Татьяна Тронина

Никогда не говори «навсегда»

ЧИТАЙТЕ наполненные истинными чувствами и сильными страстями романы Татьяны Трониной

Страсти по рыжей фурии

Две жены плейбоя

Люблю, убью, умру…

Русалка для интимных встреч

Слишком красивая, слишком своя

Верная-неверная

Никогда не говори «навсегда»

У спуска, где лыжня уходила вниз, Алексей вдруг остановился и повернул к Кате разгоряченное лицо.

— Нам ведь и так хорошо, правда? — с каким-то особым, серьезным выражением спросил он.

Катя, которая ехала вслед за ним, на миг растерялась — она сейчас думала совсем о другом, но потом собралась и выдохнула с облачком пара:

— Да…

Он некоторое время смотрел на нее, словно ожидая еще каких-то слов, а потом отвернулся и, с силой оттолкнувшись палками от склона, заскользил вниз — только снег зашуршал под лыжами. Туда, где в белоснежной долине, окруженной со всех сторон елями (классический пейзаж для новогодней картинки), возились Мика с Витей и Маринкой.

Мика познакомился с новыми друзьями только вчера, но со стороны казалось, будто они давным-давно друг друга знают. Витя и Маринка — брат и сестра, погодки, вместе с родителями они жили в соседнем номере. Маринке, как и Мике, одиннадцать, а Витя годом младше, и он полностью подчинялся своему новому товарищу.

Солнце медленно опускалось за лес — и от нестерпимого золотого сияния на глаза у Кати невольно навернулись слезы. «Алексей прав — все хорошо, — подумала она, заслоняясь от солнца ладонью в шерстяной перчатке, покрытой мелкими ледяными катышками. — Чего еще желать?..»

Она стояла и смотрела вниз — сын и его друзья играли в снежки, сняв лыжи. Бегали, хохотали, падали… Их вопли и смех временами доносились до Кати. Потом к детям стремительно подъехал Алексей и стал заставлять их вернуться на лыжню. Мика и в него запустил снежком.

Катя засмеялась и стала осторожно съезжать вниз. На лыжах она чувствовала себя не очень уверенно, хотя Алексей перед поездкой в этот подмосковный дом отдыха купил им с Микой самые лучшие, вместе с прочей экипировкой.

Ветер свистел в ушах и холодил лицо, когда она съезжала вниз, слегка согнув ноги в коленях и зажав палки под мышками, острыми концами назад. «Кажется, все правильно делаю!» — мелькнула в голове мысль, и от этого уверенности у нее прибавилось. Она довольно ловко спустилась в долину.

— Мам, молодец! — заорал Мика, а Алексей поднял вверх большой палец.

Дальше дорога шла по лесу, петляя между деревьями. Алексей ехал впереди, прокладывая лыжню, а Катя замыкала шествие.

Солнце еще пробивалось сквозь верхушки темно-зеленых сказочных елей и золотыми полосами ложилось на снег. Катя вдруг вспомнила, что читала где-то — в декабре в среднем бывает всего два солнечных дня. Ясная, не слишком морозная погода держалась уже два дня — ровно столько, сколько Катя с Микой и Алексеем отдыхали здесь. По всему получалось, что они получили лучшее, что можно ожидать от самого темного и хмурого зимнего месяца…

— Снегирь! — взвизгнула Маринка, указывая палкой вверх. — Глядите все — снегирь! С красным брюшком!

— Тоже мне, удивила… — скептически фыркнул Мика. — Тут, между прочим, кабаны бегают!

— Где? — растерялась Маринка.

— Вон — следы от копыт! Да не там, слева!

— Мамочки!.. — перепугалась девочка, вертя головой.

— Мика, прекрати! — сердито прикрикнула на сына Катя. — Нет тут никаких кабанов!

— Нет, есть, — заявил Витя. — Я, кажется, видел одного — вчера утром, из окна нашего номера…

— Ври больше! — возмутилась его сестра. — Почему ты тогда сразу не сказал?

— Ребята, не отставайте! — позвал всех Алексей, который был уже далеко впереди. — Скоро стемнеет…

Темнело и в самом деле очень быстро — до дома отдыха добрались, когда уже опустились прозрачные сиреневые сумерки и на аллеях вспыхнули фонари.

Мика быстро переоделся и убежал — новые друзья обещали ждать его внизу, в холле. Это очень порадовало Катю — обычно сын неохотно заводил знакомства, предпочитая проводить время за компьютером. Бабушка Лиза и тетки — Даша и Нина — не раз предрекали, что «Мишенька еще хлебнет горя с таким характером».

«Завтра вечером скажу им, что я думаю об их предсказаниях!» — злорадно подумала Катя, которая всегда находилась в небольшой конфронтации со своей родней.

— Как я люблю тебя… — сказал Алексей, когда они остались в номере одни.

— Как? — улыбнулась Катя, сев к нему на колени и положив руки ему на плечи. — Ну — как?..

— Безумно. Безумно и страстно! — серьезно произнес он, без всякого намека на театральность. — Ты лучше всех!

И так же серьезно он принялся целовать ее…

К ужину Катя вышла в темно-сером вязаном платье, которое — она знала — очень шло ей. Дополнила наряд светлыми туфельками, которые она не поленилась захватить с собой. Волна темных волос спускалась почти до середины спины… Смесь простоты и изящества — так оценил Алексей внешний вид Кати. Он ревностно относился к тому, как она выглядела, словно был главой государства, чья вторая половина обязана всегда находиться на должном уровне.

Многочисленные аляповатые зеркала в столовой отражали тонкую юную женщину с идеальным, нежным цветом лица, благодаря которому Катя выглядела намного моложе, чем на самом деле. Впрочем, тридцать три — еще не старость. «Ты похожа на эльфийскую деву, — однажды, давным-давно, заявил ей как-то один поклонник. — Вроде бы человек, а вроде бы — нет…» Комплимент был довольно сомнительным, но тем не менее Катя приняла его с благодарностью — она поняла смысл сказанного. Ее красота — сказочная, вне возраста, не от мира сего…

— Где же Мика? — спросил Алексей, подвигая ей стул.

— Сейчас придет… Вот, а ты говорил, что он будет нам мешать! — с укором произнесла Катя. — А его не видно и не слышно…

— Милая, это ты так говорила! — мягко напомнил он.

— Ах, не придумывай… — отмахнулась она. — Кстати, что сегодня на ужин? Я не буду есть эти булки с маслом!

Булочки — чудесные, свежие, ароматные — пеклись тут же, в местной пекарне, и Мика с Алексеем буквально сходили по ним с ума. Впрочем, как и остальные гости дома отдыха. Но Катя никогда не позволяла себе таких излишеств — она ненавидела все, что можно было считать слабостью, и потому искореняла в себе тягу к свежим булочкам, сливочному маслу, румяной корочке на курице, шоколаду и прочему, что портит фигуру. «Это ты от голода такая злая!» — не раз заявляли ей тетки вкупе с родной матерью.

Мика прибежал позже — румяный и взлохмаченный, сразу же набросился на рисовый пудинг со сладкой подливкой.

— А булки где? — Он полез в корзинку, накрытую салфеткой. — Мам, ты ведь не будешь? Я съем твою…

— Ради бога, Мика. Но, умоляю, не торопись так! — обеспокоенно произнесла Катя и попыталась пригладить его непослушные вихры. Мика был светловолос и сероглаз. «Настоящая арийская кровь! — не раз шутил Алексей. — И в кого он только такой…» Но Катя никогда таких шуток не поддерживала.

Она считала себя хорошей матерью. Правда, женская часть ее родни в лице мамы, тети Даши и тети Нины не раз твердила, что Катя «бесчувственная, словно бревно, — ребенка лишний раз приласкать не может!» Но она считала, что сюсюкать с мальчиком — только портить его. «Не желаю из него маменькиного сынка делать! — возражала она. — Все, хватит! Уже был в моей жизни один маменькин сынок!»

Через пять минут Мика покончил с ужином и снова убежал, выпросив у Кати энную сумму на игровые автоматы.

Алексей проводил его одобрительным взглядом.

— Я на одиннадцать забронировал сауну, — сказал он. — Пойдем?

— Ночью — в сауну? — удивилась Катя.

— Да, а что? Уложим этого арийца и пустимся во все тяжкие…

В половине одиннадцатого они с неимоверным трудом загнали Мику в номер, а сами отправились в сауну. Никого, кроме них, там не было. Жар раскаленного воздуха и молочная голубизна небольшого бассейна с подсветкой… Завораживающий плеск воды о мраморный бортик и полная, глухая тишина. Сауна располагалась в подвальном помещении, и ни один звук извне не проникал сюда. Они болтали, смеялись, пили пиво. Целовались без конца.

— Лешка…

— Что?

— Мне так хорошо… Знаешь, мне сто лет так хорошо не было! — призналась Катя, положив голову на его влажное теплое плечо.

— Значит, я молодец? — улыбнулся он, перекатывая в ладонях бутылку с пивом. — Ведь это я придумал отвезти вас сюда…

— Ты молодец, Лешенька… — протянула она и пощекотала его за ухом. — Ты у меня золото…

На следующий день они осваивали снегокат, гуляли по лесу, водили хороводы вокруг голубой ели, росшей во дворе дома отдыха и уже украшенной по случаю грядущего праздника, стреляли в тире…

После ужина Алексей посадил всех в машину, и они по обледеневшей, неровной дороге медленно отправились в Москву. Мика сразу заснул на заднем сиденье.

— Нет, что ни говори, три дня вне дома — в самый раз! — заметил Алексей, уверенно держа руль. — Если меньше — не отдохнуть толком. А больше — взвоешь от этой природы.

— Скажешь тоже! — фыркнула Катя. — Природа не может надоесть!

В городе были пробки. Сквозь них с трудом доехали до дома, в котором жила Катина родня.

— Мика, мальчик, просыпайся, — она осторожно затормошила сына.

— Что, уже? — разлепил тот сонные глаза. — Ма, я не хочу! Поехали домой…

— Мика, нет. Я же работаю…

Катя вытащила сына из машины.

— Леша, я быстро…

Они с Микой побежали к подъезду.

— Я не могу оставлять тебя на целый день одного дома, — терпеливо объясняла она. — Каникулы же почти до середины января!

— Ма, я уже взрослый…

— Мика, нет.

Дверь открыла Катина мама — Алевтина Викторовна. Женщина, презиравшая диеты и воздержание…

— Мишенька! — ахнула она и притиснула внука к своей пухлой груди. — Ангел мой золотой! Как же я по тебе соскучилась…

Из-за спины Алевтины Викторовны показались ее сестры, Катины тетки. Они тоже завопили нечто восторженное, невразумительное и принялись по очереди тормошить Мику. Жили тетки в разных концах Москвы, но к Новому году непременно собирались у своей матери, главы рода Телегиных — бабы Лизы. Бабе Лизе, приходившейся Катиному сыну прабабкой, было восемьдесят семь, но, несмотря на годы, она отличалась ясным критичным умом и язвительным характером.

Баба Лиза была тут как тут — растолкав трех дочерей, она увидела стоящих в прихожей Мику и Катю.

— Прибыли, значит, — констатировала она, поправив на голове шерстяной платок, который не снимала с головы круглые сутки, поскольку постоянно мерзла. Лицо ее, темное и морщинистое, передернула гримаса раздражения. — Шуму-то, шуму…

— Привет, баб Лиз, — деловито заметил Мика, снимая с себя верхнюю одежду. — Как дела?

— Дела на букву… — заскрипела баба Лиза, но дочери не дали договорить, на какую именно букву были дела.

— Мама, не выражайтесь при ребенке! — спохватившись, завопили они.

Баба Лиза покосилась на них темными, блестящими глазками и с вызовом произнесла:

— Чего вы мне рот затыкаете, а?.. Матери родной…

— Мама, но вы иногда позволяете себе произносить такие слова… — залепетали тетя Нина с тетей Дашей — старшие сестры-двойняшки, одинаково круглые, с одинаково стриженными вьющимися волосами, крашенными в иссиня-черный цвет, отчего казалось, будто они нацепили на себя шапочки из каракуля.

— Нешто ребенок этих слов не знает… — буркнула баба Лиза и, протянув вперед руку, затопала в сторону кухни. — И вообще, допекли вы меня все! Я к Митечке уйду, он давно меня зовет… Совсем заездили старуху!

Митечка, или Дмитрий Родионович Быков, пятидесяти трех лет, был младшим ребенком бабы Лизы, и потому — самым любимым. Он приходился сводным братом Катиной матери и ее теткам, поскольку баба Лиза в молодые годы постоянством не отличалась. Замужем она была несколько раз.

— На Новый год к нам придешь? — испытующе глянув на дочь, спросила Алевтина Викторовна.

— Приду, — обещала Катя.

— Как-никак семейный праздник… — вздохнули тетя Нина и тетя Даша. — Митька со своей Ставридой тоже придет.

Ставридой они звали жену брата, Леониду Станиславовну.

— Баба Лиза и в самом деле к ним хочет переехать? — на всякий случай поинтересовалась Катя.

— Она-то хочет, да кто ее туда возьмет… — туманно заметила Алевтина Викторовна. — Ты же знаешь, ее обожаемый Митечка палец о палец ради матери не ударит. И его Ставриде тоже лишняя обуза не нужна.

— Ну да… — вздохнула Катя. — Ладно, я пойду.

Она на прощание поцеловала сына и убежала.

Алексей ждал ее в машине, нетерпеливо покусывая губы.

— Как ты долго!

— Да ты понимаешь — тетушки, бабушки… — раздраженно заметила Катя. — Такой курятник! Если бы не работа, ни за что бы Мику им не отдала…

Дальше они ехали молча.

Перед высотным новым домом Алексей затормозил.

— Зайдешь? — с надеждой спросила Катя.

— Нет времени… — он крепко прижал ее к себе. — Все, пока! Завтра позвоню…

— Леша… — она потерлась виском о его щеку. — Я буду скучать.

— Я тоже. Я всегда по тебе скучаю.

Она, словно в последний раз, вгляделась в его лицо. Алексей чем-то напоминал одного известного актера времен соцреализма — темно-русые густые волосы, широкий подбородок с ямочкой, лепные крупные губы, четкий контур бровей, большие глаза — серьезные и веселые одновременно. Карие, с золотистыми искорками…

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю…

Она поцеловала его и хлопнула дверцей машины.

Алексей подождал, пока она войдет в подъезд, а затем уехал.

Дома тихо и пусто без Мики, без Алексея. Завтра Кате на работу с утра пораньше, а завтра — тридцать первое декабря. «И кто придумал в такой день работать…» — лениво подумала она, скидывая с себя одежду.

На полках стенного шкафа — от пола до потолка — стояли фигурки деревянных коней. У Кати было хобби — она вырезала из дерева, причем только этих животных. На подоконнике стояла заготовка — чурбачок из ольхи, на котором контуры будущего скакуна были едва намечены, а рядом набор специальных инструментов — стамеска, резак, рашпиль… Хобби было отнюдь не женским, но Катя ничего не могла с собой поделать, для нее не было ничего слаще в свободную минутку взять в руки дерево и стесать лишнее, чтобы появился на свет очередной конь-огонь — с резной гривой, длинной изящной мордой и тонкими ногами, готовыми, кажется, в любую минуту унести его вскачь…

Но сейчас она слишком устала.

Катя приняла душ, выпила пустого чаю и легла спать. Но долго не могла заснуть — мешала, давила на уши тишина. Современные пластиковые окна не пропускали ни одного звука с улицы.

Эту квартиру Катя купила сама несколько лет назад, когда поняла, что не в силах больше жить со своей родней. Она искренне их всех любила — и маму, и бабу Лизу, и своих бестолковых теток, которые часто наведывались к ним, но…

Квартиру Катя купила, когда самого дома еще и в помине не было, рабочие только котлован рыли. Зато квадратные метры на этой, так называемой нулевой стадии стоили гораздо дешевле, чем если бы Катя покупала уже готовую квартиру. «Омманут! — предрекала баба Лиза. — Денежки возьмут, а дом не построют! Ох, Катька, неймется тебе…»

Но дом тем не менее построили — почти к обещанному сроку. И Катя с сыном переехали сюда. Мика, тогда еще несознательный детсадовец, был в полном восторге — он любил все новое, незнакомое.

Катя потом еще год расплачивалась с долгами. Но это были такие пустяки по сравнению со свободой, которую она обрела… Ведь свобода дороже всего, твердила она себе все время. Это были не ее слова — чужие, но тем не менее она свято верила в них.

Она заснула, и ей сразу приснился Алексей — как будто бы он рядом и ему никуда не надо уходить…

* * *

В третьем часу Нелли проверила, заперт ли шкаф с реактивами, выключены ли автоклав с сушильным шкафом. И только потом сняла с себя халат.

Здесь, в лаборатории молочного завода, вечно витал сладковатый творожистый запах, очень неприятный и непривычный для постороннего человека, но почти незаметный для тех, кто здесь работал.

Нелли последние десять лет являлась заведующей лабораторией. Ее работа микробиолога была довольно рутинной — бери пробы черпаком да сиди потом целый день у микроскопа в обнимку с так называемой чашкой Петри — плоской стеклянной миской, чем-то похожей на пепельницу.

— С наступающим, Нелли Георгиевна! — крикнули ей на проходной.

— И вас так же! — весело ответила она.

Она села в свои «Жигули» и сразу же отправилась в большой супермаркет. Набрала целую тележку продуктов, потом еле запихнула все это в багажник. Затем заглянула в сувенирный магазинчик, который располагался тут же, возле супермаркета, и купила заколку для галстука, серебряную визитницу и серьги из янтаря.

«И зачем только все на последний день отложила!» — с отчаянием подумала она, продираясь сквозь людскую толпу обратно к машине. Но позаботиться обо всем заранее Нелли не могла — слишком много хлопот у нее было. И работа, и дом…

Она заранее позвонила дочери — чтобы та спустилась и помогла ей с сумками.

Когда Нелли подъехала к своему подъезду, Поля — подросток-переросток — уже ждала ее у входа, кутаясь в ярко-желтую осеннюю куртку, а рядом с дочерью…

— Господи, Герман! — обрадовалась Нелли, вылезая из машины. — Все-таки выписали!

— Не выписали, я сам от них сбежал! — усмехнулся Герман, ее двоюродный брат. Небритый, бледный, с зеленоватыми тенями возле глаз…

Что ж, язва желудка никого не красит. Раньше Герман крепко пил, и жена ушла от него к другому вместе с детьми. Потом он пить бросил, но жена все равно не вернулась. Герман маялся желудком и ненавистью к своей бывшей половине — скорее всего, именно эта ненависть, точно кислота, и разъедала его изнутри. Нелли любила брата и жалела.

— Твой-то где? — спросил Герман, перехватывая у Нелли тяжелые сумки.

— Как где… на работе. Поля, умоляю, осторожнее — там стеклянные банки! И зачем ты эту куртку надела — мороз же на улице!

— Отстань! — огрызнулась Поля.

— Полюшка-Поля… — Герман свободной рукой прижал к себе племянницу. Он питал к Поле поистине отцовскую нежность с тех пор, как ему запретили встречаться с собственными детьми. — Выросла-то как! Нелли, я ведь вас с осени не видел…

— Выросла, а мозгов не больше, чем у канарейки! — сердито произнесла Нелли уже в лифте. — Поругалась с историчкой, и та ей теперь больше тройки не ставит.

— Мама!

— Ну что — мама…

— Не ругай ее, у Поли переходный возраст, — заметил Герман.

— Знаем мы этот возраст…

— Мама!..

Поле было пятнадцать. Странное, неопределенное, тоскливое безвременье — уже не дитя, но еще и не взрослая…

Дома Нелли бросилась сразу же на кухню. Поля и Герман хотели помочь ей, но Нелли их выгнала — все равно от них никакого толку.

Через час забежала в гостиную — там Поля с Германом увлеченно играли в шашки. Поля рассеянно грызла конец тонкой рыжей косицы. Она была в мать — такая же рыжая и конопатая.

— Поля, папе позвони! Что-то он застрял…

— Папа сам только что звонил, — сказала Поля, не отрывая глаза от доски. — Сказал, что через полчаса будет.

— Что же ты мне сразу не сказала! — рассердилась Нелли.

— Ну вот — говорю. Папа будет через полчаса, — раздельно произнесла Поля.

— Нелька, да успокойся ты! — строго произнес Герман. — В такой день нельзя ругаться.

— Пьют они там, — мрачно произнесла Нелли, вытирая руки о фартук. — В этом банке своем…

— Не пьют, а отмечают, — вскользь заметила Поля, внимательно глядя на доску с шашками. — А мы вот так, так… и в дамки! Что, дядь Герман, сдаешься?

— Сдаюсь… И что плохого в том, что отмечают? — спросил двоюродный брат. — Он же деликатный человек, не будет в стельку надираться… Кто он у вас по должности?

— Папа — руководитель отдела кредитования, — важно произнесла Поля. — Занимается анализом инвестиционных проектов и все такое…

— Серьезный человек! — благоговейно поднял палец Герман. Он не мог не уважать Неллиного мужа, поскольку, будучи безработным, существовал на то, что перепадало ему от родни.

— Я не того боюсь, что напьется, а того, что потом за руль сядет, — вздохнула Нелли. — Дорога скользкая, все как сумасшедшие ездят… И он такой усталый все последнее время, что прямо за ужином носом клюет. А недавно его услали в командировку, на три дня…

Она не успела договорить, потому что раздался звонок в дверь.

— Папа! — завопила Поля и свалила доску с шашками на пол.

Это и в самом деле вернулся с работы глава семьи — Алексей Геннадьевич Караваев.

Поля повисла у него на шее, Нелли, нервно потирая ладони, улыбалась счастливо и с облегчением, Герман топтался в дверях, дожидаясь того момента, когда ему позволят пожать руку Алексею. Словом, приход в дом главы семейства произвел настоящий фурор, хотя ничего необычного в том не было. Просто Алексей был здесь чем-то вроде божества.

— Господи, как хорошо дома… — пробормотал Алексей, отцепив от себя дочь, и сел на пуфик прямо возле дверей. Медленно стал расстегивать пуговицы итальянской дубленки, бормоча: — Вчера только из командировки вернулся, а сегодня уже целый воз работы навалили…

— Бедный, бедный! — Нелли буквально раздирала жалость. — Поля, да не висни ты на папе! Герман, пожалуйста, налей Леше чаю…

Потом Нелли вспомнила, что забыла поставить шампанское в холодильник. Она носилась, словно угорелая, пока в одиннадцатом часу Алексей не заставил ее сесть рядом с собой на диване.

— Все, Нелька, ты тоже отдохни… Черт с ними, с этими закусками. Будь моя воля, я бы выпил бокальчик шампанского и… сразу на боковую.

— Папа, ты что! — переполошилась Поля. — Ты обещал со мной фейерверки запускать!

— Ладно, ладно, будут тебе твои фейерверки! — засмеялся Алексей.

Нелли пошла переодеваться. Темно-зеленое бархатное платье с искусственной розочкой у плеча, новые туфли… Немного пудры, блеск для губ.

Потом она критично посмотрела на себя в зеркало. Нелли никогда не была красавицей. Но про нее всегда говорили с улыбкой — миленькая. Да, она и сейчас миленькая, несмотря на свои сорок два. Рыжие локоны, веснушки. Единственный недостаток, пожалуй, — вечно встревоженный взгляд. Глядя сейчас на свое отражение, Нелли попыталась придать лицу спокойное, безмятежное выражение.

Поля тем временем, в своей комнате, дрожащими руками набирала на телефоне номер.

— Алло, добрый вечер, с наступающим вас! — безупречно-вежливо произнесла она. — Будьте добры Кирилла.

— Але… — через некоторое время ответил ей спокойный хрипловатый голос.

— Кирилл, это Полина.

— Караваева, ты, что ли? — изумился голос. — Чего надо?

— Кирилл, я понимаю, ты на меня обиделся, но я хочу тебе сказать…

— Господи, Караваева, не грузись! Я давно уже забыл, что ты Селиной наврала про меня, будто я с тобой в «Капитане Джеке» целый вечер просидел.

— Кирилл…

— Между прочим, Селина тоже не поверила, что я в такой дыре мог целый вечер убить.

Эта фраза несколько озадачила Полю.

— Да? — задумчиво протянула она. — А я, если честно, хотела третьего сама тебя туда пригласить. Там неплохой танцпол…

— Ну, вроде… — одноклассник тоже задумался.

Сердце у Поли билось часто-часто.

— Кирилл…

— Что?

— Знаешь, я давно хотела тебе сказать… — Она замолчала, не в силах продолжить. Потому что позади — целый год безответной любви!

— Ну так говори! — нетерпеливо, с надеждой, воскликнул Кирилл. — Только поскорее, а то папахену телефон нужен…

Но признания не получилось, потому что Поля услышала, что ее зовут, и судорожно бросила трубку на рычаг. И это несмотря на то, что под Новый год она решила развязаться со своей безответной любовью. Или Кирилл Пасечников отвергнет ее — окончательно и бесповоротно, или…

— Поля, мы уже за стол садимся! — сердито снова позвала дочь Нелли.

Алексей уже открывал шампанское.

— Нет, Новый год надо встречать как-то по-другому, — говорил он Герману. — Дома, у телевизора сидеть, — тоска зеленая. В следующий раз поедем в Финляндию. Хельсинки, Турку, Йеллопукки…

— Пап, а что это? — благоговейно спросила Поля, подсаживаясь ближе к отцу.

— Йеллопукки — это Дед Мороз по-фински, — пояснил Алексей. — Подставляй бокал…

— Леша! — протестующе закричала Нелли.

— Да я ей всего один глоток…

— Мне тоже символически, — просипел Герман, с отвращением глядя на пенящееся шампанское.

— Я бы не в Финляндию хотела, а куда-нибудь к морю… — мечтательно произнесла Нелли. — Так надоела эта зима!

— Поедем. Уже скоро, наверное… — успокаивающе произнес Алексей. — Как вам перспектива оказаться в Таиланде?

— О-о!.. — восторженно закатила глаза Поля.

Герман во время разговора внимательно рассматривал вилку. Ему тоже до смерти хотелось побывать в какой-нибудь экзотической стране, но он хорошо знал, что даже родственные благодеяния имеют свои пределы.

В двенадцать они поздравили друг друга. Нелли подарила дочери янтарные серьги, мужу — серебряную папиросницу, а двоюродному брату — заколку для галстука.

Вскоре Поля с отцом и Германом ушли в ближайший парк пускать фейерверки, и Нелли осталась одна.

Потом позвонила соседка, которая одновременно являлась и подругой, — Ульяна Акулова, дама, которая все и обо всем знала.

— Нелли, голубка, я хочу тебя поздравить с наступившим…

— Уля, да ты заходи, я сейчас одна… Мои все в парк ушли.

Ульяна явилась немедленно, прижимая к груди бутылку шампанского и коробку конфет.

В данный отрезок времени подруга-соседка была одинока — один муж ушел, а следующего она завести еще не успела.

Ульяна стриглась коротко, под известную женщину-политика, носила очки в модной оправе и отличалась необыкновенной худобой, поэтому за глаза Алексей звал соседку так: «Уля Акулова, узница концлагеря».

— Куда, ты говоришь, твои все ушли? — с любопытством спросила Ульяна.

— В парк. Фейерверки запускают.

— А-а… — Уля ловко разлила шампанское по бокалам. — Понятно. В последнее время все так салютами увлеклись — просто беда. Теперь до утра за окном грохотать будет. Ну, с наступившим… Чего тебе пожелать, Нелли?

Нелли задумалась.

— Я и не знаю… — с улыбкой пожала она плечами. — Знаешь, Уля, у меня все есть.

— Ну да… — подруга многозначительно прищурилась за стеклами очков. — Как я могла забыть! Ты ж у нас самая счастливая…

— Ах, Уля, брось!

— Боишься сглазить? Что ж, резонно… Тогда я тебе вот что пожелаю — чтобы ничего в твоей жизни не менялось. Чтобы все оставалось, как есть — на долгие, долгие годы!

— Спасибо… — растрогалась Нелли. — Ну, а тебе тоже всего самого хорошего!

Она не умела говорить красивых слов.

Подруги чокнулись и залпом выпили шампанское.

— Кстати, Германа из больницы выписали, — вспомнила Нелли.

— Приживалу вашего? — хмыкнула соседка.

— Улька, мне его жалко! — негодующе воскликнула Нелли.

— Разбаловали вы его… За чужой счет живет.

— А тебе-то что?

— Так, ничего… — пожала узкими плечами Уля и цапнула из миски листик салата. — А вот муж у тебя — золото.

— Обычный муж… — хитро улыбнулась Нелли.

Она подозревала Улю в том, что та немного влюблена в Алексея. Но ничего, это не страшно… К Уле Акуловой, узнице концлагеря, можно было не ревновать. «Да и вообще, — с нежностью подумала Нелли. — Такой человек, как Лешка, на предательство не способен!»

…В ночном фиолетовом небе вспыхивали разноцветные огни. В воздухе витала пороховая гарь.

В парке было полно людей. Все радостно вопили, когда над черными деревьями взрывался очередной салют.

Поля с Германом, открыв рты, глядели на толстого дядьку в распахнутом полушубке, который волок ворох ракетниц.

— Вот это круто! — прошептала Поля. — Представляю, что сейчас будет!

— Да уж… — неопределенно прошептал ее дядя. В желудке у Германа невыносимо пекло от выпитого глотка шампанского, словно он только что проглотил зажженную петарду.

Алексей, пользуясь случаем, отошел в сторону, под большой деревянный навес, и достал из кармана мобильный телефон. Цветной дисплей, как и фейерверк в новогоднем небе, заиграл разноцветными огнями.

— Алло, Катя…

* * *

Банальная, всем известная история — женатый любовник проводит выходные и праздники с семьей, а любовница в эти дни тоскует в одиночестве…

Катя не тосковала. Она злилась.

Она ужасно злилась на всех и вся. С того самого момента, как вечером, после работы, появилась в доме своей матери. Будь ее воля, она встретила бы этот Новый год только с Алексеем. Вдвоем.

— Мама пришла! — обрадовался Мика.

— Медвежонок мой… — Катя звонко чмокнула сына в светлую макушку. Пожалуй, только на него она пока не злилась. — Что сегодня делал?

— Телевизор смотрел, — послушно сообщил сын.

— Гулял?

— Нет.

— Почему?

— Забыл.

— Ну как это забыл… — моментально раздражаясь, произнесла Катя. — Вон ты какой бледный! А бабушка не могла тебе напомнить?

— Бабушке некогда, — Мика снова сел у телевизора, стал нажимать на кнопки пульта, переключая программы. — И тете Нине, и тете Даше тоже. И бабе Лизе.

— Понятно…

Вся женская часть Катиной родни целый день пропадала на кухне.

Катя пошла к ним.

— О, помощь подоспела! — обрадовалась Алевтина Викторовна. — Ну-ка, Катюш, почисть картошку…

На кухне стоял дым коромыслом — резались салаты, пеклись пироги, что-то варилось на плите в больших кастрюлях, пахло ванилью, корицей и лавровым листом. Но эти мирные домашние запахи не вызвали у Кати никакого энтузиазма.

— Не буду я ничего чистить! — злорадно сообщила она. — Пропади она пропадом, ваша картошка… Я все равно ее есть не буду!

— Ну и характер… — вздохнула тетя Даша, с сожалением посмотрев на племянницу. — Алька, она у тебя совсем озверела. С каждым годом все хуже и хуже. Скоро на людей начнет бросаться.

— Это точно! — печально согласилась с ней тетя Нина. Все три сестры, с волосами, намотанными на бигуди, и в фартуках, одинаково круглые, производили комичное впечатление.

Катя не выдержала и захохотала.

— Ну вот, теперь она смеется… Точно, не в себе, — в один голос произнесли тетя Нина и тетя Даша.

Баба Лиза, не обращая ни на кого внимания, скалкой раскатывала тесто на широкой доске.

— Кажется, сдобы маловато… — сумрачно проворчала она. — Нинка, принеси еще яиц!

«И это моя семья! — с досадой подумала Катя, садясь в углу кухни на высокий табурет. — Какие-то питекантропы!»

— У нас холодец есть! — вдруг вспомнила Алевтина Викторовна и распахнула перед дочерью холодильник. — Красивый, да? Между прочим, без всякого желатина схватился.

— Кругом одна химия, — снова подала голос баба Лиза, с ловкостью фокусника сворачивая своими морщинистыми негнущимися пальцами замысловатые кренделя из теста. — Раньше желатин был натуральный, а теперь, поди, его из старых покрышек гонят…

— Вот именно! — опять засмеялась Катя.

— Твой-то где? — бесцеремонно поинтересовалась старуха.

— Кто? — тут же переключившись, спросила Катя холодно, хотя прекрасно поняла, о ком идет речь.

— Ну, этот твой… забыла, как по имени.

— Алексей, — шелковым голосом подсказала тетя Нина.

— Он самый!

— Он занят, — лаконично ответила Катя.

— Ясное дело… — вздохнула тетя Даша, которая в данный момент сооружала многослойную цветную конструкцию под названием «селедка под шубой».

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь стуком ножа и бульканьем в кастрюлях.

— Все это грех, — наконец прокряхтела баба Лиза.

— Уж кто бы говорил! — немедленно откликнулась Катя. — Сама рассказывала, как в пятьдесят втором у какой-то Люськи мужа отбила.

— Грех! — с удовольствием повторила старуха. — Дашуня, засунь противень в духовку, я сама не могу — руки уж не те…

— Как я — так Нинка, а как она — так Дашуня! — завопила тетя Нина.

— Грех! И мой грех, и твой тоже… — продолжила начатый разговор баба Лиза.

— Мама, будет вам! — укоризненно произнесла Алевтина Викторовна, а потом обернулась к дочери: — Вот что, Катенька… Грех это или не грех — я не знаю. Но дело тут в другом — ведь твой Алексей жену не бросит. Жену и ребенка…

— Он сказал, что как только Полина станет совершеннолетней, он уйдет от них, — стальным голосом ответила Катя.

— Как же! — в один голос воскликнули тетки.

— Мужчине нельзя верить, — сурово произнесла тетя Нина.

— Мало ли что он тебе обещал… — продолжила тетя Даша.

