинета командира угрюмо спросил:

— Ты действительно, Руда, не знаешь, о чем пойдет речь?

Замполит пожал плечами, постучал в дверь, и они вошли. Лицо Хмелика было бледным, глаза припухли, будто он не выспался. Он пригласил офицеров сесть в кресла у стены, поставил на круглый столик пепельницу, но сам курить не стал.

Вытерев потное лицо, он заговорил:

— Я позвал вас, чтобы обсудить с вами несколько серьезных проблем. Ты, Йозеф, не обижайся на меня за то, что я отклонил твою идею. Мне кажется, ты мог бы сам зайти ко мне с этим. Ведь когда-то мы были друзьями.

Матоуш нахмурился:

— Были. Однако же ты все равно отверг мое предложение. Так что какая разница, кто пришел: я или Резек?

— Я не отверг. Я просто ничего не сказал Руде. Но я надеялся, что ты придешь. Как видно, Магомет должен идти к горе. Так ведь?

Матоуш сидел с мрачным видом.

— Ты в самом деле хочешь что-то предпринять? — с надеждой в голосе спросил Резек у Хмелика. Он даже подался вперед в глубоком старом кресле.

— После того как Йозеф подробно объяснит мне свой замысел, я попрошу у Кучеры разрешения осуществить его. Как говорится, это мое последнее желание. Думаю, что он согласится.

— Почему последнее желание? — не поняв, переспросил Резек, а Матоуш удивленно поднял голову.

— Это другой вопрос, мы о нем еще поговорим, не все сразу. Если хочешь, Йозеф, попытаться установить рекорд высоты, изложи мне свой план.

Матоуш встал с кресла, взглянул в усталое лицо майора и подумал: «Попробуй пойми этого человека». Он подошел к столу, взял бумагу, карандаш и начал чертить схему, как ранее делал это у Резека. Матоуш говорил и чертил быстро, время от времени бросая испытующий взгляд на Хмелика, словно хотел прочесть на его лице согласие или… Нет, о другом он не хотел думать. Он знал, что, несмотря на любую помощь партийной организации, решение должно быть принято здесь, в кабинете командира эскадрильи, на которого и ляжет вся ответственность за эксперимент.

В этот решающий момент Матоуш старался не думать о ненужных деталях. Он говорил быстро и четко, освещая только техническую сторону дела, умышленно не затрагивая значения эксперимента.

— Следовательно, разгон — и все в порядке? — спросил Хмелик, внимательно следивший за рассуждениями капитана.

— Да, только, как ты, конечно, понимаешь, сделать это будет нелегко. Я должен найти оптимальную кривую для подъема и такое положение стабилизатора, которое обеспечит этот самый потолок.

— Какой высоты ты хочешь достичь? — Хмелик разглядывал чертеж. Командир эскадрильи был летчиком до мозга костей, и план Матоуша полностью захватил его.

— Как получится. Полагаю, восемнадцати тысяч.

Майор покачал головой. Резек нахмурился, но промолчал. Матоуш убежденно проговорил:

— Но я верю, что машина способна на это.

— Машина-то да. А вот сумеешь ли ты правильно рассчитать расход горючего? При шестистах литрах необходимо заканчивать подъем. А как будешь выбирать угол подъема? Здесь надо быть виртуозом. Достаточно ошибиться в установке стабилизатора, как все может кончиться неудачей.

— Это я знаю, — сказал Матоуш. — Но где-то между первым и вторым положением стабилизатора есть промежуточная величина, которую я и хочу проверить. Можно идти на маневренной скорости четыреста километров в час при форсаже, но, естественно, ограниченное время, иначе потеряешь высоту. Вначале меня куда-то вынесет. В следующий раз возьму меньший угол подъема. Правильный угол может быть где-то между этими позициями. Слушай, Гонза, мы подсчитывали с инженером полка, когда он еще жил в общежитии. Машина может достичь высоты и более восемнадцати тысяч, но мне и этого хватило бы. Это и был бы рекорд высоты.

— Да, это был бы рекорд, — кивнул Хмелик и невольно вытащил сигарету из пачки, лежавшей перед Матоушем. — Но только трудное это дело. Если у тебя будет небольшой угол подъема, то на обычной скорости ты улетишь далеко, но не высоко, и у тебя тогда не хватит топлива для возвращения на аэродром. И наоборот. Если угол будет большой, ты потеряешь скорость, и придется прекращать полет, так как лететь со скоростью менее четырехсот на форсаже рискованно. То же самое и при остатке горючего менее семисот литров. — Хмелик взглянул на Резека, потом откинулся на спинку стула и погасил сигарету. — Не хочется курить, — проворчал он и распахнул окно. Обернувшись к офицерам, майор произнес: — Хорошо, я согласен. Попытайся. Я уже почувствовал, что ребята из эскадрильи готовы меня живым съесть. Сделал ты себе рекламу!

— Да нет, я не хотел… — попытался защититься Матоуш. — Сказал об этом в своем звене. Но я ничего не имел против, когда стали говорить и другие.

— Знаю, — кивнул Хмелик. — На собраниях тоже только об этом и говорят. А в звене прямо как в улье. Но не в этом суть дела. Я думал над твоим предложением вот еще почему. Одна из главных задач нашей авиации — максимальное сокращение времени, расходуемого с момента старта до набора наиболее выгодной маневренной высоты. Всем нам известно, что это не просто. Если бы твоя попытка удалась и если бы затем разработали методику набора высоты, то это было бы тем, что в промышленности называется рационализацией или изобретательством. А для незваных гостей в воздушном пространстве нашей республики это было бы прекрасным сюрпризом. Подумать только, мы всегда оказывались бы выше их! Вот доводы, которые заставили меня согласиться. Беру на себя заботу доложить об этом командиру полка. — Он вытер с лица выступившие крупные капли пота, закрыл окно. — Присядьте на минутку, — сказал он офицерам, которые уже поднялись. — Хотел сказать вам еще об одном важном деле. Пока никому не говорил. Вам — первым.

Он подождал, пока оба уселись. На их лицах появилась напряженность.

— В последнее время накопилось много такого, что заставляет, меня решить, как поступать дальше, — произнес Хмелик тихо и посмотрел в глаза Резеку. Резек вздохнул и хотел что-то сказать, но майор опередил его: — Подожди, Руда. Мне тяжело об этом говорить, но ничего другого не остается. В январе… к вам придет новый командир.

Стало тихо. Резек чувствовал себя застигнутым врасплох, ведь о подобных вещах ему должно быть известно в первую очередь. Первым командир должен был известить его. «В чем-то я вел себя неправильно, — подумал Резек, — раз Хмелик скрыл это от меня. Может быть, во время первого разговора на эту тему?»

Удивленным выглядел и Матоуш. Ничего подобного он не ожидал, и ему было немного неловко, что командир сказал об этом в его присутствии. «Но для этого у Хмелика, наверное, были свои причины», — подумал он и сразу стал более внимательным.

Майор продолжал:

— Что заставляет меня пойти на этот шаг, вы, наверное, догадываетесь. А каково бывает человеку при этом… ну, это не главное. Я давно уже чувствую себя неважно. В последнее время мне становится все хуже. Надо идти к врачу, а его приговор мне заранее известен. Меня беспокоят шейные позвонки. Из-за боли, которая отдается в голове, иногда не вижу даже приборы. Рано или поздно я разобьюсь. Кучера тоже об этом догадывается. Он дал мне это понять, когда разбирался со случаем Слезака. Так что ничего не поделаешь — пора на свалку. — Он склонил голову, но через несколько секунд продолжил: — Побаливает у меня и желудок. Сон плохой. Одним словом, дела неважные.

Оба офицера чувствовали, что нельзя упускать нить разговора, молчание только усугубит плохое настроение их командира и товарища.

— Но ты поправишься и снова вернешься, — начал было успокаивать его Матоуш. Майор лишь горько усмехнулся:

— В мои-то годы? Как тебе, Йозеф, только могло прийти это в голову!

— А почему ты сразу принял такое решение? — спросил Резек.

— Чем дальше, тем хуже, Руда. Ты ведь сам недавно предупреждал меня. Я знаю, ты желал мне добра. Но тогда у меня была еще надежда. Потом еще был один случай. Когда я вывозил Слезака на спарке после его возвращения, мне вдруг стало так плохо, что я вынужден был передать управление ему. Если бы я находился в самолете один, дело кончилось бы плохо. Я попросил его никому не рассказывать. Видно, он сдержал свое обещание. Вот такие дела… Я уже… не в силах. Рад бы, да не могу.

Хмелик замолчал, им овладело чувство безмерной печали, которое раньше он умудрялся отгонять. Вместе с тем он испытывал потребность говорить и говорить, чтобы переложить хоть часть давившего на него груза на плечи товарищей.

— Когда я оглядываюсь на прошлое, мне кажется, что случай этот произошел вчера… — продолжал он после паузы.

— Какой случай? — вырвалось одновременно у обоих офицеров.

Хмелик вытер с лица пот и стал рассказывать:

— Однажды, с тех пор прошло уже восемь лет, меня выводили на цель. Пилот истребителя, который служил мне целью, решил побаловаться. Был он парнем-сорванцом вроде меня. Сначала мы носились как очумелые. Потом он спровоцировал воздушный поединок. Вероятно, хотел показать мне, на что способен. Ну и я решил сделать то же самое. Может быть, он с ума спятил, не знаю. Но, потерпев неудачу, он вышел на встречный курс и понесся прямо на меня. Я не хотел уступать. Он тоже. В случае столкновения от нас не осталось бы мокрого места. В конце концов я отвернул, а он — то ли намеренно, то ли нет — вошел в пике и врезался в землю. От него ничего не осталось. Возможно, это было самоубийство, а может, не смог вывести самолет из пике. Не знаю. Ну а я, сделав резкий разворот, вдруг услышал хруст и почувствовал боль в шее. В глазах потемнело, но вскоре все прошло. Затем заболела голова. Потом довольно долго все было нормально, только в последнее время голова стала побаливать. Чем дальше, тем больше, а сейчас боль бывает просто невыносимой. Я, конечно, терпел, доктору ничего не говорил. И вот теперь все решено. Пока молоды, мы думаем, что нервы у нас из веревок. Ни черта подобного! Вот и все. Но об этом прошу никому не говорить.

Слушая командира, Матоуш и Резек мысленно простили ему все его непонятные поступки, когда он был упрям, сердит, проявлял властность, беспричинно обижал окружающих.

— Меня тоже скоро это ожидает, — вздохнув, проронил Матоуш. — Годы летят.

— Не говори глупостей! — возразил Хмелик. — Ты здоров как бык. У тебя впереди добрых шесть-семь лет. Только… не сердись, Йозеф, что я влезаю в это дело… жениться бы тебе надо. Не мешало бы также завести ребенка. А то в один прекрасный день кончишь так же, как тот псих, который понесся мне навстречу, а потом врезался в землю.

— На самоубийцу я, наверное, не очень похож, — бросил Матоуш, — хотя иногда мне бывает не по себе. Как могло случиться, что я позволил этой женщине испортить мне пятнадцать лет жизни?

— Она испортила тебе, а ты — ей, — вставил Резек. — Надо быть, ребята, справедливыми.

— Что-то мы расхныкались, — проговорил Хмелик и встал. — Теперь нужно решить, когда мы осуществим этот экспериментальный полет. Я хочу, чтобы он состоялся, пока я еще командир эскадрильи.

— Мне достаточно одного ясного дня, — бодро заметил Матоуш и подошел к окну. — Думаю, на следующей неделе. Дни Катерины обычно выпадают холодными и солнечными. А вот рождество будет дождливым.

— Откуда ты взял такой прогноз? — удивился Хмелик.

— О, народные приметы всегда вернее прогнозов наших синоптиков!

К удивлению Матоуша, товарищи засмеялись, не найдя возражений.

— Да, пока не забыл, — проговорил майор Хмелик, когда они направились к двери, — на свое место я предлагаю тебя, Йозеф. Ты у нас самый опытный. Руда не будет возражать, так ведь?

Матоуш выслушал его молча. Резек улыбнулся:

— Конечно нет!

— Тебе не холодно? — спросила Андреа и придвинула свое кресло к нему поближе. — Смотри, у меня пальцы даже не разгибаются.

Матоуш отвернулся от экрана телевизора и спрятал ее руки в своих теплых ладонях:

— Действительно, прямо как ледышки. Что с тобой?

Андреа встала и на минуту оказалась в его объятиях. Она ожидала, что он поцелует ее. Но этого не произошло. Значит, он чем-то расстроен. Андреа молча села в свое кресло.

— Тебе нравится передача? — спросил Матоуш.

— Нет, можно выключить.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

Она подошла к телевизору и повернула рычажок. Экран погас.

— Что, будем сидеть в темноте?

— Мне это не мешает, — ответила Андреа и плотнее запахнулась в халатик, ожидая, что же он скажет. Может быть, опять насчет сына?

Он любил спокойную обстановку и полное внимание с ее стороны, когда говорил о серьезных вещах. Поэтому свет лучше было не включать.

Матоуш сам не мог понять, почему вдруг решил завести с ней этот разговор. Видимо, события последних дней заставили его покончить со всеми нерешенными вопросами. Хотелось сосредоточиться на предстоящих делах.

— Андреа, — тихо заговорил он, — мне хотелось бы как-то упорядочить свою жизнь. То, что я собираюсь сделать, касается тебя лично. Как ты думаешь, могла бы ты жить со мной?

— Как это — с тобой? — спросила она, хотя смысл его вопроса ей был понятен.

— Не мучай меня. Я хотел бы жениться на тебе. Вот и все.

Она промолчала. Сколько раз она думала о том, в какой обстановке состоится этот разговор! Воображение рисовало различные ситуации. Лето. Они находятся где-нибудь возле воды или в лесу. К вечеру возвращаются в гостиницу. Через открытое окно их небольшого номера виден кусочек звездного неба… А возможно, он скажет это на рождество, возле украшенной елки, в полумраке, за бокалом терпкого вина…

И нот это свершилось. В холодной темной комнате. На улице первый морозец, от звезд в безоблачном небе струится холодный свет. «Глупый ты романтик», — мысленно ругнула она себя и вместо того, чтобы ответить «да», спросила:

— А как Вашик?

— Буду, конечно, с ним встречаться. Возможно, один день в месяц буду посвящать только ему. Не возражаешь?

Будь сейчас светло, он заметил бы на ее лице выражение горечи и досады из-за того, что он так плохо ее знает. Не показав ему своего огорчения, Андреа спокойно произнесла:

— Я не об этом подумала, Йозеф. Мне пришло в голову другое — как сделать так, чтобы он привык ко мне?

— Андреа, ты серьезно?.. Это больше, чем я ожидал.

— Для меня это не очень большая похвала.

— Знаю, — ответил он тихо. — Я не умею красиво говорить. Но тебя я действительно люблю.

Она вновь протянула к нему замерзшие руки. На этот раз он прижал ее к себе и поцеловал.

— Ты как следует все обдумал?

— Да, — сказал он твердо. — Но что ты мне ответишь?

Высвободившись из его объятий, она встала и отошла к окну. Матоуш сидел не двигаясь. Продолжалось это всего несколько мгновений, но они показались ему вечностью. Андреа подошла к нему и обвила руками его шею.

— Я давно мечтала об этом, — прошептала она, — но боялась, что… — Она замолчала, не решаясь продолжать.

Матоуш крепко прижал ее:

— Я тоже боялся, представь себе.

— Пойду поищу что-нибудь выпить. — Андреа включила люстру и торшер у письменного стола. Потом выбежала на кухню — там, в холодильнике, должен быть коньяк.

— Немножко осталось, — наливая коньяк в рюмочки, сказала она. — Для тоста хватит…

— Отметим это через пару дней, когда… — Он замолчал, не желая сейчас говорить о своих делах. Андреа не придала значения тому, что он не закончил мысль.

Они чокнулись. Андреа расплескала коньяк — так дрожали у нее руки.

— Что это со мной? Наверное, старею, — грустно сказала она. — Ты заметил?

— Не заметил.

Андреа была готова рассмеяться от счастья, но тут увидела, как он взглянул на часы. Она никогда не относилась безразлично к его уходам, но всякий раз умела скрыть свои чувства. В ней теплилась надежда, что он останется, потому что этот вечер очень важен для них обоих. Но теперь ей стало ясно, что прошедшие несколько минут не изменили его, он остался прежним. Йозеф всегда смотрит вперед. Достигнув одного рубежа, он уже думает о следующем.

— Ты должен уйти? Действительно должен? — спросила она упавшим голосом.

Он молчал. Понимая, как ему трудно отвечать, она против своей воли пришла ему на помощь:

— Я понимаю, ты должен.

— Через пару дней, как только закончу одно дело, возьму отпуск. Клянусь тебе. И сразу же куда-нибудь махнем. Не сердись, родная, но я действительно…

Она взглянула на него с удивлением. Не слишком часто он называл ее так, и сейчас это ей было особенно приятно. Они сели в кресла, Матоуш подал ей рюмку:

— Давай допьем. У меня еще есть немного времени.

Она молча кивнула и подняла рюмку.

— Тебе сильно будет мешать то, что мне придется часто отлучаться?

— Я уже привыкла к этому… Когда мы теперь встретимся? Когда ты придешь?

— Самое позднее в среду, — пообещал он.

Она вздохнула:

— Целая вечность!.. Но я за эти три дня приберусь здесь, наведу порядок. Теперь это очень важно. К ужину приготовлю что-нибудь вкусное.

Матоуш одобрительно улыбнулся ей. У дверей он надел шинель.

— Всего несколько десятков часов, Андреа… — Он положил ей на плечи тяжелые горячие руки. — А потом в нашей жизни все будет по-другому.

Приподнявшись на цыпочки, она быстро его поцеловала:

— До свидания, родной!

Экспериментальный полет был назначен на вторник. В понедельник на Центральную Европу распространилась область высокого давления, небо очистилось, фронт теплого воздуха был оттеснен на юг. Подул холодный, северный ветер.