— Омманет! — жестом библейского пророка подняла скрюченный, весь в муке, палец баба Лиза.

Катя пробормотала нечто невразумительное (раздражение буквально душило ее) и выскочила из кухни.

Мика в большой комнате упорно смотрел телевизор.

— Михаил, хоть бы почитал что-нибудь, — сурово произнесла Катя.

— Мама, так каникулы же! — вздрогнув, жалобно возразил сын. — И вообще, сегодня Новый год! Можно, я сегодня не буду ничего читать?

Не ответив, Катя прошла в комнату бабы Лизы и там упала на узкий жесткий диван. «Господи, как мне все надоело!» — подумала она и закрыла глаза…

Зимний лес, тропинка между елей, солнце золотит снег… Она была так счастлива с Алексеем! И ее совершенно не волновало, что у него есть семья. Потому что лишь ее, Катю, он любил.

…Однажды, два года назад, Катя видела Нелли. Они тогда только начали встречаться с Алексеем. Начало безумной страсти… Сидели в кафе, у стеклянной стены, за которой бурлила уличная жизнь, пили вино, смеялись. Потом подошел какой-то знакомый Алексея.

— Кто это, Леша? Познакомь меня с твоей красавицей-дамой!

— Отстань, Петренко! — полушутя-полусерьезно возмутился Алексей. — Катя — мечта всей моей жизни! Я не собираюсь знакомить с ее таким прожженным сластолюбцем, как ты!

— Караваев, ты украл чужую мечту! Катя, гоните его к черту, я хоть сейчас готов на вас жениться!

А Катя смеялась… Ей было приятно мужское внимание.

Петренко сел с ними, начал о чем-то рассказывать. Потом вдруг осекся:

— Леша, ахтунг! Там, на улице, стоит твоя вторая половина!

Катя даже не сразу поняла, что это он о Нелли, жене Алексея.

За стеклом стояла миловидная рыжеволосая женщина в зеленом пальто и с тревожным удивлением вглядывалась внутрь кафе. Потом решительно направилась к дверям.

— Петренко, ты с Катей… — быстро произнес Алексей, передвинув тому свой бокал с недопитым вином. — А я только что пришел!

— Леша, а я иду и вдруг смотрю — ты! — сказала рыжеволосая женщина, приблизившись к их столику. — Что ты тут делаешь?

Вблизи стало видно, что у Нелли все лицо усыпано веснушками. Катя, стараясь не улыбаться, опустила глаза вниз.

— А я тоже иду и вдруг вижу — Петренко с девушкой! — весело произнес Алексей. — Решил присоединиться…

— Нелли, это Катя! — подхватил Петренко. — Вот, хочу жениться… Одобряешь?

— Одобряю! Но, Катя, вы ему спуску не давайте! — засмеялась Нелли, но в ее зеленоватых глазах застыло тревожное беспокойство.

«Вероятно, это привычное состояние Нелли. Типичная домохозяйка!» — подумала Катя.

Петренко, пользуясь случаем, прижал к губам Катину руку. Позже Алексей пилил друга за излишнюю фамильярность.

— Но должна была Нелли поверить, что Катя — моя девушка, а не твоя! — нахально оправдывался Петренко.

Еще не раз верный Петренко выручал их, и, оправдывая свое отсутствие дома, Алексей привычно кивал в его сторону. Был с другом — вот самое простое объяснение…

Диван бабы Лизы пах лавандой и скипидаром. Катя повернулась на другой бок и попыталась заснуть. За окном было уже темно.

Внезапный телефонный звонок заставил ее подскочить. Она так хотела снова услышать голос любимого! Но это был вовсе не Алексей.

— Алло, Катюша? Я так и думал, что ты здесь, — произнес кроткий голос. — Ведь только в кругу близких, родных людей принято встречать этот праздник…

— Толик, ты… — разочарованно произнесла Катя. Звонил бывший муж, Толик Лаэртов. Филолог, знаток западноевропейской литературы, специализирующийся на древнеисландских сагах.

— Катюша, я не решился звонить позже — мало ли что, и поэтому решил поздравить тебя с наступающим праздником заранее…

«Мало ли что» — это было любимое выражение Толика. Его воображение, подпитываемое мрачными сюжетами древних саг, постоянно рисовало всевозможные сложности, неприятности и неожиданности, которые могли возникнуть на жизненном пути.

Мало ли что… Поэтому Толик с марта по декабрь таскал с собой зонтик. Бывает, что люди умирают от воспаления легких, попав под обычный дождь!

Покупать шаурму с лотков, даже если умираешь от голода, — небезопасно. Известны случаи, когда люди гибли от пищевого отравления!

Толик никогда не открывал дверь посторонним, предварительно не убедившись, что они не преступники и не злодеи. «Бросьте в почтовый ящик!» — кричал он в замочную скважину, когда почтальон приносила телеграмму.

Он звонил предварительно в ДЭЗ и выяснял приметы сантехника, который должен прийти, чтобы починить сливной бачок в туалете. Мало ли что!

Нет, в нынешнее сложное и полное опасностей время поведение Толика было абсолютно оправданно, и первое время после свадьбы Катя представляла всем своего мужа как человека весьма здравомыслящего и серьезного. Но она сломалась после того, как Толик, уронив градусник, принялся вызывать службу спасения и стал требовать полной демеркуризации всей квартиры. Мало ли что! Крошечная капелька ртути, забившаяся между половиц, грозила смертью всему живому…

Впрочем, была еще Вера Петровна…

Катина свекровь была женщиной неплохой, но она слишком любила своего сына — до такой степени, что все женщины, которые проявляли хоть какой-то интерес к Толику, казались ей исчадиями ада Катя для Веры Петровны стала кровным врагом.

Именно после Толика и Веры Петровны Катя дала себе слово, что ее сын Мика никогда не станет маменькиным сыночком. Хватит. Навидались уже, к чему приводит чрезмерная опека…

— А что может быть? — вздохнула Катя. — Мои тетки лягут спать, не дожидаясь заветного боя курантов, и твой поздний звонок вызовет у них законное возмущение? Кого ты боишься побеспокоить в новогоднюю ночь? Толик, что ты, даже Мика собирается не ложиться до утра!

— Ты права, — печально согласился бывший муж. — Но все равно… Послушай, Катюша, как у тебя дела? Все в порядке?

— Абсолютно. — Лежа на диване с телефонной трубкой, Катя уставилась на тусклый ночник, висевший на стене. С Толиком они сумели расстаться друзьями. Он звонил время от времени, поздравлял ее со всевозможными датами — который уже год. Словно долг какой-то исполнял.

— Передай привет Мишеньке, — продолжил Толик, и голос его предательски задрожал. — Как он, вспоминает меня хоть иногда?

— Иногда, — соврала Катя.

— Бабушка жива еще?

— Слава богу. Пироги сегодня пекла. С тетками тоже все в порядке.

— А Алевтина Викторовна? — с глубочайшим почтением произнес Толик.

— Неплохо. Правда, на позапрошлой неделе у нее давление подскочило, пришлось доктора вызывать.

— И что сказал доктор? — ужаснулся бывший муж.

— Сказал, что это от чрезмерного переедания. И еще от того, что на солнце магнитные бури, — прилежно доложила Катя. — А ты чем занимаешься, Лаэртов?

— Я? — еще не вполне оправившись от столь драматичного известия о своей бывшей теще, неуверенно пробормотал Толик. — Я… Ах да, Катенька, можешь меня поздравить — я теперь профессор. Защитил докторскую в ноябре.

— Лаэртов! — обрадовалась Катя. — Я тебя поздравляю! Профессор! Это же так круто!

— Ну, в общем… — смущенно закашлялся Толик. — Да, это действительно, как ты выразилась… круто. Мне тридцать девять, и я самый молодой профессор у нас на кафедре.

— Господи, Лаэртов… Я так счастлива за тебя! И какова была тема твоей диссертации?

— «Влияние климата древней Исландии на психоэмоциональный настрой человека. Депрессивно-агрессивное развитие сюжета Старшей и Младшей Эдды как образец угнетенного сознания».

— Изумительно! — искренне восхитилась Катя, с трудом припоминая, что такое эти самые Эдды. — Ты, наверное, с блеском справился с темой!

— Стараемся… — довольно пыхтя, пробормотал Толик. — Хотя пришлось залезть в пограничные дисциплины — психологию, например. Но что ты хочешь, Исландия… Холодное море, отвесные скалы, часто хмурое небо. Суровые люди, суровая жизнь, суровая мораль. «Как мрачные тени осени проносятся над холмами, покрытыми травой, так угрюмы, мрачны, быстры, один за другим, проходят вожди лесов…» — нараспев продекламировал он. — Даже боги древних исландцев злы, коварны, часто уродливы…

— Послушай, Лаэртов, — перебила его Катя, думая совершенно о другом.

— Что, Катюша?

— Если бы я до сих пор была твоей женой, так я что, называлась бы теперь профессоршей? — с любопытством спросила Катя, пытаясь устроиться поудобнее. Все-таки диван бабы Лизы был немилосердно тверд… Теперь понятно, отчего у старухи такой суровый характер.

— Именно, Катюша! — счастливо засмеялся Толик. — Ты была бы профессоршей.

Они болтали и смеялись — почти как в стародавние времена, когда еще не успел разбиться градусник, но в этот момент раздался звонок в дверь.

— Лаэртов, мне некогда! — всполошилась Катя. — Наверное, дядя Митя пришел. Все, целую тебя и обнимаю…

В прихожей уже стояла толпа. Женская часть родни бросила все свои дела на кухне и бросилась встречать дядю Митю.

Это и в самом деле был Дмитрий Родионович Быков в сопровождении своей законной супруги Леониды Станиславовны.

— Митенька… — расталкивая всех локтями, вырвалась вперед баба Лиза, судорожно поправляя на голове новый атласный платок, который то и дело сползал у нее с затылка на шею, так что на всеобщее обозрение выставлялся замысловатый пучок из редких, какого-то пегого оттенка волос. Формой пучок сильно напоминал фигу. — Сыночек мой родненький!

Баба Лиза, как уже было сказано, обожала своего младшего сына.

— Мамаша… — растрогался тот и прижал старушку к себе. На дяде Мите были защитного цвета брюки и такая же куртка. Когда-то он служил, но теперь вышел в отставку и работал вохровцем на проходной мебельной фабрики.

— А вот и сестренки мои… — Дядя Митя по очереди обнял Алевтину Викторовну, тетю Нину и тетю Дашу. Потом дошла очередь до Кати и затем — до Мики. Дядя Митя, как и всякий служилый человек, строго соблюдал субординацию.

Леонида Станиславовна кисло, с какой-то укоризной глядела на всех сквозь стекла очков в золотой оправе. Она работала в архиве и была чрезвычайно молчалива, словно дала клятву никому и никогда не выдавать государственной тайны, и потому старалась не раскрывать лишний раз рот. Они с дядей Митей составляли странный контраст — насколько тот был весел, жизнерадостен и прямолинеен, настолько она была закрыта.

Далее вечер потек по привычному сценарию — ломящийся от всевозможных яств стол, дежурное шампанское, от которого в воздухе пахло дрожжами, и водка для дяди Мити — ничего иного он не признавал, будучи человеком твердых принципов.

Все внимательно, с жадностью выслушали поздравление президента. Чокнулись бокалами.

— Дай-то бог, дай-то бог… — суеверно закрестилась баба Лиза. — Чтобы, значит, процветали все… Митенька, ты слышал, повысят нам пенсию или нет?

— Повысят, мамаша, повысят! — хрустя огурцами домашнего засола, излучал оптимизм тот.

— Ребенок худющий, бледный, не ест совсем ничего… — скорбно вздохнула Алевтина Викторовна, глядя на внука.

Мика и в самом деле был равнодушен к селедке под шубой, оливье и лоснящейся от жира свиной нарезке. Холодец же он просто ненавидел. Если что и интересовало его за праздничным столом, так это сладкие кренделя прабабки.

— Неправда! — возмутился Мика. — Я вот чего ем…

Он сунул под нос Алевтине Викторовне наполовину обгрызенный крендель, а потом повернулся к бабе Лизе и произнес с благодарностью:

— Баб Лиз, очень вкусно! Спасибо тебе!

— Ешь, милый, ешь… — та рассеянно погладила правнука по волосам шершавой старческой ладошкой. Бабу Лизу в данный момент интересовал только сынок Митенька.

— А вот, Леонидочка, давно хотела тебя спросить… — туманно, издалека начала она. — Как ты там по хозяйству-то справляешься? Поди, тяжело… Я, так думаю, тебе помощь пригодилась бы?

Баба Лиза мечтала жить с обожаемым сыном.

Леонида Станиславовна неопределенно пожала плечами.

— Мамаша, да не нуждаемся мы ни в какой помощи! — с досадой воскликнул дядя Митя. — Вы тут нужнее! Аль, Нин, Даш, скажите же ей!

Катя сосредоточенно чистила апельсин.

— Катенька, попробуй вот языка отварного, с хреном… — сунулась к ней Алевтина Викторовна.

— Не буду.

Настроение у Кати было скверное, она мечтала только об одном — чтобы Алексей наконец позвонил ей.

Тетя Даша и тетя Нина вдохновенно поглощали кулинарные шедевры собственного изготовления. Это была их ночь, их звездный час — в Новый год можно было объедаться с чистой совестью. Так полагалось.

— Позавчера голова болела, — в перерыве между закусками и горячим сообщила тетя Даша тете Нине.

— А у меня сердце ныло — аж вздохнуть было трудно… — подхватила та.

— Магнитная буря опять бушевала, — с видом знатока вступила в разговор Алевтина Викторовна. — Леонида Станиславовна, а у вас никаких проблем со здоровьем нет?

Леонида Станиславовна пожала плечами.

— Нет у нее никаких проблем! — радостно захохотал дядя Митя. — Ее в космос отправлять можно. Чего Леонидочке болеть — у нее муж есть! Она при мне ни в каких лекарствах не нуждается!

Тетя Даша и тетя Нина стыдливо потупили глаза. Они никогда замужем не были. Две старые девы.

— Все от нервов, — стараясь поддержать сестер, холодно произнесла Алевтина Викторовна. — Если нервы в порядке, то и доктора не нужны.

— Вот именно! — сразу оживились тетки.

Тетя Нина продолжила:

— В ноябре мы с Дашенькой к психотерапевту ходили. Сеансы релаксации… Знаете, помогло на какое-то время.

— Изумительный доктор! — умилившись от воспоминаний, пропела тетя Даша. — Просто чудо. «Сначала расслабляются ваши руки, начиная от кончиков пальцев, затем постепенно расслабляются ноги… тело легкое, невесомое, мышцы лица спокойны… Лениво-дремотное состояние постепенно окутывает вас…» И музыка при этом играет такая особенная, на тему природы…

— Шум моря, пение птиц, — пояснила тетя Нина.

— Пожалуй, я бы тоже к вашему психотерапевту сходила, — задумчиво произнесла Алевтина Викторовна. — У меня, между прочим, бессонница началась. И такие кошмары иногда снятся!

— Какие, ба? — с живым любопытством спросил Мика. — Расскажи, пожалуйста!

— Как-нибудь потом… — сконфузилась Алевтина Викторовна. — Кстати, мне кажется, Катеньке тоже бы не мешало посетить эти сеансы.

— Мама, отстань, — мрачно буркнула Катя.

— Тебе тоже кошмары снятся? — округлил Мика светло-серые глаза.

— Мика, и ты тоже от меня отстань…

Дядя Митя пил водку и становился все более жизнерадостным.

Сын Мика переключал программы, не останавливаясь ни на одном канале.

— Все какое-то одинаковое, — через некоторое время с разочарованием произнес он. — Хоть бы мультики показали, что ли…

Телефон в Катином кармане зазвонил, когда она была на пике меланхолии. Выскочила из-за стола в коридор.

— Алло, Катя… — раздался в трубке долгожданный голос.

— Лешка, милый! — Она так обрадовалась, что с трудом сдержала слезы.

— Я так соскучился… — тихо произнес он.

— А я так просто умираю… Я тебя ужасно люблю!

— Катя… — счастливо засмеялся он. — Я тебя тоже люблю! Встретимся послезавтра? Петренко уезжает к матери, в какую-то тмутаракань, оставляет мне ключи от своей квартиры…

— Зачем? Можно у меня… Мика все равно сейчас здесь, у бабушек.

— Нет, я хочу потом поработать над документами. Ты же знаешь, я это могу делать только в полном одиночестве.

— Ладно, давай у Петренко! — покорно согласилась Катя. — Слушай, что у вас там грохочет?

— Я в парке, с дочерью… Смотрим салют.

— Леша, милый…

Она сидела в коридоре, возле вешалки, где висели ряды шуб, возле дяди-Митиных сапог, от которых крепко несло гуталином, и не замечала ничего вокруг, словно находилась не в родительской квартире, а где-то далеко-далеко…

Через полчаса, когда она вернулась обратно в комнату, Мика уже дремал, положив голову на стол. Все его обещания не спать до утра были преданы забвению.

— Мика, идем…

— Мама, еще чуть-чуть!

— Нет, ты уже носом клюешь… Нельзя так издеваться над своим организмом. — Катя была непреклонна.

Кое-как умывшись, сын бухнулся на раскладушку в комнате бабы Лизы.

Снова зазвонил телефон.

— Катька, ты что делаешь? — оживленно спросила подруга Фаина. — Приходи сейчас ко мне… Я и Зойку позвала!

Катя долго не раздумывала.

— Ладно, минут через двадцать буду.

Она снова зашла к сыну.

Тускло горел ночник. Баба Лиза, в своем атласном платке, мирно похрапывала на диване, скрестив руки на груди.

Катя поправила одеяло у сына.

— Мама, мама… — невнятно забормотал он сквозь сон. — Пожалуйста, не буди меня… Мне снится такой чудесный сон! Там кенгуру… и вот этот кенгуру… — Он не договорил, что в его сне приключилось с кенгуру, и зевнул, снова погрузившись в сон.

Катя поцеловала его в щеку и ушла.

На улице было светло от фонарей и от фейерверков, которые вспыхивали на соседней улице. Стояла легкая, почти невесомая морозная ночь…

Фаина Маркос, лучшая подруга, жила совсем недалеко, и Катя даже пожалела, что дорога оказалась такой короткой.

У подъезда она столкнулась с другой своей подругой — Зоей Личутиной.

Зоя была ровно на голову ниже Кати — очень маленькая и пухленькая. С пушистыми золотыми волосами, которые не слушались ни одной расчески и золотым ореолом окружали Зоино розовое личико. Зоя напоминала только что вылупившегося цыпленка, и ее наспех наброшенная шубка рыжевато-золотистого цвета только усиливала это впечатление.

— Катя! — восторженно завопила она. — Слушай, это такая ночь, такая ночь… Правда, здорово, что Фаина решила позвать нас в гости?

— Ага… Я уже умирала дома от тоски! — согласилась Катя.

Фаина встретила их на пороге своей квартиры в фиолетовом длинном платье, с подведенными до висков глазами. Фаина была тонкой, с черными, до плеч, волосами, огромными глазами и несколько длинноватым носом, которого, впрочем, она ничуть не стеснялась, а скорее даже наоборот. Она утверждала, что этот нос добавляет ее облику необходимую пикантность. Предки Фаины были откуда-то из Греции.

— Девочки, наконец-то… — Она сердечно обняла подруг.

Из глубин квартиры появился муж Фаины Глеб — очень солидный бородатый мужчина. Он любезно помог раздеться Кате и Зое, выпил с ними по бокалу шампанского, сказал пару дежурных фраз, а потом деликатно исчез, сославшись на усталость.

— Потрясающий у тебя муж… — прошептала Зоя, когда дверь за Глебом закрылась. — Такой вежливый, такой… Ах, ну я даже не знаю, какой!

Они сидели за круглым столом, мерцали свечи, поднимались пузырьки в бокалах с шампанским. Шампанское было настоящим и не отдавало дрожжами. А бокалы были из настоящего богемского хрусталя.

— Воспитывать надо уметь, — веско произнесла Фаина. — Потрясающие мужья — результат долгой и упорной работы их жен.

— Разве? — удивилась Зоя. — В таком случае я никудышный педагог.

Зоя была не слишком счастлива — год назад она рассталась со своим мужем. Семен Личутин был вздорным, нервным человеком, рядом с которым любой начинал чувствовать себя неуютно. Катя не представляла, как Зоя могла столь долго (почти семь лет!) терпеть его.

— Ты не виновата, — веско произнесла Фаина и потрепала Зою по пушистой шевелюре. — Таких, как твой Личутин, перевоспитать нельзя. Я бы расстреливала зануд!

Тон Фаины был безапелляционен. В конце концов, она имела право так говорить — поскольку работала в одном известном центре сексопатологом и была кандидатом медицинских наук.

— Что ты! — испуганно ахнула Зоя.

— Ты слишком добра, Зойка… — вздохнула Катя. — И ты достойна лучшего. Я, конечно, тоже не раз в своей жизни ошибалась, но я старалась как можно скорее исправить свои ошибки. Взять, например, Лаэртова…

— Лаэртов — жертва эдипова комплекса, — усмехнулась Фаина.

— Эдип тут ни при чем, — с досадой отмахнулась Катя. — Не умничай, Фаина… Он жертва своей матери!

— А твой Алексей? — в свою очередь, с любопытством спросила Зоя.

— Алеша — чудо. У него единственный недостаток — это его жена.

— Ты ненавидишь ее? — нацелила на Катю профессиональный взгляд Фаина.

— Нет, — подумав, ответила та. — Но она… она типичная домохозяйка — вечно суетится, взгляд какой-то затравленный… Впрочем, я видела ее всего один раз, — прервала себя Катя.

— Ты же говорила, что она работает?

— Да, Нелли работает. Но она все равно выглядит как домохозяйка. У нее прическа, как в тридцатые годы… забыла, как называется.

— Перманент?

— Да, точно!

— Хотела бы я пообщаться с этой Нелли, — сказала задумчиво Фаина. — Ну, и с твоим Алексеем тоже. С профессиональной точки зрения…

Подруги, сидя за столом при свечах, тихо обсуждали своих мужей, любовников и их жен, словно не было темы интересней.

— Недавно читала одно исследование, — вдруг вспомнила Фаина, — так в нем, девочки, исследуется механизм любви с научной точки зрения. И знаете, что получается? Оказывается, влюбленность вызывает изменение уровня тестостерона. А тестостерон, между прочим, половой гормон, отвечающий за темперамент и агрессию. У женщин он в этот период возрастает, а у мужчин снижается, что очень сближает любящих. Но через два года уровень гормона любви приходит в норму! И начинаются всякие недоразумения…

— Что ж, тогда многое понятно, — вздохнула Зоя. — Да, кстати, забыла вам сказать — в последнее время кто-то мне постоянно звонит.

— Кто? — спросила Катя.

— Я не знаю! Он звонит и молчит.

— Это по твоей части, Фаина. Извращенец какой-нибудь, — повернулась Катя к Фаине.

— Нет, вы понимаете… — оживленно продолжила Зоя. — На извращенца не похоже — он позвонит, молчит, а услышит мой голос и вешает трубку. Как будто кто-то хочет убедиться, что я дома!

— Странно… — пожала плечами Катя. — Но ты ведь практически всегда дома?

— Ну да!

Зоя работала иллюстратором детской книги, и ей не обязательно было каждый день покидать пределы своей квартиры.

— Купи телефон с определителем номера, — посоветовала Фаина. — Мне кажется, твоя история вовсе не по моей части. Твоему загадочному незнакомцу нужна, скорее всего, помощь психиатра.

— А может, это не он, а она! — с азартом воскликнула Катя.

— Может… — пожала плечами Фаина.

— Психиатра? — побледнела Зоя. — Вы что, хотите сказать, будто меня маньяк какой-то преследует?

— Зойка, прежде чем воображать всякие ужасы, купи телефон с определителем номера!

Подруги разом замолчали, глядя на мерцающий огонь свечей. Нежно пахло хвоей — в углу уютной комнаты стояла крошечная елка, без всяких игрушек — лишь несколько серебряных нитей мишуры, напоминающих иней. Фаина была эстеткой и не терпела банальностей.

— Какая-то тайна… — прошептала Зоя. — Как я боюсь всего неизвестного!

— Я тоже, — пробормотала Катя.

— Да, кстати… — вдруг встрепенулась Фаина. — Я тут беседовала с одной клиенткой — у нее кое-какие проблемы… впрочем, это неважно. Так вот, она упомянула в разговоре, что строит дом в Подмосковье, и одним из разработчиков проекта является… Знаете, кто?

Сердце у Кати трепыхнулось и замерло.

— Кто? — быстро спросила она.

— Григорий Ганин!

Это имя произвело эффект разорвавшейся бомбы.

— Не может быть! — ахнула Зоя и зажала рот руками.

— Га-нин… — повторила Катя машинально. — Григорий Ганин…

Она словно пробовала это имя на вкус. Полузабытое имя из прошлого. Прошлого, которое тем не менее не забыть до самой смерти. Григорий Ганин… Горький вкус первой любви…

— Представьте себе! — торжественно кивнула Фаина. — Это он. Григорий Ганин, архитектор.

— Мамочки… — Зоя едва не заплакала, глядя на Катю.

— Да что вы аут раскудахтались! — не выдержав, завопила та, нарушая обаяние прозрачной, сказочной ночи. — Это не он! Просто какой-то другой человек! Однофамилец!

— Но, Катенька, архитектор же… — попыталась возразить Фаина.

— Он мог снова вернуться в Москву… — пролепетала Зоя.

— Да мало ли других Ганиных! Сколько людей окончили этот самый институт, как его там… а, МАРХИ, — не дала им договорить Катя. Сложная аббревиатура вспомнилась ей не сразу — Московский архитектурный институт.

— Тихо, тихо… — успокоительно похлопала ладонью по столу Фаина. — А то Глеб сейчас прибежит…

— Вот что, — немного успокоившись, решительно произнесла Катя. — Никогда не напоминайте мне об этом человеке. Говорите о чем угодно, только не о нем. Григорий Ганин… Нет, это вовсе не он. Тот Григорий далеко отсюда. Очень далеко. И он никогда не вернется.

Фаина с Зоей переглянулись.

— Хорошо, — решительно произнесла Фаина.

— Давайте лучше поговорим об искусстве! — чересчур оживленно воскликнула Зоя. — О кино, например. Я без ума от Евгения Миронова! Как он замечательно сыграл князя Мышкина…

— Юрий Яковлев был лучше, — строго возразила Фаина.

— Да ты что! — У Зои даже перехватило дыхание от обиды за своего любимого актера. — Женечка — гений, гений, гений!

…Катя ушла домой утром, когда наступил рассвет. Зоя осталась ночевать у Фаины.

Весь город замер — ни людей, ни машин. Обрывки гирлянд и конфетти лежали на спрессованном, почерневшем от пороха снегу.

Кате было немного грустно — как всегда на следующий день после праздника. Но к этой светлой, лирической печали вдруг прибавилась тревожная нотка.

Дело было в нем, в Григории.

«Если он и вправду снова здесь, в Москве, то теперь я должна уехать отсюда, — усмехнувшись, подумала Катя. — С этим человеком невозможно жить в одном городе, невозможно дышать одним и тем же воздухом!»

Здесь надо заметить, что господин Ганин никогда не был ей врагом. И никогда не делал того, что можно было бы считать недопустимым и недостойным мужчины. Даже более того — он по-своему любил Катю. И ведь Катя любила его!

Только очень недолго.

До того самого момента, когда они поняли, что не могут находиться рядом. Слишком разные они были. Люди из разных миров. Под конец они только и делали, что ссорились. Поводом для ссор становилась любая мелочь. И расстались они из-за какого-то пустяка — Катя даже не помнила, что послужило поводом для их разрыва! То ли он перепутал время их очередного свидания, то ли она в свойственной ей манере упрекнула его в чем-то… наверное, в эгоизме.

Григорий Ганин был эгоистом.

Худший мужской тип. Пожалуй, Катя бы поспорила теперь со своими подругами, что неприятнее — эгоист или зануда…

Он тогда окончил архитектурный. Молодой специалист без копейки денег. Времена были не самые лучшие для страны — середина девяностых. О том, что он хочет уехать, Катя узнала в последний момент — Ганин никогда не рассказывал ей, о чем думает и чего хочет от жизни. Впрочем, уже тогда их отношения были на грани войны.

— Катя, я уезжаю, — сказал он официальным тоном.

— Ну и что? Мне плевать, — она моментально ожесточилась.

— Нет, я все-таки решил поставить тебя в известность. Давай останемся друзьями. Может, когда и удастся свидеться еще раз… Пожелай мне удачи.

— Удачи тебе… — холодно произнесла она. — Но я не думаю, Ганин, что мы когда-нибудь еще встретимся. Ты мне надоел.

— Это ты мне надоела! — взорвался он. — Глупая кукла! Да провались ты пропадом!..

— Сам ты провались! Зайка-зазнайка!..

Вот такой содержательный у них тогда получился диалог — кстати, вполне типичный для последнего времени их уже нелюбви.

Наверное, Катя смогла бы его быстро забыть.

Наверное.

Если бы не Мика.

* * *

Квартира Петренко находилась в добротном старом доме, рядом с Рождественским бульваром. Катя уже бывала здесь несколько раз…

Она вышла из такси и, скользя на обледенелом тротуаре, свернула в тихий, засыпанный снегом дворик. Стоя уже за чугунной оградой, она оглянулась, проверяя, не следит ли кто за ней. Лишь несколько замерзших, равнодушных ко всему прохожих мелькнули мимо, даже не посмотрев в ее сторону.

Катина осторожность была совершенно ни к чему, она знала — со слов Алексея и по собственным ощущениям, — что Нелли не подозревает о существовании соперницы. Тот никогда не давал жене повода, в их семейной жизни было все тихо-мирно.

Но Кате было приятно осознавать, что ее роман не совсем законен. Этот острый и сладкий вкус запретной любви, на грани безнадежности…

Она зашла в полутемный огромный подъезд и пешком поднялась на второй этаж Надавила на кнопку звонка.

Алексей был уже здесь.

— Катька! — радостно закричал он, распахнув дверь. — А я тебя жду, жду… Ты чего так долго?

— Между прочим, я вовремя, — она мельком взглянула на наручные часы. — И вообще, Лешка, — потише!

— Почему? — Он закрыл за ее спиной дверь, помог снять шубку.

— Ну, мало ли что…

— Глупенькая! — Он принялся целовать ее холодные щеки. — Никто не узнает.

— Все равно… А вдруг в этом доме живет какая-нибудь знакомая твоей Нелли, которая донесет на нас?

— Да нет тут никаких знакомых! — засмеялся он и, сев на корточки, стащил с Кати ее высокие итальянские сапожки.

— Ты уверен? — строго произнесла она.

Они прошли в комнату.

Сумрачный январский свет…

Квартира Петренко представляла собой типичное жилище холостяка — минимум вещей и устойчивый беспорядок. Впрочем, неуютной она не казалась, и те вещи, которые составляли интерьер комнаты, были подобраны со вкусом и стоили недешево. Легкая пластиковая мебель, спрятанные за панелями светильники, огромный экран плазменного телевизора…

Катя села у стены, прямо на пушистый ковер, перелистнула несколько страниц журнала, валявшегося рядом. Обнаженные загорелые красотки в томных позах… Впрочем, чего еще можно ждать от Петренко!

Алексей сел рядом по-турецки, протянул Кате бокал красного вина.

— За нас… — Они чокнулись.

— Я тебе вот что хочу сказать, — отпив глоток, он отставил бокал в сторону. — Нелли никогда ни о чем не узнает. Пока я сам, прямым текстом, не расскажу ей обо всем.

— А ты расскажешь? — прищурилась Катя.

— Да. Когда Поле исполнится восемнадцать. Как мы уже с тобой решили, — твердо произнес он.

— Лешка… — Катя, тоже отставив бокал, легла ему на колени. — Ты такой благородный!

Он наклонился и поцеловал ее.

Глядя на него снизу вверх, Катя провела ладонью по его щеке. Идеально выбритая кожа. Ни морщин, ни мешков под глазами. Алексею был сорок один, но выглядел он гораздо моложе. Особенно сейчас — в джинсах и тонком свитере.

Они с ним были парой — все, кто видел их со стороны, говорили так.

— Ты мне нравишься… — прошептала она. — Еще ни один мужчина не производил на меня подобного впечатления. Знаешь, недавно болтали с Зойкой и Фаиной, и я им сказала, что не нахожу в тебе никаких недостатков.

— Правда? — засмеялся он.

— Ага…

Он поцеловал ее, прижав к себе.

— Моя девочка… — с нежностью пробормотал он. — Какое счастье, что я встретил тебя… Знаешь, моя жизнь не имела бы смысла, если бы я не встретил тебя. Ты — как свет! Ты — свежий ветер, я без тебя задохнусь в этом городе!

— Боже, какие красивые слова… — Она тоже засмеялась.

Они прикасались друг к другу и шептали полные восхищения слова. У Кати все дрожало внутри от какого-то безумного, абсолютного счастья, и не было ничего такого, что могло бы заставить ее сомневаться — в собственных чувствах или чувствах Алексея. Лишь одна любовь. Это были те самые драгоценные мгновения, когда она забывала обо всем и видела перед собой только глаза своего возлюбленного, в которых отражалась она сама…

Катя локтем нечаянно толкнула свой бокал, который стоял неподалеку, и тот опрокинулся. Красное вино мгновенно впиталось в светлый ковровый ворс.

— Ну надо же… — с досадой пробормотала Катя, возвращаясь в реальность. — Петренко нас убьет!

— Все в порядке… — Алексей снова повернул ее лицо к себе. — Ничего страшного.

И он заставил ее забыть о пролившемся вине.

Хмурый январский день плавно перетекал в сумерки. И не было уже ни его, ни ее — было только одно целое. Словно души их сплелись, срослись намертво. И унеслись в вечность…

Потом они сидели на кухне и пили крепкий кофе, который сварил Алексей. Некоторые вещи он делал гораздо лучше Кати.

— Когда мы поженимся, ты мне каждое утро будешь приносить кофе в постель, — сказала она, лениво потягиваясь в плетеном кресле.

— О, вот какая меня ждет перспектива! — усмехнулся он, разливая кофе из джезвы в чашки. — Прошу…

— Спасибо. Значит, ты не в восторге от нее?

— Господи, Катя… — Алексей сел рядом, прижал ее голову к своему плечу. — Я тебя люблю!

— Знаешь, я не понимаю себя иногда, — призналась она. — Вроде бы все хорошо — кажется, будто я самая счастливая женщина на земле. А потом становится страшно: а вдруг ничего не будет?

— О чем ты? — отстранился он, внимательно посмотрел ей в глаза.

— О будущем. О том, что у нас ничего не получится.

— Катя!

— Да знаю, знаю, знаю… — Она вскочила, подошла к окну. В синих сумерках при свете фонарей снег переливался искрами. — Я страдаю ерундой!

— Катя…

Она дернула плечом.

Гудела вода в трубах. Чужой дом, чужая кухня, чужие чашки… Нет, это не номер в гостинице. Это квартира плейбоя Петренко — милого и веселого мужика, который, ко всему прочему, всегда был неравнодушен к Кате. Но почему так неприятно?

— Мама говорит, что ты никогда не уйдешь из своей семьи. Что ты останешься с Нелли. А я… — пробормотала Катя, глядя в окно.

— Перестань! — с досадой перебил он ее. — Я люблю тебя.

— А Нелли свою, что, совсем не любишь?

— Нет, это другое. Она мне… она мне родной человек. Семнадцать лет вместе! Но это не та любовь, которую мужчина испытывает к женщине.

— Скажи еще, что вы с ней спите в разных комнатах! — буркнула Катя.

— Катя!..

Она прижала пальцы к вискам, стараясь не расплакаться. Она не ревновала Алексея к Нелли. Нет, она просто хотела справедливости. Этот мужчина принадлежит только ей!

Но потом она справилась с собой и снова села за стол. Кофе был еще горячим.

— Я вовсе не стремлюсь замуж, пойми, — терпеливо стала объяснять она. — Мне все равно, будет у меня штамп в паспорте или нет. И вообще, я готова ждать тебя хоть сто лет! Но я должна знать, что рано или поздно наступит тот день, когда нам не надо будет прятаться и лгать. Когда в выходные и праздники ты будешь со мной!

— Этот день наступит, — серьезно произнес Алексей и поцеловал ее. — Верь мне.

— Я верю, — вздохнула Катя. — Но мои милые родственнички… Они хоть кого с ума сведут!

Она села к нему на колени и обняла.

Когда она прижималась к нему так тесно и вдыхала его запах, она была счастлива. От него пахло влажным теплом, замешенным немного на одеколоне и немного на табаке.

Прошло довольно много времени, прежде чем они решили разомкнуть объятия.

— Кофе-то остыл! — улыбнулся Алексей.

— Ничего… — беспечно произнесла Катя и с удовольствием выпила содержимое своей чашки. — Все равно вкусно! Это же ты делал… Знаешь, я бы, наверное, и яд из твоих рук приняла.

— Болтушка! — слегка толкнул он ее.

— Нет, я серьезно! Если ты когда-нибудь захочешь от меня избавиться, то у тебя не будет никаких проблем…

— Язык-то без костей! — беззлобно упрекнул он. — Ладно, надо за работу приниматься… Ты не обидишься?

— Что ты! — возмутилась она. — Я не собираюсь ревновать тебя к работе!

— Сейчас вызову такси…

Катя стала собираться.

Она еще раз зашла в комнату, и в глаза ей сразу же бросилось темное пятно на полу.

«Точно кровь… — машинально подумала она. — Как будто здесь зарезали кого-то. Ну вот, опять! — тут же одернула она себя. — И почему мне в последнее время в голову лезут дурацкие мысли! Отравили, зарезали, убили… Может быть, действительно стоит сходить к психотерапевту? Пусть мне какое-нибудь успокоительное пропишут…»

* * *

Ульяна Акулова, «узница концлагеря», томилась от вынужденного безделья, и потому ее визиты в дом к Караваевым превратились в ежедневные.

— Скорее бы уж на работу, — пожаловалась она Нелли. — Так надоели эти праздники!

— А мне не надоели, — возразила Нелли, наливая в чашки чай. — Вот, попробуй — жасминовый…

— М-м, какая прелесть! — втянула в себя Ульяна чайный дух.

— Дома хорошо, — убежденно продолжила Нелли. — Когда еще удастся столько времени со своими родными провести.

Осторожно отпивая горячий чай, Ульяна искоса посмотрела на свою подругу.

— Кстати, о родных… — небрежно заметила она. — Где твой обожаемый супруг?

— С утра уехал. Ему надо годовой отчет написать или что-то в этом роде… — пожала плечами Нелли. — Сидит у товарища своего, Петренко.

В свое время Улю знакомили с Петренко, но она ему почему-то не понравилась, и он знакомства не продолжил. С тех самых пор соседку Караваевых переполняла неприязнь к другу Алексея. Конечно, зачем Петренко «узница концлагеря», если у него такая красотка, как эта… Катя, кажется… Однажды Нелли видела подругу Петренко, в каком-то кафе. Случайно, проходя мимо.

— У Петренко?.. — поморщилась Ульяна. — Он ему что, помогает?

— Нет! — нетерпеливо покачала головой Нелли. — Петренко сейчас вообще куда-то из города уехал… Алеша сидит у него дома и работает.

— А почему не здесь?

— Потому что здесь ему все мешают, — пояснила Нелли. — У Поли вечно музыка орет, я кастрюлями гремлю…

Такое объяснение потрясло Ульяну.

— Ну и дела… — пробормотала она. — Муж вынужден убегать из дома, потому что жена, видите ли, кастрюлями гремит… Нелька, у вас же евроремонт — звукоизоляция и все такое!

— Ладно, насчет кастрюль я преувеличила, — с досадой произнесла Нелли — ей были неприятны все эти объяснения. Ульяна Акулова явно хотела подвести ее к какой-то мысли, и Нелли догадывалась, к какой именно. — Просто Алеша из той породы людей, которые могут работать, только находясь в полном одиночестве. Понимаешь — он чисто психологически…

— Психологически? — перебила ее Ульяна. — Господи, Нелька, ты такая наивная!

— Акулова, на что ты намекаешь? — окончательно рассердилась Нелли. — На то, что Алеша навешал мне лапши на уши, а сам там развлекается с какой-нибудь девицей?

— Все может быть… — туманно пробормотала Ульяна, перекатывая в ладонях чашку с чаем. — Просто все эти психологические рассуждения шиты белыми нитками. Взять, например, моего второго мужа. В течение двух месяцев он разыгрывал передо мной приступы желчно-каменной болезни, пока я не сдалась и не отпустила его в санаторий, якобы на лечение. И вот в один прекрасный день я решила проверить, как он там лечится. Не предупредив его, я еду в этот санаторий…

Душераздирающую историю со вторым Ульяниным мужем Нелли знала наизусть.

— Улька, ты мне надоела! — воскликнула она. — Иди к черту! Все, мне некогда… Арриведерчи!

— Ты меня выгоняешь? — обиделась Ульяна. — Ну-ну. Только не говори потом, что тебя не предупреждали…

Она ушла.

Нелли знала, что завтра Уля снова придет, словно и не было этой ссоры. Уля Акулова страшно скучала от безделья.

После ее ухода Нелли села смотреть телевизор, но на душе было неспокойно. «А что, если и правда… — кольнула ее сердце мысль. — Нет, не может быть…»

Нелли вдруг стало так нехорошо, что она застонала. Проверить, что ли, в самом деле? Ведь можно же туда съездить, к этому Петренко…

Она быстро оделась, предупредила Полю, что скоро будет, и выбежала из дома. Было уже темно. Нелли села в машину и по полупустым улицам быстро доехала до Рождественского бульвара. Адрес Петренко она знала.

Взлетела на второй этаж, надавила на кнопку звонка.

— Кто там?

— Алешка, это я… Открывай!

Она ворвалась в квартиру, словно фурия, быстро обежала ее всю.

Никого.

В комнате на столе мерцал открытый ноутбук, на экране — какие-то таблицы, цифры…

— Нелли, ты чего? — с изумлением спросил Алексей. — Случилось что-то?

— Нет, все в порядке! — Нелли засмеялась и повисла у него на шее. — Господи, Лешка, я такая дура… Улька Акулова мне голову заморочила. Понимаешь, я ей сказала, что ты у Петренко дома работаешь, а она мне…

— Все ясно с твоей Акуловой! — рассердился тот. — Нет, ну а ты-то зачем ее слушаешь?

— Лешка, я просто дура… — Нелли была в какой-то эйфории.

— Ладно, я все равно уже домой собирался. — Он захлопнул ноутбук. — Очень устал…

Он стал одеваться, а Нелли еще раз, машинально, осмотрела комнату.

— Какой же твой Петренко грязнуля! — укоризненно произнесла она. — Вещи все раскиданы — словно ураган прошел… А это пятно на ковре! Такой хороший ковер испортил… Нет, ему определенно пора жениться!

— Да, пора… — усмехнулся Алексей.

Они вышли из дома, сели в машину Нелли.

— Слушай, у него же девушка была. Катя. Славная такая… Почему он на ней не женится?

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Алексей. — Я в его дела не лезу. Послушай, Нелли, я вот что тебе хочу сказать…

Он задумался. Его лицо в свете уличных огней казалось старше, серьезней, значительнее.

— Лешка, я люблю тебя… — улыбнулась Нелли и, остановившись у светофора, быстро чмокнула мужа в висок. — Ты у меня просто красавец!

— Милая, никогда не ревнуй меня, — вздохнув, решительно продолжил он. — Ни-ког-да. Именно это ты должна запомнить. Ты единственная женщина в моей жизни, и я ни на кого тебя не променяю. Мы с тобой будем жить долго и умрем в один день, как в сказке. Пожалуйста, верь мне.

— Верю… — растроганно прошептала Нелли. Мысленно она кляла Улю Акулову, которая заставила ее сомневаться в Алексее.

Когда они вернулись домой, у Поли грохотала музыка.

— Полина! — разъяренно завопила Нелли, врываясь в комнату дочери. — Сколько раз тебе повторять — надевай наушники и слушай в них сколько хочешь свой тяжелый рок!

— Это не тяжелый рок, а технопанк, — растерянно пробормотала Поля, выключая музыкальный центр. — Мам, но дома же никого не было…

— А теперь у нас все дома, — с нажимом произнесла Нелли. — И будь добра…

— Мама! — едва не плача, перебила ее Поля. — Ты чего орешь на меня? У меня, между прочим, неприятности…

— Какие еще неприятности?

— Селина сказала, что Кирилл Пасечников назвал меня выдрой с хвостом, а когда я его об этом спросила, он ответил…

— Поля! — теперь Нелли в свою очередь перебила дочь. — Мне совершенно наплевать на твоего Пасечникова и на твою Селину. Меня гораздо больше беспокоит то, что ты систематически выживаешь отца из дома…

— Мам, ну неправда! — обиделась Поля. — Я папу очень люблю и вовсе его не выживаю.

— Тогда слушай свою музыку в наушниках! — грозно приказала Нелли. — И вообще…

* * *

После Рождества Катя заехала за Микой.

Дома никого не было, кроме него и бабы Лизы.

— Где все? — оживленно спросила Катя, оглядывая пустую вешалку.

— Ушли лечиться, — сообщил Мика. — К этому, как его… который музыкой лечит.

— А, к психотерапевту! — догадалась Катя. — Ну, с тетей Ниной и с тетей Дашей все понятно, а вот мама-то зачем к нему отправилась, не понимаю…

— Бабушку кошмары мучают, — пояснил Мика.

— Если бы она не объедалась на ночь, ее никогда бы никакие кошмары не мучили! — с досадой произнесла Катя. — Ладно, Мика, одевайся…

Шаркая, в коридор выползла бабушка Лиза, держа перед собой в вытянутых вперед руках какой-то узелок.

— Вот, отнесла бы Митечке… — жалобно попросила она, глядя на Катю темными блестящими глазками.

— Что это?

— Гостинец, што… — вздохнула старуха. — С Рождеством его хотела поздравить. Ну, и Леониду его заодно…

— Бабушка… — Катя ощутила одновременный приступ раздражения и жалости. — Чем тебе тут плохо? Дядя Митя все равно не возьмет тебя к себе жить.

— С чего ты взяла, што я к нему хочу перебраться? — туманно возразила старуха. — Я только это… с Рождеством хотела поздравить!

— Ладно… — Катя засунула увесистый «гостинец» к себе в сумку. — Передам. Только учти — дяде Мите хоть Рождество, хоть Пасха… Он воинствующий атеист!

— Не наговаривай, — отмахнулась баба Лиза сухонькой ручкой.

— Что, домой? — спросил Мика уже на улице.

— Нет, еще в одно место надо зайти. Ты же слышал, баба Лиза дала нам поручение.

Они с сыном брели по только что выпавшему, ослепительно белому снегу, от которого резало глаза.

— Ма…

— Да, Мика?

— Ма, а Австралия далеко? — спросил сын. — То есть я, конечно, знаю, что она далеко… Но сколько времени до нее на самолете, например, лететь?

— Сутки, наверное, — пожала плечами Катя. — Или около того…

Она старательно делала вид, что не заметила в вопросе сына никакого подвоха.

— Ма…

— Да, Мика?

— Может быть, слетаем туда? — нерешительно предложил он. — Ну, летом… Типа в туристическую поездку?

— Это дорого и неинтересно, — холодно произнесла Катя. — Лучше в Турцию.

— Надоела мне эта Турция! — с ненавистью произнес Мика. — Я хочу в Австралию!

— Вот вырастешь, заработаешь денег — и поезжай куда хочешь.

— Ма, ты не понимаешь!

— Мика, я даже адреса его не знаю, — все так же холодно произнесла Катя. — И потом… сомневаюсь я, что ты ему нужен.

— Нет, нужен… — неуверенно пробормотал Мика.

Они говорили о Григории Ганине.

«А если он и вправду в Москве? — мрачно подумала Катя. — Впрочем, какая разница… Такие, как Ганин, со временем не меняются. Бедный Мика, ты даже не подозреваешь, что за человек твой отец!»

Она ненавидела Григория Ганина. Григорий Ганин, пуп земли и центр вселенной, никогда не любил детей и никогда не хотел их. Сводить с ним Мику — только травмировать ребенка… «Впрочем, — тут же успокоила себя Катя, — вряд ли Ганин в Москве. Фаина вполне могла что-то напутать».

— Ма…

— Мика, пожалуйста, мне этот разговор неприятен, — отчеканила Катя.

Они дошли до мебельной фабрики, обнесенной каменным забором. Дядя Митя работал здесь. В данный момент он сидел за стеклянной перегородкой в своей проходной перед вертушкой и пил чай.

— Миша! Катя! — загудел он, ничуть не удивляясь. — Вот так гости…

Дмитрия Родионовича Быкова всегда отличало олимпийское спокойствие и жизнерадостность.

— Тебе гостинец от бабы Лизы… — Катя передала ему узелок. Дядя Митя, не разворачивая, положил его на подоконник.

Старенький переносной телевизор показывал юмористическую передачу — из разряда тех, которые Катя не стала бы смотреть даже под угрозой расстрела.

— Вот что… — Она решительно сделала звук потише. — Баба Лиза по тебе скучает.

— Так и я мамашу вспоминаю частенько! — Дядя Митя заморгал невинно.

— Ты у них раз в сто лет бываешь, — сурово произнесла Катя. — Это не дело.

— Так я видел ее на днях! — жалобно произнес тот.

— А теперь опять до следующего Нового года пропадешь…

Мика тем временем, сидя за поцарапанным столом, вертел в руках старый будильник.

— Ну, не могу я мамашу к себе взять! — задушенным голосом прошептал дядя Митя. — У меня площадь не позволяет! И Леонидочке обуза…

— Ты должен сам сказать об этом бабе Лизе, — пыталась растолковать Катя. — Понимаешь, она думает, что тетки ее не пускают.

Дядя Митя по каким-то причинам не хотел этого делать. Вероятно, не хотел разрушать свой имидж любящего и преданного сына.

— Она сбежать собирается, — неожиданно заявил Мика, который до этого, казалось, был увлечен только будильником. — Я слышал, что она себе под нос шепчет… У бабушки Лизы есть план.

— Чего? — ошеломленно спросил дядя Митя.

— План. У нее есть план.

— Какой еще план? — в свою очередь, растерялась и Катя.

— Довольно-таки сложный… — Мика покачал головой. Из-под вязаной шапки у него выбивались светлые вихры. «В парикмахерскую пора», — машинально подумала Катя, глядя на сына. У Григория Ганина были довольно длинные волосы. Мика ни в коем случае не должен быть похож на Григория Ганина… Катя увлеклась своими мыслями, а сын ее между тем продолжал: — Во-первых, баба Лиза ждет весны. Во-вторых, ее старое пальто съела моль, и она хочет купить себе новое. Появиться у тебя, дядь Мить, в старом она почему-то не хочет… В-третьих, она никак не может придумать повод, чтобы бабушка Аля отпустила ее из дома…

— Ничего себе! — крякнул дядя Митя. — Мамаша в бега собралась удариться! Катька, ты должна там предупредить всех…

— Хорошо, — озадаченно произнесла Катя. — Но до весны у нас по крайней мере есть еще время.

В этот момент в каморку вахтера заглянул какой-то работяга в ватнике.

— Родионыч, я тут достал кой-чего… — Он указал на бутылочное горлышко, торчавшее из кармана.

У дяди Мити заблестели глаза.

— Отлично! — бравым военным голосом произнес он. — Сейчас Муркин придет, он меня сменит. Через пять минут буду, Колян!..

«И это мои родственники! — с бессильной досадой думала Катя по дороге домой. — Дядя Митя за бутылку водки душу продаст!»

Дома она принялась за свое любимое дело — взяла деревянную заготовку и стала вырезать коня.

Резьбе по дереву Катя специально не училась — давным-давно, лет десять назад, взяла в руки инструменты и принялась за дело, словно заколдовал ее кто.

— Напоминает богородскую или Кудринскую резьбу… — заметил однажды Алексей, разглядывая ее уже довольно внушительную коллекцию лошадей. — Послушай, у тебя здорово получается… Хоть выставку устраивай!

— Ах, перестань! — отмахнулась тогда Катя. — При чем тут богородская резьба? Это все сублимация. Попытка занять себя чем-то в свободное время. Когда мы будем вместе, я брошу это дело.

На полках ее стояли и арабские скакуны, и орловские рысаки, и тяжелые битюги, и нежные тонконогие жеребята… Но на сей раз из-под летящей стружки вырисовывалось нечто особенное.

Мика подошел, заглянул из-за плеча.

— Здорово, ма! — одобрительно произнес он.

Светлая липовая стружка вилась вокруг Катиных пальцев. И неожиданно для себя она вдруг увидела зверя, который рождался из ее рук, — тонконогое изящное создание с вьющейся гривой и выразительной длинной мордой.

— Это будет сказочная лошадь, — пробормотала Катя, — на которой можно ускакать от любого недруга.

— А они у тебя есть? — с любопытством спросил сын.

— У любого человека есть недоброжелатели… — пожала Катя плечами.

Развивать тему она не стала, потому что на самом деле под «недругами» Катя подразумевала лишь одного человека — Григория Ганина. Он раздражал ее уже одним тем, что мог в данный момент находиться в Москве.

«А что, если Ганин решит встретиться со мной? — вдруг испугалась она. — Захочет вспомнить старых знакомых… Или просто наберет мой номер, который, кстати сказать, не так уж и сложно узнать…»

Она тут же решила, что ничего не скажет ему о Мике. Да, она ничего ему не скажет. Строгим голосом попросит его больше не беспокоить ее и положит трубку…

И в этот момент зазвонил телефон.

Катя от неожиданности выронила нож, которым резала дерево, и поспешно крикнула:

— Мика, я сама возьму трубку!

Мика пожал плечами и, засунув руки в карманы широких домашних штанов, с независимым видом ушел в другую комнату. На миг у Кати мелькнула мысль, что сын уже с трудом терпит ее — ее раздражение, ее приказы, ее самоуверенный тон…

Но в следующее мгновение она уже говорила в трубку незнакомым, напряженным голосом:

— Алло! Вас слушают…

— Катя, это ты? — удивленно произнесла Зоя, а звонила именно она. — Ты простудилась, что ли? Еле узнала тебя…

— Со мной все в порядке! — с облегчением вздохнула Катя. — Что-то со связью…

— Катя, это он! — крикнула Зоя возбужденно. — Это именно он, оказывается, названивает мне!

— Кто?

— Личутин! Понимаешь, я купила телефон с определителем номера…

— A-а… Да, я помню, ты жаловалась нам с Фаиной, что кто-то в последнее время беспокоит тебя. Значит, оказывается, это твой бывший муженек…

— Нет, Катя, ты не представляешь… — Зоя была очень возбуждена. — Личутин совсем спятил!

— Что ему надо? — с любопытством спросила Катя.

— Не знаю! Я пыталась у него спросить, но он бросает трубку, стоит ему только услышать мой голос.

— Значит, проверяет, дома ли ты…

— Катька, господи, да я и так целыми днями дома!

— Тогда его беспокоит, не завела ли ты новый роман, — заключила Катя. — Ты знаешь что… ты занеси его номер в «черный список» на своем АОНе, и он не сможет тебе больше дозвониться. Все очень просто.

— Точно! — обрадовалась Зоя. — Именно так я и сделаю…

Катя снова взяла в руки деревянную заготовку и с каким-то ожесточением продолжила свою работу — так, что стружка полетела во все стороны. Ей было немного не по себе, но не разговор с подругой ее встревожил… Она продолжала думать о Григории Ганине.

Даже спустя много лет он продолжал раздражать ее. «Наверное, он ничуть не изменился… Такой же самоуверенный и высокомерный. По-прежнему убежден, что свобода важнее всего. Свобода… — горько усмехнулась она. — Он все время твердил о свободе! Он готов был бежать за этой свободой на край света…»

К вечеру Катя окончательно раскисла.

Ей сейчас, как никогда, был необходим Алексей. Только он мог помочь ей…

Не выдержав, она набрала номер его сотового. «Абонент временно недоступен…» Чертыхаясь и ругая себя, Катя набрала городской номер — хотя ей строго-настрого было запрещено это делать.

— Алло! — тут же отозвалась Нелли. — Алло, говорите… Я слушаю. Алло!..

Катя бросила трубку на рычаг. «Ну и чем я сейчас лучше Семена Личутина, Зойкиного мужа?» — с упреком обратилась она сама к себе.

Недовольство собой, раздражение и тоска разрывали ее душу на части.

Она снова сняла трубку.

— Алло, теть Даш… Дайте мне координаты этого вашего… психотерапевта.

* * *

«Ефим Миронович Копейко, дипломированный специалист» — значилось на табличке на двери.

Ефим Миронович, которого Катины тетки превозносили до небес, работал в обычной районной поликлинике. Кате пришлось предварительно оплатить консультацию с ним, поскольку она проживала совсем в другом районе.

«Вот тебе и Копейко… — хмурилась она, вертя в руках кассовый отнюдь не на копеечную сумму чек. — Проще было в свою поликлинику заглянуть — наверняка там тоже есть дипломированные специалисты. Да к тому же бесплатные!»

Но Катя немного кривила душой — дело было не в деньгах. Просто она уже начала раскаиваться в своем поступке. Стоит ли рассказывать совершенно чужому человеку о своих проблемах? Зачем? Разве может какой-то Ефим Миронович стереть из ее памяти воспоминания о Григории Ганине? Разве способен он притушить ее вечную, неутихающую тоску по Алексею?

Катя бесцельно подошла к окну в коридоре. Она никак не решалась постучать в дверь кабинета дипломированного специалиста Копейко.

Из окна был виден засыпанный снегом дворик с хозяйственными пристройками, по крыше низенького сарая прыгала ворона, вертела круглой черной головой в разные стороны — поликлиника располагалась в старинном особняке. Еще дореволюционной постройки — толстые стены, заколоченные камины в самых неожиданных местах, маленькие зарешеченные окна, — здание почему-то напомнило Кате Петропавловскую крепость, в которой она была когда-то, очень давно, с экскурсией…

В пустом гулком коридоре, позади от Кати, раздались шаркающие тяжелые шаги. Она поспешно оглянулась и увидела женщину средних лет, которая, задыхаясь — то ли от спешки, то ли от волнения, — брела к кабинету Ефима Мироновича.

— Вы… крайняя?.. — одышливо спросила женщина.

Была она довольно полной, с примятыми волосами, взгляд потерянный и блуждающий. Бесформенный коричневый свитер, черная юбка, к подолу которой прилипли шерстяные серые волоски неизвестного происхождения.

— Я после вас зайду, — неприязненно произнесла Катя.

Она недолюбливала подобных женщин. Женщин, которые позволили себе опуститься раньше времени. Такими были Алевтина Викторовна, тетя Нина, тетя Даша… У них у всех похожие глаза.

Женщина взялась за ручку двери.

— Вы, это… вы зря в коридоре стоите, — неожиданно обернулась она. — Ефим Миронович не одобряет, когда тут ждут.

— А где же мне еще ждать? — хмуро спросила Катя.

Ворона на соседней крыше все крутила головой, косилась в Катину сторону черным хитрым глазом.

— Сюда заходите, — приветливо пояснила женщина. — Тут у Ефима Мироновича что-то вроде предбанничка, а сам он в дальнем кабинете принимает.

— Спасибо, я поняла, — кивнула Катя.

Она из какого-то упрямства осталась стоять у окна. Неровный сводчатый потолок низко нависал над головой, пахло лекарствами и скукой.

В конце коридора появился одетый в белый халат молодой мужчина, с кокетливыми височками а-ля семидесятые и победительной улыбкой.

— Вы ко мне? — спросил он, подойдя к двери с надписью «Массажный кабинет».

— Нет, — с ненавистью произнесла Катя.

— А то заходите, — благодушно произнес тот. — Такая красивая девушка…

— Совсем обнаглели… — прошептала Катя себе под нос и решительно скрылась в «предбанничке» доктора Копейко.

Это была темная, довольно просторная комната с широкими кожаными креслами, вся заставленная растениями в горшках. На зеркальных полках стояли книги, журналы, какие-то фигурки… Катя иронически усмехнулась. Как, вероятно, подразумевалось, обстановка этой комнаты должна благотворно воздействовать на пациентов и расслаблять их нервную систему.

Следующая дверь, которая вела непосредственно в кабинет Ефима Мироновича, была закрыта неплотно, и вместе с ярким светом сквозь щель из нее сочились приглушенные голоса. Та давешняя тетка болтала с доктором. Но Катю мало интересовало содержание их разговора. Она прошлась вдоль полок, разглядывая корешки книг.

Они были самого различного, порой даже неожиданного содержания… Учебники по психологии, труды популярных современных авторов, чьи фамилии Катя слышала не раз, множество изданий Фрейда и Берна, книги по искусствознанию и рукоделию. «Надо же, даже «Резьба по дереву» есть!» — удивилась Катя. Религиозные трактаты, Библия, Коран, какие-то зороастрийские учения… Судя по всему, пациентами Ефима Мироновича были очень разные люди, принадлежавшие к разным конфессиям, и ко всем требовался свой подход.

«Если он спросит, что меня беспокоит, то что я отвечу? — снова задумалась Катя. — А, я скажу, что я постоянно на взводе и все меня злит…»

Она машинально, из чисто профессионального интереса, потянулась к «Резьбе по дереву», но вместо нее почему-то вытащила из книжного ряда толстенную Библию. Перелистала и не нашла для себя ничего интересного. Подумала: «Какая архаика… Неужели это кто-то всерьез читает?» — и задвинула Библию на полку. Рука потянулась к красочному изданию Фрейда…

— А по ночам практически не сплю, — донеслось до Катиных ушей. Это тетка жаловалась доктору. Скорее всего, она тоже позволяет себе поздний ужин, вот и не спит! Так прокомментировала про себя теткино недомогание Катя. А та продолжала: — Все мысли, мысли какие-то… Словно я могу что-то изменить, если в тысячный раз начну об этом думать. И тоска. Такая, знаете ли, застарелая уже, почти привычная.

— Продолжайте, Мария Ивановна, — подбадривающе произнес голос психотерапевта.

«Мария Ивановна… — снова усмехнулась Катя. — Марь Иванна. Марьиванна. И имечко-то у нее, у этой тетки, соответственное!»

— Еще чувствую холод… — торопливо, с готовностью сообщила та. Катя не хотела слушать, но разговор навязчиво лез ей в уши…

— Где, в каком месте?

— Везде. Особенно руки мерзнут. И ноги. Конечности, словом… И еще внутри холодно, как будто я ледяной воды напилась. Кутаюсь, кутаюсь, в ванне горячей постоянно сижу, а все без толку. И постоянно эту сцену вспоминаю.

— Какую сцену, Мария Ивановна? — со спокойным участием произнес Ефим Миронович.

— Ну, как Сереженька приходит домой, просит меня сесть, а потом говорит: «Все, Маша, покидаю я тебя. Другую люблю…» — Голос женщины дрогнул, и она завсхлипывала.

«Немудрено, что он тебя бросил! — строго подумала Катя, вспомнив, как выглядит пациентка. — Талии нет, на голове воронье гнездо, шерсть какая-то к юбке прилипла… За собой надо было следить!»

— …говорит он мне это все, а я словно в тумане. Как будто это все неправда, сон! Не доходят Сереженькины слова до моего сознания. Ну, он уже вещи собрал и ушел, а я все сижу, сижу… И никак не могу проснуться!

— Водички, пожалуйста.

— Спасибо. В общем, не сразу я поняла, что он меня бросил. А ведь двадцать лет вместе прожили, душа в душу! — страстно произнесла женщина. — Деток у нас двое — старшенький сейчас в Германии учится, а младшенький одиннадцатый класс заканчивает…

— Дети как к уходу отца отнеслись?

— Да не очень… Не очень они его поступок поняли. И ведь что самое странное — я до последнего времени ни о чем не догадывалась. Сережа вел себя как обычно. Задерживался, конечно, по вечерам, и в выходные иногда уходил. Говорил, к друзьям…

Катя стояла у двери и, сжимая руки, теперь напряженно слушала эту бесхитростную, такую обычную исповедь. Столько женщин могли слово в слово повторить, что лепетала сейчас бедная Марьиванна…

«Нелли… Для Нелли тоже наступит такой день, — мелькнуло у Кати в голове. — Алеша уйдет от нее, и она тоже станет твердить: «За что?..» Нет, Нелли должна отреагировать совсем по-другому. Нелли сильнее, она справится!»

— Я все о той женщине думаю, к которой Сережа ушел. Сама-то я ее не видела, но знакомые рассказывали… Говорят, молоденькая, красивая. Веселая. Зачем она так со мной поступила?

— Мария Ивановна, это не она, это ваш муж…

— Ах, Ефим Миронович, я все понимаю! — с душераздирающим вздохом перебила женщина доктора. — Но она… На ней ведь тоже часть вины! Неужели она не знала, не догадывалась, какую боль я испытаю?

Катю стала бить мелкая дрожь, словно она сама глотнула из ледяной проруби. Она вдруг отчетливо, очень ясно представила Нелли после ухода Алексея — ошеломленную, измученную женщину. Убитую горем, подурневшую.

«Нет-нет, нельзя впускать такие мысли в себя! — испугалась Катя. — Я и в самом деле сойду с ума, если начну думать об этом!»

В их любовном треугольнике все будет по-другому. Конечно, Нелли предстоят несколько неприятных минут. Но Алексей, разумеется, сделает все, чтобы смягчить удар. В моральном и материальном плане. Пусть все оставит Нелли — не жалко. Он будет жить у Кати. Она, Катя, разумеется, будет позволять ему встречаться с дочерью сколько душе угодно. Нелли — современная, интересная женщина, не то, что эта тетеха в соседней комнате. Через некоторое время Нелли найдет себе нового спутника жизни, какого-нибудь приличного, весьма достойного мужчину. Недаром же в народе говорится: сорок пять — баба ягодка опять! Да, к тому сроку, на который намечен уход Алексея из семьи, Нелли будет именно сорок пять. Гм, еще совсем нестарая… И они все будут дружить семьями. Добрые, благородные, современные люди…

— Я просто места себе не нахожу. Да, знаю — время лечит, — бормотала в соседней комнате женщина. — Наверное, когда-нибудь эта боль будет не так остра. Но никогда я не смогу забыть того дня, когда он сказал, что больше не любит меня. Да, у меня есть дети, есть работа, есть хорошие друзья… Я об этом Помню. Только… только в тот день моя душа умерла.

— Моя душа умерла… — одними губами прошептала Катя.

И будущее, которое она представляла относительно благополучным и четким, вдруг стало рушиться на ее глазах. Она — милая, молодая женщина — станет виновницей чужого горя. До сегодняшнего дня ей было все равно, что будут чувствовать Нелли и Полина, а теперь Катя поняла: им будет очень больно.

И ей стало совсем не по себе. Она не хотела причинять кому-то зла! Ведь зло имеет свойство возвращаться!

«Моя душа умерла…» — повторила Катя еще раз слова незнакомой Марьиванны, как будто они имели непосредственное отношение и к ней, к Кате.

Теперь в кабинете за дверью говорил доктор — спокойно, увещевающе…

Минут через десять женщина и доктор вышли из кабинета. По лицу Марии Ивановны было видно, что она плакала, но теперь почти успокоилась.

— Ну-с, у нас еще пациентка… — благожелательно произнес Ефим Миронович. — Прошу.

Он приветливым жестом распахнул дверь. Был Ефим Миронович невысок, кругл и абсолютно, младенчески лыс. Пожалуй, более мирный облик трудно и вообразить, но Катя с каким-то ужасом шарахнулась от доктора.

— Нет-нет! — забормотала она. — Я не… Я передумала!

— Почему же? — с немного обиженной улыбкой спросил тот.

Страдалица Мария Ивановна давно ушла, казалось, унеся с собой все свои печали. Но слова ее остались: они витали в полутемном «предбанничке», точно дым. «Моя душа умерла…»

— Я… я потом к вам зайду! — Катя пулей выскочила в коридор, словно безобидный Ефим Миронович мог поймать ее и вытрясти всю правду.