Рано утром во вторник у руководителя полетов вопреки обыкновению собрались все летчики звена Матоуша. Прибыл и капитан Резек. Майор Хмелик покачал головой, но разрешил этой шумной компании находиться в помещении и даже курить, словно это ему не мешало.

Чем ближе был момент старта, тем большее волнение овладевало людьми. После доклада Матоуша со стоянки все затихли и стали напряженно вслушиваться. Спустя несколько секунд МиГ-19 взревел на взлетной полосе и стремительно начал разбег.

Матоуш поднимался под углом сорок пять градусов, все время поглядывая на указатель скорости. Пока все было в порядке.

— Третий, я — Триста двадцать седьмой, перехожу на «Зенит», прием. — Это означало, что Матоуш покидает зону аэродрома и начинает подъем по установленному маршруту. Дальше его будет вести диспетчер.

— Я — Третий, вас понял, — ответил Хмелик.

Во время подъема пилот мысленно еще раз повторил весь план. Маршрут, на котором он намеревался осуществить свой эксперимент, напоминал остроугольный треугольник с двумя точками поворота. После второй точки он повернет в сторону аэродрома, проведет над ним разгон на форсаже и попытается достичь максимальной высоты.

Он огляделся. Морозная светло-голубая пустота встречала его вызов с величавым спокойствием. Он знал, что в эти минуты за его полетом следят десятки людей, но думал прежде всего об офицерах своего звена. Ему хотелось вернуться к ним с успешным результатом, порадовать их. И конечно, хотелось доказать майору Хмелику, что тот не зря ему помогал.

Глаза капитана следили за приборами. Стрелка высотомера приближалась к десяти тысячам. Он летел со скоростью тысяча пятьсот километров в час. Встречного ветра не было. Скорость подъема убывала согласно расчетам. Пока все шло так, как он и предполагал. Достигнув высоты десяти тысяч, он включил форсаж. На табло приборной доски загорелись красные прямоугольники. Стрелка указателя скорости приближалась к отметке «М».

Рука, державшая ручку управления самолетом, почувствовала толчки, которые последовали один за другим, словно два тупых удара. Стрелки высотомера, указателя скорости и вариометра подскочили к максимальным отметкам и сразу возвратились на место. Он летел со сверхзвуковой скоростью, и она продолжала расти. Стрелка индикатора двигалась от одного деления к другому. М-1,11; М-1,12… Высота — пятнадцать тысяч метров.

«Все идет нормально», — подумал летчик, когда высота достигла шестнадцати тысяч метров. В это время он уже возвращался от второй точки поворота к аэродрому. Именно эта фаза была самой важной. Матоуш перевел самолет на плавное снижение. Индикатор скорости снова пополз: М-1,25; М-1,30; М-1,35.

«Достаточно», — решил он и задержал дыхание, стараясь поточнее установить руль высоты. Но интенсивность подъема от этого не увеличилась. Его взгляд не отрывался от приборов. «Миг» покорял высоту, но скорость стала быстро падать. Вот уже большая стрелка указателя скорости приблизилась к отметке «400». Машина достигла предела своих маневренных возможностей и эффективности руля высоты. Если скорость еще более снизится, то самолет начнет падать. Матоуш быстро взглянул на высотомер. Его ждало разочарование: высота — семнадцать тысяч триста метров.

Первая попытка не удалась! Пришлось идти на снижение. Приближаясь к аэродрому, он пытался разобраться, почему не удалось подняться выше. Причина тут могла быть только одна: слишком большой угол стабилизатора и потеря скорости на подъеме. Он чувствовал, что потенциально машина способна на большее, надо только взять меньший угол кабрирования.

Самолет приземлился, к нему подъехал газик.

— Тебя ждет Старик! — сказал Слезак, открывая дверцу.

— У меня две попытки! — с обидой выкрикнул Матоуш.

— Знаю. Он просто хочет с тобой поговорить, пока машину будут заправлять, напомнить тебе о топливе. При остатке шестьсот литров надо немедленно идти на посадку.

— Лишние разговоры, Радек. Если это не приказ, тогда передай, что я прошу извинения. Лучше останусь здесь.

— Он хотел предложить тебе перенести вторую попытку на другой день.

— Нет, — отрезал Матоуш. — Я думаю, что во второй раз у меня получится. Дам угол поменьше, примерно десять градусов. Попытаюсь еще раз.

— Ну, желаю удачи, но гляди в оба, Йозеф! — бодро крикнул Слезак.

Матоуш смотрел, как сноровисто работает технический персонал подъехавшего заправщика. Взглянул на небо — оно по-прежнему было чистым и напоминало развернутый лоскут светло-голубой ткани. Правда, ветер немного усилился. Но это ему не могло помешать.

Он походил немного по почерневшей от мороза траве. Затем вернулся к самолету и выслушал доклад техника. Забрался в кабину, уселся в катапультном сиденье. Один из техников затянул ремни. Другой запустил двигатели. Матоуш кивнул ими закрыл фонарь кабины. Техники оттащили в сторону стремянки.

— Третий, я — Триста двадцать седьмой, прошу разрешения на старт.

— Я — Третий, старт разрешаю, — ответил Хмелик.

Снова под Матоушем понеслась взлетная полоса. Скорость нарастала. Когда она достигла ста восьмидесяти километров в час, Матоуш плавно потянул ручку на себя и оторвал машину от земли.

Йозеф понимал, что это его последняя попытка. Если она не удастся, то следующий экспериментальный полет придется отложить на более поздний срок. Приближается конец года, и на такие дела уже не останется времени. А если его назначат командиром эскадрильи, то появятся другие заботы. И потом, неизвестно еще, как отнесется к его затее подполковник Кучера. Недавно он уже спросил: «У вас что, нет других забот в такое время, капитан?»

Именно поэтому эта вторая, и последняя, попытка имела для Матоуша такое большое значение. Он вложил в нее весь свой накопленный опыт и энергию. Матоуш тяжело переносил каждый удар судьбы, но никогда не терял мужества. Стоило ему только подняться в воздух, как он чувствовал себя самым счастливым человеком. У него была сильная воля, и даже в самых тяжелых ситуациях он сохранял твердость духа. Он лишился домашнего уюта, нежной привязанности собственного ребенка. И сейчас ему очень хотелось одержать победу.

Приближаясь ко второй точке поворота, Матоуш вдруг вспомнил о статье в американском журнале. Он понимал, что статья написана в хвастливом тоне, но тогда он воспринял ее как вызов. Надо было дать ответ. Где-то глубоко в его сознании прозвучало предостережение, чтобы в предстоящие несколько секунд он больше полагался на разум, чем на эмоции. Но сделать с собой он уже ничего не мог. Теперь или никогда!

Взглянув на высотомер, он отклонил ручку управления влево. Сильная перегрузка надавила на плечи. Он закончил поворот и бросил самолет вниз. Он не отрывал глаз от прибора: М-1,10, М-1,20, М-1,30. «Еще чуть-чуть», — подумал он.

Пора!

Глубоко вздохнув, он потянул ручку управления на себя. Держать скорость, не давать ей быстро убывать!

Высотомер показывал семнадцать тысяч четыреста. «Думай о скорости и горючем!» — пронеслось в голове.

Высота — семнадцать тысяч четыреста пятьдесят метров.

«Давай, давай выше!» — мысленно подгонял он себя и самолет.

Скорость — пятьсот километров в час. Еще минуту — и надо кончать.

Стрелка скорости уже достигла отметки «400». Машина приближалась к границе управляемости. Надо спускаться.

Страшно было смотреть на высотомер, но он все же скосил глаза. Семнадцать тысяч пятьсот.

Мало! Это — поражение. Опять ничего не получилось. Ничего!

Матоуш подумал об этом со злостью, готовый снова бросить истребитель ввысь. Он чувствовал мощь машины, но до конца использовать ее так и не смог.

Ему было очень больно сознавать это, но он верил, что докажет свое, что однажды вернется с победой. А пока что всем тем людям, которые ждут его внизу и верят ему, предстоит испытать разочарование.

Он понимал, что теряет благоразумие, но взять себя в руки никак не мог. Горечь жгла его. Впервые в кабине истребителя ему было хуже, чем на земле.

— «Зенит», я — Триста двадцать седьмой, перехожу на свою волну, прием, — произнес он механически, вызывая диспетчера.

Тут же послышался голос Хмелика:

— Триста двадцать седьмой, я — Третий, проверь топливо, прием.

Матоуш опомнился, взглянул на шкалу — не поверил собственным главам. На приборной доске горел красный сигнал! Критический запас! Этого еще не хватало!

— Триста двадцать седьмой, я — Третий, доложите остаток! — настаивал Хмелик.

Матоуш понял, что командир верно определил его положение. Он молчал, лихорадочно думая, что делать дальше. Шансов у него немного. Нужно просить разрешения на приземление с противоположной стороны, хотя Хмелик сразу же поймет, что его баки пусты. Разрешения он не даст и погонит к лесу, чтобы Матоуш там катапультировался.

«Ну нет! — капитан ругнулся про себя. — Потерять машину? Только не сейчас!»

Нажав на кнопку радиостанции, он быстро проговорил:

— Третий, я — Триста двадцать седьмой, разрешите посадку с противоположной стороны.

Несколько секунд в наушниках слышался только треск. Потом он услышал то, что и ожидал:

— Триста двадцать седьмой, я — Третий. Посадку с противоположной стороны запрещаю. Курс — сто двадцать пять, квадрат «Мария», произвести катапультирование, прием.

— Иду на посадку! — прокричал Матоуш в микрофон.

Но Хмелик снова повторил свои приказ о катапультировании.

«Нет! — сказал себе Матоуш и сжал зубы. — Не буду катапультироваться! Приземлюсь, может, на запасную полосу, на брюхо, но все равно сяду».

Он взглянул на топливомер, на сигнализацию. Прислушался к шуму двигателей. Работают. Возможно, удастся совершить нормальную посадку. Он уменьшил угол снижения, чтобы выиграть в расстоянии. Ему надо было подойти как можно ближе к аэродрому. Началась борьба за секунды. Горечь поражения исчезла, теперь нужно было проявить все свое мастерство, чтобы спасти машину и собственную жизнь. На повторный приказ Хмелика о катапультировании Матоуш не ответил. С красным сигналом критического запаса топлива ему уже не раз приходилось садиться… Это дело буквально нескольких минут…

Пилот самолета МиГ-19 — единственный член экипажа и одновременно сам себе командир. В экстренных случаях он имеет право решать судьбу машины. Матоуш знал инструкцию, хотя и понимал, что эти требования не совсем правильны и обоснованны.

Он подался корпусом вперед, словно помогая истребителю победить в борьбе с катастрофической нехваткой топлива и с бешеным бегом секунд. Вдали, среди коричневых квадратов полей, показались серые очертания города.

— Я уже дома, — прошептал Матоуш. — Еще одну минутку…

Между тем на командном пункте стояла полнейшая тишина. Никто из пилотов звена Матоуша не решался произнести ни слова. Только Резек спросил со вздохом:

— Почему он не хочет послушать тебя, Гонза?

Хмелик пожал плечами:

— А как на его месте поступил бы каждый из нас? Теперь поздно говорить. Он принял решение, и я должен с ним считаться. Во всяком случае, в эти минуты. Кроме того, я должен помочь ему. Обсуждать будем потом.

Годек, Владар и Слезак с удивлением посмотрели друг на друга: майор вел себя совершенно необычно. Он подавил в себе беспокойство и волнение и целиком сосредоточился на действиях, которые ему предстояло осуществить в течение нескольких минут. Против Матоуша не было сказано ни единого слова. Они знали, что на карту поставлена жизнь летчика. Через несколько недель Хмелик уходит с должности командира эскадрильи, и тем, не менее он взвалил на себя ответственность за осуществление идеи Матоуша. Если Матоуш разобьет машину или погибнет сам, то этому невысокому, робкому и рассеянному с виду человеку, который долгие годы был их командиром, предстоит пережить много неприятностей, прежде чем он уйдет из армии.

Поручик Слезак всматривался через бинокль в небо, ища в морозной дымке темную точку. Он поражался спокойствию Хмелика и сейчас был готов простить ему все. Поручик опустил бинокль и взглянул на коренастую фигуру командира — предмет частых шуток летчиков. В эту минуту он не чувствовал ничего, кроме симпатии и уважения к этому человеку.

— Триста двадцать седьмой, я — Третий, доложите, где находитесь, прием, — настойчиво повторял майор в микрофон, ожидая ответа. Но в наушниках слышался лишь треск. Матоуш упорно молчал.

Через несколько секунд Слезак заметил черную точку.

— Я вижу его! — закричал он. — За рекой, примерно в пяти километрах отсюда!

Дверь распахнулась, и все, кроме майора, высыпали наружу. Гул нарастал. Резек вытащил сигареты, предложил окружающим. Они курили, не спуская глаз с горизонта.

— Все будет хорошо, — произнес Годек.

Наступившая после этого тишина была нарушена чириканьем воробьев, усевшихся на крыше. Курить стало невмоготу. Недокуренные сигареты полетели в пожухлую траву.

Как раз в это время у Матоуша кончилось топливо. Двигатели остановились. Сжав зубы, он рассчитывал порядок приземления. Для этого у него еще были возможности, главное, не потеряны скорость и высота.

Аэродром приближался. Матоуш напряженно смотрел на приборы. Хотя поворот на сто восемьдесят градусов у него не получился — самолет уже потерял высоту, — Матоуш сохранял спокойствие и не думал сдаваться. Сесть на грунтовую полосу, ограниченную флажками и протянувшуюся рядом с основной взлетно-посадочной полосой, теперь не удастся. Используя оставшуюся скорость, Матоуш пролетел над городом и выбрал за ним широкое коричневое поле, расположенное на пологом склоне холма. Там можно будет сделать посадку на глинистую почву, не особенно повредив машину.

Поле стремительно надвигалось. Летчик окинул его быстрым взглядом. Ничего не видно — ни линий электропередач, ни столбов, ни деревьев, ничего абсолютно. Самолет пошел вниз.

И тут, когда до замерзшей пашни оставалось всего несколько десятков сантиметров, он неожиданно налетел на каменную межевую стенку и подскочил вверх. Но притяжение земли снова бросило его вниз — сурово и безжалостно.

Матоуш почувствовал резкий удар. Нестерпимая боль в правой стороне груди отдалась во всем теле. Он с криком откинул голову. Величавый холодный простор над ним, который всегда так манил его, из ярко-голубого стал темным…

— Газик! — крикнул командир.

Когда газик подъехал, Хмелик сел рядом с водителем. Сзади в машину набились остальные. Газик устремился к КПП, за ним с включенной сиреной следовала санитарная машина.

Они выбрались из города и понеслись в сторону поля, где должен был приземлиться Матоуш. «Только бы не загорелся!» — думали его товарищи, с беспокойством выглядывая из мчащейся машины. Но в месте предполагаемого приземления дыма не было.

У летчиков появилась надежда, что все кончилось благополучно. Матоуш, наверное, сидит в кабине, и на душе у него прескверно. А друзьям нельзя будет в такую минуту даже утешить его, похлопать по плечу. Это обидело бы его.

Машина на полном ходу взбиралась на небольшую возвышенность. По сторонам мелькали яблони, на которых висели побитые морозом, сморщенные яблоки.

— Там! — показал рукой Годек.

Водитель затормозил, пропустив вперед санитарную машину. Летчики выскочили из газика и бросились вперед. Хмелик вскоре запыхался и остановился. Он увидел МиГ-19, который лежал примерно в сотне метров от каменной межи. Предчувствие непоправимой беды охватило командира. Он медленно пошел к самолету. Кто-то уже вскарабкался на крыло и открывал кабину.

И вдруг все словно окаменели. Майор приблизился и, как и они, снял фуражку, склонил голову и застыл в неподвижной позе.

Капитан Йозеф Матоуш смотрел на раскинувшееся над ним небо. Но глаза его были уже мертвы.

Спустя несколько часов Итка Гурская позвонила доктору Данеку. После ночного дежурства она чувствовала себя усталой, хотя и проспала почти весь день. А тут еще привезли кого-то…

Данека на месте не оказалось. Тогда она выбежала в коридор, посмотрела в других кабинетах — нигде никого. Взволнованная, девушка вернулась к себе, а через минуту в дверях появился Данек.

— Пан доктор, там…

— Я уже был там, — перебил он и подошел к умывальнику. — Смертельный исход. Надо делать вскрытие. Кажется, повреждена печень.

— Что, дорожное происшествие? — спросила она.

— Нет, авиационная катастрофа. Какой-то капитан Матоуш.

Ноги у Итки подкосились, она вскрикнула.

Все окна на втором этаже старого дома в центре города светились огнями. Андреа Кремницкая украсила свою квартиру цветами и теперь озабоченно ходила из одной комнаты в другую. Везде горел свет, чтобы Йозеф сразу понял, как она счастлива и как рада его приходу. Она ежеминутно взглядывала на часы и прислушивалась, чтобы не пропустить торопливых шагов Матоуша по лестнице. Неожиданно перед домом остановилась машина.

Отодвинув занавеску, Андреа увидела в свете фар военных. Она бросилась к дверям. Через несколько секунд раздался звонок, какой-то необычный, чужой.

Сердце ее сжалось. Она медленно отворила дверь и увидела незнакомого человека в форме. Выражение его лица было серьезным и напряженным. Андреа сразу поняла, что случилось непоправимое.

— Проходите, — выдавила она и затряслась от рыданий.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

По узкой сырой дороге, петляющей меж заснеженных склонов Низких Татр, ехала легковая машина красного цвета. Сквозь матерчатый, неплотно пригнанный верх кабины проникал холодный воздух. Это не мешало сидевшему за рулем Яну Владару мурлыкать себе под нос песенку и поглядывать через зеркало заднего обзора на Итку, которая устроилась среди сумок и рюкзаков. Ян уже в который раз подумал, что его другу очень повезло.

Итка была в белой лыжной куртке и пуховой шапочке. Ее миловидное загорелое лицо со свежими губами и большими глазами сразу привлекало внимание. Но в этих очаровательных глазах временами появлялось выражение упрямства, столь не соответствующее всему ее облику. С этой чертой ее характера Владар уже не раз сталкивался, когда Итка с чем-то не соглашалась.

Радек сидел впереди, рядом с Яном, нервно покуривая и смотря вперед. Владару бросилось в глаза, что лицо его изменилось, как изменилось и поведение. Даже гибель Матоуша, которая заставила горевать всех летчиков полка, казалось, не особенно тронула Радека. Во всяком случае, Владар не заметил, чтобы он сильно переживал. А теперь вот сидит всю дорогу молча, ни разу не улыбнулся. Несколько раз лишь сухо спросил, скоро ли они будут на месте.

Владар думал о том, что могло случиться с его другом. «Наверное, страдает от любви», — решил он наконец. Но Владар ошибся: перемена в поведении Слезака произошла по другим причинам.

— Ну как, дома все обошлось, Радек? Что сказали родители по поводу шрама на лице?

— Нормально, — махнул Слезак рукой. — Я сослался на хоккей. Отец, может быть, и догадался, но ничего не сказал, чтобы не беспокоить мать.

Владар заметил, что Итка рассердилась. Она спросила:

— Почему ты говоришь «мать», Радек? Это звучит грубо.

Слезак удивленно посмотрел на нее:

— А как мне еще говорить? Ведь она мне мать. И если я ее не называю мамочкой, то это не значит, что я ее не люблю или меньше уважаю. Что тут удивительного?

— Если я дома скажу «мать», все подумают, что я сошла с ума.

Радек молча пожал плечами. Ему вспомнилось, как вскоре после рождества, вернувшись от своих родных, он познакомился с родителями Итки. Те вели себя сдержанно, на что Итка не обратила внимания. Правда, его визит был настолько кратковременным, что, видимо, она просто не успела это заметить. Ее отец, строгий и замкнутый человек, за все время проронил лишь несколько слов. Радек видел, как он едва заметно улыбался при некоторых высказываниях своей супруги, производившей впечатление рассудительной женщины. Радеку тогда стало жаль Итку, и он решил сделать все, чтобы она по-настоящему была счастлива, чтобы они никогда не заставляли друг друга лицемерить. Вспомнив об этом, Радек дал себе слово во время предстоящего отдыха выбрать момент и откровенно поговорить с Иткой.

Машина неслась навстречу темно-голубой цепи гор. Казалось, дороге не будет конца.

— Когда приедем, Яно? Ты случайно, не заплутался?

— Скажешь тоже! Минут двадцать еще. Потерпи! Посмотри лучше вокруг. Уверен, что такой красоты ты никогда не видел.

Вскоре они действительно оказались у цели. Когда Владар поставил машину на обочине перед крутым склоном, на вершине которого виднелся деревянный дом, Итка восхищенно воскликнула:

— Вот он где! На самой горе, под самым небом! И вокруг ни души.

— Будете растапливать снег. Воды там нет, — напомнил им Ян, когда они тащили наверх сумки и рюкзаки.

Итка шла впереди, проваливаясь в снег по пояс. Тогда друзья вытаскивали ее за руки, и она заразительно смеялась, показывая ослепительно белые зубы, разглядывала все вокруг с таким любопытством, что у Владара захватывало дух. В голову невольно приходила мысль, что Радеку придется дорого заплатить за такую красоту, соединенную с энергией и волей.

Дом, служивший в летнее время пристанищем для лесорубов, был обставлен скромно, однако Радек и Итка пришли в восторг.

— Прямо королевские палаты!

— Такой король был бы нищим. Ничего королевского тут нет, но чувствовать себя, мне думается, вы будете хорошо, — засмеялся Ян.

Радек попытался растопить камин, но у него ничего не получилось, и Ян помог ему. Обтерев снегом руки, Ян взглянул на часы:

— Ну, Радек, мне пора. Пять часов. Послезавтра, около часу дня, я буду внизу на дороге. Спуститесь к этому времени туда, иначе я подумаю, что вы окоченели. Ну, робинзоны, веселого вам Нового года! До свидания, товарищ командир!

Радек нахмурился:

— Перестань ты с этой официальщиной!

— Мальчики, — вмешалась Итка, — о чем вы тут толкуете?

Владар пожелал всего доброго и Итке, а она подскочила к нему и неожиданно поцеловала:

— Это вам за такой чудесный уголок!

Ян растерялся и попятился к дверям. Радек проводил его и тут же возвратился.

Итка бросилась ему на шею:

— Радек, как здесь здорово! Я не буду ни есть, ни пить, ни спать. Мне нужен только ты и тепло, больше ничего.

Слезак прижал ее к себе и закрыл глаза. Только бы ничто не помешало им побыть наедине в эти предстоящие часы.

Потом они уже не обращали внимания на бег времени. И если бы не миниатюрный транзисторный приемник, они, скорее всего, прозевали бы наступление Нового, 1961 года.

В полночь, когда прозвучал последний удар часов, они подняли бокалы, поцеловались и молча прослушали государственный гимн. Итка тихо спросила:

— Сколько еще раз мы встретим Новый год?

— Наверное, раз пятьдесят.

— Ой, через пятьдесят лет мы будем совсем старые!

Он обнял ее:

— Но мы всегда будем вместе.

— Ты думаешь, мы тогда еще будем любить друг друга?

— Видимо, это будет зависеть от того, как мы справимся со всем, что преподнесет нам жизнь.

— Кто знает, что тогда будет!.. — вздохнула Итка. — Но в той старости для меня появится одна отрада — ты уже перестанешь летать, а я больше не буду переживать, вернешься ли ты здоровым и невредимым.

Радек молчал. Ему не хотелось сейчас затевать разговор о службе и авиации, хотя эта проблема очень волновала Итку.

— Почему Яно назвал тебя командиром? — спросила она вдруг.

— Дурака валяет, — ответил Радек. Ему хотелось скрыть, что его назначили командиром звена. Но Итка не поверила:

— Ты заменил… — Итка замолчала, боясь произнести имя Матоуша. — Его?..

— Да.

— Поздравить бы тебя надо, но не могу.

— Это ни к чему.

— У тебя теперь прибавится работы?

— Немного, но тебе это не нужно знать. Военная тайна. — Он старался переменить тему разговора, но Итка, по всей вероятности, настроилась продолжать его:

— Я интересуюсь не для того, чтобы выведать у тебя военную тайну, а из-за тебя. Меня касается все, что относится к тебе. Иногда я начинаю верить, что однажды ты станешь умнее и поймешь, что можно прожить без самолетов.

— Итка, — серьезным тоном заговорил Радек, — давай кончим об этом, а? Ведь недаром говорят: как встретишь Новый год, так он и пройдет. А я не хочу весь этот год ругаться с тобой. Не будем больше затевать этот разговор. Ведь мы уже все выяснили.

— Если бы ты только знал, какое бы это было для меня счастье!

— Но не для меня. Сейчас у меня есть только ты и самолет. На первый взгляд мои слова покажутся примитивными, но… Когда-то мне было достаточно полетов. Теперь для полноты счастья мне нужна ты. Такие вот дела, и иначе не будет.

— Теперь нужна и я, — повторила она. — Выходит, я только на втором плане.

— Для меня вы оба значите одинаково много, — улыбнулся он и накрыл ее дубленкой.

Итка съежилась и закрыла глаза. Радек услышал ее спокойное дыхание и подумал, что она уснула. Вдруг из-под дубленки раздался ее голос:

— Интересно бы посмотреть на звезды. Ты знаешь какие-нибудь созвездия? Я — только одну Большую Медведицу. Непонятно, как люди разбираются в этом скопище звезд.

Радек протянул руку к ставням (в доме, не было обычных застекленных окон). Безмолвие ночи нарушил их скрип. Перед ними открылся участок звездного неба.

— Смотри. Большую Медведицу видишь? Вот она. Пойдем дальше. Следуй за мной. Между Малой и Большой Медведицей ты видишь созвездие Дракона. Вот оно. Правильный треугольник — это голова. Длинная шея, тело. Все понятно? Ниже и левее находится Геркулес. Возле него Лира. Правее — Персей и Кассиопея.

Звезды казались огромными мерцающими точками.

— Кассиопея! — повторила она тихо. — Как красиво звучит! Вот бы иметь такое имя.

— Кассиопея Слезакова, да? — рассмеялся он.

— Ты думаешь, я и вправду хочу такое имя носить?

— Надеюсь, захочешь. — Он поцеловал ее и снова стал рассматривать небо.

Неожиданно звезды заслонила легкая дымка, но через минуту небо снова прояснилось.

— Если бы ты только знала, как это здорово, когда ночью летишь, высоко в небе и над тобой горят звезды! Человек должен к ним пробиться, должен!

— Ты не летчик, а фантазер. Что ты будешь там делать, в этом пространстве?

— Там — разгадка многих вещей, о которых мы, люди, думаем и гадаем. И мы, конечно, стремимся туда. Ведь человек всегда стремился постичь неведомое.

Итка махнула рукой:

— Мне безразлично, где и что ищет человек. Ему все равно погибать, когда земные ресурсы будут истощены.

— Нет, он не погибнет. Он найдет спасение там, — ответил Радек и протянул руку к звездам.

Итка рассмеялась. Ей показалось, что рядом с ней упрямый мечтатель.

— Вообще говоря, мне не хочется жить где-то там. Мне хорошо тут. Закрой окно, а то холодно.

Казалось, времени у них будет много-много, но пролетело оно быстро. 2 января Итке и Радеку надо было выходить на работу. Началась спешка, им предстояло навести порядок: перемыть гору посуды, вычистить камин, вытряхнуть дубленки. А как хорошо было бы остаться здесь еще на несколько дней! Итка уже не хотела возвращаться к надоевшему ежедневному круговороту: госпиталь — дом, дом — госпиталь. У нее возникло желание иметь свою квартиру, обставлять ее мебелью, приобретать всякую мелочь.

Об этом она сказала Радеку, когда варила кофе.

— Видишь, — ответил он, — хорошо, что я служу в авиации. Как только летчики женятся, им быстро дают квартиры. Ты понимаешь, что это значит в наше время? Я хочу жить с тобой вдвоем. От родных отвык. Прошло более семи лет, как я уехал от них, а теперь мне трудно представить, как бы я жил без тебя…

— Не понимаю.

— Если бы я не летал, надежд на квартиру было бы мало, пришлось бы ждать. У вас же я не смог бы жить.

— Мои быстро привыкли бы к тебе, — заверила Итка.

— Знаю. Но у нас не будет личной жизни. Квартира у вас большая, но представь, что тебе захотелось помыться в ванне, приготовить что-то, когда тебе нужно. Нет, это не жизнь.

— А как будет с квартирой, когда ты уйдешь из авиации? — вдруг поинтересовалась она.

— Я не уйду из авиации. Ну а если придется уйти, скажем, по состоянию здоровья или по личному желанию, чего никогда не случится, квартира останется за мной. С семьей меня никто не выселит.

— С семьей? — повторила она.

— Да, с семьей, — подтвердил Радек и взял ее за руку. — Я хочу иметь сына и дочь.

— Ты? А что хочу я, тебя не интересует?

— Как-нибудь договоримся.

Когда он снова принялся за работу, она спросила:

— Радек, а ты уже все продумал?

— Ты о чем? О детях?

— Да нет, я хочу знать, когда… когда у нас будет свадьба?

— Свадьба? Весной, — ответил он твердо, как о решенном деле. — Но к этому надо еще подготовить родителей. Мне хочется тебя с ними познакомить.

— Все ясно! Мамочка даст заключение, подхожу ли я тебе.

— Женится на тебе не мать, а я.

— Опять «мать», Радек. Хоть бы сказал «мама»!

— Так я буду называть тебя.

— И не думай. Я хочу, чтобы ты называл меня по имени или как-то по-другому, никаких «мамочек» и «папочек». Дома надоело. Другое дело, когда станем постарше.

— Согласен, — ответил Радек, обнимая ее. — Но я тебя еще не спросил, любишь ли ты меня, согласна ли ты, чтобы весной…

— Согласна, но с одним условием… — прошептала Итка, высвобождаясь из его объятий.

— С каким?

— Я не хочу мешать тебе. Знаю, что мне придется смириться с твоей работой. Но тут есть одно дело… Не сердись, что я тебе об этом говорю. Этот самый Матоуш… Он погиб во время какого-то эксперимента. Я прошу тебя, чтобы ты никогда не участвовал в подобных делах, чтобы делал только то, что от тебя требуют, и никогда не рисковал. Сможешь ты мне это обещать?

— Смогу, — ответил он с неожиданной готовностью. — После гибели Йозефа с этим покончено. Такую ответственность уже никто не возьмет на себя.

— Не в этом дело… — проговорила Итка. — Я хочу получить твердое обещание, что никогда в будущем, если повторится подобная ситуация или будет осуществляться подобный эксперимент, тебя это не будет касаться.

— Хорошо, меня это не будет касаться, — хмуро ответил Радек.

— Я не могу тебе поверить. Ты говоришь так, чтобы просто успокоить меня.

Радек пожал плечами.

— Боюсь, что мы с тобой не договоримся, — произнесла Итка со вздохом.

— Вся беда в том, что ты работаешь в этом проклятом госпитале. Если бы ты работала в другом месте, ты бы ничего не знала. — Радек закурил сигарету и принялся ходить по деревянному полу. Через некоторое время он почти с мольбой обратился к ней: — Прошу тебя, выбрось это из головы! Аварии случаются крайне редко, а сейчас вообще о каких-либо экспериментах не может быть и речи. Так зачем же волноваться? Милая, наступил Новый год, а мы с тобой опять воюем из-за моей работы.

Она обхватила голову руками:

— Если бы ты только знал, как мне хочется быть уверенной в том, что тебя никто не отнимет у меня и ты всегда будешь возвращаться домой! У нас ведь ничего нет, кроме нас самих и нескольких десятков лет жизни.

Радек подошел к ней и погладил по волосам:

— Итка, я ведь не какой-то там герой и не занимаюсь ничем опасным и рискованным. Я простой летчик, каких на свете тысячи.

— Я знаю, — ответила она, крепко прижимаясь к нему, — что говорю глупости, но временами я твою авиацию просто ненавижу.

— Хватит. Смотри, какой у нас беспорядок, скоро, наверное, Яно подъедет, будет с дороги сигналить. Тебе надо пораньше вернуться домой.

Она послушно встала и принялась расставлять посуду на полках. Радек помогал ей. На улице светило солнце, снег искрился на горных склонах. В доме было тепло и уютно.

Вскоре снизу действительно послышался сигнал автомашины. Итка взглянула на часы:

— Он уже здесь!

Радек схватился за голову:

— Сейчас начнет отчитывать!

Через несколько минут Ян Владар появился в дверях. Вид у него был смущенный.

— Что случилось, ты повредил машину? — спросил Радек и тут же подумал со страхом: в таком случае они вернутся домой только ночью, что грозит Итке серьезными неприятностями.

— Да нет, — ответил Ян уклончиво, усаживаясь на скамеечку возле камина. — Просто нам придется… немного потесниться. Дело в том, что недалеко отсюда я посадил в машину девушку, которая путешествует автостопом.

Итка засмеялась:

— Это нам не помешает. Мы и так вам за все благодарны. Машина-то ваша.

— И что ты думаешь делать?

— Что? Тебя высажу в городке, Итку отвезу домой, а потом поеду с девушкой.

— И хочется тебе! — воскликнул Радек. — Бог знает когда вернешься, завтра тяжело будет работать.

— Да ничего, езда меня особенно не утомляет, — рассмеялся Владар.

Все вместе они быстро навели порядок, закрыли окно и по глубокому снегу спустились на дорогу.

Девушку звали Бланкой. Это была миниатюрная блондинка с живыми карими глазами под тонкими золотистыми бровями. Приветливо улыбнувшись, она подала каждому руку и невнятно произнесла свое имя. Итка предложила ей сесть сзади, иначе Радеку будет неудобно, но Бланка воспротивилась. Она решила остаться рядом, с Владаром, простив чего он, разумеется, не возражал, и Радеку пришлось устроиться на заднем сиденье.

Наконец они поехали, и Ян показал себя молодцом — и за рулем, и в разговоре с девушкой. Итка иногда в ужасе закрывала глаза — так лихо он заворачивал на поворотах. Блондинка же, наоборот, вела себя спокойно, видимо, быстрая езда ее устраивала.

По-детски улыбчивая, Бланка вызывала все большую антипатию у Итки. Ее легкомыслие раздражало Итку — этого она не переносила. На первый взгляд девушке было лет восемнадцать. Руки ее были украшены браслетами и кольцами.

— Вы что, дочь управляющего банком? — спросил Владар, тоже заметивший украшения. — И не боитесь с ними ездить? А если мы вас ограбим?

— Хуже будет, если изнасилуете, — бесшабашно ответила Бланка, и в ответ на это Ян рассмеялся. А потом спросил:

— А вы чем занимаетесь? Учитесь или работаете? Или просто замужем?

Девушка удивленно взглянула на него:

— Замужем? Вы что? Для этого я слишком молода. Да еще с моей любовью к кочевой жизни… Я езжу по всей Европе и ничем не хочу себя связывать. Я — артистка Пражского цирка, ну вот я и представилась.

— Дела-а! — в изумлении проговорил Ян. — И сколько вы там зарабатываете?

— Когда как. На гастролях — вполне достаточно. Зимой поменьше. А весной мы ездим в Югославию и Италию. Тогда в среднем получается три-четыре тысячи крон в месяц.

Итка вытаращила глаза, а Радек недоверчиво покачал головой: он был уверен, что девчонка рассказывает басни. Бланка заметила, что они ей не верят, и добавила:

— Но к деньгам я равнодушна.

— Так что же вас тогда заставляет заниматься этим? — не удержалась Итка, хотя и понимала наивность своего вопроса.