…Вообще-то Катя была человеком, которого трудно заставить в чем-либо сомневаться. Но уж если она начинала сомневаться, это было всерьез и надолго.

Она сомневалась целый вечер и целую ночь. Утром беспокойство с тройной силой напало на нее.

Работать она не могла.

Катина должность называлась — «офисный менеджер», и работа заключалась в том, что Катя обязана была с утра до вечера сидеть на телефоне и принимать заказы от разных строительных организаций, иногда — от частных лиц.

Катина фирма занималась исключительно перепродажей керамической плитки — то бишь дистрибьютерством. Разновидностей этой самой плитки и способов ее применения была масса. Дешевая и элитная, для облицовки фасадов загородных вилл и обычных ванных комнат, для бассейнов и кухонь, метлахская и кислотоупорная… Плитка от обычных подмосковных заводиков и зарубежных производителей — в основном из Италии и Испании. Конечно, быть посредником не так уж почетно, но в большинстве случаев без этого самого посредничества не обойтись…

Работу свою Катя любила.

Ну, не любила, а относилась к ней с большим почтением. Во-первых, ей неплохо платили. Во-вторых, имидж строгой и эффектной офисной дамы был ей к лицу. Она обожала корпоративные вечеринки, где непринужденное веселье сочеталось с абсолютной закрытостью каждого персонажа. Она любила саму себя на своем рабочем месте — в классическом костюме-двойке и элегантных туфельках-лодочках. Любила эту игру с дистанцией — между сотрудницами и между непосредственным начальством.

Ни один, даже самый капризный клиент не мог вывести ее из себя, что, по сути, являлось парадоксом, ибо недоразумения в семье заставляли ее заводиться с пол-оборота. Но в этот день все валилось у нее из рук. Она забывала самые простые вещи и в конце концов почти накричала по телефону на одного клиента, который никак не мог объяснить, что именно ему требуется.

— Людочка, пока не соединяй меня ни с кем, — попросила она секретаршу.

Выключила монитор, обхватила голову руками.

«Не надо было мне ходить к этому психотерапевту, — решила она. — И вообще — не надо было слушаться своих теток! Вот, в кои-то веки послушалась их — и на тебе… Теперь какой-то ерундой страдаю».

На столе лежал пухлый потрепанный справочник с адресами всевозможных фирм, имеющих отношение к строительству вообще и к потенциальным покупателям или продавцам керамической плитки в частности. И вдруг какая-то смутная мысль мелькнула у нее в голове. Фаина… Фаина говорила о Ганине… Нет, Ганин тут ни при чем, а вот Фаина может ей сейчас здорово помочь!

Катя набрала номер Фаины.

— Привет, подруга, это я… У меня к тебе вопрос — насколько далеко могут завести муки совести?

— Муки совести? — озадаченно переспросила Фаина. — Ты мне с работы звонишь? Зарезала своего начальника, что ли?

— Я серьезно! — рассердилась Катя. — Вчера вечером со мной произошло кое-что…

Фаину всегда отличало любопытство. Поэтому она предложила:

— Если это серьезно, то мы должны с тобой встретиться. Сегодня в семь. Как тебе? Посидим в каком-нибудь кафе, поболтаем…

— Ничего не имею против, — вздохнула Катя. — Правда, не знаю, доживу ли до вечера…

Тем не менее до вечера она дожила. И даже более того — умудрилась опоздать на встречу с Фаиной на целых полчаса, потому что обнаружила в соседнем обувном очень приличные сапожки со скидкой.

Фаина ждала ее в небольшом итальянском ресторанчике неподалеку от Кузнецкого Моста.

— Послушай, это свинство — так опаздывать… — сердито начала она.

— Прости-прости-прости… — умоляюще забубнила Катя, запихивая под стол свои покупки. — Но я словно не в себе… Зачем-то вот купила сапоги, хотя у самой их четыре пары…

— Да что случилось-то?

В это время к ним подошел официант, и пришлось сделать заказ.

Только после этого Катя принялась рассказывать:

— Я случайно подслушала один разговор… Исповедь женщины, которую бросил муж.

— Какая-то твоя знакомая? — с интересом спросила Фаина.

— Нет, в том-то и дело — абсолютно незнакомая тетка! — с горячностью воскликнула Катя. — Но… но я скоро тоже стану разлучницей! Я причиню людям горе — понимаешь?!.

— О господи, какой пафос… — поморщилась Фаина. — Впрочем, я тебя поняла — ты представила себя и эту, как ее… Нелли… в аналогичной ситуации.

— Да!

— Послушай, Телегина, каждый день тысячи мужчин бросают своих жен, тысячи жен уходят от мужей к любовникам… Это жизнь! Каждый второй брак, согласно статистике, распадается! Взять, например, сексуальную несовместимость…

— Секс тут ни при чем!

— Очень даже при чем!

Официант принес заказ. Катя принялась остервенело кромсать пиццу, а Фаина, медленно отпивая из бокала красное вино, с безмятежной улыбкой смотрела на нее.

— Ты ведь любишь своего Алексея?

— Очень. Очень…

— И он тебя любит. Если он не решится уйти от Нелли, вы с ним будете страдать. Понимаешь, Катя, в любом случае кто-то из вас троих обязательно будет страдать…

— Из четверых, — напомнила Катя. — Ты не берешь в расчет Полину, их дочь.

— Не думаю, что Полина будет тяжело переживать развод своих родителей, — пожала плечами Фаина. — Насколько я помню, она довольно-таки взрослая…

— Пятнадцать лет.

— Пятнадцать… Но ведь ты говорила, что Алексей собирается уйти из семьи, когда она достигнет совершеннолетия? У девочки к тому времени будет своя жизнь!

— Кажется, ты права… — растерянно пробормотала Катя. — Но Нелли…

— С Нелли тоже ничего не случится, — терпеливо принялась объяснять Фаина. — Раз уж вы с Алексеем серьезно подошли к делу, так все распланировали, то ее переживания сведутся к минимуму. Она, может быть, уже сейчас морально готова к разводу… даже более того — не исключено, что у нее тоже кто-то есть. И даже если нет — ничего страшного… Раз уж Алексей завел любовницу, то, скорее всего, их отношения оставляют желать лучшего. Неверность — симптом дисгармонии в браке. Не исключено, что он надоел ей хуже горькой редьки, и она вздохнет наконец с облегчением, когда они расстанутся.

— Вполне возможно, — удивленно согласилась Катя. Она неожиданно успокоилась. — Фаина, ты чудо! Господи, и никаких психотерапевтов не надо! «Если я заболею, к врачам обращаться не стану…», кажется, так поется в песне…

— Кстати, о друзьях, — довольно улыбнулась Фаина. — Взять, например, нашу Зойку.

— Да, возьмем Зойку…

— Семь лет она терпела рядом с собой этого дурака Личутина… Кто бы осудил ее, если б она завела любовника?

— Я бы никогда ее не осудила! — возмутилась Катя. — Он такой мерзкий, неприятный тип… Пожалуй, даже если б она его убила, то я ничуть не удивилась бы!

— Или взять тебя… Ты, конечно, не любишь, когда тебе напоминают о Ганине, но… тем не менее…

— А что — Ганин? — вздрогнула Катя.

— Ты могла бы с ним прожить всю жизнь, не изменяя ему? А он?

— Нет, мы с ним совершенно несовместимые люди, — неохотно подтвердила Катя.

— Вот видишь! — с торжеством произнесла Фаина. — А ты переживаешь, что Алексею придется бросить Нелли… Да это самое обычное дело, я бы даже сказала — насущная необходимость! А ты места себе не находишь из-за какого-то подслушанного разговора…

— Обожаю тебя! — засмеялась Катя. Они чокнулись. — Послушай, Фаина…

— Что?

— Ты не помнишь название фирмы, в которой работает Ганин? Ну, конечно, если это наш Ганин…

— Зачем тебе? — подозрительно спросила подруга.

— Так… На всякий случай, — уклончиво произнесла Катя. — Не хотелось бы с ним случайно столкнуться.

— Я не помню… — нахмурила свои смоляные брови Фаина. — То ли «Вега-плюс», то ли «Мега-плюс»… В общем, это архитектурное бюро.

— Их сейчас миллион! — с досадой сказала Катя. — Ладно, будем надеяться, что Ганин меня не найдет.

— Не уверена, что он одержим желанием найти тебя, — засмеялась Фаина.

— Это точно! — засмеялась и Катя.

Они ели пиццу и пили вино. Две подруги, которым все было по плечу.

— Послушай, Фаина…

— Да, Катюш?

— А твой муж, Глеб… Как ты думаешь, он никогда не изменял тебе? — с любопытством спросила Катя.

— Не знаю, — равнодушно пожала плечами Фаина. — И знать не хочу…

— Тебе все равно?

— Нет, мне не все равно! — внезапно разозлилась та. — Телегина, давай поговорим о чем-нибудь более интересном…

У Кати в сумочке внезапно зазвонил телефон.

— Алло!

— Солнце мое, это я…

— Алешка! — обрадовалась Катя, прижимая к уху мобильник. — Куда ты пропал?

— Я никуда не пропадал… Послушай, ты звонила мне позавчера домой?

— Да.

— Катя, я же тебя просил!

— Но мне очень хотелось услышать твой голос! Я соскучилась! — капризно протянула она.

Фаина усмехнулась, допивая вино.

— Хотела бы я увидеть твоего Алексея… — негромко произнесла она. — Чего ты его от нас скрываешь?

— Где ты? — спросил Алексей. — Ты не одна?

— Я с Фаиной. Сидим в кафе и болтаем о всяких пустяках! — засмеялась Катя. — Когда мы встретимся? Петренко еще в отъезде?

— Нет, у Петренко больше встречаться не будем.

— Почему?

— Есть кое-какие причины…

— Она знает? — встревожилась Катя. Она имела в виду Нелли, и Алексей, конечно, сразу понял ее вопрос.

— Нет, она не знает, — ответил он немного недовольно. — Просто… я не хочу вызывать у нее никаких подозрений раньше времени.

* * *

Начался февраль.

Все было по-старому, без изменений. С одной стороны, это говорило о некоей стабильности, а с другой…

«Это зима во всем виновата, — думала Катя, вертя в руках уже готовую деревянную фигурку. Получилось дивное создание — то ли животное, то ли мечта… От того, что Катя на сей раз не слишком следовала лошадиной анатомии, новая скульптурка напоминала какой-то сказочный персонаж. — Нет ничего скучнее и неприятней московской зимы!»

Она кинула взгляд на календарь, стоявший рядом, и вдруг вспомнила — сегодня у Лаэртова день рождения! Она сто лет об этом не вспоминала, а тут вспомнила…

Катя набрала его номер, моля бога, чтобы трубку взяла не Вера Петровна.

— Слушаю вас… — сонным голосом отозвался бывший муж.

— Толик, привет! Ты что такой скучный? — засмеялась Катя. — Я тебя поздравляю…

— Катюша, как мило! — растрогался тот. — Приходи. У меня, можно сказать, юбилей.

— Да, сорок лет — это не шутка! Но сорокалетие, кажется, не принято отмечать…

— А я и не отмечаю, — вздохнул тот. — Сижу вот, пишу монографию… Приходи.

— Но… но как же Вера Петровна? — осторожно спросила Катя.

— Мама в отъезде. Она сейчас в Петербурге, у своей старой подруги.

Катя вмиг отмякла.

— Хорошо, приду! — обрадовалась она. — Я даже знаю, что тебе подарить…

Она посмотрела на лошадку-мечту, которая стояла перед ней. Лаэртов когда-то давно, когда они еще были вместе, выпрашивал для себя хотя бы один образец ее творчества…

— Сама не знаю, отчего это я сегодня такая добрая! — продолжила она, смеясь. — Ладно, через час буду — только Мику отведу к бабушке…

— Я не хочу! — завопил из другой комнаты Мика, который, оказывается, не пропустил ни одного слова из ее разговора. — Я не маленький, я вполне могу остаться дома один!

— Можешь взять его с собой, — предложил Лаэртов любезно. — Я буду только рад повидаться с Мишенькой…

— Нет, он не даст нам поговорить, — отмахнулась Катя. — В общем, жди меня через полчаса…

Она и в самом деле очень быстро добралась до его дома.

— Катенька… — с распростертыми объятиями встретил ее Лаэртов. — Господи, как я счастлив! Честно говоря, не надеялся, что нам еще когда-нибудь удастся встретиться…

— Ну-ка, дай на тебя посмотреть, — Катя довольно бесцеремонно вертела бывшего мужа в разные стороны. — Кажется, не изменился…

Но она покривила душой — Толик постарел, и залысины надо лбом угрожающе увеличились. Огромные очки в пол-лица, мешковатые брюки, безобразный жилет с вышивкой…

— Мама подарила, — улыбнулся Толик, заметив Катин взгляд. — Она ведь замечательная рукодельница…

— Ну да… — неопределенно хмыкнула Катя. — А вот тебе мой подарок.

Она достала из свертка лошадку.

— Боже мой… — Лаэртов едва успел поймать свалившиеся с носа очки и дрожащими руками водрузил их обратно на нос. — Какая прелесть! Катя… у меня просто нет слов!

Он так искренне, простодушно радовался, что она не выдержала и чмокнула его прямо в лоб.

— Надеюсь, Вера Петровна не выбросит мой подарок.

— Катенька, ну что ты такое говоришь…

— Шучу, Лаэртов, шучу!

— Да, ты помнишь «Песнь о вещем Олеге» — бессмертное творение Пушкина? — вдруг с интересом спросил он.

— Конечно, Толик. Не так давно Мика учил его наизусть — как же мне не помнить! А ты это к чему?

— Дело в том, Катенька, что Пушкин написал свое стихотворение по «Повести временных лет» — древнерусскому литературному памятнику. И есть сведения, что легенда о полководце и его коне восходит к исландским сагам!

Они прошли в комнату.

В этом доме Катя с Микой жили несколько лет, и он был ей почти родным. Почтенная мебель красного дерева, заваленный бумагами письменный стол, тяжелые темные гардины на окнах — Вера Петровна не терпела яркого света… «Моя разлюбезная свекровь, похоже, вампир», — не раз в разговоре с подругами иронично замечала Катя.

Тускло светил торшер с абажуром из желтого шелка.

— Настоящая профессорская квартира… — пробормотала Катя. — Чем будешь угощать, Лаэртов?..

— Минуточку… — тот поставил на журнальный столик бутылку кагора и блюдце с докторской колбасой. — Я, знаешь ли, ничего особого не успел приготовить…

— И правильно! — серьезно произнесла Катя. — Ни к чему нам объедаться.

— Ну да, — сконфузился Толик. — Мало ли что…

Катя, поджав ноги, сидела на мягком кожаном диване. Толик подал ей стакан с кагором, и они чокнулись.

— Все, как в старые времена… — вздохнул он, деликатно присев на свободный краешек. — Я, знаешь ли, до сих пор тебя вспоминаю. Тебя и Мишеньку. Зря ты его не привезла…

— Послушай, Лаэртов, ты ведь мог бы своих детей давно завести! — рассердилась Катя. — Почему ты не женишься?

— Да все как-то некогда…

— У меня гениальная мысль! Помнишь Зою? Ну, Зою Личутину… Она как раз развелась и теперь совершенно одна.

Но Толик не проявил никакого энтузиазма.

— А ты-то почему одна? — тихо спросил он. — Ты же… ты такая красивая, такая яркая… Ты — как солнце!

— О, Лаэртов, ты мне льстишь… — растроганно сказала Катя. — Но я вовсе не одна. У меня есть… есть человек, которого я очень люблю.

Толик быстро-быстро заморгал.

— Кто же он? — спросил еще тише.

— Он? Он тоже как солнце… Для меня, во всяком случае.

— Я желаю тебе счастья, — неожиданно заявил Лаэртов и пожал ей руку. — Значит, скоро свадьба?

— При чем тут свадьба? — недовольно произнесла Катя. — Господи, я и забыла, какой ты старомодный… Хотя да, свадьба будет — но еще очень не скоро.

— Надо проверить свои чувства?

— Нет, в своих чувствах мы не сомневаемся, — уверенно произнесла Катя. — Тут дело в другом. Алексей… его, кстати, зовут Алексей… так вот, он женат.

— Женат? — растерянно повторил Лаэртов.

— Да — и это препятствие. У него есть дочь… Ох, я уже устала всем повторять эту историю! Но ладно, тебе тоже расскажу… Так вот, Алексей собирается уйти из семьи, когда дочери исполнится восемнадцать. И тогда мы с ним…

— Катя! — с ужасом перебил ее бывший муж. — Опомнись!

— Что? — испугалась Катя. — Ты о чем? Послушай, я не понимаю…

— Катя, милая, я не могу поверить… Неужели ты способна на такое?!

— Лаэртов! — мгновенно завелась она, едва не пролив кагор. Толик поспешно взял у нее стакан из рук, чтобы не пострадал кожаный диван (Вера Петровна не пережила бы этого). — Ты что, на Луне живешь? Ты не слышал о таких вещах? Я уверена, в твоих исландских сагах тоже упоминаются эти… как их… адюльтеры.

Катя специально постаралась подобрать книжное слово — кажется, Лаэртову так будет проще понять ее.

— Что? — переспросил он. — А, ну да… Кстати, авторов исландских саг не интересовали переживания, обусловленные сексуальными отношениями, то есть романтические переживания… — Толик вдруг смущенно улыбнулся и поправил на носу очки. Когда дело касалось его работы, он мгновенно отвлекался от всего. — По-видимому, они не вызывали того сентиментального сочувствия, на которое рассчитывает автор всякого романа. И вообще — вокруг них не было никакого романтического ореола! Возьмем, например, известную «Сагу о Ньяле»: Гуннар был влюблен в Халльгерд, но его брак с ней древний автор назвал — «безрассудный брак по страсти», или, если более точно перевести источник, — брак «из похоти».

— Разве плохо быть влюбленным? — недоуменно спросила Катя.

Лаэртов засмеялся.

— Это как сказать! Вообще, Катенька, людям того времени брак по любви казался страшным безрассудством и глупостью.

— Дикие люди! — тоже засмеялась она.

— Э, нет… «Любовью» они называли те отношения, которые устанавливались между супругами спустя некоторое, иногда очень долгое время.

— А как они относились к изменам? — снова спросила Катя.

— Если это любовная связь мужчины с чужой женой, то обычно говорилось, что мужчина «одурачил», «обманул» женщину.

— А если…

— А если же речь шла о любовной связи женатого мужчины с одинокой женщиной, то о ней говорилось как о «побочной» жене. Дети их тоже считались «побочными».

— Вечная дискриминация! — сердито произнесла Катя.

Лаэртов поцеловал ей руку.

— Милая моя… В те времена люди так же влюблялись, испытывали страсть, ревновали… Я повторяю — другой была оценка этих переживаний: не было их романтизации и идеализации. Но сейчас все иначе, — прошептал Толик, нахмурившись. — Катя, так нельзя… Нет, я, конечно, не знаю твоей истории в целом, да и вообще — не мое дело судить, но… Нельзя строить свое счастье на чужом горе!

«Моя душа умерла…» — мгновенно вспомнила Катя, и прежние сомнения вновь всплыли на поверхность.

— Может… Может, и не будет никакого горя, — пробормотала она. — Лаэртов, это же самая обычная жизненная ситуация…

— Я бы с тобой никогда так не поступил, — проникновенно сказал он. — Мне и в голову не приходило завести роман на стороне… Твой Алексей — он…

— Ты просто ревнуешь! — закричала она. — Я поняла — ты ревнуешь!

— Я не ревную! — неожиданно и он стал кричать, очки с его носа свалились, и он опять едва успел подхватить их. — Я просто не узнаю тебя! Моя Катя не была такой! Моя Катя не разрушала чужие семьи!

— Да там давным-давно все разрушено!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! А ты… Ты, Лаэртов, старомодное чучело!

Толик молчал, тяжело дыша. Катя тоже замолчала. Сердце у нее билось, словно сумасшедшее, и все та же тоска, которая, оказывается, никуда не исчезла, снова заползала в ее душу.

— Да, я чучело… — осипшим голосом прошептал Толик. — И меня нельзя любить…

Кажется, за стеклами его очков блеснули слезы. Милый, глупый Толик Лаэртов, который боялся всего на свете и которого мог так шокировать чужой роман…

— Прости меня! — улыбнулась Катя. — Ты вовсе не чучело. Лаэртов, я не имею права ругать тебя — ведь сегодня же твой день рождения…

Катя поспешно обняла его.

Лаэртов осторожно, робко положил ей руки на плечи.

— Я об этом думала, Лаэртов… — прошептала жалобно Катя. — Ну, о том, что поступаю неправильно. Но что же делать? Я очень люблю Алешу…

— Да-да, я понимаю… — вздохнул он. — Любовь — это величайшая радость, но в то же время — величайшее горе.

— Что же делать?

— Я не знаю.

Катя снова откинулась назад.

Толик, скрестив руки на груди, с мягкой улыбкой смотрел на нее.

— Лаэртов…

— Что?

— Ты должен перестать быть маменькиным сынком. Мне кажется, Вера Петровна слишком много власти имеет над тобой! — решительно произнесла она. — Ведь, по сути, это она нас с тобой развела. А ты должен быть счастлив! Я вот поговорю с Зоей Личутиной…

— Не нужна мне никакая Зоя Личутина… — отмахнулся Толик. — Я вполне счастлив. Да, я счастлив, — убежденно повторил он. — А насчет мамы ты не права… Ну, по крайней мере, в том вопросе, из-за чего нам пришлось расстаться. Ведь ты меня никогда не любила…

— Я? Не придумывай, Лаэртов! — упрямо произнесла Катя.

— Нет, Катя, не обманывай себя. Ты была одна, с маленьким ребенком на руках. Когда я встретил тебя, Мишеньке едва только год исполнился… И тебе безумно тяжело было в твоей семье. До такой степени, что ты решила сбежать ко мне. И мама… Мне кажется, моя мама тогда поняла, что тобой двигало. Именно потому она так… так неадекватно себя вела во времена нашего супружества. Ну и ты, конечно, тоже скоро поняла, что я совсем не пара тебе.

— Лаэртов, нет! Все было не так!

— Катя, но это не значит, что я о чем-то жалею, — неожиданно признался он. — Я бы многое отдал за то, чтобы все вернуть назад. Знаешь, я даже маме не позволил бы вмешиваться в нашу жизнь!

— Да ну?.. — изумленно прошептала Катя.

Они опять замолчали, глядя друг на друга.

— Такая глупая жизнь… — наконец с досадой продолжила она. — Все настолько неправильно… И что самое неприятное — ничего нельзя изменить! Словно рок какой-то висит над всеми людьми.

— Нет, кое-что изменить можно, — заморгал Лаэртов. — Например, не надо делать того, что категорически делать нельзя.

— Например?

— Ты знаешь, о чем я… Кстати, именно поэтому я и не пытаюсь вернуть тебя. Потому что ты меня не любишь. И именно потому я один — не хочу обманывать кого-то еще…

— Ты до сих пор меня… ты до сих пор ко мне неравнодушен, что ли? — неловко улыбнулась Катя.

Он тоже улыбнулся неловко и пожал плечами.

— Может быть. Но я о другом хочу сказать… Ты не думай, что я ничего не понимаю, — произнес он серьезно. — В жизни всякое случается — люди делают ошибки, потом пытаются их исправить… Ты, главное, сама сейчас не сделай ошибки. Подумай сто раз, прежде чем что-то сделать.

— Я думала, — сказала Катя тоже серьезно. — Я думала о Нелли… ну, о жене Алеши. И об их дочери. Вроде бы все не так страшно… Я даже к психотерапевту пошла, хотя… хотя так и не смогла с ним поговорить. Фаина успокаивает — обычная ситуация, все через нее проходили, ничего с Нелли не должно случиться…

— А тебя когда-нибудь предавали? — спросил Толик.

— Меня? Нет… — Катя почему-то вспомнила о Григории Ганине. В каком-то смысле он ее предал, когда уехал из страны. Или это она его предала — когда позволила ему уехать?

— Слава богу…

— Толик, давай не будем о грустном, — встряхнулась Катя. — Расскажи лучше что-нибудь интересное. Над чем ты сейчас работаешь, например?

— Я? Над моральным кодексом древних исландцев, конкретнее — над «Изречениями Высокого».

— Кого? — засмеялась Катя.

— Высокий — это Один, главный бог скандинавов. Он живет в Валгалле — «чертоге мертвых», — охотно пояснил Лаэртов. — У него в подчинении валькирии, воинственные девы… Во время сражений они летают, невидимые, над полем боя и уносят в Валгаллу героически погибших воинов. Поэтому воины сражались очень отчаянно — ведь, умирая, они уносились в страну богов, и смерть казалась им счастьем!

— Ну, а Один-то что изрекал?

— О, совершенно замечательные вещи! Например: «Прежде чем войдешь в дом, присмотрись ко всем входам: не скрывается ли где враг». Или еще лучше — «Дня не хвали раньше вечера, жену раньше ее смерти, оружия — пока не испробовано, девушку — пока не замужем, лед похвали — если выдержал, пиво — когда выпито…»

* * *

— Спасибо за заказ, мы перезвоним вам, как только товар будет отгружен! — Катя положила трубку.

В этот день было особенно много звонков. Катя сидела за стеклянной перегородкой, посматривая, как в точно таких же отгороженных стеклянных будках работают ее коллеги. В основном молодые женщины ее возраста. Спокойные, деловитые, хорошенькие, одетые со строгим изяществом. Ведут переговоры, наманикюренные пальчики порхают по компьютерной клавиатуре… Неужели у них нет никаких проблем?

Катин взгляд снова уперся в толстый растрепанный справочник, лежавший на краю стола.

Словно повинуясь чьей-то воле, он придвинула его к себе и принялась торопливо листать. «Вега-интернешнл», «Вега-супер», «Мега-глобал», «Мега-прорыв» и прочая ерунда… Подобных, ничего не значащих названий в справочнике была масса. Правда, «Мега-плюс» была только одна. И рядом с названием стояло пояснение — «архитектурное бюро». Номер лицензии, телефон, адрес в Интернете.

«Что я делаю? — с раздражением подумала Катя. — Все равно это не то бюро, не тот Ганин, и вообще…»

Она со злостью набрала на клавиатуре электронный адрес, указанный в справочнике. Выскочила табличка — «Архитектурное бюро «Мега-плюс» приветствует вас! Наше бюро выполнит любые ваши пожелания — от составления дизайн-проекта в зависимости от категории помещения и до…»

— Бла-бла-бла-бла… все с вами ясно, — пробормотала Катя презрительно и нажала на «иконку» «Наши сотрудники».

На экран полезли фотографии архитекторов и прочих специалистов, которые работали в бюро, картинки с их проектами… Все это было неинтересно, а главное — Катя ужасно злилась на себя, когда просматривала список. Ну не может в нем быть этого человека!

Она крутанула колесико на мышке, стремясь поскорее закончить свое глупое и бессмысленное занятие, и вдруг ахнула: на нее с экрана монитора смотрел Ганин. Немного постаревший, конечно… А рядом с его фото было написано — «Ганин Григорий Кириллович, ведущий архитектор, автор пятидесяти проектов. Работает в бюро восемь лет. Владеет всеми смежными профессиями, разрабатывает все направления проекта. Его наиболее известные проекты — ресторан-клуб «Годзилла» в Юго-Восточном округе, Дом Предпринимателя на Солянке, коттеджный комплекс на Можайском шоссе…»

— Восемь лет! — выдохнула Катя. — Восемь лет!

— Катенька, возьми, пожалуйста, трубку, — по громкой связи прощебетала секретарша.

— Минутку, Людочка, я занята! Делаю срочный заказ!

Людочка в ответ проворчала что-то недовольно, но Кате было уже все равно.

Она с изумлением рассматривала лицо Григория Ганина, смотревшее на нее с экрана монитора, и никак не могла понять, почему он целых восемь лет является ведущим архитектором в каком-то дурацком «Мега-плюс». По Катиным расчетам, если Ганин и вернулся из своей Австралии, то сделал это не так давно.

— Восемь лет в Москве… — прошептала она ошеломленно. — Так что же… он вернулся, когда Мике не было еще четырех? Нет, он в архитектурном бюро работает только восемь лет, а вернуться мог еще раньше… И ни разу не позвонил мне!

Катя сначала никак не могла понять, что же именно ее так поразило.

Нет, не то, что она нашла Григория Ганина, отца своего ребенка (в конце концов, она не собиралась требовать с него алименты — они ей даром не нужны!), и не то, что Ганин уже минимум как восемь лет в Москве, где-то рядом… Дело было в другом: Григорий Ганин ни разу не позвонил ей за все это время!

Она, Катя, иногда вспоминала его, мысленно продолжала споры с ним, обличала его в эгоизме и прочих грехах… раздражалась и злилась от одной мысли о нем… кляла судьбу, которая связала их (если бы не Мика, давным-давно выкинула бы этого Ганина из головы!), радовалась, что они не вместе (можно представить тот ад, в котором они бы жили, если б не расстались!), а он…

А он, оказывается, и не вспоминал о ней!

Их роман был уже закончен — а она даже не подозревала об этом. Обидно!

И теперь, уставившись на экран монитора, Катя чувствовала себя очень странно. Ганин опять выставил ее дурочкой!

— Скотина… — едва не плача, с ненавистью прошептала она.

Внешне Григорий Ганин не так уж и сильно изменился за все эти годы. Сколько прошло со дня их последней встречи? Почти двенадцать лет…

Светлые прямые волосы, пожалуй, излишне длинные, зачесаны назад и заправлены за уши. Серые глаза, очень светлые, смотрят прямо и уверенно (просто-таки наглые глазищи!). Губы упрямо сжаты. Острый подбородок… Лицо злодея из голливудских триллеров.

Негодование и ненависть буквально распирали Катю.

Но неожиданно она почувствовала некоторое облегчение — она поняла, что в их вечной войне выигрывает она.

Потому что Григорий Ганин ничего не знает о Мике.

И никогда не узнает.

* * *

К разговору с Алексеем Катя готовилась очень долго.

Она не была уверена в том, что поступает правильно. Даже более того — интуиция подсказывала ей, что все разговоры на эту тему окажутся напрасными. Но таить в себе свои чувства она тоже не могла…

Что ж, если у Петренко встречаться нельзя, пусть Алексей приходит к ней домой. Сына она отправила к Алевтине Викторовне. Мика сопротивлялся всеми силами (у бабушки ему было невыносимо тоскливо), но Катя настояла на своем.

Алексей пришел в половине седьмого — веселый, с букетом роз, с праздничной улыбкой на лице.

— Я так соскучился! — сказал он, обняв Катю. — Ты одна?

— Одна.

— Отлично! Значит, мы можем ни в чем себя не стеснять… Устроим египетские ночи!

Он сбросил с себя дубленку, прямиком направился в спальню, бухнулся спиной на кровать и протянул к Кате руки:

— Иди ко мне! Иди же…

Катя замерла в нерешительности. С одной стороны, можно было с визгом прыгнуть к нему на кровать и устроить те самые «египетские ночи», которые не так уж и часто выпадали на их долю, но…

Сделав над собой усилие, она села на стул в некотором отдалении.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

— Что-то случилось?

— Да.

— Что? — Он слегка переменился в лице. — Послушай, но мы уже давно решили… Никаких детей до тех пор, пока я не разберусь со своими делами!

— Я не беременна, если ты об этом, — сухо произнесла Катя.

— Фу ты… — вздохнул он с облегчением. — Напугала!..

Он устроился поудобнее, подперев голову рукой, и спросил уже совершенно другим, спокойным голосом:

— А о чем ты хотела поговорить, Катюша?

Он в этот момент показался Кате каким-то невероятным красавцем — с его темно-русыми волосами, ямочкой на подбородке, лепным абрисом губ, яркими карими глазами… Но это была не та слащавая, конфетная красота, от которой становится приторно, — а нечто иное, из-за чего гибнет женское сердце.

«Не порть этот вечер! — шепнул Кате внутренний голос. — Иди к нему…»

— Послушай, Леша… — нерешительно начала она. — Я все хотела тебя спросить…

— Так спроси! — ласково сказал он. — Выкладывай, что там тебя мучает…

— Ты любишь Нелли?

— Что? — удивленно переспросил он.

— Ты слышал. Ты любишь Нелли?

— Ну… — он задумался. — Почему ты спрашиваешь?

— Пожалуйста, ответь мне, — упрямо покачала она головой.

— Ох уж эти женские заморочки… — с досадой вздохнул он. — Мы вроде бы не раз обсуждали этот вопрос. Да, я люблю ее. Но совершенно не так, как тебя. Мы с ней почти что родственники.

— Почему же ты тогда встречаешься со мной? Я не понимаю… — с отчаянием произнесла Катя. — Зачем?

— Затем, что… — Он не договорил и вскочил с кровати. — Господи, Катюша, как мне все надоело!

— Мне тоже! — зло ответила она. — Я хочу расстаться с тобой.

— Что-о?..

Он сел перед ней на корточки, заглянул ей в лицо.

— Катя, что за ссора на пустом месте? Ты не в духе, тебя кто-нибудь обидел?

— Я недавно поняла кое-что, — тихо ответила Катя и провела ладонью по его щеке. — Я помяла, что не могу причинить кому-то боль. Я не смогу жить, зная, что из-за меня кто-то страдает.

— Глупенькая! — улыбнулся он, показав крупные ровные зубы. — При чем тут ты? Это ж я собираюсь оставить ее — значит, вся вина на мне. Ты — меня — любишь? — произнес он раздельно.

— Я тебя безумно люблю… — Она быстро поцеловала его в губы. — Я люблю тебя как сумасшедшая, как кошка… Наверное, я умереть за тебя могу — вот как я люблю тебя!

— Тогда к чему все эти разговоры? — удивленно спросил он.

— Ты не понимаешь… — вздохнула она. — Меня совесть мучает! Я вдруг представила себя на месте Нелли — живу, живу с человеком почти двадцать лет, а потом — бах! — выясняется, что у мужа моего любовница и он собирается меня бросить. От такого с ума сойти можно!

— Но никто же не сходит… Самая обычная история! Ты посмотри вокруг…

— Не хочу я на других смотреть! — нетерпеливо перебила его Катя. — Я про себя говорю, про особенности своей… этой… психики!