Бланка с удивлением взглянула на нее:

— А я, собственно говоря, не знаю. Просто чувствую, должна все время испытывать себя, преодолевать естественный страх и делать каждый раз что-то все более сложное. Мне думается, трудно найти объяснение тому, зачем я кувыркаюсь под куполом цирка. Но иначе я не могу жить.

— А если однажды у вас не получится и вы сорветесь с трапеции? — бухнула Итка и заметила неодобрительный взгляд Радека.

Девушка ответила не сразу. Пожав плечами, она произнесла:

— Об этом я никогда не думала. Но если подобное произойдет, я уж точно не доставлю никому никаких забот и хлопот.

— Разве вы работаете без сетки? — спросил Радек недоверчиво.

— Конечно! Под куполом установлены две площадки, а на высоте моих поднятых рук летает трапеция. Наша труппа носит название «Пятеро бравых».

— Что это значит? — спросил Радек.

— Нас пять человек.

— Я видел вас в прошлом году в Нитре. Прямо дух захватывало.

— Ничего страшного и особенного тут нет. Просто результат тренировок, — скромно ответила девушка.

— Нет, — решительно заявила Итка, — такие трюки не имеют никакого смысла. Не сердитесь, пожалуйста. Я работаю в хирургическом отделении и знаю, скольких трудов стоит привести изуродованного человека в нормальное состояние. К чему такой риск? Только ради того, чтобы позабавить людей, чтобы на какой-то миг у них перехватило дух? Этого я не понимаю.

— В жизни не все поддается объяснению, — миролюбиво ответила Бланка и замолчала.

— Да-да, вы правы, — живо откликнулся Ян. — Мне нравится, когда человек испытывает сам себя.

Он достал красную коробку сигарет «Люкс». Взглянув в зеркало, заметил, что Итка нахмурилась. Радек сидел рядом, почти упираясь коленками в подбородок.

Бланка не взяла предложенной сигареты и спросила:

— А вы чем занимаетесь?

Владар, минуту помолчал, раздумывая, следует ли говорить правду, но, поскольку она была с ним откровенна, решил поступить так же:

— Я военный летчик.

— Пилот?

Владар кивнул.

— Это бы мне очень подошло. Я в свое время хотела летать, но вы знаете, что девушек в армию не берут, тем более в авиацию. Хотелось бы хоть мужа такого иметь…

— Так пожалуйста, я перед вами — со смехом предложил Владар.

— Пока мы не знаем друг друга. Но я бы не отказалась, — ответила Бланка в тон Владару.

Итка в который уже раз пришла в изумление. От нее не ускользнуло, что Радек с Яном решили поиграть с этой девчонкой, к которой явно испытывали симпатию.

И вдруг ей пришла в голову мысль, что она Радеку не пара, что слишком велика разница в их взглядах и представлениях о совместной жизни.

Это испугало ее. Чтобы успокоиться, Итка стала вспоминать счастливые часы, проведенные ими в горах. Радек сказал, что хочет жениться на ней, что она для него дороже всего на свете… А теперь открыто заигрывает с какой-то легкомысленной девчонкой! Подумав еще немного, Итка пришла к выводу, что ее мучает ревность. Она ревнует к девчонке, которая, по всей вероятности, ведет беззаботную, вольную и к тому же опасную жизнь, импонирующую обоим мужчинам.

«Летчики сами такие же легкомысленные!» — подумала Итка. Ей хотелось как-то оскорбить и унизить их, хотя она чувствовала, что не совсем права.

Когда машина подъехала к городку, Итка холодно попрощалась с Радеком и в душе осталась довольна тем, что он воспринял ее холодность с огорчением.

До конца января не было ясно, когда майор Хмелик распрощается со своей эскадрильей. Передача дел потребовала больше времени, чем предполагалось. Наконец последовало распоряжение о сборе всех офицеров эскадрильи.

Зал был забит до отказа. За стол президиума сели капитан Резек, новый командир эскадрильи майор Коларж и Хмелик. Собравшиеся шумели, одни с нетерпением поглядывали на дверь, другие — на часы. Особенно возбуждены были молодые офицеры, которым еще не приходилось видеть ничего подобного.

Майор Коларж, могучий коренастый блондин со смуглым лицом, оглядел зал и встал. И тут же в зал вошли командир части подполковник Кучера и сопровождающие его заместитель по политчасти и начальник штаба полка.

— Товарищи офицеры! — скомандовал резким голосом Коларж и сделал шаг навстречу командиру полка. — Товарищ подполковник, первая эскадрилья сорок восьмого истребительного полка собрана по вашему приказанию…

— Хорошо, — негромким голосом прервал его Кучера. На суровом скуластом лице подполковника не промелькнуло даже тени улыбки, наоборот, весь его облик выражал крайнюю степень серьезности. Он подошел к столу, подождал, пока офицеры усядутся и затихнут, и заговорил: — Товарищи! Мы собрались сегодня для того, чтобы поблагодарить за службу одного из лучших, опытнейших летчиков и командиров майора Хмелика, который по состоянию здоровья вынужден оставить ответственный пост командира эскадрильи и завершить, конечно с болью в сердце, активную летную работу.

Прежде чем я продолжу, прошу почтить минутой молчания память нашего товарища капитана Йозефа Матоуша, который отдал жизнь при выполнении задания, выходившего за рамки его обязанностей.

Люди поднялись и склонили головы.

Хмелик разглядывал офицеров своей эскадрильи и чувствовал, как влажнеют его глаза. Всех их он знал по именам… И совершенно неожиданно он вспомнил об одном событии, связанном с Матоушем.

Однажды, вскоре после назначения его командиром, Хмелик вел эскадрилью к Праге на воздушный парад, который должен был состояться над Летенской площадью. Ему хотелось выполнить задачу образцово, но из-за чрезмерного усердия он чуть было все не испортил. Когда самолеты в парадном строю приближались к Праге, он сбавил скорость, и следовавшим за ним истребителям стало трудно держать строй. Никто из пилотов, кроме командира, не имел права пользоваться рацией, но Йозеф не выдержал и крикнул в эфир:

— Скорость, товарищ командир!

Хмелик увеличил обороты, строй выровнялся и пролетел над площадью в установленном порядке. После приземления Хмелик сделал вид, что не узнал по голосу крикуна. Он дал команду построиться и спросил:

— Кто кричал?

Йозеф решительно выступил вперед. По злому выражению его лица Хмелик понял, что он готов понести любое наказание, но останется до конца убежденным в своей правоте.

— Я действительно напрасно сбавил скорость, — признался Хмелик перед летчиками эскадрильи и перед Матоушем. Скоро он убедился, что поступил правильно, признав свою ошибку.

Когда офицеры сели, подполковник Кучера продолжил:

— Пользуясь этой возможностью, я хочу подчеркнуть, что майор Хмелик принадлежит к тому поколению офицеров нашей армии, которые создавали ее основы. Лучшие годы своей жизни он отдал авиации, причем работать тогда приходилось в таких условиях, каких никто из вас, молодых офицеров, не может себе представить. Я уверен, что, работая теперь на контрольно-диспетчерском пункте, он еще не один год будет приносить пользу нашей армии. Его опыт и отношение к службе должны быть примером для молодежи. Мы знаем, что у него есть и недостатки. Но кто из нас их не имеет?

Слезак почти не слушал Кучеру. Он наблюдал за Хмеликом и понимал, как нелегко сейчас майору. На краю стола его ожидали книги с дарственными надписями, фотоснимок всех офицеров и солдат эскадрильи и большая алюминиевая модель истребителя МиГ-19 на бронзовой подставке. Вот и все. Слезак никак не мог избавиться от чувства вины перед командиром эскадрильи. Причиной одного из двух ЧП, которые осложнили положение Хмелика в полку, послужило его, Слезака, легкомыслие. Майор строго отчитал его за происшествие, когда он вернулся из госпиталя, но Слезаку трудно было забыть печальное выражение глаз командира после разбора дела в партийном комитете. Там Хмелику пришлось испытать неприятные минуты, его ближайшие товарищи сказали ему правду прямо в глаза: если командир пренебрегает некоторыми жизненно важными вещами, например состоянием своего здоровья, то нет ничего удивительного в том, что так же поступают и подчиненные. Такое положение нельзя больше игнорировать. Подобное «геройство» никому не нужно.

Слезак знал от Матоуша, бывшего членом партийного комитета, что Хмелик и не пытался защищаться. Он откровенно признал, что в этом отношении оказывает на подчиненных отрицательное влияние, и вынужден был обещать пройти комплексное медицинское обследование.

Потом случилось несчастье с Матоушем. К этому чрезвычайному происшествию партийный комитет подошел с иных позиций. О нарушении какого-то порядка не было и речи. Единственной «виной» здесь было человеческое стремление превзойти то, что до сих пор казалось пределом.

Смерть Матоуша буквально подкосила Хмелика. Сначала он жалел, что дал согласие на полет. В разговорах с замполитом и после заседания партийного комитета он всю вину брал на себя. Но позже, когда прошло потрясение первых дней, он с новой силой утвердился в убеждении, что стремление человека достичь в любимом деле вершины неистребимо.

Усилием воли Слезак заставил себя вернуться из прошлого к действительности. Выступая, Хмелик смотрел в глаза товарищам, которые уже не были его подчиненными. Слезак прислушался.

— И тогда я сказал себе, — говорил Хмелик, — если не могу летать, то поработаю еще на КДП. Как и прежде, за каждое неудачное маневрирование при заходе на посадку я буду отчитывать вас и операторов. Да, — откровенно делился он своими мыслями, — тяжело мне уходить. То, что произошло, не дает мне заснуть. Я все время думаю, должен ли был поддержать идею Йозефа. Но чем больше я об этом размышляю и переживаю утрату близкого товарища, тем сильнее убеждаюсь в том, что мы в нашей эскадрилье начали хорошее дело. И мне хочется обратиться к командованию полка с просьбой разрешить моему преемнику продолжить начатое Матоушем дело.

Мне ясно, что мы можем без конца спорить, случилось бы или не случилось несчастье, если бы он выполнил приказ и катапультировался. Но скажите, кто из нас мог бы с легким сердцем бросить неповрежденный самолет только потому, что кончилось топливо. Я не оправдываю тем самым недисциплинированность. В данном случае речь идет о другом — о высокой ответственности, порядочности, стремлении спасти машину. Мы любим свои самолеты и будем стремиться при любых обстоятельствах сажать их на землю. И другими мы не станем…

Хмелик вытер вспотевшее лицо и с волнением оглянулся на сидевших за столом офицеров. У Кучеры был невозмутимый вид. Майор Коларж о чем-то перешептывался с замполитом полка. Только круглые внимательные глаза Резека смотрели на майора ободряюще. Хмелик слегка улыбнулся краешками губ, словно благодаря за поддержку. Откашлявшись, он продолжал:

— Я не буду долго вас задерживать. Это ни к чему. На улице выпало много снегу, и всем вам, конечно, не терпится погулять с ребятишками. Скажу вот о чем. Мне хочется выразить вам благодарность за многие годы совместной службы, за преданность делу, за терпение, проявленное вами в последние недели. Поверьте мне…

Дальше Хмелик не смог говорить. Наступила минута, которой он больше всего боялся. Горечь расставания подступила к горлу, перехватило дыхание. Офицеры затихли, словно онемели. Никто не мог помочь майору в эту трудную минуту.

— Поверьте мне, — проговорил он запинаясь, — все это очень тяжело, но… каждый из нас должен когда-то закончить летать. Я всегда буду думать о вас, буду помнить свой последний день с вами…

Когда он сел, напряжение сразу спало. Затем поднялся командир полка. Он обвел строгими серыми глазами зал, и говор стих.

— Я думаю, товарищи, вы поймете меня, если я обращусь к майору Хмелику не по-уставному, а по-дружески, как обычно мы обращаемся друг к другу. Я еще раз благодарю тебя, Гонза, за многие годы службы и обещаю тебе перед лицом всей твоей эскадрильи сделать все от меня зависящее, чтобы идея Матоуша была претворена в жизнь. Когда человек делает свое дело с любовью, он оставляет о себе добрую память. А у нас, летчиков, я могу от вашего имени сказать это, такие дела совершаются не только во имя долга. Все мы несем за это ответственность: и я, и ты, и твой преемник. Но борьбу с высотой, которую вы с Матоушем начали, мы будем продолжать и дальше. И никогда не забудем Матоуша… Спасибо тебе за твой труд, дорогой товарищ! — С этими словами Кучера подошел к растерянному Хмелику, пожал ему руку и крепко обнял.

Потом к Хмелику стали подходить один за другим офицеры его эскадрильи. Майор стоял со смущенной улыбкой и кивал большой круглой головой, отвечая на напутственные слова друзей. Майор Коларж, подполковник Кучера, замполит, начальник штаба полка и капитан Резек стояли в стороне. Наконец возле Хмелика остались лишь летчики из звена Матоуша.

— Ребята, — сказал им Хмелик, — я надеюсь, что вы доведете дело до конца.

— Теперь уж мы должны это сделать, — ответил за всех Слезак. — Я больше всего боялся, что командир полка выступит против. А сейчас все ясно. Попытаемся еще раз, это мы вам обещаем.

Подполковник Кучера, услышав разговор, подошел к Хмелику:

— Как я могу быть против? Как я сказал, так и будет. Начнем снова через несколько недель, уже весной.

В эту минуту в голове Слезака родилась внезапная мысль, и он решил воспользоваться присутствием командира.

— Мы хотели бы, товарищ подполковник, попытаться втроем — я, поручик Владар и поручик Годек. Мы уже договорились! — выпалил он.

От него не ускользнуло удивленное выражение лиц друзей, но важнее всего была реакция командира.

— Втроем? — повторил Кучера задумчиво. — Но ведь тем самым увеличивается риск.

— Зато успех на триста процентов, — пришел на помощь Хмелик.

— А как вы к этому относитесь? — обратился подполковник к Годеку и Владару.

Пришлось друзьям мужественно выкручиваться из положения, в которое они неожиданно попали.

— Значит, вас трое, — повторил Кучера. — Ладно, посмотрим. Но три человека — это очень много. Придется еще подумать.

Командир полка взглянул на часы, и всем стало понятно, что пора расходиться. Через несколько минут зал опустел.

Хмелик видел, как люди торопливо выходят, но он не имел к ним претензий. Жизнь продолжала идти своим чередом. Майор уселся перед стопкой подаренных книг и стал рассматривать фотографию. Были здесь и дружеские шаржи неизвестного карикатуриста. Вот один летчик сидит на берегу с удочкой в руках и вытаскивает крупную рыбу. Другой стоит с маленькой лейкой над кактусами. Третий самозабвенно играет на скрипке, а вместо нот перед ним лежит на пюпитре лист бумаги с математическими уравнениями. Поручика Годека карикатурист изобразил в поварском чепце и с половником в руке. Владара, едущего в машине, останавливает на шоссе девушка в плавках. Слезак скользит носом по бетонной полосе, высекая искры. Имелось в виду, вероятно, его недавнее неудачное приземление. Лишь Матоуш изображен достойно: истребитель возносит летчика ввысь, а он протягивает руку к звездам.

Майор долго рассматривал шаржи. Затем глубоко вздохнул, забрал книги, модель, фотографии, рисунки и вышел на улицу. Его встретил резкий, морозный ветер, и, пока он шел к своей машине, глаза у него заслезились. При таком ветре в этом не было ничего удивительного.

Миновало несколько долгих недель. Природа с нетерпением ждала весны. Река набухла, и по ее мутной быстрине поплыли крупные льдины. Снег начал таять и вскоре исчез даже в глухих лесных уголках. Но неожиданно зима будто спохватилась. Пруды и реки снова покрылись льдом, на равнины и косогоры вновь лег снег.

Технико-эксплуатационной службе аэродрома приходилось много работать, чтобы поддерживать в готовности взлетно-посадочную полосу. Частая смена погоды осложняла жизнь эскадрильи и всего полка. В звене Слезака пилотам и техникам тоже приходилось нелегко. После ухода Хмелика прошло немало времени, но командир полка пока не давал никаких указаний о подготовке к штурму рекордной высоты. Тем не менее трое поручиков были уверены, что это произойдет, и усердно занимались теоретической подготовкой. Как только выпадала свободная минутка, они собирались в общежитии дли в классе теоретической подготовки и начинали рассчитывать, чертить, спорить, снова и снова проверять пути к успеху. Слезак исходил при этом из замечаний Матоуша, которые Йозеф сделал перед своей неудавшейся попыткой. Однако, чтобы быстрее достичь цели, необходимо было проверить их на практике.

В звено пришел новый летчик, молодой поручик Полак. Радек много с ним работал. Поскольку летного опыта у поручика было немного, рассчитывать на его участие в установлении рекорда не приходилось. Слезак в душе не верил, что командир полка разрешит участвовать в попытке всем троим, скорее всего, он даст согласие на полет одного летчика. И этим единственным должен быть он, Слезак, командир звена. Но можно представить, как тяжело будет тогда Годеку и Владару. Иногда Слезак испытывал такое нетерпение, что готов был идти к майору Коларжу и просить разрешения поговорить с командиром полка. От этого шага его удерживало опасение, что таким образом он вряд ли поможет делу. Кучера не любил, когда кто-то из подчиненных пытался оказывать на него давление. Поэтому летчики выжидали.

Свободное время, которого было не так много, Радек проводил с Иткой. Радовало, что она перестала заводить разговоры о его службе и все усерднее готовилась к свадьбе. Правда, она упрекала его за то, что он мало бывает с ней. В таких случаях Слезак боялся, как бы она снова не начала возражать против его работы. Но Итка молчала. И он решил, что она со всем смирилась, а это было ему на руку.

Поручик Владар по-настоящему увлекся Бланкой. При любой возможности он стал ездить в Прагу. Годек смеялся:

— Я знал, что однажды и с тобой такое случится.

— Ну ладно, ладно, — отбивался Владар. — Я-то уж ни в коем случае не буду ходить на задних лапках, как ты.

— Конечно, — соглашался Годек. — Ты будешь делать только то, что прочтешь в глазах своей жены. И однажды поймешь, что тоже ходишь на задних лапках.

Майор Хмелик нес посменное дежурство на КДП. Теперь своих бывших пилотов он слышал большей частью по радио. Встречаясь с кем-нибудь из них, он обычно приветливо здоровался, разговаривал, шутил, но не упоминал о новом штурме высоты. Казалось, замысел этот похоронен навсегда.

И тут произошло событие, которое выдвинуло на первый план вопрос о преимуществе в высоте перед противником. Случилось это в пятницу 16 марта.

В природе еще не ощущалось никаких признаков наступления весны. Землю прикрыла плотная облачность, дул северный ветер, поднимая с замерзшей пашни в районе аэродрома тучи пыли.

Поручик Годек сидел возле окна в помещений для летчиков, находящихся на боевом дежурстве, поглядывая время от времени то в окно, то на кроссворд в газете. Дежурство проходило спокойно, и поручику иногда приходилось бороться с зевотой. В углу тихонько наигрывал транзисторный приемник.

Годек отложил в сторону газету и прибавил звук в приемнике. Передали сигналы точного времени: наступил полдень. Прослушав последние известия, он нашел легкую музыку и под ее звуки задумался о предстоящем вечере, который обещал быть веселым. Нервный пенсионер Калоусек и сегодня, наверное, начнет стучать в стенку, но ему придется смириться: нельзя же отменять торжество! Следовательно, правила общежития, о которых Калоусек говорит на каждом собрании жильцов, но которые сам же не выполняет, потому что всегда вытряхивает свои пыльные одеяла и простыни из окна, не обращая внимания на то, что окна живущих под ним жильцов открыты, будут наверняка нарушены.

«Схожу к нему, извинюсь заранее, — решил Годек. — Вероятно, у нас будет шумно. Может быть, простит». Он представил, что сейчас делается дома. Жена бегает из одной комнаты в другую и наводит порядок. Малыш цепляется за ее юбку. На кухне готовится праздничный ужин, ведь сегодня придут гости — Радек со своей невестой, Владар и поручик Полак, новичок. Будут отмечать двадцатипятилетие Ирки. Двадцать пять лет!

Он улыбнулся и посмотрел на часы. Кажется, дежурству конца не будет. Годек стал крутить ручку приемника, то, усиливая, то ослабляя звук. За этим занятием он чуть не прослушал звонок телефона.

«Вот те на!» — промелькнуло у него в голове, и он бросился к столику. Говорил оперативный офицер командного пункта.

— Есть! — отчеканил Годек и выбежал на улицу.

Тут же к самолету побежали техник и механик. Они помогли ему устроиться в кабине, сняли с пиропатронов катапультного сиденья предохранительные чеки. Годек запустил двигатели и движением рук показал, чтобы убрали тормозные колодки. Через две минуты его самолет уже оторвался от взлетно-посадочной полосы.

Оглядевшись, Годек обратил внимание на странный серый цвет земли. По берегам извилистой реки громоздились пласты льдин, вынесенных туда половодьем и теперь накрепко прихваченных морозом. Вода спала, а льдины остались, напоминая обессилевших огромных зверей.

Самолет пробил пелену облаков и вырвался на залитый весенним солнцем простор. Летчик взял нужный курс.

В просвете между облаками виднелось пятно города. Земля была уже далеко внизу. Через некоторое время послышался голос оперативного офицера командного пункта. Спокойным тоном он сообщил, что самолет-нарушитель пересек границу и идет навстречу самолету Годека.

— Я — Сто тридцать третий, вас понял, — подтвердил Годек получение сигнала, после чего изменил немного курс и продолжил полет в направлении нарушителя.

Через несколько десятков секунд он увидел иностранный самолет. «Супер-Сейбр» оставлял за собой ясно видимый белый след. Но он исчез, как только самолет резко взмыл вверх. Годек завершил разворот и также перевел самолет на кабрирование. Стрелка высотомера показывала пятнадцать тысяч метров, но «Супер-Сейбр» продолжал набирать высоту. Годек покачал головой: согласно тактико-техническим данным, Ф-100А достиг потолка, тем не менее его серебристый корпус продолжал лезть вверх.

«Пятнадцать тысяч шестьсот!» — прошептал Годек, и в этот момент «Супер-Сейбр» перешел на горизонтальный полет. Теперь пришло время Годека. Он включил форсаж и, когда самолет, рванувшись стремительно вперед, набрал скорость, плавно потянул ручку управления на себя. Словно неведомая сила подбросила истребитель вверх.

«Хватит», — процедил Годек сквозь зубы и тут же с облегчением увидел, что преследуемый им самолет-нарушитель находится внизу. Он покачал крыльями: «Следуй за мной». Однако Ф-100А резко повернул и пошел в сторону границы. Годек среагировал на какую-то секунду позднее. Настигнув американский истребитель, он нажал кнопку радиостанции:

— Пятидесятый, я — Сто тридцать третий. Самолет не слушает команды, продолжает движение, курс — сто шестьдесят.

— Я — Пятидесятый, повторите курс, — сказал оперативный дежурный командного пункта.

— Курс — сто шестьдесят.

— Вас понял: курс — сто шестьдесят, — повторил майор Скала и сообщил свое решение: — Сто тридцать третий, я — Пятидесятый, повторите команду.

Годеку удалось еще раз обойти «Супер-Сейбр», но и на этот раз ситуация повторилась. В ответ на покачивание крыльев Ф-100А снова резко ушел в сторону, и Годеку пришлось его догонять. Он доложил об этом на командный пункт, и тут же поступила команда:

— Сто тридцать третий, я — Пятидесятый, разрешаю открыть предупредительный огонь.

Годек спокойно кивнул. В такую игру, как в кошки-мышки, можно играть бесконечно. Он отвернул немного влево и, когда удалился от нарушителя на несколько километров, сохраняя некоторое преимущество в высоте, прильнул глазом к радиолокационному прицелу. Затем снял с предохранителя пушки и легко нажал на спуск. Самолет немного качнуло, из двух стволов понеслись вперед трассирующие снаряды. Их следы прошли в нескольких сотнях метров перед кабиной иностранного самолета.

Пилот-нарушитель отреагировал неожиданным образом. Все произошло буквально в считанные секунды. У самолета Годека оказался незащищенным бок. Прежде чем Годек успел развернуться для новой атаки, противник довернул влево и с близкого расстояния открыл огонь.

К счастью, МиГ-19 на какую-то долю секунды до этого взмыл вверх, и Годек только проводил взглядом следы от снарядов, пролетевших в такой близости от него, что ему даже показалось, будто он услышал их шипение.

— Ах ты мерзавец! — вырвалось у Годека. Он посмотрел назад, окинул взглядом плоскости. Повреждений не видно. Кажется, все в порядке. Повернув голову влево, он увидел, как самолет-нарушитель спокойно удалялся на запад. Годек сообщил по радио: — Пятидесятый, я — Сто тридцать третий, истребитель уходит, курс сто пятьдесят. Открыл ответный огонь, попаданий нет, прием.

— Я — Пятидесятый, как топливо?

— Одна тысяча пятьсот, прием.

— Я — Пятидесятый, возвращайтесь на базу.

— Я — Сто тридцать третий, вас понял.

Когда Годек начал снижаться над аэродромом, он услышал в наушниках знакомый голос Хмелика:

— Сто тридцать третий, я — Третий. Как себя чувствуешь? Прием.

— Немного дрожат колени, — откровенно признался Годек.

На земле техники внимательно осмотрели его самолет.

— Что там было? — спросил один из них.

Годек пожал плечами:

— Открыл по мне огонь с довольно близкого расстояния, поэтому, наверное, и не попал. Но вы-то откуда знаете?

— Промчался тут Хмелик на газике и крикнул нам. Да вон он едет.

Годек прищурил глаза. Со стороны КДП на бешеной скорости приближалась серо-зеленая машина. Брезент хлопал на ветру. На стоянке машина резко затормозила, из нее выскочил Хмелик.

— Ну как, цел? — крикнул он.

Годек был тронут его заботой:

— Все в порядке, Гонза!

— Тогда садись, я отвезу тебя в штаб. Коларж уже туда поехал, нужно составить протокол.

Годек забрался на заднее сиденье, Хмелик сел рядом с водителем.

— Как это случилось? — спросил он, как только машина тронулась.

— Я и сам до конца еще не понял, — пожал Годек плечами. — Я дал очередь с упреждением и чуть за это не поплатился.. Он тут же дал ответную очередь.

— Чем дальше, тем больше они себе позволяют, — процедил Хмелик сквозь зубы.

— Знаешь, меня больше всего поразило то, что я встретил его на высоте почти шестнадцать тысяч метров. На тысячу метров выше, чем указано в тактико-технических данных.

— Серьезно? — удивленно протянул Хмелик. Его брови подскочили вверх: — Шестнадцать тысяч?

— Да, почти. Если точно — пятнадцать тысяч шестьсот. — У нас тоже есть резервы. Об этом как раз говорил Йозеф. Мы сейчас поднимаемся на семнадцать тысяч, но, как минимум, надо иметь превосходство в одну тысячу.

Хмелик предложил Годеку сигарету:

— Теперь Кучера вспомнит о своем обещании…

Годек взглянул на часы. Была половина первого. Сынишка ложится спать, а жена, наверное, начинает делать соломку. В шесть придут гости. Он улыбнулся.

Машина остановилась перед зданием штаба. Годек последний раз затянулся сигаретой и открыл дверцу.

— Вот и приехали. Этот парень чуть не испортил мне праздник.

— А что отмечаешь? — спросил Хмелик, чувствуя некоторую неловкость.

— День рождения. Двадцать пять!

— Тогда с днем рождения тебя! Желаю всего наилучшего. — Хмелик пожал Годеку руку. — Тебе сегодня повезло.

— А вы не хотите прийти? Вина и закуски хватит. Приходите в шесть.

Майор покачал головой:

— Нет, спасибо. Я с удовольствием бы сейчас поспал. Все-таки сутки отдежурил. Хорошего тебе праздника. Будь здоров!

Хмелик посмотрел вслед Годеку, когда тот направился в здание штаба. Ему подумалось, что, если бы поручик опоздал с маневром на какую-то долю секунды, он бы уже никогда больше не отмечал свой день рождения…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В конце марта солнце еще было не в силах растопить лежащие по берегам реки льдины, но первые же апрельские дни ознаменовали наступление необычно теплой весны. Разлившиеся реки уносили прочь-все, что попадалось им на пути, — ветви, корни, бревна. Берега, поля и луга покрылись нежной светло-зеленой травкой.

Припекало солнце, и мальчишки из окрестных деревень уже в апреле начали купаться в речке. Их голые тела поблескивали в воде, словно в узкой струе ртути, на которую была похожа река, если смотреть на нее из самолета. Слезак видел эту картину каждый раз при взлете, и ему всегда в подобные минуты вспоминалось детство, проведенное на берегах холодной и темной речки Плоучнице, вода которой считалась лечебной.

Своими воспоминаниями о прошлом он пытался подавить волнение, которое в последнее время овладевало им, как только он садился в самолет. Приближался важный для всех момент. После недавнего случая с Иркой Годеком в эскадрилье да и во всем полку разговоры так или иначе шли вокруг установления рекорда высоты. В ближайшее время командир полка должен был назначить время и назвать фамилии, летчиков. Но перед этим Слезаку, новому командиру звена, пришлось пережить несколько неприятных минут.

Однажды вечером, в начале апреля, в общежитии появился Годек. Вид у него был расстроенный. Он озирался по сторонам, посматривал на часы. Слезак удивился: Ирка после своей женитьбы в общежитие ни разу не заходил.

— Я скорее ожидал бы увидеть у себя дальних родственников, чем тебя, — с удивлением проговорил Слезак. — Садись, я один дома. Яно опять помчался к своей фее.

— Это хорошо, что мы одни, — пробормотал Годек и уставился в пол. — Я, Радек, пришел почти по служебному вопросу.

— Может, оставим служебные вопросы до утра? — предложил Слезак.

— Нет-нет. Лучше сейчас.

Слезака удивило необычное волнение Годека. Чтобы немного успокоить друга, он произнес грубее, чем обычно:

— Ну говори, что там у тебя?

— Дело такое… — медленно начал Годек. — Не знаю, как сказать…

— Кого касается твое дело? — спросил Слезак официальным тоном.

— Меня, нас, авиации.

— Вот так номер!

— Нелегко мне было решиться на этот разговор, но прошу понять меня правильно.

— Я не знаю пока, о чем идет речь. Давай не тяни.

— Послушай, Радек, сейчас решается вопрос о том, кто из нашего звена совершит испытательный полет. Я знаю, что ты полетишь обязательно. Больше двух Старик не выделит. Возможно, сначала ты будешь один, а потом полетит пара. Тогда полетишь опять ты и кто-то из нас двоих — я или Яно. Ну и я…

Слезак прервал его:

— Если ты хочешь уговорить меня, чтобы я взял тебя или подействовал на Старика в твою пользу, то зря стараешься. Я от тебя такого не ожидал. Яно никогда бы так не поступил. Жаль, что здесь его нет, не знаю, как бы он к этому отнесся. Это не по-товарищески. К тому же не я это решаю.

— Но я как раз и хочу, чтобы летел Яно.

— Ах вот как! Это другое дело.

— Нет, все не так, как ты думаешь, — тихо продолжал Годек. — Я хочу просить тебя… если командир полка решит насчет меня… просто я не смогу полететь…

Слезак встал и прошелся по небольшой квадратной комнатке. Особенно тут не разгуляешься, но несколько шагов надо было сделать, чтобы успокоиться.

— Послушай, Ирка, первое апреля вчера было, — произнес он официальным тоном.

— Я говорю серьезно, — сухо ответил Годек. — Я попросту сдаюсь. Никто не может меня заставить. И тебе я докладываю об этом как командиру. Вот и все… Мне хотелось объяснить все тебе, но получилось, как видишь, иначе.

— Важен результат, а не объяснение, — вздохнул Слезак и вновь уселся на стул. Взглянув на друга, он продолжал: — Что ты валяешь дурака? Что тебе втемяшилось? Еще ничего не решено, а ты нюни распустил. Может быть, я один полечу. Ведь ничего не известно. Так что успокойся.

Годек обхватил голову руками и вздохнул:

— Пусть летит тот, кто хочет, а я не полечу. Не хочу.

— Не верю, — отрезал Слезак и взял сигарету.

— Не могу, — произнес Годек.

— Ты здоров как бык. Ну назови же мне причину!

— Я не могу из-за жены. Она против.

Слезак чуть не рассмеялся, но в глазах его промелькнул злой огонек.

— Ах вот как! Тогда другое дело. Из-за жены! Такую причину можно признать уважительной. А как вообще получилось, что твоя жена узнала о готовящемся полете?

— Узнала, и все тут. Полет — дело добровольное. Я еще раз заявляю, что не полечу… Можешь думать обо мне все, что хочешь.

— А если этого потребует долг?

— Тогда другое дело… Кстати, я не виноват, что она узнала о полете. А трусом я никогда не был и не буду. В этом ты уже мог убедиться… Жена день и ночь жужжит мне в уши, чтобы я не испытывал судьбу, хватит, моя, и одного…

— Йозефа не трогай! — крикнул Слезак.

— Тогда у меня все, — проговорил печально Годек и медленно встал. Он сделал нерешительный шаг к двери, словно ожидая, что Слезак его окликнет, но тот молча курил.

— Хорошо, буду иметь в виду твое заявление, — произнес наконец Слезак. — Ты со мной не полетишь. Решено.

Годек пожал плечами и вышел из комнаты.

У Слезака остался на душе неприятный осадок, он испытывал чувство стыда за Годека, за его зависимость от жены. А может, не в этом дело, а в том, что после встречи с нарушителем у летчика появился страх за свою жизнь?..

В последующие дни при общении с Годеком Слезак вел себя так, будто ничего не случилось. Тем не менее холодок в их отношениях остался. Это заметил Ян Владар, и между ним и Годеком состоялся откровенный разговор. Ян не осуждал Ирку.

— Выбрось это из головы, — по-дружески посоветовал он. — У Радека хватает забот, вскоре он об этом забудет, вот увидишь.

Ян не хотел, чтобы из-за предстоящей попытки установить рекорд высоты в их звене возникли разногласия. Он верил, что со временем все проблемы исчезнут.

И вот наступил день, когда командир полка принял решение допустить к полету Слезака и Владара. Получилось так, как и хотел Годек. Он был честным парнем: сумел признать свою слабость и не скрывал огорчения.

— По правде говоря, я тебе завидую, Яно, — хмуро сказал Годек. — Но я не справился бы со своей, она прямо как бешеная. Да и мальчишка у меня.

— Понимаю, — кивнул Владар. — А как быть, если предложат проделать то же самое всем?

— Это будет приказ, — убежденно ответил Годек, — который обязателен для всех. Мы, остальные, полетим вслед за другими, по проверенному пути.

С этого дня все помыслы Слезака сосредоточились на предстоящем полете, к которому он давно стремился. Но тут появилось непредвиденное затруднение. Полковой врач настаивал перед этим особым полетом провести специальное обследование сердца и легких. Слезак считал это ненужным делом, но деваться было некуда. Доктор добился своего.

— Вот волокитчики, — ворчал Радек, когда они вместе с Яном в один из апрельских дней поднимались к госпиталю, потому что в медпункте не было нужной аппаратуры. И тут Владар неожиданно бросил:

— А как Итка? Что ты ей скажешь?

Слезак опешил. Об этом он и не подумал. Конечно, Итка удивится, когда увидит их обоих на обследовании. Он вспомнил об обещании, данном им на Новый год. В памяти всплыло сконфуженное лицо Годека, его лепетание, когда они беседовали в общежитии. И он будет так же выглядеть? Из-за женских причуд?

— Если потребуется, я скажу ей правду, — быстро ответил Слезак и полез в карман за пропуском: они были уже у дверей госпиталя.