— М-да… Вот с ней у тебя, кажется, не все в порядке… — укоризненно протянул Алексей и снова сел на кровать. — И перестань жалеть Нелли. Она столько лет была счастлива — ты столько счастливой не была!

— Мне кажется, мы с тобой в чем-то ошиблись, — кусая губы, пробормотала Катя. — Мы решили, что продумали все до конца… Решили, что Нелли не будет больно, если она ничего не узнает до определенного срока. Решили, что если Поля повзрослеет, она тоже не станет переживать… Но это не так! Представь себе тот ад, в котором окажется Нелли, когда вдруг узнает, что вся ее жизнь до того была обманом. Ничего не было!.. Начинаешь вспоминать прошлое, цепляться за какие-то счастливые моменты — и видишь, что все было ложью… Муж обнимал тебя, а сам в это время думал о другой. Он гулял с тобой и дочерью в парке, а сам мечтал поскорее встретиться с любовницей. Он дарил подарки, но любовнице он их дарил тоже!..

— Ты точно ненормальная… — с ужасом произнес Алексей. — Что ты Нелли все жалеешь, дурочка?.. Ты себя пожалей! Я, может, и не собирался от нее никуда уходить!

— Что?.. — осеклась Катя. Комната словно покачнулась перед ее глазами.

— Что слышала!

«Омманет… Ох, омманет он тебя, Катька!» — как будто услышала она осуждающий и сочувственный голос бабы Лизы.

Так оно и вышло.

Она закрыла глаза, чувствуя, что падает в пустоту.

— Катя, милая… — Алексей бросился к ней, обнял. — Я пошутил!

Катя не слышала его.

— Значит… значит, все твои обещания были сплошным враньем? — растерянно прошептала она. — О господи…

— Я пошутил! — заорал он и слегка встряхнул ее за плечи. — Ты что, не поняла?.. Я пошутил!

Катя отвела его руки от себя.

— Впрочем, это уже неважно, — без всякого выражения произнесла она. — Уходи.

Алексей разозлился.

— Хорошо, я уйду, если ты так хочешь, — угрожающе произнес он. — Меня, между прочим, уже достали всякие капризы, сцены, выяснение отношений, переливание из пустого в порожнее… Только на прощание я тебе вот что скажу — не выйдет. Не выйдет у тебя ничего!

— О чем ты?

— Да о том самом! — язвительно засмеялся он. — Ради чего ты затеяла весь этот спектакль…

— Ради чего? — машинально спросила Катя.

— Все очень просто! Ты хочешь, чтобы я уже сейчас, сию минуту бросил семью и остался бы с тобой. Ты не хочешь ждать три года, как мы договорились…

— Да нет же, все не так! — замотала головой Катя. — Я просто не хотела причинить Нелли боль.

— Не верю! — торжествующе произнес он. — Не верю. Не верю, что ты думала о Нелли! Ты вообще не способна думать о ком-то другом… Тебе на всех наплевать — на собственного сына, на свою мать, на меня… Разве ты не замечаешь, что я разрываюсь на части — между тобой и собственной семьей? Ты не видишь, как мне тяжело?

— Вижу, — тихо ответила она. — Возвращайся к ним. Забудь обо мне.

— Как же, забудешь тебя… — застонал он и подхватил свою дубленку, валявшуюся на полу.

Катя сидела на стуле, опустив руки, и у нее не было сил даже пошевелиться.

Она слышала, как Алексей одевается в прихожей. Потом услышала, как хлопнула входная дверь, и вздрогнула, точно от удара.

Она пыталась понять, что же сейчас произошло…

Только что она прогнала человека, которого любила больше всего на свете! «Что я наделала… — с ужасом прошептала Катя и закрыла лицо руками. — Зачем я только затеяла этот дурацкий разговор?..»

А потом она вспомнила, как Алексей сказал о том, что вовсе не собирался уходить от Нелли. Нет, потом он, конечно, заявил, что пошутил… Но в этой сгоряча и необдуманно брошенной фразе было что-то такое… что-то такое… В ней была правда! Самая настоящая правда, которая вырвалась у Алексея случайно, под влиянием момента.

«Этого следовало ожидать… Почти все говорили или намекали мне, что вряд ли он оставит семью. А я не верила, думала — всего три года ждать… Фантастическая наивность!»

Катя засмеялась, а потом заплакала. Потом снова засмеялась.

Подошла к зеркалу, вытерла слезы.

На нее из зеркала смотрела молодая, очень красивая женщина. Длинные темные волосы, темные глаза — сейчас они казались фиалкового оттенка, нежная кожа… Такие женщины никогда не бывают несчастными! С самого детства Катя была уверена, что жизнь ее будет удачной и легкой — потому что все вокруг твердили о ее необыкновенной красоте. «Ты похожа на эльфийскую деву», — любуясь, сказал ей Ганин когда-то, и ей нравился комплимент, потому что и сама про себя знала — она, Катя, ни на кого не похожа.

До этого дня она была уверена в своей счастливой судьбе…

Истина открылась неожиданно — ей тридцать три, и она, со всеми своими достоинствами, одна. Самая обыкновенная мать-одиночка. Только работа да глупое хобби — вырезать лошадей из дерева. И все.

«Как же я этого не замечала… — ошеломленно прошептала она. — Вот дурочка… Алексей так и сказал — ты лучше себя пожалей!»

* * *

Нелли собралась провести этот вечер в обществе интересного детектива — книжку дала одна из лаборанток и, захлебываясь от восторга, рекомендовала прочитать.

Поля корпела над алгеброй, запершись у себя в комнате. Мужа тоже не было — сказал, что вернется поздно, так как в банке состоится совещание, на котором будет присутствовать генеральный.

Нелли считала, что лучше не лезть в дела мужа — во-первых, он начинал злиться, если она приставала к нему с вопросами, а во-вторых, ей были глубоко безразличны анализ кредитования и оценка инвестиционных проектов — то, чем занимался Алексей. Главное, что ему самому все это нравилось…

Она уютно расположилась на диване в гостиной, под лампой, и в полной тишине углубилась в чтение. Лаборантка не соврала — детектив и в самом деле оказался стоящим.

На пятидесятой странице, когда действие достигло кульминации, в дом ворвался Алексей.

Именно так — ворвался, а не вошел. Бросил дубленку в угол, чертыхаясь, скинул ботинки и убежал в спальню. Нелли он как будто не заметил.

Ей сразу стало не по себе. Она привыкла воображать какие-нибудь ужасы, и тут представила, что мужа, должно быть, увольняют. Что-то случилось там, на совещании. Сатрап и самодур генеральный решил отыграться на Алеше…

Она осторожно сползла с дивана и приоткрыла дверь в спальню.

Алексей, не раздевшись, лежал поверх покрывала на их супружеской кровати и с каким-то ожесточением колотил кулаком по деревянному изголовью.

— Алеша… — жалобно прошептала Нелли. — Милый, ты меня пугаешь…

— Тебя все пугает! — сквозь зубы пробормотал он.

«Точно — на работе что-то случилось! — констатировала Нелли. — Генеральный его увольняет. Ну и ладно, пусть увольняет… Я, слава богу, тоже не без дела сижу. Как-нибудь проживем. Хуже другое — Алеша так переживает…»

Эти мысли придали ей решимости. Нелли села на краешек кровати и взяла мужа за руку.

— Ну и ладно! — тихо произнесла она. — Тоже мне, трагедия… Тебе давно надо было ее бросить.

— Кого? — неожиданно подскочил он.

— Ее… эту работу.

— Фу ты… — Он снова откинулся назад и закрыл глаза, не удостоив Нелли ответа.

— Что-то произошло на совещании, да? — ласково спросила Нелли. — Милый, не держи в себе… Что там случилось? Генеральный опять на тебя наехал, да?..

— Это невозможно… — сквозь зубы пробормотал Алексей. — Не-воз-мож-но… — Он открыл глаза и посмотрел на жену прозрачными от ярости глазами. — Убирайся! Дай мне хоть минуту побыть одному!

— Все-все-все… — Нелли попятилась к двери. Наверное, Алексею действительно не стоило сейчас мешать. Потом он сам все расскажет. — Я ухожу…

«Может, он вовсе и не из-за работы так расстроился, — стала размышлять она, меряя шагами гостиную. — Вполне возможно, что совещание отменили, и они с Петренко пошли куда-нибудь… Этот Петренко просто невозможный тип, он аккумулирует неприятности!»

Нелли стала воображать, какие именно могли произойти неприятности, в которые разгильдяй Петренко втянул ее мужа, но тут в комнату вошла Поля. Растрепанная, несчастная, с учебником под мышкой.

— Мам, я ничего не понимаю, — убитым голосом сказала она. — Тут эти дифференциальные уравнения дурацкие…

— Опять тебе репетиторов нанимать, что ли? — скорбно спросила Нелли.

— Мам, не надо никаких репетиторов! — заныла Поля. — Мне один раз объяснить, как они решаются, и все…

— Поля, я не уверена, что смогу объяснить тебе… — сердито начала Нелли.

— Зато папа может! — нетерпеливо перебила ее дочь.

— Папа не в духе, папа не станет сейчас с тобой заниматься, — с раздражением сказала Нелли.

— Ты уверена? Я сама его спрошу…

Поля направилась к двери, ведущей к родительской спальне, но Нелли успела ее перехватить.

— Полина, нет! Папу сейчас лучше не трогать.

— Но мне завтра двойку влепят… — попыталась сопротивляться Поля.

— Какая же ты глупая! — негодующе прошептала Нелли. — А еще требуешь, чтобы тебя взрослым человеком считали… Если ты взрослая, то не мешай родителям, пожалуйста… Учти, если мы сейчас с твоим папой поссоримся — это будет из-за тебя!

— Мам, перестань…

— Нет, из-за тебя! — сердито сказала Нелли.

Поля уныло зашаркала к себе в комнату.

Нелли еще немного покружила по гостиной, а потом ушла к Ульяне Акуловой.

Та как раз раскладывала фотографии в альбоме — занятие, напрямую способствующее меланхолии. Ульяна рассматривала снимки своих бывших мужей и тихо раскисала. Ведь были времена, когда она была молодой и счастливой…

— А мой чего-то не в духе пришел, — улыбаясь, сообщила Нелли доверительно. — Вот, решила пока не мозолить ему глаза…

— Не в духе? — неприязненно спросила Ульяна. — Интересно, по какой причине?

— Не знаю, — пожала плечами Нелли. — Потом расскажет…

— Наверное, с любовницей поссорился, — злорадно пробормотала Ульяна, преисполнившись ненависти ко всему миру.

— Улька, брось! — засмеялась Нелли. — Нет у него никакой любовницы!

Она прекрасно понимала, что подруга завидует ей, и милосердно решила не сердиться на ту. «Все-таки Улька немного влюблена в Алешу, — опять мелькнула у Нелли неприятная мысль. — Она так и хочет нас поссорить… Но у нее ничего не получится!»

— Сыграем в «дурака»? — предложила Нелли, увидев на подоконнике колоду карт.

— Мне некогда… — проворчала Ульяна. — Ты же видишь, чем я занята…

— Ерунда, — отмахнулась Нелли. Она подошла к окну. Вид ночной Москвы с высоты двенадцатого этажа завораживал. — Красота какая, Улька, — огни, огни…

— Только спать мешают, — буркнула подруга и отбросила альбом в сторону. — Ладно, давай раскладывай…

Нелли села напротив, тасуя карты.

— Скоро весна, Улечка…

— Ничего хорошего, — нахмурилась Ульяна. — У меня весной депрессия. И авитаминоз. Ну, и аллергия ко всему прочему!

— А у меня веснушки, — раскладывая карты, напомнила Нелли…

Она просидела у соседки до середины ночи. Они болтали ни о чем, играли в карты, потом пили чай… Нелли уже и забыла о размолвке, которая произошла у нее с мужем.

Тихонько, в полной темноте, она прокралась в спальню, осторожно скользнула под одеяло. Алексей дышал тихо — кажется, спал.

Но едва только она закрыла глаза, утомленно улыбаясь, он повернулся и произнес голосом, в котором не было и намека на сон:

— Нелли, я должен поговорить с тобой…

— Что? — испугалась она. — Если ты переживаешь из-за работы…

— К черту работу, Нелли! — перебил он. — Дело не в ней. Я люблю другую женщину.

Поначалу Нелли показалось, что она ослышалась.

— Какую еще женщину? — удивленно спросила она.

— Это неважно. Нелли, ты должна меня простить.

Она вскочила, зажгла небольшой ночник в изголовье кровати и в призрачном рассеянном свете, похожем на туман, увидела лицо своего мужа.

Было такое впечатление, что последние несколько часов Алексей долго и напряженно размышлял о чем-то. Это было лицо приговоренного перед казнью — осунувшееся, потемневшее, с лихорадочно блестевшими глазами…

— Ты любишь другую? — растерянно пробормотала Нелли, но смысл этих слов все еще не доходил до ее сознания. — Кого?

— Нелли, милая, у меня просто нет иного выхода, — ожесточенно произнес Алексей. — Она… ну, та женщина… она не может больше ждать меня. В общем, ее тоже можно понять — проходят лучшие годы, она по-прежнему одна… Сегодня она намекнула мне, что я должен принять какое-то решение.

— Сегодня? — с недоумением спросила Нелли.

— Да, сегодня! Не было никакого совещания, я был у нее…

— Так ты обманул меня? — Нелли схватилась за голову.

— Пожалуйста, без истерик… Мы современные, нормальные люди, мы должны как-то договориться, — терпеливо объяснял Алексей. — Уверяю — при разводе ты никак не пострадаешь, я буду помогать тебе материально, и вообще…

— Значит, никакого совещания не было, вместо него ты встречался с ней, с этой… — опять забормотала Нелли. Она постепенно начала осознавать происходящее — и ужас потихоньку стал заползать ей в сердце. — Как ее зовут?

— Катя. Ее зовут Катя, — официально сообщил муж.

— Катя… Послушай, Леша, я могла ее видеть? — прошептала она.

— Ну… в общем, да, — неохотно признался он.

— Когда? Где?

— Давно. В кафе. Ты подумала, что это девушка Петренко.

— А, та самая Катя… — с трудом произнесла Нелли. Она вдруг отчетливо вспомнила тот день — как шла по улице и увидела за стеклянной витриной своего мужа в компании Петренко и какой-то девицы…

Значит, это была она. Катя.

Тощая шатенка с постным взглядом. Кажется, в ней не было ничего особенного — ну, кроме относительной молодости. Розово-белое личико — и все…

— Сколько же ей лет? — машинально спросила Нелли, продолжая плавать в своих воспоминаниях.

— Тридцать три, — честно ответил Алексей. Он понемногу обретал уверенность, видя, как спокойна жена. — Не намного младше тебя. Так что ты должна понять — это не обычный роман со старлеткой. Это… это все очень серьезно. Она хороший человек. У нее сын, Миша, одиннадцати лет.

— Твой… сын? — пролепетала Нелли растерянно.

— Не говори чепухи! — рассердился он. — Мы с Катей только третий год как знакомы!

— Третий год? — удивленно переспросила Нелли. — Боже мой, третий год… Как же я ничего не замечала?

«Или не хотела замечать?» — отозвался голос внутри ее. Ведь совсем недавно, буквально этим вечером, Уля Акулова ляпнула что-то такое про Алексея… Ах, да. «Наверное, с любовницей поссорился», — заметила она, когда Нелли рассказала ей, что муж пришел домой не в духе. «Неужели Улька знала? — поразилась Нелли. — Хотя, нет — откуда?.. Дело в другом. Просто все замечали в поведении Алексея нечто необычное, а я — нет. Как будто была уверена, что со мной ничего подобного не произойдет… Но это же банально — измена мужа! Обычная история!..»

— Нелли!

— Да? — рассеянно отозвалась она, продолжая судорожно размышлять над тем, как же ее Алексей смог полюбить кого-то еще. «Да, это банально… это могло произойти с кем угодно… Но только не со мной!»

— Нелли, послушай… Все будет хорошо.

— Ты меня любишь? — едва слышно прошептала она.

— Конечно, Нелли! Ты родной мне человек! — убежденно произнес он. — Поверь, я не собираюсь ничего делить, я…

— Так ты не уйдешь от меня? — с надеждой вскинулась она. — Этот твой роман закончился, да?

— Нелли…

— Нет, ты скажи… обещай мне, что больше не будешь встречаться с этой Катей! — Она потихоньку начала дрожать.

— Нелли, ты не поняла. Нелли, ты должна простить меня… — он попытался обнять жену, но Нелли быстро уклонилась от его рук.

— Ты собираешься уйти к ней? — наконец поняла она. — Ты — хочешь — меня — бросить? — произнесла она раздельно.

— Нелли, но я тоже человек…

Нелли уже не слушала его. Робкая надежда, мелькнувшая было перед ней, окончательно исчезла. Она почувствовала, что земля перед ней разверзлась.

— Как же так… — с изумлением и отчаянием пробормотала Нелли, словно какая-то пружина развернулась в ней. Она вскочила с кровати. — Почему?.. За что?..

И босиком, в одной ночной рубашке, она сорвалась с места и побежала. Она совершенно не владела собой.

Она даже не поняла, что пробежала по темным комнатам и начала всем телом колотиться во входную дверь. Она даже боли не ощутила, когда виском ударилась о торчащий в замке ключ.

— Нет! — бормотала она. — Нет, так не бывает, нет…

— Нелли… — Алексей догнал ее и потащил назад.

Но она продолжала колотиться о дверь — точно бабочка, которая в теплый летний день случайно залетела в окно и теперь всеми силами пытается вырваться наружу, не понимая, что бьется о стекло…

— Пожалуйста, я прошу — давай обойдемся без истерик! — с тоской умолял он.

— Нет!!!

В какой-то момент она начала кричать, не слыша собственного голоса.

Вспыхнул свет, в коридоре показалась насмерть перепуганная Поля, в смешной пижаме с утятами, с растрепанными рыжими волосами, которые торчали в разные стороны.

— Эй, вы чего? — с ужасом спросила она. — Что случилось?

Нелли ничего не чувствовала — и ей было все равно, что дочь видит эту сцену. Даже если бы сейчас небо рухнуло на землю, Нелли бы тоже было все равно. Она кричала, билась головой о дверь, скользила в руках Алексея, точно уж, и кровь лилась из довольно глубокой царапины на ее виске. Атласная нежно-голубая рубашка с лионскими кружевами, которую Нелли когда-то специально покупала для того, чтобы поразить мужа, была вся забрызгана кровью…

— Нелли, я тебя умоляю…

— Мама! Мамочка, что с тобой?

Но Нелли ничего не слышала.

Она кричала и билась, не в силах поверить в то, в чем признался сейчас Алексей.

В дверь позвонили — это была Ульяна Акулова.

— Караваевы, что там у вас? — позвала она через дверь. — Какого черта вы, среди ночи…

Алексей невероятным усилием затолкнул Нелли в гостиную и быстро впустил Ульяну.

— С Нелли плохо… — задыхаясь, торопливо произнес он. — Уля, я не знаю, что с ней делать… Уля, помоги!

Поля ревела в другом конце коридора. Она была в полной уверенности, что ее мать сошла с ума.

— Полина, иди к себе! — грозно прикрикнула на нее соседка. — Караваев, да что случилось-то? Откуда кровь на полу? Ты бил ее, да?

— Не говори чепухи… она сама стукнулась. Понимаешь, Уля, я сказал ей, что у меня другая женщина…

— Ну ты даешь, Караваев! — ошеломленно произнесла Ульяна. — Надо же было хоть как-то подготовить ее…

— Она была спокойна! Она совершенно нормально со мной говорила, а потом… вдруг… — оправдывался он. — Ты же знаешь, я и пальцем ее не мог тронуть!

— Да знаю… — вздохнула соседка.

Они вдвоем пытались успокоить Нелли, но все оказалось бесполезным. Пришлось вызвать «Скорую» — Нелли сделали укол успокоительного, обработали рану на виске.

— Ну вы, мужики, блин, даете… — с ненавистью произнесла пожилая толстая докторша, которой тоже пришлось объяснить причину происходящего.

К утру Нелли немного затихла. С ней осталась сидеть Ульяна, а Алексей отправился в комнату дочери.

Поля сидела в кресле, все в той же пижаме со смешными утятами, и молча рассматривала свои руки, точно видела их в первый раз.

— Я дурак… — с сожалением произнес Алексей, садясь рядом с ней на пол. — Я безнадежный дурак. Надо было тебя куда-нибудь отправить.

— Куда? — без всякого выражения спросила Поля.

— К Герману, например…

— Зачем?

— Затем… — Он невесело усмехнулся и обнял дочь.

— Как мама? — тихо спросила она.

— Ей лучше. Кажется, она заснула.

— Папа, ты хочешь уйти от нас? — снова спросила она. Из выкриков Нелли, из уговоров Ульяны Акуловой и гневных тирад толстой докторши Поля все поняла.

— Поля, ты уже взрослая, ты должна понять… — не находя нужных слов, тоскливо начал Алексей.

— Я понимаю, — сосредоточенно кивнула она. — Я плохая. Я все время мешала тебе. И мама тебе тоже мешала.

— Нет! Ну что за ерунда! — рассердился он. — Дело совсем в другом… Даже если у нас с твоей мамой проблемы, это не значит, что я меньше люблю тебя. Пойми, Полечка, — я твой отец, и до самой смерти останусь им, и никогда не перестану поддерживать тебя…

— Я все это знаю, — равнодушно ответила дочь, продолжая разглядывать свои руки. — В кино всегда так говорят.

— В каком кино? — опешил он.

— Да в любом. Которое по телевизору показывают… Там, если отец из семьи уходит, то всегда говорит своим детям, что на их отношениях это не должно отразиться. В кино свои правила. Например, если начинаешь смотреть триллер, то всегда знаешь, кто из героев погибнет, а кто останется жить, и еще…

— Полина!

Она с испугом зажала уши.

Еще секунду назад она казалась Алексею взрослой и вполне разумной — не ребенком, а уже девушкой… Но он опять ошибся.

Он вышел в коридор.

— Спит… — прошептала Ульяна, появляясь из другой комнаты. — Слушай, Караваев, я пойду, пожалуй.

— Да, конечно… — Он потрепал ее по коротко стриженной, мальчишеской шевелюре.

— Ах, отстань… — прошипела она. — Ты скотина, Караваев.

— Я знаю, — вздохнул он.

— Докторша была права — нельзя вам, мужикам, верить.

— И вам, женщинам.

Ульяна толкнула его острым локтем.

— Нет, конечно, я понимаю — в жизни всякое бывает… — быстро-быстро зашептала она. — Кто из нас без греха… Но зачем же доводить до крайности? Гулял бы себе и не рассказывал ничего Нельке…

— Уля, я не гулял, как ты выражаешься, — поморщился Алексей. — Я… словом, там у меня все очень серьезно.

— Ну конечно… — фыркнула Ульяна. — У моего первого тоже все было очень серьезно! Между прочим, сейчас в седьмой раз жениться собирается, я узнала от людей недавно.

— Уля, ты же знаешь, я не такой!

— Да знаю… — Отчаянно зевая, Ульяна Акулова махнула рукой и ушла к себе.

…Нелли лежала тихо, без движения.

У нее кончились все силы.

«Умереть бы… — с каким-то мучительным наслаждением подумала она. — Он бы тогда понял — как подло, гадко, низко он поступил со мной…»

* * *

— Значит, так, — решительно произнесла Катя. — Ты, мама, иди в сторону метро. Ты, теть Даш, иди вдоль дороги налево, а ты, теть Нин, — направо… Ну, это на тот случай, если она вздумала уехать на такси.

— А ты что будешь делать? — жалобно спросила Алевтина Викторовна.

Они все стояли перед домом. В конце февраля резко потеплело, с крыш капало, черная грязь чавкала под ногами. От теток и матери, закутанных в шубы, валил пар. Они все очень волновались — с тех самых пор, как баба Лиза исчезла из дома, прошло уже два часа.

Ее исчезновение Алевтина Викторовна обнаружила сразу — как она призналась, за пять минут до этого она собственными глазами видела, как баба Лиза терла пол в коридоре. «Я у нее хотела швабру отнять, а она меня обругала, сказала, что не такая уж она старая и вполне может полы мыть», — сообщила она сестрам, которые мгновенно примчались после ее телефонного звонка. Да-да, вместо того чтобы бежать следом за старушкой-матерью, Алевтина Викторовна принялась обзванивать всех и, рыдая, рассказывать о произошедшем. Вместе с бабой Лизой пропало и ее новое пальто, как раз висевшее в коридоре на вешалке.

Через полчаса после приезда теток в дом ворвалась Катя и моментально принялась командовать всеми. «Мама меня нецензурными словами назвала… — в свое оправдание заявила Алевтина Викторовна, когда дочь ее упрекнула за то, что она не бросилась сразу в погоню. — Я от таких выражений, между прочим, сразу в прострацию впадаю…»

— А я сейчас позвоню дяде Мите и предупрежу его. После этого пойду проверять автобусную остановку на соседней улице… — с досадой произнесла Катя.

У подъезда она оглянулась на всякий случай: ее тетки и мать сначала грузно семенили в одну сторону вместе, а потом, столкнувшись, попытались разделиться. Затем Алевтина Викторовна направилась в сторону метро, а тетки принялись ожесточенно спорить у дороги, размахивая руками.

— Да какая разница! — закричала им Катя, догадавшаяся, чего не могут решить бестолковые тетки. — Пусть тетя Нина налево идет, а ты, теть Даш, — направо!

Она забежала в дом и из квартиры позвонила дяде Мите.

— Мамаша все-таки сбежала из дому? — жизнерадостно захохотал он, когда она второпях обрисовала ему сложившуюся ситуацию. — Ну, дела… Она уж давно грозилась! Ладно, как только объявится, я ее обратно к вам отвезу. Смотреть надо было лучше…

— Сам за ней смотри! — огрызнулась Катя и бросила трубку.

Затем она побежала к автобусной остановке, которая находилась на соседней улице, за пустырем. Февральский обугленный снег хрустел под ногами, под ним была размокшая глина, на которой скользили ноги.

«Ну что за жизнь такая…» — едва не плача, подумала Катя.

Последние несколько дней у нее было отвратительное настроение — после того, как она узнала, что Алексей и не собирался уходить от Нелли. «Впрочем, какая разница — собирался он от нее уходить или нет! — пыталась она себя успокоить. — Я же все равно решила с ним расстаться…»

В распахнутой куртке, с разметавшимися в разные стороны волосами, она бежала по скользкой дороге в сторону остановки. «Пусть из нас троих хотя бы Нелли будет счастлива, — думала она. — А я…» Катя остановилась и вытерла слезы. «Хотя, что плохого в том, если бы мы продолжали оставаться любовниками? В конце концов, многие так живут — и ничего…» — вдруг мелькнула предательская мысль. Но Катя тут же отогнала ее от себя.

Она обежала пустырь и свернула на соседнюю улицу.

Там, на черной от грязи улице, среди черных голых деревьев стоял стеклянный павильон автобусной остановки. Кажется, кто-то сидел в нем. Не веря своему счастью, Катя рванула вперед, обогнула полупрозрачную стенку…

Там на скамейке, в полной задумчивости позе, сидела баба Лиза. В новом темно-зеленом пальто с лисьим воротником, огромном платке, в котором, словно в коконе, пряталось ее сморщенное темное личико.

— Вот ты где! — торжествующе завопила Катя и в полном изнеможении бухнулась на скамейку рядом со старухой.

Та ничего ей не ответила — только сверкнула в сторону внучки маленькими блестящими глазками, а потом снова отвернулась. Казалось, баба Лиза над чем-то напряженно размышляет.

— Ты хоть понимаешь, что дома все с ума сходят? — захохотала Катя. — Нет, ты ничего не понимаешь!

— Весна… — вдруг задумчиво протянула та.

— Ну и что? У тебя весеннее обострение, что ли? А, я помню: у тебя был план сбежать из дома весной! Только, милая Елизавета Прокофьевна, еще февраль не кончился… Поторопилась ты!

— Весна, — упрямо повторила бабка.

Они сидели вдвоем в автобусном павильоне, а мимо них, в сизом клубящемся мареве, проносились серые от грязи машины.

— Твой любимый сынок Митенька — лентяй и пьяница. Ты ему даром не нужна, — убежденно произнесла Катя. — И жене его ты тоже не нужна. Ты что, бабка, всерьез уверена, что он тебя там ждет не дождется?

— В школе одни пятерки приносил, — обронила баба Лиза, не поворачивая головы. — Ежели б он в институтах учился — давно б академиком был…

— Вот именно — «ежели бы»!

— Работу нашел себе хорошую, — упрямо продолжила старуха.

— Да какая ж это работа — вахтер на мебельной фабрике! — возмутилась Катя. — А на твоем Митеньке ведь пахать можно!

— Неблагодарная ты, Катька, — убежденно произнесла баба Лиза. — Митенька об тебе всегда помнил, конфеты дарил… А ты об нем так!

— Да, он дарил мне конфеты, — с азартом согласилась Катя. — Леденцы «Театральные», вечно в табачной крошке… А о сыне он своем родном помнит — о твоем, между прочим, внуке? Он его воспитывал? Брат Жора теперь в местах не столь отдаленных, и ему еще там лет десять сидеть… Бывшая дяди-Митина жена от белой горячки умирала — он ей даже доктора не вызвал! Она за стенкой три дня лежала, мертвая, — он и не вспомнил, пока соседи не прибежали! Конфеты он мне дарил… Ты, бабка, у него бы тоже через несколько дней окочурилась.

— Ты его оговариваешь, — равнодушно произнесла баба Лиза. — На самом деле вы все сговорились — Алька, Дашка, Нинка да и ты вот еще, — чтобы меня к Митеньке не пускать.

— Ну да! Очень нам нужно!

— Во грехе живешь, — с неумолимой логикой возразила баба Лиза. — Это называется — прелюбодеяние… Потому как жена есть у хахаля твоего.

— Уже не живу! — разозлилась Катя. — Мы с Алексеем расстались! Ладно, бабка, надо домой идти…

Она с усилием поставила старуху на ноги.

— У мамы, между прочим, давление, и у теток тоже… — отчитывала ее Катя по дороге к дому, держа под руку. — Вот слягут они в больницу — что тогда будешь делать, а? Я с тобой возиться не стану…

— К Митеньке пойду! — холодно сообщила баба Лиза.

— Ха! Ждет он тебя, как же!

Катя заперла бабушку дома и побежала искать других членов семейства. Нашла тетю Нину и тетю Дашу, суетливо бегавших вдоль основной дороги. Затем обнаружила Алевтину Викторовну, которая с рыданиями приставала к прохожим у метро — не видели ли они тут старушку в зеленом пальто…

— Мама, мама, я нашла ее! Она уже дома.

— Неужели? — От радости и волнения Алевтина Викторовна обмякла, ослабела, и Кате тоже пришлось тащить ее до дома, как и бабку, почти на себе.

Словом, в своей квартире она оказалась только поздним вечером.

— Уроки сделал? — первым делом спросила она сына, едва перешагнув через порог. — Быстро, быстро… Сейчас проверим — и спать! Я страшно устала…

— По литературе стих задали, и две задачи надо по математике проверить, — сообщил Мика. — Слушай, ма, тебе какая-то женщина звонила…

— Какая еще женщина?

— Она не представилась, — пожал тот плечами. — Но очень странная… вопросы всякие задавала.

— Зачем же ты с ней разговаривал? — рассердилась Катя. — В таких случаях надо сразу трубку класть. Ладно, давай стих проверим…

Около половины двенадцатого, когда Мика уже спал, Катя принялась за свое любимое дело. Она взяла в руки брусок ольхи и начала вырезать из него новый персонаж. Это будет совсем другой конь — гордый, страстный, непримиримый… Готовый, как и она, выступить против всего мира.

Она сидела на кухне и сосредоточенно орудовала ножом, вся в облаке тонкой стружки. Хобби помогало ей забыть о проблемах. Катя хотела хоть на некоторое время выкинуть из головы и сегодняшний побег бабы Лизы, и Алексея, и черные февральские улицы…

Внезапно в тишине раздался звонок.

— Алло! — раздраженно произнесла Катя в трубку, намереваясь отчитать всякого, кто осмелился побеспокоить ее в такой час.

— Катя? — прошелестел издалека голос. — Ты — Катя?..

— Да, — растерянно ответила она. Голос был не мужской и не женский. Очень странный голос — словно он принадлежал призраку. И как будто она уже слышала его когда-то…

— Зачем ты это сделала, Катя? — с укором прошелестел загадочный собеседник. И тут она вспомнила — Мика говорил о каком-то звонке.

— О чем это вы? — сурово спросила Катя. Ей стало как-то не по себе. — И вообще, неплохо бы представиться!

— А разве ты не догадываешься, кто я?

— Нет, — честно ответила Катя. — И не собираюсь себе голову ломать. Вы что, решили в ток-шоу вопросов и ответов поиграть?

— Могла бы и догадаться, — бесстрастно произнес голос. — Я — Нелли.

Нелли! Жена Алексея! От неожиданности Катя едва не выронила трубку.

Сердце у нее забилось, как сумасшедшее, и тысяча самых разных мыслей закружились в голове. Зачем она понадобилась Нелли? Откуда у Нелли ее телефон? Кто рассказал Нелли о ней, о Кате? И вообще, что это значит?! А если это другая Нелли — разве только у жены Алексея такое имя?

— Ка… какая еще Нелли? — неуверенно спросила Катя.

— Разве ты не слышала обо мне? Странно, — удивился голос. И Катя наконец окончательно определилась — он принадлежал женщине. — Я — Нелли Караваева.

Все-таки она! Катя снова едва не выронила трубку.

— Нелли Караваева? — пробормотала она. — Что же, слушаю вас.

— Нет, это я тебя слушаю! — Собеседница на том конце телефонных проводов как будто обиделась.

— Но… но я не знаю… разве я должна вам что-то говорить? — растерялась Катя.

— А разве нет?

«Знает… она все знает… — догадалась Катя. — Но как? Кто ей сказал? Бедная Нелли — ведь она узнала о нас с Алексеем именно тогда, когда мы с ним расстались… Боже, как глупо!»