— Вам повезло, — сказал Радеку узнавший его вахтер. — Сегодня Итушка дежурит.

— Да, очень нам повезло, — пробурчал в ответ Радек и направился с Яном к рентгеновскому кабинету.

— Вполне возможно, что мы с ней не встретимся, — предположил вслух Владар, стараясь как-то успокоить товарища.

— Не пройдет и минуты, как Итка появится перед нами. Вахтер уже, наверное, названивает ей.

Действительно, не успели они сесть в комнате ожидания на широкую белую скамью, как в дверях появилась Итка. Слезак тихо вздохнул и вышел с ней в коридор.

— Что случилось, Радек? — спросила она с беспокойством. — Что ты здесь делаешь?

Слезак хотел поцеловать ее, но она прикрыла ему губы ладонью. Ее вопрошающий взгляд требовал ответа.

— Зачем ты пришел на рентген? — повторила она.

— Доктор решил провести обследование.

— Просто так? — В ее голосе прозвучало недоверие.

— Нет, не просто, — чуть слышно проговорил он и наклонил голову, пытаясь уйти от ее внимательного взгляда, ловившего каждый его жест.

— Так в чем дело? Почему ты здесь?

— Итушка… я бы объяснил тебе, но… сейчас просто нет времени. После обследования я свободен. Мы договорились встретиться завтра, но теперь можно будет сделать это и сегодня. Тогда и поговорим.

— Об этом?

— Да, и об этом тоже.

На лбу у Итки появилась глубокая морщина. Девушка засунула руки в карманы халата и горько улыбнулась.

— Кто из вас полетит, ты или Яно? — спросила она тихо.

— Мы оба.

— Радек, я прошу тебя… ведь ты мне обещал…

Слезак оторвал взгляд от кафельного пола и ответил так, чтобы она поняла бесполезность разговора на эту тему:

— Да, обещал, но это было ошибкой с моей стороны. Я не должен был этого делать. Я обязан лететь. Это не тебе решать.

Отворилась дверь, и появилась вихрастая голова Владара.

— Извините. Радек, нас уже вызывают.

Слезак повернулся к Итке:

— Ты кончаешь в шесть?

— Да. Подожди меня, — проговорила Итка и побежала к рентгенологам.

Ей пришла в голову наивная мысль: не могут ли они помочь? Но Итка тут же отбросила эту идею. Она знала, что Радек здоров, поэтому врач ничем не поможет ей, подумает еще, что она сошла с ума. Поэтому Итка вернулась назад, крепко сжав кулачки в карманах, готовая сделать все, чтобы помешать Радеку. Он должен ее послушаться. Хотя бы только в этом деле. Она заскочила в гардероб, открыла сумочку и с облегчением вздохнула: ключи от дачи были на месте. Сейчас она была готова испробовать все средства — и слова, и ласку. Ее охватило чувство страха, ведь это сумасшествие может начаться уже завтра, послезавтра. Ей суждено ждать дни и ночи напролет, содрогаясь от ужаса при мысли, что Радека могут привезти, как привезли Матоуша…

Если ничего не поможет, она прибегнет к последнему средству: поставит его перед выбором — или она, или полет. Пусть это будет только угроза, но она использует и ее. Итка ругала себя за то, что не была настойчивой, примирилась с его работой, поверила, что она такая же, как и любая другая, позволила себя успокоить, и вот результат.

Она так разволновалась, что ей пришлось после возвращения к себе сварить крепкий кофе.

Вскоре к ней заглянула Здена и вытаращила на нее глаза:

— Ну и видок! Что случилось?

Итка в двух словах рассказала, к чему готовится Радек.

— Мужчины всегда были жестокими глупцами, — стала утешать ее Здена, чувствуя при этом, как ее душу охватывает приступ злорадства. «Дурочка! — думала она про Итку. — Иметь такого парня! И что она знает о настоящих мучениях? Еще копается, условия ставит!»

Итка даже не заметила, когда Здена ушла. Только появление доктора Данека вывело ее из задумчивости.

— Вы здесь! — радостно воскликнул он.

Итка медленно встала, стараясь спрятать чашку кофе. Но доктор, не обратив внимания на кофе, возбужденно продолжал:

— Я хотел бы вас, Итка, кое о чем попросить. Я закончил свою работу, ну и… защитился… Теперь все позади. Через пару дней мне предстоит отметить это с друзьями. Буду очень рад, если вы примете мое приглашение…

В первый момент Итка хотела ответить резким отказом, крикнуть, что у нее и так голова идет кругом, но она взяла себя в руки. Данек ведь не виноват в ее проблемах. Надо его поздравить. Она протянула ему руку, и он крепко ее пожал.

— Поздравляю, — выдавила Итка, преодолевая спазмы в горле.

— Так вы придете? — спросил доктор.

— Да, с удовольствием, — ответила она уже тверже, чувствуя, что он придает ее ответу большое значение. — Только прошу вас заблаговременно известить меня. Еще раз поздравляю.

Данек отпустил ее руку и так внимательно взглянул девушке в лицо, что она смутилась.

— У меня сегодня по-настоящему счастливый день, Итка! — тихо проговорил он и вышел в коридор.

Обследование закончилось к вечеру, и результат его оказался таким, какого все ожидали. Подавая летчикам медицинскую справку в запечатанном конверте, доктор Данек спросил:

— Зачем вас сюда, собственно, прислали? К вашему здоровью нет абсолютно никаких претензий.

Радек посмотрел на бледное спокойное лицо доктора и сказал:

— Речь идет об установлении рекорда высоты. Наверное, поэтому и прислали. Мы полетим вдвоем.

— Серьезно? — удивился Данек и рассеянно улыбнулся. — Тогда ни пуха вам, ни пера!

— Спасибо, — ответил за себя и за друга Владар и подтолкнул Радека к выходу.

В коридоре Владар набросился на Радека:

— Ты прямо как малое дитя! Зачем рассказывать ему про такие вещи? Заметил, как его это интересует? Пошли отсюда.

Они выбрались из холодных коридоров госпиталя на улицу. Вечер обещал быть теплым, в воздухе чувствовался запах хвои. Владар вздохнул:

— Такое тепло в апреле! Ударят в мае морозы, и все померзнет. Не к добру это.

Повернувшись к молчавшему Слезаку, он спросил:

— Пойдешь со мной?

— Нет, меня ждет Итка. Вон она, — показал Радек в сторону речки.

На берегу виднелась фигура девушки в светлом плаще.

— Ладно, — кивнул Владар. Ему подумалось, что это свидание не будет для Радека легким.

И Радек своим вопросом подтвердил его догадку:

— Яно, что бы тебе сказала Бланка, если бы узнала об этом необычном полете?

— Она бы одобрила, — не задумываясь ответил Яно. — Но она ничего не знает.

— Тогда тебе повезло, — со вздохом произнес Радек и приложил ладонь к козырьку фуражки. — Будь здоров. Я вернусь поздно. В случае чего, я в «Палаце».

Он быстро сбежал вниз, к речке. Итка, увидев Радека, протянула к нему руки и быстро поцеловала. Радек обхватил ее рукой за талию, и некоторое время они шли молча.

— Ну так что? — спросила она.

— Все отлично.

— Я не о том.

Радек промолчал.

— Жаль, что Яно сегодня без машины. У меня ключи с собой, — сказала Итка и прижалась к Радеку.

— Знаешь, Итка, давай сегодня посидим за чашкой кофе. У меня не очень много времени, поэтому так будет лучше.

— Лучше? — повторила она, и ей стало неловко за свое предложение.

— Да, нам обоим нужна спокойная обстановка, если ты еще хочешь об этом поговорить. А если не хочешь, что доставило бы мне огромную радость, тогда пойдем в «Палац», выпьем для окончательного примирения.

— А если примирения не будет, то пить не станем? — попыталась она пошутить.

— Нет, отчего же, — растерянно произнес Радек. — Только не начинай снова об этом…

— Я должна тебя разочаровать, — перебила она. — Но обещаю тебя понять. Прошу тебя сделать то же самое в отношении меня.

Радек остановился и прижал девушку к себе. Она подняла к нему лицо. И он особенно остро ощутил вдруг, что не может потерять Итку, ее красота и постоянная борьба за их любовь привлекают его точно так же, как и предстоящее задание. Он нежно поцеловал ее.

Кафе оказалось полупустым. Они устроились за столиком в глубокой нише и закурили. Первым нарушил молчание Радек. Он продолжил диалог, начатый по пути к кафе. Впрочем, диалог этот начался давно, Радек хорошо это знает, и вот теперь он близится к завершению.

— Приведи мне, Итка, свои аргументы. А потом я приведу тебе свои. Только поговорим спокойно, иначе мы ничего не решим.

Она пожала плечами:

— Мои аргументы ты знаешь. Может быть, это звучит странно, но я боюсь за тебя. Мне нужна уверенность. Я уже говорила тебе, что была бы самой счастливой, если бы ты не был военным.

— А кем же мне быть тогда? Альпинистом, что ли? — спросил Радек. — Только в чем была бы разница?

— Зачем такие крайности? Разве ты не можешь быть обычным человеком?

— Я и есть самый обычный человек, как и все другие.

— Это правда, — согласилась она. — Но то, что ты делаешь, нельзя назвать обычным делом. Я смирилась с тем, что ты летаешь, разве тебе этого мало? Сейчас у тебя в голове мысли о рекорде, через час ты выдумаешь что-нибудь другое, но каждый раз это наверняка будет что-то из ряда вон выходящее, связанное с опасностью. Именно с опасностью, а не просто с риском. Я могу согласиться с тем, что имеет определенную цель, смысл. А тут?..

Слезак почувствовал, как им овладевает злость, и взглянул ей прямо в глаза.

— Зачем ты это делаешь, а? Зачем мучаешь меня? — продолжала она.

— Не знаю, как бы тебе это получше сказать, — ответил он, беря ее руки в свои ладони. — Когда человек впервые попытался подняться в воздух, его сочли сумасшедшим. Практическая значимость этого была осознана много позднее. Человек ведь не может всегда точно объяснить, зачем он делает то или иное. Вспомни Бланку. Сколько раз за неделю она рискует упасть, но тем не менее идет на это снова и снова. Спроси у нее, зачем она это делает, и она опять ответит, как в тот раз зимой: «…Иначе я не могу жить».

— Гм, как хорошо ты помнишь то, что говорят другие женщины. Меня же ты иногда просто не слушаешь…

— Потому что ты требуешь от меня невозможного.

Она погасила в пепельнице сигарету, высвободила из его ладоней свою руку и поправила волосы. Радек заметил, что сидящие за соседним столиком мужчины бросают на Итку взгляды. Раньше он всегда гордился этим, но теперь это его раздражало.

— Дело не в этом, — спокойно ответила Итка. — Если бы ты выполнял какое-то важное задание, от которого зависели человеческие жизни, тогда понятно… А что тут? Рекорд?

— Мы уже говорили об этом, — прервал ее Радек. — Что ты хочешь мне предложить взамен? Работу в штабе? Сытую, спокойную жизнь? Воскресные прогулки с детьми? Придет время, и все это надоест. Возникнут проблемы.

Она хотела улыбнуться, но не смогла. Подбородок ее задрожал. Радек с пренебрежением относился к тому, что составляло для нее смысл жизни, предмет мечтаний и желаний. Другого она не могла ему предложить. В то же время она была убеждена, что даст ему очень много: свою горячую любовь и нежность, любовь будущих детей, спокойный, четкий ритм жизни. Все это и составляет основу семьи, к этому стремится любой человек. А он издевается над этим! По его мнению, смысл жизни заключается в неопределенности, опасностях и тревогах. Вывод из всего этого может быть только один.

— Знаешь, — медленно проговорила Итка, — мы не подходим друг другу. — Она насторожилась в ожидании ответа. Ей захотелось, чтобы он начал убеждать ее в противном, стал бы уверять в своей любви. Но Радек лишь усмехнулся и махнул рукой:

— Это пройдет у тебя, Итушка. Мы подходим друг другу как раз потому, что мы разные люди.

— Не называй меня Итушкой, прошу тебя. Во всяком случае, сейчас. Я не маленькая. Не сердись… Скажи мне, как ты представляешь наше будущее.

В эту минуту Итка была до неузнаваемости серьезной. Тем не менее он сказал правду:

— Я должен буду поделить время между тобой и работой. Я не знаю ни одного по-настоящему счастливого человека, который бы не занимался своим любимым делом.

— И много таких людей?

— Мало, но я отношусь к их числу. Если бы у тебя была такая работа, я боялся бы за тебя, но не ставил бы никаких условий. Кстати, твоя работа, я думаю, тебе нравится тоже, а когда ты закончишь учебу, будешь занята еще больше. Что бы ты сказала, если бы я стал предъявлять тебе за это претензии?

— Ерунду говоришь! — воскликнула она. — Я ведь никогда… не рискую жизнью. А ты уже один раз… вспомни!

— Я знаю, — кивнул Радек. — Но для меня моя работа значит очень много.

— Работа! — повторила она. — Какая работа?

Радек стиснул зубы и через минуту ответил твердым голосом:

— Хорошо, пусть это не работа, если тебе так хочется, пусть это сумасбродство, страсть, но я этого никогда не брошу. Ни за что на свете! — Он снова взял ее за руки и заговорил с мольбой в голосе: — Милая, не мучай меня. Ведь я все равно не смогу гарантировать тебе полного спокойствия. Я летчик, и, естественно, со мной всякое может случиться. Какие тут могут быть гарантии?

Она отрицательно покачала головой и прикрыла глаза, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться.

— Я сделаю такое, что ты и представить себе не можешь, — с отчаянием прошептала она.

Радек пожал плечами. Он не переносил ультиматумов. К тому же его терпение кончалось.

— Подумай об этом, — настаивала она.

Он покачал головой и заметил, что сидящие за соседним столом мужчины прислушиваются к их словам. До него долетела брошенная кем-то фраза:

— Такая красавица принесет ему много хлопот!

— Пойдем отсюда, — предложил Радек. — На улице тепло, пройдемся, там можно продолжить разговор.

— О чем? — спросила она усталым голосом. — Мы уже все сказали.

— Как знаешь…

Радек заплатил за две чашки кофе, за которым они просидели почти два часа. Официант несколько раз подходил и предлагал им вино и ужин, но они отказывались. О еде и думать не хотелось. Как только Итка встала и сделала несколько шагов к выходу, кучка бодрящихся старичков, сидевшая неподалеку от них, загудела, как улей. Радек даже не посмотрел в их сторону. Ему пришло в голову, что, возможно, сегодня он был тут в последний раз вместе с Иткой. Где-то в глубине души теплилась надежда, что все может еще измениться: поцелуются на улице несколько раз, и снова все будет хорошо. Но надежда эта была эфемерной.

На главной улице районного центра было почти пусто, лишь изредка громыхали старые, неказистые на вид трамваи. Время приближалось к девяти.

Итка направилась в сторону вокзала. Шли рядом молча. Радек все еще не терял надежды. Он взял ее за руку — Итка не противилась.

Когда они вошли в высокий пустой зал ожидания, Радек вспомнил, что раньше они всегда прощались у входа. Она не любила расставаний, никогда не махала рукой вслед уходящему поезду. Сейчас Итка, видимо, и не собиралась прощаться.

Он взглянул на нее вопросительно. Она кивнула. Тогда он купил два билета, и они вышли на перрон. Радек опасался, что в последний момент она раздумает, поэтому не выпускал из рук ее холодные пальцы. Потом он разыскал в вагоне пустое купе и, как только они вошли, схватил ее в объятия. Она отвечала ему с такой же страстью. Проводник не заглядывал, поэтому деревню, где надо было выходить, они чуть не проехали.

Потом они переступили порог дачи… В эти счастливые часы Радек понимал лишь одно: Итка осталась с ним. Она подчинилась его воле. Когда он хотел о чем-то спросить ее, она закрывала ладонью его сухие горячие губы.

К утру она погасила настольную лампу. Радек начал засыпать. Итка слышала рядом его глубокое дыхание. И только когда он уснул, она дала волю слезам.

Плакала она тихо, без всхлипываний. Острая, мучительная боль проходила. Но вместе с болью из ее жизни безвозвратно уходило что-то очень важное и дорогое…

Бароспидографы обоих самолетов МиГ-19 были установлены на нулевую отметку и опечатаны. Слезак и Владар приняли доклады техников и внимательно осмотрели машины. Внешний осмотр не вызвал вопросов. После этого поручики взглянули друг на друга и улыбнулись. Их ждали открытые кабины. Забравшись в них, летчики занялись контролем приборов и бортовых систем. Они заранее договорились, что все свои действия будут взаимно согласовывать по радио. Обычно этого не делали, но командир эскадрильи майор Коларж, находившийся уже на командно-диспетчерском пункте, разрешил им действовать таким образом.

— Кислород — сто пятьдесят, — доложил Слезак.

— Сто пятьдесят, — повторил Владар.

Потом оба летчика проверили систему жизнеобеспечения — все было в порядке, привычно взглянули на нижнюю-правую часть приборной доски.

— Топливо, проверка топливомера, — продолжал Слезак.

— Все в порядке!

— Кабина, герметизация.

— Фонари кабин — в крайнем переднем положении.

— Рычаги — на «стоп».

— Поставлены! — ответил Владар.

Слезак нажал кнопку радиостанции:

— Второй, я — Сто тридцать второй, прошу разрешения запустить двигатели обоих самолетов.

— Разрешаю! — ответил майор Коларж с КДП.

Двигатели были запущены почти одновременно. Летчики следили за возрастанием оборотов, давлением в топливной системе и температурой выходящих газов. Все показатели соответствовали норме.

Слезак чувствовал себя уверенно. Техники хорошо подготовили самолеты. Без работы техников, механиков, электриков и других специалистов летать было бы вообще невозможно. Слезак посмотрел на них. Они стояли в стороне, и на их лицах он видел напряжение. Летчики дали знак — техники подбежали и убрали из-под колес колодки. Тем временем поступило разрешение на выруливание.