— Послушайте… — начала она, мучительно подбирая слова. — Нелли, все не так, как вы думаете. Скорее даже — наоборот! Мы с вашим мужем… то есть я…

Обычная Катина самоуверенность, как назло, куда-то исчезла.

— В общем, ничего не было. И не будет. Вы не должны переживать. Ваш муж очень вас любит, — торопливо закончила Катя.

— Я не должна переживать? — бесцветный голос на том конце провода вдруг усилился, приобрел окраску. — Замечательное предложение! Ничего не было… Ты же с ним почти три года встречаешься! Разве ты не знала, что он женат, что у него семья?

— Знала.

— Ты бы хоть на секунду представила себя на моем месте! — В голосе Нелли было столько страсти и скорби, что у Кати даже мурашки по спине побежали. — В каком аду я сейчас живу!..

Катя вскочила со стула. Именно этого она и боялась — что кто-то по ее вине будет страдать. «Моя душа умерла…» — пожаловалась доктору незнакомая Марьиванна — предвестница ее, Катиных, грядущих мук И Нелли, почти в унисон этой самой Марьиванне, добавила: «Я живу в аду!» Теперь Кате стало казаться, что она в ответе за всех брошенных жен…

— Не надо! — изо всех сил стараясь не кричать (не хватало еще разбудить сына), произнесла Катя как можно более убедительно. — Все хорошо! Я больше не буду встречаться с ним. Все кончено…

— Кончено, как же! Он заявил мне, что уходит, — перебила ее Нелли. — Ты потребовала, чтобы он бросил меня, и он меня бросил.

— Я ничего не требовала! — ужаснулась Катя. — В последнюю нашу с Лешей встречу я сказала ему, что не могу так больше жить, что мне вас жаль, и вообще…

Катя осеклась. Вспомнила, что Алексей, кажется, истолковал ее слова совершенно иным образом. Выходит, он и правда решил, что она требует от него немедленно уйти от Нелли?

— Бог тебя накажет, — надменно произнесла Нелли. — И моя смерть будет на твоей совести.

В трубке послышались короткие гудки.

Катя без сил снова упала на стул.

— Что это значит? — прошептала она, с недоумением глядя на телефонную трубку в своих руках.

За окном ворочалась черная, промозглая февральская ночь, в муках рождая весну…

Катя спохватилась и стала звонить Алексею на сотовый. Набрала его номер несколько раз — и все без толку. «Абонент временно недоступен…» Звонить на городской номер Катя не решилась — можно было нарваться на Нелли.

«Зачем она заговорила о смерти? — лихорадочно размышляла Катя. — Она что, руки на себя хочет на-дожить? Нет, нет, невозможно… Если бы она действительно хотела умереть, то не стала бы разыгрывать театральное представление. Но все равно — она очень страдает. И она считает во всем виноватой меня!»

Только сейчас Катя поняла, почему так страшилась причинить кому-то боль. Она явственно ощущала переживания Нелли, ее ненависть. Есть люди толстокожие, которые не чувствуют подобных вещей, — им все равно, если по их вине кому-то становится плохо. Вот, например, дядя Митя… Наверное, он и не подозревает, что такое муки совести… Или бессонница.

Утром Катя с трудом приготовила сыну завтрак — ночью ей так и не удалось поспать.

— Я, наверное, не пойду сегодня на работу, — сообщила она сыну.

— Ты заболела? — встревожился он и приложил ладошку к ее лбу. — У тебя температура?

Он, как и любой ребенок матери-одиночки, всегда беспокоился о ее здоровье.

— Нет, просто не выспалась… Позвоню начальнику, отпрошусь, — усмехнулась она.

— Ма…

— Что, милый?..

— Дядя Леша, он… — Мика нахмурился, подбирая слова. — У него ведь есть другая семья, да?

— О чем ты?

Катя никогда не говорила об этом с сыном и думала, что Мика ни о чем не подозревал. Что он уверен: дядя Леша — страшно занятой человек, который лишь изредка вырывается с работы к ним домой, но в будущем, возможно, у него все-таки получится окончательно переселиться к Кате и Мике.

— Да эта тетка вчера сказала, — неохотно признался сын. — И вообще…

— Больше не подходи к телефону, — быстро сказала Катя. — Та женщина — она… ну, она немного не в себе.

— Ясный перец! Мне бы тоже не понравилось, если б у нас был отец и он однажды вдруг решил нас с тобой бросить. Хотя, честно говоря, такие истории случаются довольно часто… — философски закончил сын.

Катя опять вспомнила о Григории Ганине. Нет, худшего отца, чем Ганин, и вообразить себе трудно!

Сын ушел в школу, а Катя снова принялась набирать номер Алексея.

Неожиданно вместо привычного «абонент временно недоступен» в телефоне раздались долгие гудки.

— Да?.. — хмуро отозвался Алексей.

— Леша, это я. Нам надо поговорить! Пожалуйста, не клади трубку…

— Ты где?

— Я дома. Я сегодня никуда не иду. Послушай, вчера кое-что произошло…

— Знаю, — перебил он. — Сейчас буду.

— Нет, мы можем по телефону обсудить все! — испугалась Катя, но Алексей нажал на кнопку отбоя.

Катя устало побрела в ванную, умыла лицо холодной водой. Потом с отвращением взглянула на свое отражение в зеркале. Неужели он хочет оставить семью ради этой усталой, измученной женщины с покрасневшими веками и нехорошей желтизной на висках? Но она принципиально не стала прихорашиваться.

Алексей появился меньше чем через час. Он вошел и сразу прижал Катю к себе.

— Погоди… — попыталась она освободиться. — Я вовсе не для того согласилась встретиться с тобой…

— Я так люблю тебя! — тихо произнес он. — Я сделал все, как ты просила.

— Да ничего я не просила! — рассердилась она.

Они прошли в комнату, сели друг напротив друга.

— Нелли звонила мне вчера, — коротко сообщила Катя.

— Она нашла твой номер в моей записной книжке. Не так уж много Кать у меня было там… — попытался он шутить. Выглядел Алексей тоже не лучшим образом — был хмур и озабочен.

— Хуже, что Нелли удалось пообщаться с моим сыном.

— Этого еще не хватало… — обеспокоился он. — Но ничего, скоро она успокоится.

— Ты думаешь? Она говорила о смерти.

— О смерти? Нет, ерунда… — отмахнулся он. — Пустое. Обычная женская истерика. Я уже раскусил ее.

— Неужели тебе ее не жаль?

— Жаль.

Катя взглянула ему прямо в глаза. И, как всегда, сердце ее предательски дрогнуло… Ну не могла она спокойно смотреть в глаза этому человеку! Он имел странную власть над ней — она каждый раз в его присутствии чувствовала себя словно под гипнозом.

— Зачем ты затеял все это? Не понимаю… — Катя отошла к окну. — Я же сказала в последнюю нашу встречу — мы расстаемся, возвращайся к Нелли.

— Ты хотела, чтобы я сделал выбор.

— Нет! Ты не понял меня! — с отчаянием произнесла она.

— Катя, милая… — Он подошел, снова развернул ее к себе. — Давай начистоту, а? Недаром же говорят: лучшая дипломатия — никакой дипломатии… Так вот, я не собирался бросать Нелли.

— Что?

— Да. Именно так. Меня вполне все устраивало. Я был уверен — до совершеннолетия дочери все сто раз еще поменяется. Как в восточной притче про Ходжу Насреддина…

— Какой еще притче? — изумленно спросила Катя.

— Ты не знаешь? Ходжа Насреддин обещал эмиру выучить осла читать. Если через двадцать лет осел читать не научится, то эмир казнит Ходжу. Люди стали сочувствовать ему — глупый человек, согласился на верную смерть… Но Ходжа Насреддин ответил им, что за двадцать лет может случиться что угодно — или ишак помрет, или эмир, или сам Ходжа.

— Замечательная восточная мудрость… — Катя хотела улыбнуться, но у нее не получилось. — В общем, я подозревала о чем-то подобном… наивная…

— О, пожалуйста, дослушай до конца! — Он слегка тряхнул ее за плечи. — Дальше будет интересней. Когда ты сказала мне, что хочешь расстаться со мной, я… я просто взбесился. Тогда я наговорил много лишнего, ты прости меня… Но тем же вечером я кое-что понял. Одну очень важную вещь.

— Что именно? — холодно уронила Катя.

— Я люблю тебя больше, чем мог себе представить, — серьезно произнес он и поцеловал ее.

— Алеша…

— Да, это так! Я не могу без тебя. Я готов пожертвовать чем угодно, лишь бы быть рядом с тобой. И мне мало этих встреч — тайком, украдкой, ненадолго… Я хочу тебя всю и навсегда. Каждое утро хочу просыпаться рядом с тобой, видеть тебя — такую… — он провел ладонью по ее щеке.

— Какую? — усмехнулась она.

— Очень хорошенькую. Теплую, нежную, немного бледную — как облако…

— Странно. Ты извращенец, Алеша — вряд ли какой мужчина признает, что по утрам даже самая красивая женщина выглядит хорошо.

— Но это правда! — обиделся он. — Или я так люблю тебя, что ничего не замечаю?

— Не исключено.

— Тем не менее… И когда я это понял, я сразу же сказал Нелли о том, что собираюсь с ней расстаться.

— Глупый, глупый Леша… Я не ставила тебе никаких ультиматумов! И на самом деле не собиралась разводить тебя с Нелли!

— Да какая разница — собиралась ты или не собиралась… — вдруг рассердился он. — Дело сделано. Ты меня любишь?

— Лю… люблю, — неохотно признала Катя.

— Тогда выходи за меня замуж, — улыбнулся он.

Кате стало нехорошо.

Исполнялась самая заветная ее мечта, то, к чему она стремилась всю жизнь, — быть счастливой. И найти сыну настоящего отца (лучшего отца, чем Алексей, и представить себе трудно!).

— А как же Нелли? — машинально пробормотала она. — И… и Полина… На чужом горе мне не хочется строить свою жизнь. Ведь, собственно, именно это я и пыталась растолковать тебе в прошлый раз.

— Тебя в самом деле так заботит судьба Нелли? — он снова встряхнул ее.

— Ну…

Алексей засмеялся — что-то безнадежное, на грани с отчаянием было в его смехе — и прижал к себе Катю. Ей даже дышать стало трудно.

— Ты глупая девчонка… Но я даже глупость твою люблю!

— Тридцатитрехлетних девчонок не бывает… — с трудом пробормотала она. — Ты меня задушишь!

— Катя, Катя, Катюша… Я даже имя твое люблю. В тебе все безупречно… — Он застонал, целуя ее без счета.

Она была не в силах сопротивляться.

«Будь что будет! — мелькнула мысль. — Впрочем, ничего плохого не будет. Все, что должно было случиться, уже случилось. И что я, в самом деле, взялась так о Нелли беспокоиться… В конце концов, не ее первую, не ее последнюю бросает муж!»

Они медленно переместились к дивану. Алексей стал расстегивать пуговицы на Катином платье (очень милое домашнее платьице с рисунком на тему летнего разнотравья — васильки вперемешку с лютиками), а Катя попыталась стянуть с него через голову свитер (грубая шерсть от братьев-финнов, орнамент на тему геометрии), но… зазвонил телефон.

Звонок прозвучал столь неожиданно, что они замерли, словно пораженные громом, запутавшись в одежде.

— Это она! — с ужасом прошептала Катя и принялась лихорадочно застегивать пуговицы на своем платье. — Это она, я тебя уверяю!

— Ну и что! — с досадой произнес Алексей, машинально засунув руку обратно в рукав свитера.

— О господи, надо тоже приобрести телефон с АОНом… — дрожа, пробормотала Катя. — Вот у Зойки с АОНом, и она горя не знает…

— Я сам поговорю с Нелли, — Алексей решительно протянул руку к трубке.

— Нет! — взвизгнула Катя. — Она не должна знать, что ты у меня!

— Ну здрасте! Я теперь вообще не собираюсь от тебя уходить! — разозлился Алексей.

— Нет, нельзя так сразу… — Катя забегала вокруг журнального столика с телефоном, который продолжал упорно звонить. — Я вот что… я сама сейчас попробую поговорить с Нелли… — Она сорвала трубку. — Алло…

— Это она? — прошептал Алексей, стоя рядом. — Катя, это Нелли?

Катя, побледнев и прижимая к уху телефонную трубку, ошеломленно слушала — грозный мужской голос призывал на ее голову все несчастья. Алексей вырвал из Катиных рук трубку и тоже послушал. Впрочем, через несколько секунд он узнал голос звонившего и бросил трубку на рычаг.

— Это Герман, — коротко сообщил он.

— Кто?

— Двоюродный брат моей жены. Не помню, упоминал ли я о нем…

— А, Герман! — воскликнула Катя. — Ну да, ты рассказывал.

— Наверное, Нелли дала ему твой номер.

В этот момент телефон начал опять трезвонить.

— Нет, это уже выходит из всяких рамок! — Алексей вырвал штепсель из розетки. — Теперь они начнут допекать тебя. Придется с ними разобраться. Потом…

Ногой отпихнув журнальный столик, он опять потянулся к Кате.

— Нет, я так не могу! — в отчаянии схватилась она за голову. — Послушай, Леша, ты же еще можешь с ней помириться…

— С кем? — удивленно спросил он.

— Со своей женой! Она простит, я знаю, она все тебе простит! — Катя уже совершенно собой не владела.

— Да ты с ума сошла! Какого черта я должен с ней мириться? Я тебя люблю!

— Мне кажется, мы делаем что-то не то! — закричала Катя. — Мне страшно!

— Ты предлагаешь мне вернуться к жене? — угрожающе спросил Алексей.

— Так будет лучше. Мы… мы можем ошибаться.

Алексей некоторое время молчал, пристально разглядывая Катю.

— Они тебя напугали, — констатировал он. — Ну да, я понимаю… Ничего, все будет в порядке. Я поговорю с Нелли, разберусь с Германом… Все будет в порядке. Жди!

И он ушел, не простившись.

А Катя принялась растерянно бродить из угла в угол. Она совершенно не представляла, как жить дальше, и, главное, сама мысль о замужестве с Алексеем казалась ей все невероятнее. Да, было раньше в их союзе что-то преступное, недозволенное, манящее… Запретный плод сладок. Несколько лет их тайного романа были чрезвычайно бурными и интересными, но теперь, когда, казалось, никаких преград больше не существует и сам Алексей желает этого брака, — теперь все было по-другому.

«Что же делать?» — растерянно подумала Катя.

И вдруг, совершенно некстати, вспомнила о Григории Ганине.

Интересно, изменился он или нет?

* * *

Рита Величко делала карьеру.

После окончания университета, факультета журналистики, она некоторое время работала в газете, где основные полосы занимала телевизионная программа и анонсы фильмов. Она сочиняла коротенькие, но очень острые письма от читателей. Ее творения пользовались успехом, и вокруг очередного «письма» даже развернулась дискуссия в прессе и среди населения (основным контингентом газеты были вечно взбудораженные домохозяйки).

Затем Рита перешла в более популярное издание — там программа телепередач занимала уже не самое главное место. Рита брала интервью у известных людей, делала репортажи из жизни столицы — тоже острые, с перчинкой. Для нее не было ничего невозможного. Она лазила в канализационные колодцы вместе с диггерами, бродила по подмосковным лесам с лесничими, выслеживая браконьеров, могла целый день провести в компании нищих — в зависимости от той темы, которую ей надо было осветить.

К тому времени ей уже платили неплохие гонорары, и она пользовалась широкой известностью. Правда, пока еще в основном среди узкой прослойки своих собратьев-журналистов.

Потом Риту пригласил к себе один известный журнал для мужчин. Глянец, превосходная полиграфия, только для богатых плейбоев. Вернее, для отечественных мужчин среднего возраста, воображающих себя плейбоями.

Подобные журналы очень ценили бойкие журналистские перья. Прыгать с парашютом и лазить в подземелья здесь было не обязательно. Главное — со вкусом рассказать какую-нибудь светскую сплетню, поведать о тенденциях мировой моды, о том, как правильно раскуривать сигары, с чем пить виски, как знакомиться и расставаться с женщинами, и все такое прочее.

Рита там стала звездой. Ее стиль, ее ироничное остроумие и легкий стеб были выше всяких похвал.

Офисные клерки, менеджеры среднего и высшего звена в курилках обсуждали ее статьи. Ее цитировали в саунах и в перерывах между деловыми переговорами. Ее читали дома, в самолетах, в парикмахерских салонах. Ее читали мужчины и женщины — жены и любовницы тех мужчин, которые покупали этот журнал. Народ потихоньку стал запоминать ее фамилию.

Она была уже третьей в журнале. Еще не правая, но уже левая рука главного редактора. Правой был Кеша Певзнер, но Кеша работал в журнале со дня его основания и был, что называется, старослужащим в отличие от недавно появившейся Риты.

А потом Рите предложили параллельно с работой в журнале вести раз в неделю, в ночь на пятницу, передачу на телевидении. В самое, между прочим, смотрибельное время! Стильная ведущая болтает со своими стильными гостями об их личной жизни и о жизни вообще. Передача так и называлась — «Разговоры на ночь». Простенько и со вкусом.

С участием Риты сделали несколько пилотных выпусков передачи — и, кажется, дело пошло. Во всяком случае ее рейтинг оказался высоким.

Риту стали узнавать на улицах. «О, Рита Величко, которая разговаривает по ночам!..»

Пару раз Рита участвовала и в других телепередачах, но уже как почетная гостья. Это ли не слава?

Рита Величко была очень красива. Тоненькая, со светло-зелеными глазами и темно-каштановыми, коротко стриженными, слегка вьющимися волосами. Ее сравнивали с Холли Берри того периода, когда та снялась в фильме о Джеймсе Бонде. У Риты был единственный недостаток — слегка (совсем слегка!) коротковатые ноги. Но она их умело маскировала обувью на высоченной шпильке.

В данный момент Рита Величко творила для своего журнала легкий и веселый шедевр под названием «Если твоя подружка замужем». Шедевр являлся классификацией любовниц, которые могли быть у мужчин. Риту абсолютно не волновало, что сама она, автор этой статьи, — женщина. Кто еще лучше расскажет мужчинам о них, как не женщина?

Впрочем, истиной в последней инстанции Рита себя тоже не считала. Неважно — что, важно — как.

«…Следующий тип — очаровательная дурочка. Она давно и безнадежно замужем — и, судя по всему, застряла в этой гавани навсегда. Негодяйка прячется в доках заботливого супруга, который ради своей дражайшей половины готов жилы из себя тянуть. Ей, бедной, отчаянно скучно, и потому она готова пуститься в опасное и рискованное плавание. Но не слишком долгое, ибо больше всего на свете она боится потерять своего муженька. Это является ее несомненным плюсом — вам такая связь ничем не грозит. Минусом является то, что вам со временем становится жаль ее мужа, так как он, судя по всему, вполне нормальный мужик. А жалость к сопернику, как известно, может испортить любой секс.

Другой тип гораздо интереснее. Этакая Зена, королева воинов. Только отсутствие пениса и наличие бюста позволяет считать ее женщиной. Муж ее выполняет чисто формальную функцию и является, как правило, субтильным гуманитарием, не способным ни о ком думать плохо. Он абсолютно доверяет своей половине, и Зена позволяет себе все что угодно. Секс с ней интересен, но порой небезопасен. Не исключено, что в порыве страсти она начнет хлестать вас кожаной плеткой…»

Тут Рита отвлеклась от текста, потому что вспомнила кое о чем.

Она распахнула дверь в другую комнату и крикнула:

— Слушай, Ганин, у меня два билета на ирландский балет. Певзнер достал — самые лучшие места.

— Что такое ирландский балет? — с любопытством спросил Григорий Ганин, отрываясь от огромного жидкокристаллического экрана монитора. Свои архитектурные проекты Ганин сначала творил на компьютере.

— Ты не знаешь, что такое ирландский балет? — удивленно засмеялась Рита. — Ну ты даешь… Нет, ты должен знать!

Она встала посреди комнаты, сцепила руки за спиной и принялась отбивать что-то вроде чечетки.

Ганин с улыбкой засмотрелся на ее ноги. Рита даже дома ходила в туфельках на каблуках. В стильных рваных джинсах и пестром полупрозрачном топике она выглядела весьма соблазнительно — этакая Лолита, смесь порока и невинности. На самом же деле Рите было уже двадцать восемь.

— Здорово… — восхищенно произнес он. — Слушай, Ритка, на хрен мне какой-то балет, когда у меня есть ты!

— Ганин, пойдем! — умоляюще протянула Рита и чмокнула его в макушку. Волосы у него были светлые, прямые — он их зачесывал назад, чтобы не мешали. Глаза у него тоже были светлые, прозрачные. «Реликтовая внешность», — не раз шутила по этому поводу Рита.

— Нет. Мне правда очень некогда… — покачал он головой, снова уставившись на экран. — Я в начальной стадии — только-только разрабатываю проект… Не хочу отвлекаться. Иди со своим Певзнером.

— Не нужен мне Певзнер, мне только ты нужен… — вздохнула Рита.

Она ушла в другую комнату, но дверь сознательно не стала закрывать. Села за свой компьютер и принялась издалека наблюдать за Ганиным. Как он смотрит в монитор, как хмурится, как щелкает пальцами по клавиатуре, елозит «мышкой», рисуя что-то на экране…

Они жили вместе уже четыре года.

Муж и жена, хотя брак их считался гражданским — Ганин терпеть не мог всякие матримониальные хлопоты. Это он так говорил, но на самом деле (Рита это знала) Ганину важнее всего была свобода. Он просто помешан на ней.

«У тебя своя жизнь, у меня своя», — заявил он Рите, когда они решили жить вместе. Рита своей свободой пользовалась, как хотела, а Ганин только работал — с утра до ночи. Трудоголик.

Иногда они выбирались куда-нибудь, и каждый раз это кончалось ссорой — выход ли в гости, поездка ли за город или отпуск у моря. Ганин не любил пустого времяпрепровождения. Его раздражали люди, сервис, непривычная еда и даже она, Рита, в новых условиях. Ганин был занудой и педантом, но Рита скоро научилась обращаться с ним. Минимум путешествий, минимум новых людей — и все в шоколаде.

Вот и этим вечером, скорее всего, она пойдет на балет с Кешей Певзнером. Кеша — светский «анфан террибль», страшный тусовщик и любитель алкогольных коктейлей — мог разговаривать сутками на любую тему. К Рите он относился вполне по-дружески — равно, как и она, Рита, к нему…

Ганин считался очень перспективным архитектором. Он тоже делал карьеру. Зарабатывал раз в десять больше Риты, хотя она считала себя человеком далеко не бедным. К деньгам был практически безразличен — видел в них только средство для достижения каких-либо целей, а поскольку цель у Ганина была одна — работа, то деньги эти или не использовались, или тратились на какую-нибудь ерунду.

Рита подозревала, что если бы Ганин не встретил в свое время ее, то жил бы сейчас один, анахоретом — раздражительный, брюзгливый холостяк, пользующийся изредка услугами платных жриц любви. Этот вывод Рита считала небезосновательным, поскольку когда-то, в минуту откровенности, она сумела выведать у Ганина все о его прошлом.

Раньше у него в отношениях с женщинами не было ничего серьезного. Так, однодневные знакомства. И лишь в ранней юности случилась мелодраматическая история — перед его отъездом в Австралию. В середине девяностых Ганин уехал туда, потому что не видел здесь для себя никаких перспектив.

В Австралии он прожил года два, а потом его допекла жара. Он, с его «реликтовой внешностью», был совершенно не приспособлен к тамошним условиям. Блондину с нежной кожей в Австралии делать нечего.

Он вернулся в Россию и некоторое время находился в депрессии. Во-первых, девица, которую он любил, успела выйти замуж и скоропостижно родила, во-вторых, были трудности с работой. Но наконец он устроился в архитектурное бюро, очень неплохо себя проявил — и дело пошло.

Их союз с Ритой оказался очень удачным. И очень стабильным — ведь если особо не надоедать Ганину, с ним можно было хоть сто лет вместе прожить. Женщинами он интересовался мало, практически не пил, в смысле финансов никогда не жмотничал («все мое — твое»), ревностью не страдал…

У Риты была только одна тайна от него.

Одна маленькая тайна, о которой Ганину знать было не обязательно…

Дело в том, что как раз после Нового года Рита сделала операцию искусственного прерывания беременности. Ничего криминального — беременность произошла от Ганина, и, вообще говоря, скрывать ее было глупо. Но у Риты, которая досконально изучила своего возлюбленного, имелись на этот счет свои доводы.

Во-первых, Ганин превыше всего ценил свободу. Во-вторых, Ганин ненавидел детей. Равно как собак, кошек, женские истерики, сериалы, ток-шоу и много чего еще…

Стоило ему увидеть по телевизору рекламу, где младенцы рекламировали достоинства тех или иных памперсов, как Ганина начинало буквально корежить от отвращения. Если у кого-то из знакомых рождался ребенок, Ганин откровенно сочувствовал счастливым родителям. «Что такое дети? — рассуждал он. — Это один процент любви, а остальное — грязные подгузники».

Хотя, возможно, возлюбленный Риты и позволил бы ей родить. В конце концов, она свободный человек и сама распоряжается своим телом. Но отношения их безнадежно и неизбежно испортились бы. Ганин привык, чтобы все внимание уделяли только ему. Он не потерпел бы возле себя конкурента в виде младенца.

Их налаженный, тихий мирок погиб бы. Постепенно, по кирпичику, развалился бы. Ганин не вынес бы неудобств — шума, гама, суеты, ночных бдений, визитов медсестер и докторов, нудных разговоров о родах, правильном кормлении, сцеживании, срыгивании и прочего…

А карьера самой Риты? Она была бы безнадежно загублена на самом взлете!

Лет через пять, десять — да, можно будет позволить себе материнство, да и Ганин к тому времени окончательно привыкнет к Рите. И даже больше того — не будет уже и мыслить жизни без нее… Да, лет через десять он скрепя сердце, скорее всего, согласится стать отцом. Но сейчас ни он, ни она не готовы к этому.

И Рита ровно на третьей неделе срока прервала свое интересное положение — практически сразу же, как только узнала о нем.

Ганину она ничего не сказала. А зачем? Только отвлекать его.

* * *

В середине марта у Фаины был день рождения.

Катя и Зоя приехали ее поздравить. Были только они — муж Фаины Глеб, посидев вместе со всеми полчаса и побеседовав о современной литературе, опять деликатно скрылся.

— Удивительный человек! — благоговейно произнесла Зоя, сложив пухлые ладошки у груди. — Просто принц Уэльский какой-то…

— Нынешний принц Уэльский — не образец для подражания, — усмехнулась Фаина. — Ему было глубоко наплевать на свою законную жену, принцессу Диану.

Что-то новое промелькнуло в голосе Фаины — Зоя с Катей переглянулись.

— Ты это к чему? — удивленно спросила Зоя.

— К тому, что почти сорок лет принц Уэльский любит только одну женщину — Камиллу Паркер-Боулз, — ядовито произнесла Фаина. — А жена Диана была ему совершенно до лампочки…

— У твоего Глеба что, кто-то есть? — с ужасом спросила Зоя, почему-то при этом посмотрев на Катю.

— Не знаю. Скорее всего, нет, — зевнула Фаина. Она сегодня была явно не в настроении — черные волосы, черные глаза, черное платье… И в свой собственный-то день рождения!

— Тогда чего же ты…

— Слишком все хорошо, — мрачно сказала Фаина. — Побил бы он меня, что ли… Мне скучно.

— Фаина, дурочка! — возмутилась Зоя. — Это ты с жиру бесишься… И вообще, у сексопатологов не должно быть проблем. Тем более, когда в семье целых два кандидата медицинских наук.

Катя в разговоре старалась не участвовать и делала вид, что листает журнал.

— С сексом у нас проблем нет, — подчеркнуто вежливо произнесла Фаина. — Но вот все остальное… Если бы вы знали, как скучно жить с человеком, который не говорит, а точно книжку читает!

— Лаэртов тоже такой, — пробормотала Катя рассеянно. — Лаэртов хороший человек. Я дура, что с ним развелась.

— Ну здрасте! — на этот раз изумилась Фаина. — Что за речи? С каких пор ты стала хорошо отзываться о Толике Лаэртове?

— С таких, — насупилась Катя. — Я только сейчас поняла, что он за человек. Я вообще раньше многого не понимала.

— Например? — любопытно прищурилась Зоя.

— Например, нельзя брать того, что тебе не принадлежит.

— Это она об Алексее, — повернулась Фаина к Зое. — Послушай, Катюша, но почему же нельзя? Если, например, плохо лежит…

Фаина явно пыталась шутить, но Катя была настроена весьма серьезно.

— Потому что — нельзя! — яростно воскликнула она. — Вот именно потому и нельзя, что там — все очень даже хорошо было до меня… Нелли с Алексеем были счастливы, а я…

— От комплекса вины может возникнуть серьезная болезнь, — вдруг заметила Фаина. — Катюшка, милая, ты себя погубишь такими мыслями!

— Да, точно! — испуганно согласилась Зоя. — Я тоже про это слышала…

— Или взять, например, моральный аспект… — продолжила Катя. — Вы вот в бога верите?

— Ну, в общем…

— Я вот только недавно поняла, что есть высшая справедливость! — с жаром произнесла Катя. — Она просто есть, и все, а уж как ее называть — богом или как-то по-другому, каждый пускай как хочет называет… Потому что добро всегда должно победить зло. Звучит, конечно, банально и по-детски, но если в это не верить, то тогда лучше сразу умереть. Потому что тогда все — абсолютно все — бесполезно, и никакого смысла в жизни нет.

— Закон еще есть, — вспомнила Зоя. — Ну, который Уголовный кодекс… Да, а что? Человек убивает другого человека, и тогда первого человека сажают в тюрьму на двадцать лет. Тоже, между прочим, справедливость!

Фаина с трудом подавила смешок. Зоя обиженно замолчала.

— Нет, я не о том, — покачала головой Катя. — Я не должна была заводить роман с Алешей, потому что у них с Нелли были вполне нормальные отношения… Я все разрушила.

— Ну так всю жизнь можно в одиночестве прокуковать, — заметила Фаина. — Ведь в нашем возрасте неженатых мужчин уже не осталось…

— Пускай одна! — упрямо произнесла Катя. — Но если делаешь невыносимо больно другому человеку, то никакое одиночество не может быть оправданием. Даже любовь не может быть оправданием!

— Как это? — пробормотала Зоя.

— А вот так! Потому что всякое зло должно быть наказано, а я, между прочим, причинила Нелли зло. Ей и еще ее дочери Полине. Там просто какой-то кошмар творится… — Катя не выдержала и всхлипнула.

Зоя и Фаина сочувственно заморгали.

— Алексей проговорился… — с усилием продолжила Катя. — Впрочем, я и сама поняла. Они мне звонят все время и такие страшные вещи говорят…

— Кто — они? — шепотом спросила Зоя.

— Нелли и ее двоюродный брат Герман. Герман одинокий, очень больной человек, он полностью живет жизнью сестры и племянницы. У него тоже какая-то своя, очень драматичная история…

— Но ведь им — Нелли и Полине — не ты зло причинила, а Алексей твой! — вдруг закричала Зоя.

— Он тоже мне так сказал, когда хотел успокоить, — вздохнула Катя. — Но, я думаю, и его ждет какое-то наказание…

— Не верю я в это, — решительно произнесла Фаина, сверкнув черными глазами. — Чтобы мужика настигла справедливая кара за то, что он изменил жене… Тебя просто запугали, Катя, Нелли и этот Герман.

— Или дело в другом, — опять озарило Зою. — Ты просто не любишь Алексея. То есть тебе казалось, что ты его любишь, когда была тайна и романтика вся эта… А теперь, когда он тебе замуж предложил, ты и скисла. Между прочим, мне тоже страшно…

— А тебе-то чего? — усмехнулась Фаина.

— Из-за Личутина, конечно… Он продолжает мне звонить! — с возмущением призналась Зоя.

— Так у тебя же телефон с определителем! — напомнила Катя. — Ты занесла его номер в «черный список»?

— Конечно, сразу же! — кивнула Зоя. — Только… Только толку от этой техники все равно мало. Конечно, телефон не звонит, когда Личутин мой номер набирает, но все равно — начинаешь просматривать список входящих и видишь: он звонил утром, потом днем… вечером… ночью… Телефон в любом случае фиксирует все. Дату и время.

— Ну и что? — с недоумением спросила Фаина. — Пусть себе фиксирует…

— Нет, вы не понимаете! — трагическим шепотом произнесла Зоя. — Когда это продолжается изо дня в день, неделя за неделей…

— Было бы хуже, если бы Личутин стал звонить тебе в дверь, — перебила ее Катя. — А так…

— М-да, неприятно… — задумалась Фаина. — Это напоминает китайскую пытку, когда на голову осужденного по капле начинают лить воду. Одна капелька, другая… Сначала не чувствуешь особого дискомфорта, а потом постепенно сходишь с ума.

— Да чего ему надо от тебя, этому Личутину?! — с досадой воскликнула Катя. — Неужели он не понимает, что ты никогда к нему не вернешься?

— Все он понимает! — раздраженно произнесла Зоя. — Он просто хочет отравить мне жизнь.

— Тогда в милицию на него надо заявить, — предложила Катя.

— По-моему, милиция такими вещами не занимается, — нахмурилась Фаина. — Вот если бы он угрожал тебе — тогда другое дело. А так просто набирает твой номер, и все… Не придерешься.

— В издательстве говорят, что мои рисунки приняли какой-то мистический оттенок, — призналась Зоя. — Совсем мне не свойственный… Я сейчас иллюстрирую сказки, а у меня вместо сказок получаются ужастики в духе Стивена Кинга. Это все из-за Личутина… А вдруг он сошел с ума?

— Может быть… — мрачно пробормотала Катя. Она продолжала думать о Нелли.

— А вдруг в один прекрасный день он придет с намерением… убить меня? — округлила Зоя глаза. Ее золотистые волосы топорщились во все стороны, словно нимб.

— Зойка, перестань… — поморщилась Фаина. — Твой бывший муж — трус, на убийство он не способен. Его стиль — мелкие пакости. И тебе, Катюша, тоже не стоит беспокоиться — Нелли вряд ли способна причинить тебе вред. Все слова, слова, слова… Слишком много слов и мало любви. Впрочем, это и ко мне относится тоже.

* * *

— Будьте добры — позовите, пожалуйста, Кирилла! — с максимальной вежливостью пролепетала в трубку Поля. Она волновалась и грызла кончик своей косы.

— Минутку, — сухо ответил ей женский голос.

— Але… — через некоторое время отозвался Кирилл Пасечников. — Але!

— Кирилл, это я… — заговорила наконец Поля. — Послушай, Кирилл, нам надо поговорить!

— О чем? — хмуро спросил тот. — Только не тяни, Караваева, — у меня времени нет.

— Понимаешь, я еще перед Новым годом собиралась тебе сказать, но не получилось… а потом Настя Селина все время рядом вертелась… — торопливо забормотала Поля.

— При чем тут Селина? — строго спросил Кирилл.

— Да, я согласна — Селина тут совсем ни при чем… Но, в общем… Пасечников, мне очень важно знать, как ты ко мне относишься? — выпалила Поля решительно.

Кирилл замолчал.

Поля слышала только его сопение. Сердце у нее билось быстро-быстро, как будто она только что пробежала стометровку. Не так давно коварная Настя Селина заявила, что Кирилл назвал ее, Полю, выдрой с хвостом, но это, наверное, интриги и вранье, а на самом деле все на так…

— Я никак к тебе не отношусь, — вдруг с какой-то злостью отчеканил Кирилл. — Обещала со мной в «Капитан Джек» сходить и кинула… Вообще ты, Караваева, и на девушку-то не похожа… ошибка природы какая-то.

— Что? — с удивлением спросила Поля.

— Что слышала. Ты на себя посмотри… Одеваться не умеешь, на голове коса… Нет, бывают разные косы, но у тебя, Караваева, не коса, а недоразумение. Ты в каком веке живешь, в девятнадцатом? Попросила бы у мамаши денег на приличный салон, ну, типа на парикмахерскую… Селина и то лучше выглядит!

И Кирилл замолчал, тяжело дыша. Он словно ожидал какого-то ответа, но Поля ничего ему не сказала.

Она была ошеломлена. Еще несколько мгновений она слушала пыхтение Пасечникова, а потом тихо положила трубку на рычаг.

Потом Поля подошла к зеркалу в своей комнате, взялась одной рукой за косу. «И цвет какой-то рыжий, неприятный…» — убито подумала она. Потом взяла ножницы, которыми обычно резала бумагу, и принялась методично пилить ими косу. Ножницы были тупыми, скользили по волосам. Но наконец кое-как Поля справилась. Отшвырнула от себя отрезанные волосы.

Из зеркала на нее смотрела худенькая девушка с неровно обкромсанными рыжими прядями, уныло висевшими вдоль лица. «Ошибка природы…» — пробормотала Поля и упала в крутящееся кресло. Ей хотелось плакать, но плакать она не могла.

Без косы стало гораздо хуже, чем с косой. Можно было, конечно, взять у предков денег и пойти в салон, как советовал мудрый Пасечников… «А толку? — вяло подумала она. — Все равно я — ошибка природы. Выдра… без хвоста».

Предки все последнее время ругались. Нет, не так — ругалась мама. И дядя Герман тоже. А папа даже голоса не повышал. Он очень спокойно и вежливо объяснил, что любит другую женщину и собирается уйти к ней. Но сам чего-то не уходил.

Мама и дядя Герман звонили той, «другой» женщине и проклинали ее. Вроде того, что она разлучница, совести у нее нет, и все такое… Дядя Герман раньше был очень почтителен с папой, а теперь словно с цепи сорвался.

«Счастья нет… — равнодушно подумала Поля. — Я такая же, как мама, меня никто не любит». Она невольно вспомнила ту страшную ночь, с которой все в их семье стало рушиться. «Как некрасиво мама тогда вела себя… Кричала, головой об стены билась. Нет, женщина должна сдерживаться, должна держать себя в руках…» — И Поля, закрыв глаза, завертелась еще быстрее в кресле.

— Поля!

— Что? — Она от неожиданности вздрогнула.

Нелли с изумлением и ужасом разглядывала свою дочь.

— Господи, Поля, что с тобой? Где твои волосы?

— Вон там… — Поля равнодушно протянула руку в ту сторону, где лежала на полу ее коса.

— Зачем ты это сделала? — с отчаянием спросила Нелли. — И как неаккуратно… Поля, тебе не идут короткие волосы!

— Я знаю.

Нелли едва не заплакала.

В этот момент в дверь позвонили.

— Наверное, Герман пришел… — подумала вслух Нелли и бросилась в коридор.

Это в самом деле был ее двоюродный брат. Герман весной выглядел еще более скверно, чем обычно. У него опять болел желудок, но ложиться в больницу он категорически не хотел.

— Как ты? — глухо спросил он, вешая потертый черный плащ на крючок. — Этого… нет?

— Алексей на работе. Дома только мы с Полей, — сообщила Нелли, обнимая брата. — Герочка, милый, я так больше не могу…

И она наконец заплакала.

— Сволочь… Скотина… — сквозь зубы пробормотал Герман, гладя Нелли по спине. — Убить его мало. Его и сучку его… Слушай, я тут узнал кое-что.

— О чем ты? — Нелли отстранилась, вытерла слезы.

— На них можно порчу наслать. На обоих. Болезни всякие и несчастья… Не так уж и дорого, между прочим. Есть адрес одной известной целительницы.

— Целительницы? — с недоумением переспросила Нелли.

— Ну да, она лечит народными средствами и заговорами, избавляет от венца безбрачия, снимает порчу, наводит ее… ну, и все такое прочее. Да, еще возвращает мужей со стопроцентной гарантией. Но нам это не нужно…

— Герман, я в это не верю! — с трудом улыбнулась Нелли. — Но все равно спасибо тебе. Если бы не ты…

— Как Поля?

— Поля? — Нелли страдальчески нахмурилась. — Твоя Поля отколола сейчас номер… Она волосы свои отрезала!

— Что? — Герман бросился в комнату племянницы.

Поля продолжала вертеться в кресле, закрыв глаза.

— Поля! — ошеломленно воскликнул Герман. — Что ты с собой сделала!

Поля ничего не ответила. Она ощущала странное безразличие, почти граничившее с радостью.

— Отстаньте от меня… — холодно произнесла она.

Герман переглянулся с Нелли.

— Совсем от рук отбилась! — плачущим голосом пожаловалась Нелли. — Мало мне одного, так теперь еще и Поля…

— Не кричи на нее, — строго произнес брат. — Она не виновата. Это папаша ее довел…

«Папа тут ни при чем», — хотела возразить Поля, но промолчала почему-то. И тут хлопнула входная дверь — пришел отец.

Нелли покраснела, а Герман побледнел еще больше, когда они увидели Алексея.

— Явился… — сквозь зубы пробормотал Герман. — От крали своей вернулся?

— Пошел вон, — спокойно ответил Алексей. — Без тебя разберемся.

— Не смей так с моим братом разговаривать! — надменно произнесла Нелли. — Ты не хозяин здесь больше.

— Да? А кто я? — усмехнулся Алексей, скидывая ботинки.

Ботинки были известного итальянского дома моды, очень дорогие и красивые, отличавшиеся неброским, выверенным изяществом. Нелли ненавидела их. Она сейчас ненавидела все вещи своего мужа: ей казалось, что он приобрел их с одной-единственной целью — пленить свою любовницу.

— Ты негодяй! — выдохнула Нелли. Она в последнее время заводилась с пол-оборота — вот и сейчас ее всю затрясло, и она почувствовала уже знакомый приступ бесконтрольного бешенства.

— Спасибо тебе, родная… — Алексей попытался было пройти в свой кабинет, но Герман преградил ему дорогу.

— Не будет тебе покоя! — хрипло, с торжеством произнес он.

— Руки… убери руки! — с ненавистью произнес Алексей. — Я ведь не погляжу, что ты у нас инвалид…

— А, ты драться хочешь? — вырвалась вперед Нелли. — Ну так меня можешь поколотить… Я же теперь для тебя никто… Можешь вообще меня убить!

Поля захлопнула дверь в свою комнату. Она не могла слышать голоса родителей, ее тоже потихоньку начинало трясти.

— Давай без всяких слов, — услышала она отца. — Нелли, не при ребенке…

— Он вспомнил о ребенке! — закричала Нелли так звонко, что Поля невольно зажала уши. — Раньше надо было думать… когда ты с этой шлюхой…

Дальше шел уже совершенно непотребный текст.

— Заткнись! — страшным голосом закричал Алексей. Поля еще никогда не слышала, чтобы он так кричал. — Немедленно прекрати истерику, или я…

— Что — ты? Ну что — ты?..

— Скотина! Мы на него в суд подадим… в газету про него напишем! — хрипел Герман.

Поля распахнула окно.

Свежий мартовский ветер ударил ей в лицо. Солнце садилось за горизонт, и край неба был окрашен ярко-алым, багровым закатом. Вдалеке виднелась дорога, по которой непрерывным потоком текли машины — на фоне серого, уже высохшего от снега асфальта. А внизу, в колодце двора, скрипели голыми ветвями деревья, и этот тихий, призрачный звук напоминал чей-то неразборчивый шепот.

Поля стояла у окна, и ветер ворошил ее волосы, которые ощущались непривычно короткими. «Он любит Настю Селину, а не меня! — наконец догадалась она. — Господи, это же очевидно! Только такая дура, как я, могла не понять этого…»

Поля усмехнулась. Голоса в коридоре захлебывались от ненависти. Сейчас прибежит Уля Акулова и начнет разнимать всех. Она в последнее время была чем-то вроде «Скорой помощи» для их семьи.

Поля не любила соседку.

Однажды, много лет назад, она видела, как отец целовал Улю. Во время какого-то семейного праздника, на кухне. Поля почти забыла этот эпизод, а теперь вдруг вспомнила. Но, странное дело, она не чувствовала ненависти к отцу. Она вообще была убеждена в том, что виноватых ни тогда, ни сейчас нет. Просто такова жизнь.

— Я только мешаю им… — прошептала Поля, глядя на багровый закат. — Я никчемная. Я — ошибка природы.

Она забралась на подоконник и перекинула ноги на узкий карниз. Страха не было — наоборот, хотелось поскорее избавиться от захватившей ее гнетущей, ледяной тоски. От этой мерзкой жизни, которую не изменишь.

«Может, я и не умру, — вдруг мелькнула у нее в голове мысль. — Может, я полечу, как птица…»

Она опустила ноги еще ниже и заглянула вниз, на квадрат серого асфальта, по периметру которого тесно стояли автомобили.

Поля посмотрела в центр этого квадрата, а потом сделала еще одно движение вперед и, раскинув руки, скользнула вниз…

* * *

В черной, рыхлой земле блестели на солнце, словно бриллианты, последние кусочки еще не растаявшего льда. Рабочие, сделав свое дело, курили чуть поодаль, опершись на лопаты. Эта дата — первое апреля — казалась почти издевательством, насмешкой судьбы.

Алексей стоял на небольшом возвышении, ближе к центральной аллее, которая уводила в город, — как будто готовился к отступлению. В длинном темно-коричневом плаще, идеально причесанный. Виски казались совсем седыми, но то был всего лишь оптический эффект: на ярком весеннем солнце все сияло и серебрилось. Он выглядел слишком красиво, слишком театрально для этого печального места. Он сам это чувствовал и потому напряженно, зло хмурился, глядя на свежий холм черной земли, который укрывал его дочь.

Он хотел бы остаться здесь один и чтобы никто не мешал ему. Но чуть ниже, у чужого надгробия из лабрадорита, стояли Нелли и Герман, спиной к солнцу.

Нелли была вся в черном, и черная кружевная косынка покрывала ее рыжие волосы. Бледное, исплаканное, тоже злое лицо — ее, в свою очередь, раздражало присутствие мужа. Ее поддерживал под руку Герман, даже уже не бледный, а какой-то желто-зеленый.

— Это все неправда… — пробормотала Нелли. — Мне просто снится сон. Как такое могло произойти? Нет, не может быть.

— Она в раю, — глухо произнес брат. — Нелли, милая, она среди ангелов.

— Ты уверен? — без всякого выражения спросила Нелли. — Ведь это грех… С трудом уговорили священника отпеть ее.

— Она была не в себе. Если она не владела собой — это не грех.

— Почему… но почему все так произошло?.. — тихо застонала Нелли, виском прислонившись к плечу Германа. Этот вопрос она задавала себе в тысячный раз.

— Он во всем виноват, — хрипло пробормотал тот, — благоверный твой…

Герман с ненавистью покосился на Алексея, стоявшего в отдалении от них. Скрестив перед собой руки, тот сосредоточенно глядел на рыхлую землю, над которой курился легкий парок.

— Все равно, не понимаю… — прошелестела Нелли. — Бедная моя девочка, как ты решилась на такое!

— Он во всем виноват, — повторил брат. — Поленька не хотела, чтобы он уходил из семьи. Поленька слишком его любила. Поленька — чистая душа… Он недостоин ее любви. Он ее погубил! — с нажимом произнес Герман.

— Я должна была быть сдержаннее… — пробормотала Нелли. — Я должна была поговорить с ней.

— Но ты-то тут при чем? — тихо закричал Герман. — Ты тоже его жертва!

— Лучше бы я умерла вместо нее…

— Нелли, милая, ты не виновата!

— Герочка, я не знаю, как теперь жить… — Она заплакала и стала потихоньку оседать. Герман подвел ее к деревянной узкой скамье, усадил. — Я тоже хочу умереть!

— Перестань! — с негодованием прошептал он. — А я? Я тогда совсем один останусь!

— Если бы можно было вернуть все назад… — раскачиваясь, сквозь слезы говорила Нелли. — Если б было такое лекарство… или машина времени… Чтобы можно было вернуться назад, и все исправить! Зачем ты говоришь о боге, Герочка? Его же нет! Если бы бог существовал, он не позволил бы моей девочке сделать это! В жизни нет справедливости!

Она замолчала, захлебнувшись в рыданиях. Алексей, стоявший чуть поодаль, даже не шелохнулся.

— Нелли… — со странным выражением вдруг произнес Герман.

— Что, Герочка? — не сразу, сквозь всхлипы, отозвалась она.

— Справедливость есть. Мы сами ее восстановим.

— О чем ты? — Она перестала плакать и теперь, прижав платок к губам, со страхом и надеждой взглянула на брата. — Я не понимаю, о чем ты?

— Конечно, твой муженек — тот еще тип. Но он… как бы тебе сказать… он только орудие в ее руках.

— В чьих руках?

— В руках этой змеи, как ее там… — Он скривился.

— Катерины, — слетело с бескровных Неллиных губ имя соперницы.

— Послушай, милая, Полечкина смерть на ее совести, — с жаром зашептал Герман. — Алексей твой, он просто мужик. Ну что с него взять? А вот она…

— Будь она проклята! — словно молитву, привычно произнесла Нелли. — Проклята, проклята, проклята!

— Тихо, тихо, успокойся… Мы должны ее наказать.

— Как? — тут же спросила Нелли. — Убить ее, что ли? Да, над этим стоит подумать!

— Нет, у меня есть идея получше… — усмехнулся Герман.

Щеки у Нелли слегка порозовели, она оживилась.

— То есть? — облизнув пересохшие губы, быстро спросила она — ей передалось настроение брата.

— Мы потеряли нашу девочку, а у нее сын… Разве это справедливо? У нее — все, а у нас — ничего!

— Да, Алексей говорил — у нее сын, Мишей зовут. Одиннадцать лет ему… — завороженно произнесла Нелли.

— Пусть она испытает то, что мы сейчас чувствуем, — схватившись руками за горло, прохрипел Герман. — Пусть она поймет!

Нелли поразили слова брата — до этого такая простая мысль не приходила ей в голову. Но теперь она показалась ей почти озарением. В самом деле, это единственное, что хоть как-то могло утешить после гибели Поли… Око за око! Неизвестный, далекий мальчик по имени Миша не имеет права на жизнь. Миша тоже должен умереть.

— Мы это сделаем? — потрясенно смотрела Нелли на брата.

— Да, мы это сделаем, — Герман пожал ледяной ладонью руку сестры. — Это и будет высшая справедливость.

— Мы… убьем сына Катерины? — спросила Нелли, споткнувшись на слове «убьем».

— Казним. Казним!

— Но…

— Ты не согласна? Ты боишься? Послушай, нам ведь больше нечего терять! — с отчаянием произнес Герман.

— Нет, я согласна! — задрожала Нелли. — Я, правда, не представляю, как это все будет…

— Мы придумаем план. Мы все, все досконально продумаем… — забормотал ее брат.

Нелли вдруг вспомнила полузабытую картинку из прошлого — она идет по улице и за стеклянной витриной видит улыбающееся лицо своего мужа. Потом заходит в кафе и обнаруживает за столиком троих — Алексея, его лучшего друга Петренко и эту девицу. «Невеста Петренко», — представляет Алексей девицу. Девица хихикает, опускает глазки. Катя. Злой демон их семьи, погубительница Поленьки. Безжалостное чудовище, которое сначала отняло Алексея, а теперь еще и Поленьку.

— Нелли…

— Да, я согласна! — вздрогнула Нелли. — Так будет справедливо. Наша дочь — ее сын.

Герман заплакал, втянув голову в плечи. Полю он любил, как родную, с тех пор, как ему запретили видеть собственных детей. И с тех пор, как жена его вышла замуж за другого, он возненавидел всех разлучников. Его неутоленная жажда мести («Нет, это не месть, это высшая справедливость!» — думал он) наконец обрела зримые контуры. Зло должно быть наказано.

И мальчик по имени Миша ответит за все. За всех.

Нелли погладила Германа по спине.

— Я тебя понимаю — иного выхода нет, — печально сказала она. — Пусть эта Катя узнает, что такое боль.

Алексей тем временем осторожно, перескакивая через ручьи талой воды, сверкающие на солнце, стал приближаться к ним.

— Нелли, вот что… — морщась на солнце, начал он.

Нелли с Германом одновременно вскинули головы. Алексея поразила схожесть их лиц — одно и то же исступленное, мрачное выражение.

— Мы должны поговорить, — с усилием продолжил Алексей. — Так нельзя. Мы с тобой не чужие…

— Чего ты хочешь? — хрипло спросил Герман.

— Герман, хоть на минуту оставь нас! — с тоскливой досадой произнес Алексей.

— Мы с тобой чужие… — прошептала Нелли. — И нас с тобой больше ничто не связывает. Мы с Полечкой только мешали тебе. И вот она ушла… Из-за тебя! Из-за тебя и той шлюхи…

— О господи… — Алексей потер виски. Голова у него страшно болела, а на груди словно камень лежал — каждый вздох давался с трудом. — Нелли, я хочу тебе помочь. У нас общее горе…

— Зачем она тебе была нужна, эта Катерина? Зачем? Разве нам было плохо? — мрачно произнесла Нелли. Но не ревностью были продиктованы ее слова, а чем-то другим. Она сознательно бередила в себе боль… — Вспомни — нас считали идеальной парой.

— Ты права, — послушно кивнул муж. — Но жизнь гораздо сложнее, чем мы можем себе представить. Катя, она…

Он не успел договорить — Нелли хрипло расхохоталась.

— Катя… Да, это все она! Эта твоя Катя просто-напросто сожрала нашу девочку! Ты принес Полю в жертву своей любовнице! — почти кричала Нелли.

— Это правда… — выдохнул Герман. — Именно так.

— Катя тут ни при чем! — разозлился Алексей. Он хотел напомнить Нелли, что все последнее время она вела себя ужасно, отвратительно — и путала своим поведением Полю, и Герман тоже подливал масла в огонь, — но сдержался. Возле могилы дочери не стоило выяснять отношения. Словно Поля снова могла их слышать…

— Но ничего!.. — пропела Нелли. — Скоро твоя Катя на своей шкуре поймет, каково это — потерять единственного ребенка. Ничего-о…

У Алексея мороз пробежал между лопаток. Одинаково исступленное выражение лиц Нелли и Германа, яростный восторг в глазах обоих…

— О чем ты? — стараясь сохранять спокойствие, спросил Алексей. — Что вы задумали?

— Нам нечего больше терять, — хрипло произнес Герман. — Мы с Нелечкой восстановим справедливость. Пусть нас потом судят, пусть расстреливают…

— Что вы придумали? — с ужасом произнес Алексей. — Вы — сумасшедшие…

— Ты все понял, — надменно сказала Нелли. Теперь, когда у нее впереди была цель, она ощущала необычайный подъем.

— Но Миша ни в чем не виноват! Вы дикие люди…

— У нас нет выхода, — загадочно прищурился Герман. Его желто-зеленое лицо показалось сейчас Алексею маской.

— Я предупрежу их. Я скажу Кате…

— Как он напугался! — Нелли повернулась к Герману. — Ну надо же…

— Лучше б о своей дочери так беспокоился! — согласно прохрипел ее брат.

— Я немедленно расскажу всем о ваших планах, — отчеканил Алексей. — Вас в дурдом посадят. Вас…

— Да куда угодно! — с торжеством произнес Герман. — Но рано или поздно мы сделаем то, что задумали. Хоть через год, хоть через десять лет… Можешь спрятать их — твою девку с ее байстрюком. Даже можешь телохранителей им нанять! Но все равно мы найдем их, тебе ничего не поможет…

— Потому что есть высшая справедливость! — Нелли уже так привязалась к этому выражению, что повторяла его как заклинание. — Нас ничто не остановит!

— Ни время, ни расстояние, ни деньги, ни стены, ни другие люди! — страстно подхватил ее брат.

— Нелли, прошу тебя… — умоляюще произнес Алексей. Он обращался только к ней. — Как ты не понимаешь… Если ты отнимешь у Кати сына, Полю все равно не вернешь!

— Зато мы с твоей Катей будем на равных! — содрогаясь, выкрикнула Нелли. То, что Алексей начал защищать любовницу с ее сыном, возмутило ее и еще больше укрепило в намерении отомстить.

Алексей попятился назад.

Ему было жаль Нелли. Он и подошел к ней затем, чтобы примириться у могилы дочери. Нет, он не собирался жить с ней дальше, но хотел расстаться достойно. А Нелли и ее ненормальный братец…

«Это наверняка была его идея! — со злостью, шагая к выходу по центральной аллее, думал он. — Она — вся на эмоциях, а он… Да, именно он генерирует все эти гадости. Нет, не может быть, чтобы они стали охотиться за Мишей… ловить его, убивать! Бред какой-то…»

Перед его Глазами возник Катин сын, Мика, как она его называла. Невысокий худенький мальчик со светлыми волосами и такими же светлыми, бледно-голубыми, прозрачными глазами. Иже херувимы… Мальчишка как мальчишка. К нему, к Алексею, он относился вполне неплохо. Правда, первое время был замкнут. Катя все время переживала из-за того, что сын нелюдим и сторонится общества. Помнится, перед Новым годом они ездили в подмосковный санаторий, и Мика познакомился там с другими ребятами — братом и сестрой. Катя так искренне радовалась этому…

Алексей ничего не чувствовал к Мике. Ни особой любви, ни особой неприязни. Тот просто был ребенком его возлюбленной. И он не понимал, почему вдруг Нелли решила выместить свою злость на Мике.

«Бедная Поля… Зачем?.. Нет, надо как-то жить дальше… Но как? А, я знаю — у нас с Катей будет общий ребенок, — решил Алексей, смахнув со щеки слезы. — Обязательно. Пусть Нелли сходит с ума, но я буду жить дальше…»

Он шел к ней, к своей Кате. Он верил, что она сумеет поддержать его сейчас, после этой трагедии.

В последние дни они почти не виделись — не до того было, но, пожалуй, теперь вряд ли что сможет их разлучить. «Нелли не поможешь… Пусть Герман с ней нянчится, а я больше не могу! Катя, моя Катя…»

* * *

Три дня назад Катя узнала о смерти Поли. Известие повергло ее в такой шок, что она была вынуждена взять на работе отпуск за свой счет. Начальство со скрипом согласилось, но намекнуло, что в последний раз.

Она сидела дома и, стиснув зубы, строгала своего коня из дерева. Это будет конь-ветер, на котором можно умчаться за горизонт, как можно дальше отсюда…

Мика был в школе — первый день после весенних каникул. Первое апреля.

«Это я во всем виновата. Леша сказал, что она прыгнула из окна. Двенадцатый этаж… Какая ужасная смерть! Да, я во всем виновата… О чем я только думала, когда решила завести роман с женатым мужчиной!» — Катя застонала, и нож, скользнув в ее руках, вдруг пропорол кожу. Брызнула кровь.

Кое-как она замотала рану бинтом.

Села на диван, включила телевизор. Смех, анекдоты — шла какая-то юмористическая передача. Переключила — по другому каналу тоже полным ходом катилось веселье. Издеваются они, что ли? Потом Катя вспомнила: день сегодня такой — первое апреля.

Внезапно зазвонил сотовый.

Катя мгновенно напряглась, а потом расслабилась — Нелли не знала номер ее сотового, только городской.

— Катя, я сейчас приеду… Жди!

Сообщение любовника не придало Кате оптимизма. Она не хотела его видеть. Он, Алексей, — тоже преступник. Сообщник. Из-за них Поля решила наложить на себя руки.

Кто знал, что романтическая мелодрама вдруг превратится в трагедию?! «Ты — знала, — прошептал Кате внутренний голос. — Но ты слишком поздно спохватилась!»

Алексей появился через полчаса.

— Катя… — он сразу же обнял ее. — Господи, Катя… — и весь затрясся от рыданий.

— Ничего, ты поплачь, — прошептала Катя, гладя его по волосам.

— Катя, ее больше нет! Поли больше нет!

— Как мне жаль… — Катя тоже не смогла сдержать слезы.

Лишь через некоторое время Алексей нашел в себе силы успокоиться.

— Катя, я теперь туда больше не вернусь. Там — все кончено, — произнес он. — Это проклятый дом.

Катя почувствовала неловкость. Она должна сказать ему, что не собирается продолжать с ним отношения, но как это сделать? Он буквально убит свалившимся на него горем…

— Похоронили? — шепотом спросила она.

— Да. Нелли вела себя ужасно. Даже у гроба дочери…

— Послушай, с твоей стороны жестоко обвинять ее! — перебила Катя. — Она в таком состоянии…

— Катя, она позволяет себе такое…

— Ты должен был поддержать ее, утешить.

— Ее невозможно утешить! А братец ее, Герман… — Алексей с ожесточением махнул рукой.

— Отчего это все произошло? — расстроенно спросила Катя. — Не могу понять, что вынудило Полю совершить такой поступок…

— Нелли с Германом утверждают, что во всем виноват я. Потому что решил уйти из семьи, а Поленьку известие о моем решении испугало… — вздохнув, произнес Алексей. — Только это неправда! Поля, конечно, была не в восторге от моего поступка, но она вполне разумная девочка… Подобные истории случаются часто, очень часто, и никто из-за разводов родителей из окон не бросается. В конце концов, я сказал Поле, что она всегда останется моей дочерью.

— Так в чем же дело? — с отчаянием воскликнула Катя.

— Нелли вела себя как безумная. Думаю, именно она напугала Полю. Нелли совершенно собой не владела…

— Но ее тоже можно понять! Она твоя жена, она тебя любила!

— Хороша любовь, если ей было наплевать на нашего ребенка, — с сарказмом произнес Алексей. — У Поли переходный возраст — пятнадцать лет… Она, как и все девчонки, была недовольна своей внешностью. Даже косу себе отхватила… И, потом… Ты знаешь, мне кажется, была еще какая-то причина. Безответная любовь или что-то в таком роде… Одно к одному сложилось, вот Поле и расхотелось жить.

— Бедная Поля… — вытирая слезы, пробормотала Катя. — Бедная девочка…

— Послушай, Катя…

— Что, Лешенька?

— Как говорится — лучше поздно, чем никогда… И пусть у гробового хода младая будет жизнь играть… Ты наконец решилась?

— О чем ты? — дрогнувшим голосом спросила Катя.

— О том, что мы с тобой должны соединить свои судьбы. Я так думаю, что развод с Нелли можно оформить довольно быстро. Мы поженимся, и у нас будет общий ребенок. Катя, милая, я уже так о нем мечтаю! — целуя ее, произнес Алексей. — Это единственное, что может искупить смерть Поли.

Катя растерянно смотрела на него. Мысли в ее голове проносились вихрем: «Я буду чудовищем, если откажу ему. Да еще в такой момент… Но я… я совсем не хочу!»

— Катя! Почему ты молчишь? И что у тебя с рукой?

— Я порезалась. Случайно, когда вырезала по дереву… — пробормотала она, поправляя съехавший бинт. — Вот что, Алеша…

— Да, Катя?

«Я преступница, — с отвращением к себе подумала Катя. — Что я делаю? В такой момент! Но я сколько раз говорила ему, а он словно меня не слышал!»

— Давай не будем об этом сейчас, — с трудом произнесла она. — Сейчас, мне кажется, не время. Потом… отложим все эти… матримониальные вопросы на потом.

Алексей слушал ее с окаменевшим лицом.

Было тихо. Полуденное солнце ярко светило за окном, мимо пролетела стайка взбудораженных воробьев.

— Ты сейчас нужен Нелли, — шепотом произнесла Катя. — Ты должен поддержать ее. Она сейчас одна, и ей нужен именно ты, а не Герман…

— Поддержать ее… — усмехнулся Алексей. — Ты плохо знаешь мою жену. Она же просто фурия какая-то! Заявила, что убьет твоего сына. Нет, я думаю, это была идея Германа, но…

— Что? — вскочила Катя. — Что она заявила?!

Ей стало страшно. Так страшно, как, пожалуй, еще никогда в жизни.

— Нет, я не думаю, что она всерьез! — поспешно добавил Алексей. — Я к тому говорю, что Нелли не нужны мои утешения…

— Подожди, Караваев! — перебила его Катя. — Твоя жена тебе сказала, что она хочет убить Мику?

— Катя, я тебя уверяю — то были просто слова обезумевшей от горя женщины, которой не помогут никакие утешения. Вряд ли моя женушка решит воплотить их в жизнь…

— О боже… — с отчаянием прошептала Катя. — Я ведь знала, что это просто так не закончится! Я как чувствовала…

— Что ты чувствовала? — Алексей попытался ее обнять. — Катя, милая, я дурак, что рассказал тебе про ее истерику. Ты не должна бояться! Нелли не стоит воспринимать всерьез.

— Да откуда ты знаешь?! — закричала Катя. — Караваев, она действительно убьет Мику!

— Никого она не убьет! — заорал, в свою очередь, Алексей.

— Ты уверен? Ты… Господи, почему ты меня тогда не послушался? — уворачиваясь от его рук, застонала Катя. — Я же сказала тебе: мы должны расстаться. А ты взял да и заявил Нелли, что бросаешь ее!

— Так ведь ты сама потребовала, чтобы я наконец сделал выбор! — разозлился Алексей, схватив ее за плечи.

— Ты меня не понял! — продолжала его убеждать Катя. — Ты не захотел меня понять!

— Ну здрасте… Ты что же, разлюбила меня?

— Нет. Я тебя очень люблю!

— Тогда почему…

Они бегали по комнате и кричали друг на друга, не владея собой.

— Потому что… — Катя, задыхаясь, остановилась перед ним. — Потому что… я бы не хотела, чтобы меня когда-нибудь предали… как Нелли.

— Я не собирался тебя предавать!

— Нет, ты не понимаешь. Зло имеет особенность возвращаться. Не делай никогда никому такого, чего не хочешь, чтобы сделали тебе…

— Это еще откуда? Что за ветхозаветные истины? — нервно засмеялся Алексей. — Ты случайно не в монастырь собралась?

— Может быть! — топнула ногой Катя.

— Нет, невозможно… — Алексей вытер пот со лба. — Весь мир против меня ополчился! Вот что, Катя… — заговорил он почти спокойно, — я сейчас пойду домой…

— И правильно! Ты нужен Нелли!

— Да, я ей очень нужен… — усмехнувшись, продолжил он. — Я пойду домой и вызову ей «психиатричку». Судя по ее высказываниям, она спятила. Ее заберут в дурдом и будут лечить. Ей туда давно пора. Довела собственную дочь до самоубийства… Я думаю, выпишут ее нескоро. Месячишко-другой, а может, и все полгода там просидит. Вернется другим человеком, я надеюсь.

— Зачем ты мне это говоришь? — шепотом спросила Катя.

— Затем, чтобы ты перестала трястись за своего драгоценного сыночка. Затем, чтобы ты перестала бояться Нелли. И мы тогда поговорим с тобой в более спокойной обстановке.

— Алеша…

— Все, я решил, — он направился к выходу.

— Алеша, ты опять меня не понял… — с тоской пробормотала Катя.

— А я и не собираюсь тебя понимать! — угрюмо произнес он, стоя уже в дверях. — Я просто сделаю то, что считаю нужным. И тогда нам всем будет только лучше.

Он ушел.

Катя кругами бродила по комнате. Она испытывала невыносимое беспокойство.

А Алексей в самом деле сел в свою машину с твердым намерением отправиться домой и привести Нелли в чувство. Но стоило ему отъехать от Катиного дома, как настроение его резко переменилось.

На него вновь навалилась бескрайняя тоска… Она превращала город в пустыню. Дома, люди, поток встречных автомобилей — все казалось миражем.

Он купил две бутылки коньяка в ближайшем супермаркете и прямиком отправился к Петренко…

* * *

Катя с трудом дождалась сына из школы. Ее так и подмывало броситься ему навстречу, но она опасалась разминуться с ним. И когда Мика наконец вернулся, Катя вздохнула с облегчением.

Конечно, обещания Нелли могли оказаться пустой угрозой — обезумевшая от горя женщина способна наговорить чего угодно. А если нет? Если она решит воплотить свои обещания в жизнь? Нелли может быть опасна, по крайней мере в ближайшее время, когда боль ее еще так сильна.

Катя отключила городской телефон и остаток дня провела, вздрагивая от каждого шороха. Ночью она почти не спала — с каждой минутой в ней рос страх, она даже дома не чувствовала себя в безопасности.