Вначале «миги», казалось, пошли как-то тяжеловато. Но через несколько секунд они уже легко катили по рулежной дорожке к взлетно-посадочной полосе.

Заняв стартовую позицию, Слезак нажал на кнопку радиостанции:

— Второй, я — Сто тридцать второй, прошу разрешения на взлет обоих самолетов. Все системы в норме.

— Старт! — послышалась наконец долгожданная команда.

Рев двигателей, тяжелый разбег. С каждым десятком пройденных метров скорость возрастала. Появилось знакомое ощущение вдавливания в сиденье. Слезак посмотрел на указатель скорости. Стрелка сдвинулась с места. Сто километров. Предметы по сторонам стали сливаться в сплошную массу. Сто пятьдесят, сто семьдесят, сто восемьдесят…

Летчики почти одновременно потянули ручки управления. «Миги» взмыли вверх. Попытка установления рекорда высоты началась.

В такие минуты пилот не имеет права отвлекаться на посторонние дела. Все, что его беспокоит, мучает или волнует, он должен оставить на земле. Летчик не превращается в бездушного, автоматически действующего робота, но усилием своей воли он мобилизует внимание, отбрасывает все то, что не имеет отношения к полету. Это весьма важно, так как контроль показаний многочисленных приборов требует максимального внимания. А в данном случае осуществлялся необычный полет, следовательно, требования к пилоту еще больше повышались.

Сразу после старта Слезак сосредоточил особое внимание на том, чтобы выдержать скорость и угол подъема. Они решили совершить этот маневр в точном соответствии с замечаниями и записками Матоуша. До высоты десяти тысяч метров им необходимо было идти со скоростью 1050 километров в час при угле подъема сорок градусов. В этом заключалось одно из важнейших условий успеха.

Пока все шло хорошо. «Миги» поднимались по намеченному маршруту. Небо было ясным. Слезак установил связь с диспетчером. КДП, откуда шло управление полетами в зоне аэродрома, уже давно исчез из поля зрения, остался где-то далеко внизу вместе с находящейся там группой офицеров. Расстояние между городами и селами по мере подъема становилось все меньше, словно земля под крыльями самолета сжималась. Вскоре местность стала похожа на карту.

Радек взглянул на высотомер, чуть-чуть выждал и вызвал Владара.

— Форсаж! — произнес он отрывисто, нажимая одновременно на кнопку возле ручки управления двигателем.

Тяга сразу увеличилась, скорость подъема возросла…

В эти минуты к КДП подъехал штабной газик, из которого вышел командир полка. Коларж быстро поправил галстук и приготовился к докладу. Капитан Резек и радист также вскочили.

— Товарищ подполковник… — начал было Коларж, как только открылась дверь, но Кучера махнул рукой:

— Садитесь, садитесь… Как дела, товарищи?

— Достигли высоты десять тысяч. Продолжают подъем. Пока все идет согласно расчетам, товарищ подполковник, — доложил Коларж.

Кучера кивнул, достал сигареты и предложил всем закурить. Потом сел и проговорил:

— Будем ждать. Другого нам ничего на остается…

Как раз в это время Слезак и Владар преодолели звуковой барьер.

Радек оглянулся, Ян следовал за ним. «Миги» набирали высоту, скорость возрастала.

Слезак сделал несколько глубоких вдохов. От соприкосновения с маской кислород имел немного неприятный запах. В остальном все было в порядке. Через несколько секунд они сделают первую попытку.

Он посмотрел на небо, которое приобрело теперь темно-голубую окраску. Если бы они смогли подняться еще выше, небо стало бы темно-серым и на нем появились бы звезды. Если бы… Но сейчас они хотят подняться всего лишь на восемнадцать тысяч метров. Вот высота, которую они для себя установили. Восемнадцать тысяч! Они не успокоятся, пока не достигнут ее.

Скорость возрастала: М-1,2; М-1,3. Поручик внимательно следил за ней. Еще пять сотых. М-1,35!

— Давай! — крикнул он Яну и начал очень мягко отклонять руль высоты. Взглянул на приборы. Подъем произошел всего лишь на несколько десятков метров. Тонкая стрелка указателя скорости подтверждала, что нужная скорость сохраняется.

Радек действовал с предельной точностью. Зафиксировал ручку управления самолетом и посмотрел на высотомер.

Семнадцать тысяч пятьсот!

Пока все шло хорошо. Мощности двигателей были использованы не до конца. «Миги» лезли вверх, все выше и выше. Но Слезак действовал осторожно. Он взглянул на толстую стрелку указателя скорости. До отметки «400» самолет будет управляем. За этим необходимо следить, иначе он начнет падать.

Стрелка приблизилась к отметке «500» и стала опускаться ниже.

Семнадцать тысяч шестьсот пятьдесят!

— Еще! Еще! — прошептал Слезак и слегка потянул ручку на себя. И тут же взглянул на показатели приборов.

Семнадцать тысяч восемьсот пятьдесят!

«Мы добьемся своего! Сегодня мы достигнем намеченной высоты!» — подумал он радостно, но в ту же минуту почувствовал, как самолет задрожал. Ясно ощутимые толчки нарастали. Толстая стрелка указателя скорости почти достигла отметки «400». Все!

Он нажал кнопку и сказал Владару:

— Семнадцать восемьсот пятьдесят! Возвращаемся на базу.

— Понял, возвращаемся…

Оба истребителя начали снижаться. Скорость возрастала, а вместе с ней росла и подъемная сила, которая придавала чувство уверенности и безопасности в управлении машиной.

Полет закончен. Слезак испытывал разочарование. Сто пятьдесят метров! Каких-то ничтожных сто пятьдесят метров! Самолет в состоянии их преодолеть. Даже выше может подняться. Но речь идет не только о том, чтобы достичь этой высоты. Надо на ней удержаться, летать в горизонтальном положении и в случае необходимости умело маневрировать. До высоты семнадцать тысяч восемьсот это было возможно и безопасно, но потом неожиданно наступила потеря скорости. Почему?

Он не мог ответить на этот вопрос, и чувство неудовлетворенности усиливалось. Очевидно, придется засесть с Яном на всю ночь, чтобы заново проверить расчеты. Ему даже не пришло в голову, что они возвращаются на аэродром с победой.

После приземления их приветственными возгласами встретила на стоянке большая группа офицеров и солдат. Завязался оживленный разговор. Ни Слезак, ни Владар не чувствовали усталости.

— Семнадцать тысяч восемьсот пятьдесят! — повторяли они уже в который раз. — Причем самолет не потерял способности к маневру. Можно подняться еще выше, если найти оптимальное положение стабилизатора.

К стоянке подкатили два газика, из них вышли командир полка, Коларж, другие офицеры. Слезак приготовился было доложить, но командир остановил его:

— Знаю, семнадцать тысяч восемьсот пятьдесят. Поздравляю, это успех. До восемнадцати наверняка дотянете.

Владар и Слезак удивленно переглянулись, и это не ускользнуло от внимания подполковника.

— Чего это вы так посмотрели? — веселым голосом спросил он. — Через два-три дня попробуете еще раз.

Оба поручика заулыбались, ведь они опасались, что командир не захочет больше рисковать. А тут такое… Гул голосов усилился, оба летчика оказались в плотном кольце людей.

Лицо капитана Резека светилось радостью.

— Поздравляю, — сказал он тихим голосом, пожимая им руки.

А с вышки смотрел на толпившихся на стоянке людей невысокий коренастый человек. На его всегда потном лице играла улыбка. Еще недавно он выполнял ответственные обязанности командира эскадрильи. Он жалел, что сейчас находится не внизу. Однако все равно он чувствовал свою причастность к происходящему. И это его успокоило.

Поручики возвратились в общежитие только поздно вечером, после подробного разбора проведенного ими полета. Оба молча улеглись в кровати и закурили.

— Я больше устал от разговоров, чем от полета, — пожаловался Владар.

Слезак промолчал, это удивило Владара, и он спросил, что с ним случилось.

— Да ничего, — ответил Радек уклончиво.

Сигаретный дым поднимался к потолку, к большому, ярко светящемуся белому плафону. Радек встал, щелкнул выключателем настольной лампы и погасил верхний свет.

— Ирка Годек и Полак вообще не появились. Как ты это расцениваешь?

Владар пожал плечами:

— Это их дело.

Слезак молча лег в постель. Ему хотелось попросить друга об одном одолжении, но он не мог решиться. Только сейчас, в минуту отдыха, Радек вспомнил об Итке. Они не виделись уже целую неделю. В то утро она была печальной и молчаливой, даже ни разу ему не улыбнулась. Радек сошел у военного городка, а она поехала дальше, до конечной остановки. Когда началась непосредственная подготовка к полету, все не относящееся к нему отошло в сторону, не осталось даже времени на воспоминания. А сейчас на него вдруг нахлынуло чувство тревоги.

На соседней койке звякнула цепочка. Слезак обернулся и увидел, что Владар протягивает ему ключи от своей машины.

— Не надо, — решительно произнес Радек.

— Да бери, бери. Я ведь вижу, что с тобой происходит.

— Не хочу, Яно, честное слово. В последний раз мы попрощались как-то немного… странно… Возможно, мне это только показалось. Наверное, она была опечалена тем, что ей пришлось все-таки признать мою правоту. Не знаю.

— Тебе нужно было с Иткой все выяснить, а не на дачу ехать, этим делу не поможешь. Давай поезжай к ней сейчас, — снова предложил Ян.

Но Радек не взял ключи. Он лежал неподвижно. Ян положил связку ключей на ночной столик и ободрительно произнес:

— Ничего, дружище, послезавтра полетим снова. Как думаешь, добьемся успеха?

— Должно получиться! — ответил Радек и крепко сжал зубы. В эту минуту он окончательно отбросил мысль поехать к Итке. — Знаешь, нам нужно еще раз во всем разобраться.

Они уселись за стол, разложили на нем свои и Матоуша записки и схемы. Включили верхний свет, закурили. Радек начал первым:

— До высоты десять тысяч метров все ясно.

— Да, — кивнул Ян. — Скорость — тысяча. Будем подниматься на восемьдесят — сто десять метров в секунду.

— Скажем, на сто метров. Конечно, скорость подъема будет снижаться. На высоте пятнадцать тысяч делаем разгон до М-1,35 или М-1,4.

Это напоминало повторение таблицы умножения, хотя и так все было ясно.

— На этой фазе мы достигли только шестнадцати тысяч, — вставил Ян. Его не устраивало повторение таблицы умножения.

— Но какой был у нас угол стабилизатора?

— Шесть-семь градусов, — ответил Владар и прикрыл глаза. Он начал догадываться, к чему клонит Слезак.

— А если мы установим на десять градусов? — выпалил Слезак.

— Мне кажется, это слишком много, — нахмурился Владар.

— Надо испытать. Топлива нам хватит. Сделаем две попытки. При остатке топлива семьсот пятьдесят литров пойдем на базу. Согласен?

Владар молча продолжал курить, потом кивнул:

— Хорошо, давай испытаем. Я согласен. — Не было ясно, хотел ли он сделать приятное другу или сам уже продумал новый вариант.

— Тут только одна опасность… Толстая стрелка, то есть предел маневренной скорости. За ней нужно следить, иначе…

— Хорошо, хорошо, — прервал его Ян. Его волновал вопрос, который он так и не решился задать Радеку: как поведут себя самолеты при установке стабилизатора на угол десять градусов?

Ответ на этот вопрос он узнает в ближайшие дни.

Доктор Данек говорил, что у него соберется небольшая компания. Когда же Итка переступила порог его дома, где он жил в одиночестве, и вошла в просторный, обшитый деревом зал, там было полна народу. С ней здоровались в большинстве своем знакомые ей люди. Одни искренне и с интересом, другие — с плохо скрытым недовольством.

Данек проявил себя человеком широкой натуры: он пригласил всех, кто поздравил его с присвоением ученой степени. А таких оказалось несколько десятков.

Доктор быстро подошел к Итке и взял ее за обе руки. В его глазах она увидела восхищение.

— Вы прекрасны! — прошептал он.

Ей хотелось ответить, что для женщины мало быть прекрасной, надо быть еще и счастливой, но она промолчала. Итке было приятно, что Данек по достоинству оценил ее внешний вид, которому сама она придавала большое значение. Когда она сняла с помощью Данека плащ, ей сразу же сделалось неуютно под внимательными взглядами мужчин. Здесь собралось не менее половины сотрудников госпиталя. Были среди гостей и родственники Данека — пожилые мужчины и женщины, которые вели себя сдержанно и беспомощно оглядывались по сторонам. Итка думала, что Данек представит ее своим родителям, но потом поняла, что их здесь нет. Конечно, это удивило ее.

После Итки пришли еще начальник госпиталя с супругой и Здена. Как только дородная супруга начальника сняла дорогую шубу, Данек пригласил гостей в просторную столовую, посередине которой стоял огромный стол. На белоснежной скатерти сверкал хрусталь. В центре стола возвышались бутылки с вином, цветы и вазы с фруктами.

— Смотри, какая роскошь! — зашептала ей Здена.

Итка в общем была довольна, что оказалась рядом со Зденой. Среди этих людей она чувствовала себя одинокой.

Данек сел во главе стола рядом с начальником госпиталя я его супругой и беспокойно оглядывался по сторонам. В комнате ярко горела хрустальная люстра. Стоял приглушенный гул голосов. Было душно. Итка поймала на себе несколько взглядов Данека. Ее удивило, что при таком множестве гостей он не забывает о ней.

После непродолжительной паузы поднялся пожилой мужчина из числа родственников, постучал ножом о рюмку и вытащил из кармана черного парадного костюма сложенный лист бумаги. Оживление собравшихся сменилось любопытством. Пожилой человек приподнял свои могучие плечи и немножко сгорбился.

«Наверное, хирург», — подумала Итка, заметив у вставшего характерный наклон головы. Мужчина откашлялся и окинул взглядом сидящих:

— Я не стану утомлять уважаемых гостей длинными речами, но все же прошу позволения сказать несколько слов о новом кандидате медицинских наук Петре Данеке.

Кто-то из родственников легонько захлопал в ладоши. Молодые врачи и медсестры несмело присоединились к нему. Данек склонил голову.

— Ну и зануда, — прошептала Здена.

— Ты не могла бы помолчать? — бросила Итка, не отводя глаз от выразительного профиля оратора. Ей показалось, что он чем-то похож на Данека.

Мужчина развернул бумажку и, ко всеобщему удивлению, начал читать свое поздравление на латинском языке. Итка попыталась уловить смысл его речи, но безуспешно. Пожилой пан хорошо владел латынью и говорил быстро. Его своеобразное поздравление казалось старомодным и немного смешным, но в этой старинной столовой со стенами, обшитыми панелями из красного дерева, с камином и высокими окнами перед примолкшими, празднично одетыми гостями оно все-таки звучало торжественно.

— Разреши мне, Петр, — продолжал между тем уже по-чешски родственник, — еще раз поздравить тебя и от имени твоих родителей, которые с радостью ждали этого события, но которых жестокая болезнь приковала к постели, не позволив провести эти счастливые часы в нашем кругу…

— На самом деле все обстоит несколько иначе, — зашептала на ухо Итке Здена. — Старый пан, то есть профессор Данек, уехал с женой, еще когда у Петра начались ссоры с Дагмар.

Итка отмахнулась. Ее не интересовало это. Но Здена продолжала:

— Этой Дагмар доставалось, бедняжке. Старикам она совсем не подходила, ведь она была из простой семьи. Так что удивляться нечего.

Итка немного опешила. Зачем Здена так упорно старается испортить и очернить торжество? И Данека тоже… Всякого, кто проявляет внимание к Итке, Здена считала плохим человеком и находила у него кучу недостатков.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросила Итка.

Вопрос ее потонул в шуме отставляемых стульев. Собравшиеся подняли хрустальные бокалы.

— Просто так, — передернула плечами Здена и с улыбкой посмотрела в сторону Данека. — Ты — знаешь, сколько нас здесь? — продолжала она, как только все сели. — Сорок два человека! А посмотри, сколько здесь выставлено дорогой посуды! У пана профессора кое-что было, а этот дурень хочет теперь все продать. Сюда обычно наезжали высокопоставленные, солидные гости, лишь Дагмара была самой заурядной девкой. Правда, старики повсюду представляли ее не иначе как архитектором.

— Здена, перестань, прошу тебя.

— Я просто так, чтобы ты… — сказала Здена, передернув худыми плечиками.

— Что я?.. — опросила Итка удивленно.

Здена на минуту растерялась:

— Слушай, его тетушки прямо тают при виде того, как чествуют их племянника. Если к нему сейчас обратиться со словами «товарищ доктор», то это прозвучит как взрыв бомбы. Посмотреть бы, как подскочит вон та старая барыня! Эта мещанская берлога уже действует мне на нервы. Черт подери, я бы сейчас выпила чего-нибудь!

В Итке медленно закипала злость. Ехидные замечания Здены ей надоели. Она осмотрелась, ища среди гостей человека, который занялся бы Зденой и тем самым дал ей возможность отдохнуть от ее болтовни и инсинуаций. На противоположной стороне стола она увидела Еню. Его все так звали, хотя настоящее его имя было Емилик. Работал он в отделении патологии. В этот момент он как раз смотрел на Здену.

— У тебя появился поклонник, — поспешила Итка отвлечь Здену от разговора.

Здена обернулась, перехватила взгляд Ени:

— А что, он мне нравится, хотя запах карболки от него доносится даже сюда. Да, тут представлена вся наша славная хирургия, включая и Еню. Слушай, а где же твой поклонник — Радек?

— Смотри, это вино ударяет в голову, — уклонилась от ответа Итка.

— На мой язык оно не влияет!

— Предлагаю перемирие, — сдалась Итка в этом словесном поединке.

В ответ на это Здена победно ухмыльнулась и подняла бокал, не в первый раз уже наполненный до краев.

После обильного и продолжительного ужина, во время которого гости вдоволь наговорились, все перешли в соседнюю комнату, не уступавшую по размерам столовой. Хорошая еда и отличное вино развязали языки, тут и там образовались кучки беседующих, гости пили кофе и коньяк, брали фрукты, сладости, дорогие сигареты. Повсюду раздавались возгласы удивления, в чьих-то словах слышалась откровенная зависть.

Данек наблюдал за всем этим с улыбкой. Весь вечер он искал возможности поговорить с Иткой. Удобный случай подвернулся только тогда, когда начали уходить первые гости.

Итка уселась в одно из кожаных кресел в углу комнаты, чтобы отдохнуть и понаблюдать за присутствующими.

— Вам здесь нравится? — неожиданно услышала она голос Данека, который тихо сел в соседнее кресло, держа в руке рюмку коньяка.

— Много шума, — ответила она задумчиво, на что Данек ответил со вздохом:

— Вы правы, шуму много, хотя в сущности ничего особенного не произошло.

— Я не это имела в виду. Многие оживленно обсуждают увиденное здесь. Боюсь, что люди будут завидовать вам вдвойне.

Данек промолчал. Итка заметила, как побледнело его невыразительное лицо. Было видно, что он очень сильно устал.

— Ну и пусть завидуют! Скоро я со всеми распрощаюсь. На пару недель поеду на курорт, а потом буду готовиться к переезду в Прагу. Покупатели на этот дом уже есть, родители согласны на продажу.

— Я слышала, что они серьезно больны. Очень жаль.

Данек кивнул и встал. Он пошел проводить некоторых гостей и вскоре вернулся.

— Болезнь моих родителей заключается в том, — продолжил он начатый разговор, — что они опасались появления здесь Дагмар с ее друзьями и очередного скандала. В этом все дело.

Она была поражена его откровенностью. Не найдя, что ответить, она встала:

— Мне тоже надо идти.

Данек остановил ее прикосновением руки.

— Я хотел бы попросить вас об одном: пожалуйста, останьтесь еще на несколько минут. Мне предстоит долгий и нудный разговор с родственниками, которые заночуют здесь.

— Я должна вас защищать от ваших тетушек и дядюшек? — улыбнулась Итка, снова усаживаясь в кресло.

— Я имел в виду другое. Мне бы хотелось… весь этот вечер посвятить вам.

— Например, проводить меня домой? — Итка произнесла эти слова совершенно спокойно.

— С радостью, — подхватил живо Данек. Его темно-голубые глаза засветились счастьем. — Извините, я отлучусь на минутку. Надо кое-что сделать. Я тотчас вернусь. Подождите, пожалуйста, здесь.

Потом он помог Итке одеться, и они вышли на улицу. Ночной воздух был наполнен горьковатым запахом весенних деревьев. Данек взял ее под руку, и они пошли по улице, на которой стояли частные дома.

— У вас прекрасный дом, — произнесла Итка, чтобы нарушить молчание.

— Прекрасный, но он мне не нужен. Из него хотят сделать школу. А почему бы и нет? Пусть послужит теперь детям. Тут мое прошлое, с которым я давно распрощался. Вы не можете себе представить, как расстроился отец, когда я начал изучать военную медицину. Он уже видел меня в Сорбонне, в Париже, а я сорвал все его планы…

— Я слышала, что ваш отец — выдающийся специалист, — произнесла Итка с почтением и подумала о своем отце, который тоже был прекрасным специалистом в своем деле.

Данек кивнул:

— Да, это правда, но он уже отошел от дел, он теперь на пенсии, хотя мог бы еще оперировать или читать лекции. Так что развал нашей семьи произошел не только из-за…

— Да-да, я понимаю, — перебила его Итка, чтобы ему не пришлось произносить имя своей бывшей жены.

Данек с минуту молчал, стиснув зубы, потом продолжил:

— А я начну жизнь сначала. Скоро мне исполнится сорок. Пришло время для солидной работы. Немного пугает одиночество, но надеюсь, что работа не оставит мне много свободного времени. Собственно, у меня всего лишь несколько недель… — Он замолчал и повернулся к ней лицом: — Я еще не сказал вам самого главного…

Итка поняла, что приблизилась минута объяснения, но не знала, что сможет ответить Данеку. Она была в некоторой растерянности, потому что не могла выбросить из головы Радека, и хотя он причинил ей боль, сейчас она почему-то перестала чувствовать это. Ее голова была немного одурманена вином и теплым весенним вечером. Итка промолчала, дав ему возможность говорить.

— Я вас, Итка, всегда глубоко уважал, а потом, сравнительно недавно, понял, что люблю вас.

Она наклонила голову, а он продолжал говорить. Его слова не были неприятными или непродуманными и не несли печати страсти. В них она слышала голос рассудка и спокойствия, и это производило на нее особенно сильное впечатление.

— Я уверен, Итка, что с вами был бы счастлив. Мне не нужен сейчас ваш ответ. Я… — тут Данек замолчал, но потом заговорил снова. И хотя речь шла о весьма волнующем его вопросе, он говорил спокойно и даже, пожалуй, красиво: — Я знаю, что любому человеку приходится пережить немало трудностей и разочарований. Люди не любят расставаться с теми, кто им нравится, кто им дорог. В юные годы это, наверное, сделать труднее всего. Но однажды разум и спокойствие помогают нам осознать, что у нас уже давно идет обычная, без романтики жизнь, полная труда. Жизнь, лишенная очарования, приключений и красоты. По сравнению с чем-то захватывающим такая жизнь кажется чересчур будничной. Но это ошибочное представление, ложное ощущение. Я не хочу, чтобы вы ответили мне сразу. Кажется, одиннадцатого апреля в нашем районном санатории будет концерт местного оркестра. Я вас на него приглашаю. Если вы приедете, это будет вашим ответом. Больше ни о чем вас сейчас не спрашиваю. Извините, если я вас обидел.

Итка понимала, что ей следовало бы ответить ему так же спокойно и рассудительно, но она только тихо произнесла:

— Я очень уважаю вас за то, что… что вы такой нежный и добрый. Конечно, сейчас я вам ничего не скажу. Для этого требуется время, и вы мне его предоставляете… И прошу вас, давайте прощаться.

Он молча кивнул и проводил Итку до самого конца длинной каштановой аллеи. Потом медленно повернулся и пошел назад.

Итка оперлась о калитку и взглянула вверх. Небо было сплошь усыпано звездами. Внезапно пришло чувство горечи. Она зажала лицо руками и расплакалась. Еще раз взглянуть на небо у нее уже не было сил.

Утром 11 апреля поручик Слезак встал, плохо выспавшись. Холодная вода и несколько минут усиленной физзарядки сделали, однако, свое дело, и на предполетном медосмотре врач ничего не заметил. Лишь Ян Владар продемонстрировал свою наблюдательность, заявив:

— Думаю, тебе нужно было съездить к Итке еще вчера или позавчера, тогда бы ты хорошо выспался.

Слезак приложил к губам палец, делая ему знак помолчать. Сейчас Радеку не хотелось думать ни о чем другом, кроме предстоящего задания. Он уже решил, что после второй попытки, как только появится свободное время, он непременно встретится с Иткой. Его вдруг охватило беспокойство, хотелось, чтобы она была рядом и он мог убедиться, что между ними все в порядке. Он еще раз объяснился бы с ней, развеял ее напрасные опасения, в сотый раз поведал о своей любви…

Когда они вышли из медпункта, мысли его были заняты предстоящим полетом.

Во время предполетной подготовки они прослушали прогноз погоды и в присутствии командира эскадрильи майора Коларжа, капитана Резека и метеоролога повторили полетное задание. Было решено, что в случае, если им удастся достичь высоты восемнадцать тысяч метров, поручик Владар предпримет попытку совершить виражи с умеренным наклоном, а Слезак пойдет на этой высоте до точки, откуда начнется спуск.

— Ну, товарищи, — сказал Коларж, напутствуя их, — ни пуха, ни пера! Удачи вам!

Это раннее утро на аэродроме походило на-все другие накануне полетов. Газик отвез на КДП майора Коларжа, его заместителя, метеоролога и капитана Резека.

Вскоре оба пилота стояли у своих самолетов, одетые в высотно-компенсирующие костюмы.

— Товарищ поручик, — доложил техник поручик Петраш, — самолет проверен и подготовлен для выполнения специального задания. Замечаний нет.

— Спасибо, Войта, — ответил не по-уставному Слезак, подписал документ о приеме самолета и стал взбираться по стремянке в кабину.

— Сегодня получится? — спросил Петраш. — Иначе меня кондрашка хватит. Все опять осмотрели до сантиметра.

Слезак начал устраиваться в кабине, подтягивать ремни парашюта. Поручик Петраш тут же пришел ему на помощь.

— Получится, не получится, — пробурчал Слезак, — все равно надо пробовать. Но вам хватает возни, я вас понимаю.

— Хорошо, что хоть понимаешь, — вздохнул техник и окинул взглядом приборы. Все было в порядке.

— Ну, давай запускай!

Слезак прошелся пальцами по рядам тумблеров, осмотрел приборную доску. Кислород, давление, напряжение в электроцепи. Порядок! Он нажал на кнопку запуска. Загудел пусковой двигатель. Через несколько секунд заработали основные двигатели.

Пилоты проверяли работу двигателей на всех режимах. На аэродроме стоял грохот. Над бетоном стоянки струился горячий воздух. Затем рев перешел в свистящий звук.

Оба пилота кивнули. Проверка двигателей прошла без замечаний. Они закрыли кабины, опробовали герметизацию. Слезак посмотрел направо — лицо Яна показалось ему бледным. Но в этом не было ничего удивительного. Он сам чувствовал, как нарастает его волнение. Оно ослабнет, как только машины оторвутся от земли.

Потом самолеты пошли по узкой рулежной дорожке и встали на ВПП.

Раздался голос майора Коларжа:

— Взлет разрешаю!

Облака внизу напоминали горы, покрытые чистым снегом. Оба «мига» поднимались все выше и выше. Под ними неторопливо разворачивались пестрые, как в калейдоскопе, пейзажи. Когда поверхность земли стала напоминать большую неглубокую миску, ограниченную линией горизонта, на ней уже с трудом различались города и села. Все слилось в один фон.

«Семнадцать тысяч», — отметил Слезак и посмотрел на часы, потом на указатель полетного времени. Шла двадцатая минута.

Стрелка скорости стояла на делении М-1,35. Слезак потянул на себя ручку управления самолетом, пока угол стабилизатора не достиг десяти градусов. Поручик следил за каждым движением самолета. Затем посмотрел на высотомер и указатель скорости. В первый момент ему даже не хотелось верить — прибор зарегистрировал высоту восемнадцать тысяч пятьдесят метров!

Слезак стал медленно и осторожно переводить истребитель в горизонтальный полет, опасаясь, как бы он не начал проваливаться. Снова взглянул на указатель скорости — она росла. При переходе на горизонтальный полет истребитель немного снизился, но все равно оставался выше отметки восемнадцати тысяч.

Пальцем левой руки поручик нажал кнопку радиостанции и радостно произнес:

— Есть высота восемнадцать тысяч метров!

В тот же момент это сообщение повторил диспетчер, а чуть позднее — майор Скала на командном пункте.

Операторы с улыбкой следили за двумя движущимися по экрану, вибрирующими точками. Новость молнией разлетелась по аэродрому.

Через несколько минут на КДП зазвонил телефон. Говорил майор Хмелик:

— Поздравляю! Они достигли восемнадцати тысяч. Идут на этой высоте. Поздравляю!

Коларж позвонил командиру полка.

— Выезжаю к вам, — взволнованным голосом ответил подполковник Кучера.

А в это время темно-зеленые «миги» уже начали снижение.

Подлетая к аэродрому, Слезак увидел на стоянке людей. «Много собралось», — промелькнуло у него в голове. И он был прав. Сюда прибежали все, кто находился в это время на аэродроме.

Не успели Слезак с Владаром ступить на влажный бетон, как к ним потянулись десятки рук. Но бесконечными рукопожатиями дело не ограничилось. Сильные руки приподняли летчиков, и вот уже оба полетели вверх.

Из штабного газика вылез командир полка вместе с сопровождающими его офицерами. Увидев, как оба пилота взлетают над головами, командир остановился. Таких счастливых минут в напряженных буднях авиаторов не так уж много. А Резек невольно подумал о Матоуше и Хмелике. Повернув голову в сторону КДП, он увидел за перилами майора Хмелика.

— Товарищи! — крикнул Коларж, и толпа офицеров и солдат расступилась.

Слезак и Владар вышли навстречу командиру полка.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить, рекордная высота — восемнадцать тысяч метров — достигнута. Командир первого звена второй эскадрильи поручик Слезак.

Подполковник Кучера подошел к летчикам и обнял обоих за плечи:

— На военной службе не говорят спасибо, ребята, но сегодня я говорю вам — спасибо! Представлю вас обоих к поощрению. — Он выпустил их из объятий, повернулся лицом к собравшимся офицерам и солдатам и громко крикнул: — Поручикам Слезаку и Владару…

— Ура-а! — подхватили радостные голоса, и это приветствие разнеслось над аэродромом.

В эту минуту к Слезаку и Владару протиснулся поручик Годек и протянул свои длинные сухие руки:

— Поздравляю вас, ребята. И от имени Полака. Он на дежурстве.

Слезак, растроганный и счастливый, понял, что пришел момент, когда с Иркой можно восстановить нормальные отношения.

— В следующий раз полетишь ты со мной! — крикнул он.

Годек гордо выпрямился, но Владар тут же его осадил:

— А что скажет пани?

— Перестань! — отмахнулся Годек.

К пилотам медленно подъезжала командирская машина. Подполковник Кучера, сидевший рядом с водителем, крикнул:

— Ну, рекордсмены, садитесь!

Все засмеялись. Лишь Слезак взглянул на небо, и ему стало жаль, что он не смог подняться еще выше.

В общежитие оба поручика попали только после обеда. Владар разделся и приготовился помыться под душем.

— Яно, — обратился к нему Слезак, — не мог бы ты дать мне сегодня свою машину?

— Конечно! — Ян достал ключи от машины, подал их Слезаку: — Только не забудь, что в восемь часов в штабе совещание.

— Точно в восемь я буду в штабе, — бросил Слезак и скрылся за дверью.

Спустя несколько минут красная машина выехала из ворот. По мере увеличения скорости ее полотняный верх все сильнее трепетал на ветру, но поручику казалось, что машина не едет, а ползет. Возле вокзала Слезак остановился и подбежал к давно облюбованной им телефонной будке. Он торопливо набрал номер, но никто не ответил.

Слезак снова сел за руль и помчался к госпиталю. Ему страшно хотелось вновь увидеть Итку, ее улыбку, большие темные глаза, услышать ее голос.

Оставив машину у ворот, он подбежал к проходной.

— Итушка сегодня не дежурит, товарищ! — крикнул вахтер. — По расписанию у нее ночное дежурство завтра.

— Может быть, на месте сестры Здена или Милада?

— Там Здена, — ответил вахтер, откусив хороший кусок от бутерброда. — Вы можете подняться, но ненадолго. Начальник еще не уехал, как бы не было неприятностей.

Слезак поблагодарил и бросился в хирургическое отделение. Здена как раз шла по коридору, держа в руке шприц и ампулу.

— Добрый вечер, — произнес он громко.

— Это вы? — с удивлением спросила Здена, не ответив на приветствие.

Слезак заметил, что она несколько растерялась.

— Вы не скажете, где бы я мог найти Итку? Звонил ей домой с вокзала, но никто не ответил.

Здена передернула худыми плечами и поджала губы. Она боролась с собой. Ей хотелось поехидничать, да жаль было этого симпатичного парня.

— Идите сюда, — показала она на глубокий оконный проем старой крепости. Потом медленно произнесла: — Итка уехала с доктором Данеком на курорт. Вернее, с доцентом Данеком.

Слезак лишь молча кивнул, невнятно попрощался, повернулся и медленно стал спускаться по лестнице. Он не помнил, как миновал город, как остановил машину среди луга. Перед его глазами всплыло улыбающееся лицо Итки, потом вспомнились ее странные слова: «Я сделаю такое…»

Радек опустил голову на руль. Впервые в жизни он почувствовал такую душевную боль, какой не испытывал никогда.

«Я сделаю такое…» Выйдет замуж за Данека? Острое, гнетущее чувство разлилось по всему телу. Слезак сжал кулаки, но это не помогло.

Над горизонтом загорелась первая вечерняя звезда.

«Мне безразлично… — снова улыбнулась Итка. — …Мне не хочется жить где-то там. Мне хорошо тут… Ты не летчик, а фантазер. Что ты будешь там делать, в этом пространстве?.. Я сделаю такое…»

Утро 12 апреля выдалось молочно-белое. Солнце оказалось бессильным пробить толщу облаков и пелену тумана. Пилоты сидели на аэродроме и ждали, когда же улучшится погода.

Только после десяти часов туман наконец рассеялся. Неожиданно подувший ветерок разорвал сплошную облачность. Кое-где проглянуло синее весеннее небо. Солнечные лучи, настойчиво пробивая бреши в облаках, заливали все вокруг ярким светом, пробуждавшим к жизни молодые соки земли. Настроение у летчиков сразу улучшилось, послышались веселый смех, шутки.

Слезак совершал облет в целях метеоразведки. Вдруг он услышал в наушниках взволнованный голос майора Коларжа. К его удивлению, майор не соблюдал никаких правил переговоров. Он назвал Слезака по имени. А то, о чем майор говорил, вначале показалось Слезаку совершенно невероятным.

— Радек! Радек! Я — Второй… Сегодня в девять часов семь минут стартовал в космос первый человек… первый человек! Понимаешь? Первый человек стартовал в космос!..

— Я — Сто тридцать второй, вас понял… — ответил, наконец, придя в себя, Слезак и забросал майора вопросами: — Кто он, кто он?

И Коларж, все еще охваченный радостным волнением, медленно произнес по слогам:

— Га-га-рин! Юрий Алексеевич Гагарин!

Content

Высота

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