Рано утром она разбудила Мику.

— Послушай, милый, нам надо идти…

— Что, уже пора? — сын — сонный, встрепанный, несчастный — покосился на часы, висевшие на стене. — Ма, ты чего?! Сейчас полседьмого только! Я еще час могу спать.

— Мика, мы сейчас поедем к бабушке.

— К бабушке? — с ужасом переспросил тот. — Ма, а как же школа? Вообще-то, каникулы уже закончились. Ты что, забыла?

— Я знаю, что закончились! — с раздражением произнесла Катя. — Но в школу ты сегодня не пойдешь. И завтра, наверное, тоже… Целую неделю будешь жить у бабушки Али!

— Зачем?

— Так надо!

Мика кое-как умылся, и Катя, не тратя драгоценного времени на завтрак, вытащила его из дома.

Они шли по полупустым улицам к метро, а сын недовольно бубнил себе под нос: вечно от него что-то скрывают… Школу он пропустит зря, потому что получил три двойки подряд по русскому, а четверть короткая — их надо как-то исправлять. У бабушки Али тоска смертная — компьютера нет, телевизор тоже не посмотришь, потому что баба Лиза к нему намертво прилипла — жить не может без своих дурацких сериалов. А если еще придут тетя Нина с тетей Дашей, тогда это вообще — конец света!

— Мика, перестань! Я же сказала — неделю надо потерпеть, — с досадой произнесла Катя.

— А чего терпеть-то? — хмыкнул сын. — У тебя там что-то произошло, а я опять отдувайся! Надоело…

— Мика!

Еще немного — и она бы его ударила, лишь в последнее мгновение сумела сдержаться. Сын посмотрел на нее с холодным осуждением (о господи, вылитый Григорий Ганин!), потом отвернулся.

— Мика, золотой мой… — Катя обняла его. — Один человек… в общем, кое-кто желает нам зла. Конечно, у человека горе, его можно понять, но… Я совсем не хочу рисковать тобой!

— Ты про ту тетку, что ли? — уныло спросил Мика. — Которая нам звонила и разные вещи говорила?

— Да… — вздохнула Катя.

— И чем мы ей так насолили?

— Мика, я ее не осуждаю…

Катя не договорила. Схватив сына за рукав, она потащила его в сторону, за табачный ларек — по другой стороне улицы шла Нелли. Катя, хоть и видела ее всего один раз, моментально узнала жену Алексея. Эти рыжие волосы, спускающиеся перманентной волной на лоб… Рыжие волосы из-под черного кружевного платка.

Рядом с Нелли брел тощий долговязый субъект, мрачный, бледный до зелени, с неприятным узким ртом. Он бережно держал Нелли за руку. Так вот он какой, Герман, двоюродный брат Нелли…

Они шли вдоль улицы и внимательно разглядывали фасады домов. Словно искали что-то.

«Значит, Алексей не сдержал своего обещания… Наверное, не так просто отправить человека в психиатрическую клинику. А если она и не больна вовсе? Да, а откуда Нелли узнала мой адрес? Хотя, если известен телефон, то адрес можно легко вычислить… Почему я так боюсь? В конце концов, я вызвала бы милицию, если б эти двое стали ломиться в дверь», — мелькало у Кати в голове. Но страх ее имел какой-то иррациональный характер, она чувствовала только одно — надо бежать. Поэтому утром и убежала из дома.

— Ма, ты чего? — строго спросил Мика, пытаясь выглянуть из-за ларька.

— Мика, стой! — Катя, дрожа, держала его за куртку. — Осторожно… Видишь — там, на другой стороне — двое?..

— Ага! — засопел Мика. — Тетка рыжая и с ней мужик… на Носферато похож.

— На кого? — с недоумением переспросила Катя.

— На вампира Носферато. Кино такое есть… — терпеливо пояснил сын.

— Ну, это неважно. Послушай, если увидишь еще раз этих людей, постарайся как можно скорее скрыться от них. Чтобы они тебя не заметили, не догнали, не поймали… А если поймают — отбивайся!

— Ага! — понимающе кивнул Мика. Похоже, происходящее его даже заинтриговало. — Как в «Херетике», да?

— Где? — с негодованием спросила Катя. — Послушай, откуда ты такие слова…

— Ма, да это игра такая компьютерная! — терпеливо пояснил сын. — «Херетик» называется. Ну, типа — еретик, если по-нашему…

Катя покачала головой. Оказывается, она совершенно не в курсе, какое кино смотрит Мика и в какие игры играет.

Нелли с Германом свернули за угол.

— Вперед… — Катя снова потащила сына к метро.

Скоро они были у Алевтины Викторовны.

— Ангел наш пришел! — встречая внука, расплылась та в улыбке. — Мишенька…

— Мама, он поживет у тебя? Недолго — неделю, может быть… — прошептала Катя на ухо Алевтине Викторовне.

— А что такое? — встревожилась та. — Уезжаешь, что ли, куда? Вроде Мишенька недавно у нас гостил!

— Пусть еще погостит, — настойчиво произнесла Катя.

— За нами гонится вампир Носферато-о… Хочет сделать хэдшо-от… — пропел Мика, заходя в комнату к бабе Лизе. — Привет, ба, как дела?

Бабушка Лиза радостно сказала ему что-то в ответ.

— Мишенька, не ругайся! — крикнула вслед Алевтина Викторовна. — В школе, поди, научили… — она снова повернулась к дочери.

— «Хэдшот» — это, кажется, что-то из компьютерных игр, — пробормотала Катя. — Выстрел в голову, что ли… Мамочка, у меня к тебе огромная просьба — не выпускай Мику гулять. Пусть сидит дома. И дверь никому не открывай!

— Да что случилось-то? — побледнела Алевтина Викторовна. — Ко мне сегодня Ниночка с Дашей собирались. Их тоже не пускать?..

— Их — можно. Но больше — никого! Я, мама, потом тебе объясню.

— А ты куда сейчас?

— На работу. Вечером приду.

И Катя отправилась в свой офис.

Рабочая обстановка скоро захватила ее — непрерывно звонил телефон, она составляла заказы (день был, что ли, такой — всем требовалась плитка). Потом, в обеденный перерыв, болтала с девушками из отдела (о чем угодно, только не о своих проблемах!), далее снова висела на телефоне и листала потрепанный справочник с адресами строительных фирм…

Словом, к вечеру беспокойство отпустило ее. Нелли с Германом ни за что не найдут Мику! Да и вообще, вряд ли бы они пошли на преступление… Опять бы накричали на Катю, погрозились бы — и все. И чего она так испугалась?

Около семи Катя вернулась к Алевтине Викторовне.

Прибежали из кухни тетки, пристали с вопросами. Делать было нечего — и Катя, со вздохом смирения, уже начала было рассказывать о причинах своего бегства из собственного дома, как в комнату вползла баба Лиза.

— Охо-хо… — проскрипела она, поправив шерстяной платок на голове. — Что-то смерть ко мне нейдет…

— Мама, ну что вы! — заахали тетки. — Не стоит о таких страшных вещах говорить!

Баба Лиза искоса стрельнула в Катю глазами.

— Была бы я молодой… — угрожающе пробормотала она.

— Что, бабушка? — вздохнула Катя, заранее зная, что сейчас последует какая-нибудь просьба. Так оно и было.

— Была бы я молодой… — с надрывом повторила баба Лиза, — сама бы к Митеньке сбегала. Он мне днем звонил, с просьбой…

— С какой просьбой? — насторожилась Алевтина Викторовна.

— Денег ему не хватает, — вздохнула старуха. — Да и то — сто рублей всего в долг просил!

Все понимающе переглянулись.

— Алкоголик… бессовестный… — зашушукались тетки. — Ясное дело — Леонида от него денежки прячет. И правильно делает, между прочим!

— Катя! — Баба Лиза так и сверлила внучку взглядом.

— Ладно, схожу к твоему Митеньке! — хмуро произнесла Катя. — Восьми еще нет? Значит, на работе он.

— Я с тобой, — подбежал Мика.

— Нет, ты дома сиди…

Катя ни за что бы не согласилась выполнить просьбу бабы Лизы, но сейчас она чувствовала себя обязанной своей родне. И кроме того, нервное напряжение после всех ее перипетий требовало хоть какой-то разрядки…

На улице было еще светло. Почти бегом Катя добралась до проходной мебельного завода.

В закутке, у старенького переносного телевизора, сидела потертая личность в ватнике.

— Дмитрий Родионович где? — обратилась к нему Катя. — Я его племянница…

— Знаем, знаем… — благосклонно кивнул работяга. — А он сейчас на складе. Это во-он через ту дверь.

Катя шагнула к тяжелой железной двери. За ней пахло древесиной и лаком… Собственно, зачем злиться на дядю Митю — ведь это он снабжал Катю деревянными заготовками!

Пройдя полутемный коридор, весь заставленный штабелями досок, Катя услышала знакомый голос.

— Сестры-то? Ну что ж, попробуй, навести их, — говорил дядя Митя кому-то. — Девицы они, хе-хе-хе… Ну да, а что ты думаешь! А третья сестра — Алька, ну, она вдова… Хе-хе-хе!

«С кем это он? — удивленно подумала Катя. — Как будто сватает кому-то моих теток Гм, не думаю, чтобы они согласились…»

Она протиснулась между почти готовыми шкафами и вышла на свободное пространство.

В освещенном круге за столом сидел дядя Митя, а напротив него — какой-то мужчина в черном плаще. Между ними на газете стояла початая бутылка водки и были разложены кружочки колбасы вперемешку с огурцами.

— Катюха! — обрадовался дядя Митя. — Слышь, друг, это племянница моя пришла, Катерина.

— Бабушка Лиза просила заглянуть к тебе… Ты денег у нее просил, да? — пробормотала Катя, глядя в затылок незнакомцу. Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось у нее в груди.

— Не нужны мне уже ваши денежки! — захохотал дядя Митя. — Мир не без добрых людей, как говорится…

И тут незнакомец медленно повернулся, свет упал на его лицо… Это был тот самый человек, который утром сопровождал Нелли. То есть, по всей видимости, ее брат Герман.

От неожиданности Катя онемела.

Мужчина усмехнулся и, подняв воротник плаща, пошел к выходу.

— Что ж, прощайте, Дмитрий Родионович! — обернувшись, хриплым голосом бросил он. — Спасибо за все…

Да, его голос она уже слышала.

— Вам спасибо! — горячо отозвался Катин родственник. — Редко когда таких хороших людей встретишь…

В глубине склада тяжко стукнула железная дверь. Только тогда Катя очнулась.

— Дядя Митя! — прошептала она. — Кто это был?

— Я же говорю — очень хороший человек, — довольно произнес тот. — Даже не допил, целых полбутылки мне оставил.

— Как его зовут?

— Как? — Дядя Митя просветленно задумался. Его румяное лицо, заросшее щетиной, лоснилось от счастья. — Да Герка, вроде…

«Точно, он! — заныло Катино сердце. — Герман!»

— Чего он хотел? — быстро спросила она. — Как он тебя нашел? Господи, да говори же ты!

Дядя Митя удивленно захлопал глазами. Налил себе полстакана.

— Чего это ты разоралась, племяшка? — с обидой произнес он. — Я вроде бы ничего такого…

— Что вы с ним обсуждали? При чем тут тетя Нина и тетя Даша?

— Ну, он человек холостой, спрашивал, нет ли у меня кого на примете…

— И ты ему поверил? — с отчаянием спросила Катя.

— А почему нет? — Дядя Митя одним движением опрокинул в себя содержимое стакана. — Он с серьезными намерениями, между прочим… Я ему адреса дал и телефоны. Да, и матерью твоей он интересовался. А что, Алевтина — женщина еще не старая, ты должна понимать…

Катя упала на табурет и схватилась за голову.

— Что ты наделал! — прошептала она.

Дядя Митя пожал плечами и снова потянулся к бутылке.

— Не пойму, чего ты так, племяшка, распсиховалась. Этот Герка, между прочим, буквально меня спас… Трубы же горели!

— Какие еще трубы? — простонала Катя. — Боже… Расскажи толком, как он тебя нашел?

— Да никак он меня не находил! Значит, дело было так… — охотно пустился в объяснения дядя Митя. — Этим утром звоню я матери, прошу у нее в долг. Она старушка добрая, тем более — пенсию недавно получила. Но там Алевтина воду мутит. Не хочет, чтобы матерь денег мне давала. Как будто они ее, право слово…

— Дальше, дальше! — нетерпеливо воскликнула Катя.

— Ну, а дальше, Катюха, я пошел к тебе… — крякнул дядя Митя, опрокинув в себя еще стопку.

— Ко мне?!

— Да, к тебе. Мне ведь рублей сто всего надо было. Что бы ты, родному дяде сто рублей пожалела? — скорбно вопросил он.

— Но меня же не было дома, — растерянно пробормотала Катя. — Я Мику к бабушке отвела, а потом — сразу на работу…

— Вот-вот! Тебя я так и не застал, — обрадовался дядя Митя тому, что его наконец-то стали понимать, — но там человек один был…

— Где — там?

— Там, рядом. По лестнице мимо спускался. Ну, Герка… «Вы, — говорит, — к кому? Только не обижайтесь, что я вас спрашиваю, времена нынче такие…» «А я и не обижаюсь, — отвечаю. — Я к племяннице своей, Катерине. Навестить хотел, а ее нету». Ну, слово за слово… Очень душевный человек оказался! Мы с ним сначала в «стекляшке» одной посидели, тут, неподалеку, а потом у меня смена началась… В общем, мы уж потом тут сидели.

— Значит, он тебя водкой поил, а ты ему про нас все рассказал, — шепотом констатировала Катя. — И теперь он знает, где нас искать.

— Ну конечно! — расплылся в улыбке дядя Митя. — А ты, Катька, разоралась не пойми с чего… Все-таки распустила тебя Алевтина! Может, конечно, сестра моя и не виновата — говорят, если с каким характером человек родился, то его уже не переделаешь. Ты, Катюха, сколько я тебя помню, всегда была вредноватая девка…

— Я?

— Ну да, ты. Ежели б не твой стервозный характер, то не осталась бы ты одна, да еще с ребенком на руках, — резонно заключил дядя Митя.

— Старый дурак! — заорала Катя и, сорвавшись, затрясла его за плечи. — Все мозги пропил! Ты даже не понимаешь, что ты сделал! Этот Герман — он…

Она не стала договаривать и помчалась к выходу.

На улице постепенно смеркалось.

Бегом Катя добежала до дома. Огляделась — улица была пуста, ничего подозрительного. Ворвалась к матери в квартиру.

— Мика, немедленно собирайся!

Вся ее семья в данный момент объединилась за обеденным столом — запеченная курица, картошка, от которой шел пар, миска с зеленым луком, другая миска — с квашеной капустой…

— Катенька, а мы только что сели… — растерянно произнесла Алевтина Викторовна. — Может, покушаешь вместе с нами?

— Некогда… Мика, я же сказала — собирайся!

— Отнесла деньги? — сурово спросила баба Лиза. — Как там Митенька?

— Урод он, твой Митенька! — не владея собой, завопила Катя. — Старый алкоголик!

Тетки испуганно переглянулись. Никто при Елизавете Прокофьевне не смел плохо отзываться о ее сыне.

— Что смотрите? — рявкнула Катя. — Тоже мне, клуши… Всю жизнь в старых девах просидели, теперь с курицей сублимируете!

— Катя, Катя… — ошеломленно залепетала Алевтина Викторовна. — Разве так можно?

— Мика, быстрее!

— Что такое — «сублимируете»? — прошептала тетя Нина тете Даше.

Сын, недовольно хмурясь, побежал в коридор — одеваться.

Через пять минут они были уже в такси и ехали в центр.

В центре Москвы их никто бы не нашел.

Вышли у памятника Пушкину, побрели вниз по Тверской. Первое время Катя то и дело оглядывалась, а потом успокоилась — поблизости не было ни Германа, ни Нелли. Лишь толпа праздных, веселых прохожих и яркие огни главной улицы.

— Ма, мы куда? — наконец хмуро спросил Мика.

— Сейчас немного прогуляемся, а потом поедем к Фаине. Или к Зое, — сдержанно ответила она.

— Эта тетка опять за нами гонится? Ну, та, рыжая…

— Никто за нами не гонится! — рассердилась Катя. — Просто надо же время от времени гулять!

Мика пожал плечами. Он явно не поверил объяснению матери.

«Я веду себя точно идиотка… — лихорадочно думала Катя. — Куда-то срываюсь, бегу… Надо было остаться у матери!»

Но ею владел все тот же необъяснимый, иррациональный страх: словно Нелли с Германом могли настигнуть ее сына в любой момент, и никакие двери и запоры не смогли бы противостоять их жажде мести. Теперь, когда эти люди знали адреса ее родных… «Наверное, стоит пойти в милицию… — метались в голове Кати отчаянные мысли. — Но что я там скажу? У меня ни доказательств нет, ничего… Да и кто поверит мне? Я сама выгляжу, как ненормальная…»

— Ма, ты чего? — потянул ее за рукав Мика.

Катя повернулась к нему — и наткнулась на тот же холодный и осуждающий взгляд. Похоже, никогда ей не забыть Григория Ганина…

— Ничего, все в порядке, — попыталась она взять себя в руки. — Хочешь в кафе?

— Хочу! — моментально обрадовался сын. Мама не слишком часто устраивала ему подобные праздники — говорила, что ничего хорошего в общественном питании нет, а особенно неполезно оно детям.

Они зашли в ближайшее кафе.

Мика потребовал себе шоколадный коктейль и кучу соблазнительных пирожных. Катя же не смогла прикоснуться к еде. Пока сын уничтожал пирожные и одновременно глазел на экран огромного телевизора, она достала из кармана сотовый телефон.

Первый звонок — Фаине.

— Алло! — не сразу отозвалась та. — Катя, ты? Перезвони позже, мне сейчас некогда!

— Позже я не смогу, — запротестовала Катя. — У меня к тебе срочное дело…

— Катя, я развожусь с Глебом! — нервно закричала, перебив ее, Фаина. — В данный момент я пытаюсь выгнать его из дома…

— Что? — изумилась Катя.

— Что слышала! Он, гад, сейчас в ванной заперся, никак не могу его оттуда вытащить… — сообщила она и тут же крикнула куда-то в сторону: — Глеб, выходи! Ты этим ничего не изменишь! Глеб, я тебя ненавижу!..

Катя осторожно нажала на кнопку отбоя.

Потом набрала номер Зои.

— Катенька, ты? — шепотом отозвалась Зоя. — Господи, какое счастье… Я прямо не знаю, что мне сейчас делать…

— А что случилось? — дрогнувшим голосом спросила Катя.

— Личутин! Личутин сейчас ходит под окнами! Катя, мне страшно!

— Ты уверена, что это он? Темно же…

— Да он же! — взвизгнула Зоя. — Я за ним в бинокль наблюдаю! Послушай, он хочет меня с ума свести…

— Вызови милицию, — предложила Катя.

— Да, и что я им скажу? Что мой бывший муж гуляет взад-вперед вдоль моего дома?

— Логично… — вздохнула Катя. — У меня похожая ситуация.

Она имела в виду то, что их преследует Нелли со своим братом, но Зоя поняла ее слова по-своему.

— Лаэртов тоже ходит у тебя под окнами? — удивленно спросила Зоя.

Лаэртов? Катя вздрогнула. Как она могла забыть о Лаэртове!

— Нет, не Лаэртов… Ладно, Зоенька, пока, мне сейчас некогда! — торопливо попрощалась она и принялась набирать городской номер своего бывшего мужа. Сотового телефона у Толика не было. Ну как же, мало ли что! Говорят, от сотовых телефонов вредное излучение, которое вызывает рак мозга. Кстати, компьютером Толик тоже не пользовался — боялся все того же излучения. Свои научные труды он печатал на стареньком «ундервуде».

Пока в трубке слышались долгие гудки, Катя смотрела на Мику. Тот сосредоточенно втягивал в себя через трубочку коктейль, продолжая смотреть на экран телевизора.

Толик Лаэртов — замечательный человек, он всегда готов прийти на помощь…

— Алло! — отозвался телефон голосом Веры Петровны.

Катя мысленно чертыхнулась — Вера Петровна ненавидела ее.

— Добрый вечер! Будьте любезны Анатолия Генриховича! — максимально любезно произнесла Катя. Она надеялась, что бывшая свекровь ее не узнает.

— Его нет дома, — холодно сообщила та. — Кто его спрашивает?

— Мамочка, это меня? — услышала Катя отдаленный голос Толика. — Зачем ты говоришь, что меня нет? А вдруг человек по срочному делу звонит… Мало ли что!

Но Вера Петровна игнорировала замечание сына.

— Анатолия Генриховича сейчас нет дома, — торжественно и громко произнесла она. — Он в творческой командировке. Перезвоните через пару недель, а еще лучше — через месяц.

— Старая ведьма! — сердито пробормотала Катя и снова нажала на кнопку отбоя. Лаэртов тоже хорош… Нет у сотовых никакого излучения!

Положение было безвыходное.

Мысль о том, что надо идти домой — к себе или к матери, — приводила Катю в ужас. Она боялась натолкнуться на Нелли с Генрихом.

— Ну, я все! — благодушно произнес Мика и отодвинул от себя пустой бокал. — Куда двинем?

— Минутку… — рассеянно произнесла Катя.

Телефон архитектурного бюро «Мега-плюс» странным образом выплыл откуда-то из глубин ее подсознания.

Она отошла к барной стойке и, почти не помня себя, набрала номер.

В архитектурном бюро, к ее счастью, рабочий день еще не закончился — приветливый секретарский голосок защебетал что-то вроде того, что архитектурное бюро с радостью приветствует ее.

— Мне нужны координаты Григория Ганина. Срочно, — сказала Катя. И добавила для пущей убедительности: — Хочу построить дом.

— Минутку… — нежно произнесла секретарша и без лишних проволочек продиктовала адрес ведущего архитектора «Мега-плюс».

Катя вернулась к сыну.

— Ну? — нетерпеливо болтая ногой, сказал Мика. — Ма, мне уже тут надоело…

— Идем, — засунув телефон в сумочку, решительно сказала она.

— К Зое или Фаине? — с любопытством спросил Мика.

— Ни к той, ни к другой. Попробуем навестить еще одного человека.

— Кого?

— Узнаешь… — Катя не стала сейчас ничего объяснять сыну — потому что не была уверена в том, что решится исполнить свой план, что не передумает в последний момент.

А план ее был на первый взгляд вполне логичный, а на второй — просто безумный… Спустя двенадцать лет предстать пред светлые в буквальном смысле очи Григория Ганина и попросить его на время приютить Мику. Его родного сына, о существовании которого он даже не догадывается…

«Ганин может мне не поверить… — мелькали в ее голове лихорадочные мысли, пока они с сыном шли в сторону Манежной площади. — Скажет — это не мой ребенок и пошлет куда подальше. Или начнет долго и нудно выпытывать, как такое могло случиться. Последний вариант — самый неприятный. Ненавижу зануд!»

Они вышли из метро и направились в сторону Садового кольца.

Вечерняя улица сияла, от рекламы рябило в глазах. Час уже был довольно поздний.

— Кажется, здесь… — Катя остановилась перед одним из домов — старинного пятиэтажного, архитектура времен модерна. Подумала: «А неплохо Ганин устроился…»

Подъезд был снабжен сложным переговорным устройством, но, на счастье, из него выпорхнула дама с собачкой, и Катя с сыном вошли внутрь.

Чистота, ковровые дорожки, пальмы на окнах… И видеокамеры — вмонтированы, где только можно.

Поднялись на нужный этаж.

— Здесь? — робко спросил Мика. — Ма, ты так и не сказала, к кому мы идем…

— Сейчас… — рассеянно пробормотала Катя. — Сейчас мы во всем разберемся…

* * *

Рита сосредоточенно примеряла свои наряды. Остановилась пока на двух вариантах — золотисто-коричневом брючном костюме, который идеально шел к ее волосам, и светло-зеленом платье, которое потрясающе сочеталось с цветом ее глаз.

— М-да, дилемма… — вздохнула она. — Ганин, голубчик, подскажи — что мне надеть?

Ганин вышел из своего кабинета.

— Откуда же я знаю… — с некоторым раздражением произнес он. — И то, и то неплохо. Да, Ритка, у тебя же есть шикарное платье из этого… из бархата.

— Из велюра, — поправила Рита. — Ганин, ты безнадежен! В том платье только на балет или в оперу, а мы с тобой идем сейчас в клуб…

— Ну, я не знаю… — рассердился Ганин. — Я одинаково ненавижу и балет, и оперы, и особенно эти тусовки! Меня от них просто тошнит…

— Ганин, ты обещал! — грозно воскликнула Рита. — Хотя бы один вечер за месяц! Тем более что в марте мы никуда не ходили. Так что ты мне даже целых два вечера должен…

У них был договор — раз в месяц Рита вытаскивала своего гражданского мужа в свет. Минимум, на который Ганин был согласен.

— Ладно-ладно-ладно! — испугался он, попятившись назад. — Не имею ничего против вон того зелененького платья, если тебя еще продолжает интересовать мое мнение…

— Так-то лучше! — пробормотала Рита.

К платью она подобрала изумительные сапожки оливкового цвета.

Ганин опять выглянул из своего кабинета.

— Рита, я готов.

Джинсы и темно-синий свитер. В таком виде он ходил на работу.

«Сойдет! — скрепя сердце решила Рита, разглядывая Ганина. — Если его заставить переодеваться, то он, пожалуй, взбунтуется».

— Ритка, не представляю, как ты на этих каблучищах передвигаешься! — искренне удивился он, разглядывая ее сапожки. — Ноги же переломать можно!

— Я привыкла, — хладнокровно сказала Рита. — У меня короткие ноги — надо же их хоть зрительно удлинить.

Поскольку это был ее единственный недостаток, Рита всегда им бравировала.

— Ты спятила! — яростно возмутился Ганин. — У тебя абсолютно нормальные ноги! Тебя хоть сейчас на конкурс красоты отправляй — первое место гарантировано…

— Ганин, ты прелесть! — Рита нежно поцеловала его в щеку. — Я тебя обожаю.

— Может быть, никуда не пойдем? — неуверенно спросил он, положив ладони ей на плечи. — Дома так хорошо… Я целую неделю на объекте проторчал — устал, как собака.

Это было правдой — от зари до зари Ганин руководил стройкой в Подмосковье. Какой-то «новый русский» пожелал себе домик с башенкой.

— Нет. Ты обещал.

Рита уселась перед туалетным столиком. Ганин устроился неподалеку в кресле — подперев голову рукой, он откровенно любовался своей подругой.

— Как же мне повезло… Ты ведь не просто красавица, ты еще и умница! Такие статьи пишешь, такие передачи ведешь… Ритка, я тебя недостоин!

— Ганин, не подлизывайся! Кстати, ты собираешься покупать себе новую машину? Кеша Певзнер на днях весьма критично высказался по этому поводу… Ганин, стыдно ездить на таком драндулете!

Действительно, автомобиль Ганина по своему внешнему виду не совсем соответствовал его статусу ведущего архитектора, хотя к техническим характеристикам машины у Ганина претензий не было. Но тратить время на покупку нового автомобиля, когда старый еще бегает, выбирать, болтать с продавцами-подхалимами…

— Мне до лампочки, что там твой Певзнер говорит… Давай лучше тебе купим что-нибудь новенькое.

— Ганин, я не собираюсь менять машины каждые полгода! Ты забыл? Мою мне купили осенью.

— А, ну да…

В это время раздался звонок в дверь.

— Мы кого-то ждем? — с любопытством спросил Григорий Ганин.

— Вроде нет, — пожала плечами Рита. — Хотя Кешка собирался завезти кое-какие материалы для статьи, у него чего-то электронная почта барахлит. Сиди, я сама открою.

И Рита, цокая каблучками, вышла в коридор. Заглянула в глазок — на лестничной площадке стояла какая-то женщина с мальчиком. «Соседка, что ли? — попыталась вспомнить Рита. — Сейчас столько новых жильцов сюда переехало…»

Рита, конечно, не открывала незнакомым людям двери, но глазом профессионального журналиста она моментально определила, что от этой женщины никакой угрозы не исходит. Обычная москвичка, с несколько нервным и озабоченным выражением лица.

— Вам кого? — спросила Рита, распахнув дверь.

Женщина, которая при ближайшем рассмотрении оказалась совсем молодой, растерянно захлопала глазами.

— Мне? Григория Ганина, если можно.

— Ма, кто такой Григорий Ганин? — удивленно спросил мальчишка женщину. — А, ма?

«Не соседка, — мелькнула у Риты мысль. — Может быть, одна из клиенток Ганина? Нет, тоже не похожа… Бедновата и явно озабочена чем-то. Родственница? С Ганина станется — у него и друзей-то почти нет, зачем уж ему с родственниками отношения поддерживать… Мальчишка такой же белобрысый».

— Ганин, к тебе пришли! — крикнула Рита через плечо. Потом снова повернулась к незнакомке: — Только вы извините — мы сейчас уходим. У нас очень мало времени.

В коридор вышел Ганин.

— Ко мне? — удивленно спросил он и выглянул из-за Ритиного плеча на лестничную площадку. А потом у него вырвалось: — Ты?..

Вернее, не вырвалось, а выдохнулось. Словно сквозь горловой спазм.

— Я, — усмехнулась женщина. — Не забыл?

— Господи, Катя… — опять одним выдохом прошептал Ганин.

И тут Рита — журналист, знаток человеческих душ, собаку съевшая на мужской психологии — поняла, кто она, эта незнакомка.

Та самая. Бывшая.

О коей было как-то вскользь упомянуто.

Первая любовь.

Мужчины — неисправимые романтики. Еще хуже женщин.

Только мужчина мог вытолкнуть из себя это «ты» со столь неповторимой интонацией! В этом коротком слове было все. Целый роман — с прологом, кульминацией и эпилогом.

Рита едва сдержалась, чтобы не засмеяться. И хорошо, что не сделала этого. Ганин бы тогда очень сильно обиделся.

— Ганин, что же ты держишь своих гостей на пороге? — с упреком произнесла Рита. — Прошу вас, проходите.

Женщина с мальчишкой вошли внутрь.

У незнакомки темные длинные волосы и превосходный цвет лица — настоящая акварель. И еще глаза — довольно интересного оттенка, какого-то фиалкового, что ли…

— Рита, это Катя, — прошелестел Ганин. — Катя, это Рита.

— Очень приятно, — серьезно произнесла женщина. — А это — Мика.

И она потрепала мальчишку по светлым волосам.

* * *

— Как? — удивленно переспросил Ганин. — Мика?

— То есть Михаил, — поправилась Катя. — Но мы его всегда…

— Так это твой сын? — перебил Ганин, с интересом глядя на мальчика.

— Ну да… — кивнула Катя. — Послушай, Ганин, мне надо срочно с тобой переговорить.

Она сильно волновалась.

Ганин изменился. Но дело было не в возрастных изменениях, а в чем-то другом, неуловимом… «Надеюсь, что он немного поумнел. И не такой противный, как раньше», — мелькнуло у Кати.

Потом она перевела взгляд на Риту.

Такая простая мысль — что Ганин может быть не один — до сих пор не приходила Кате в голову. За те двенадцать лет, что прошло с последней их встречи, он мог сто раз жениться. И даже завести кучу детей — тем более, что для мужчины это гораздо проще…

А девушка рядом с Ганиным — настоящая красотка.

Квартира тоже великолепна, насколько можно судить по прихожей. Приглушенный неяркий тон стен, вычурные шкафчики с подсветкой, роскошный дубовый паркет…

— Да… поговорим, — пробормотал Ганин. — Рита, пожалуйста, угости чем-нибудь мальчика, а мы с Катей пройдем в кабинет…

— Конечно, — улыбнулась Рита. Катя не представляла для нее никакой угрозы. «Глупо ревновать к прошлому, которое никогда не вернется», — говорила ее улыбка. Потому что первая любовь никогда не возвращается. Это все равно что ревновать к мертвецу. — Идем со мной, Мика…

И она куда-то потащила за собой Катиного сына, к чему тот отнесся вполне благосклонно. Потому что Рита умела одним словом, одним движением вызывать к себе доверие и приязнь.

Катя отправилась вслед за Ганиным.

Они сели друг напротив друга в большой комнате, оформленной стильно и строго — как и подобает кабинету архитектора. Гигантский плоский монитор, ворох бумаг на столе…

— Я тебя слушаю, — дрогнувшим голосом произнес Ганин.

— Дело вот в чем, — решительно ринулась в бой Катя. — Мне надо на какое-то время спрятать Мику. Ненадолго.

— И?..

— Я хочу, чтобы он пожил у тебя. Повторяю — ненадолго.

Ганин был просто потрясен подобным нахальством. Он снова задохнулся — на сей раз от возмущения.

— Что? — спросил он, как будто не расслышал. — Что ты хочешь?

— Что слышал, — мрачно ответила Катя. Обида вскипела в ней моментально — как в старые добрые времена.

— Но почему? Почему именно у меня? — усмехнулся Ганин. — Ты появилась спустя… спустя много лет и ошарашиваешь меня известием: ты, оказывается, хочешь, чтобы твой сын немного пожил у меня. Гениально! — он всплеснул руками и нервно забегал по комнате. — В этом ты вся! Ты хочешь!..

— Да, я так хочу, — угрюмо сказала Катя. — И я не вижу в своей просьбе ничего особенного.

— Но почему? По-че-му…

— Потому что Мика — и твой сын тоже, — со злостью произнесла Катя. — Ганин, я не прошу у тебя денег, я не требую от тебя чего-то невероятного. Я просто хочу, чтобы Мика некоторое время пожил у тебя. Я, честное слово, не сразу решила пойти к тебе, были и другие варианты. Но… Просто так вышло, что другого выхода у меня сейчас нет, ты понимаешь?

Ганин, открыв рот, ошеломленно таращился на нее.

Затем он побледнел, а потом покраснел. Потом снова побледнел. Катя терпеливо дожидалась, когда он наконец придет в себя.

— К-кто? — прошептал он.

— Твой сын. Если ты не согласен приютить у себя Мику, мы немедленно уходим. Без проблем. Только, умоляю — ничего ему не говори в этом случае!

— По-почему?

— Какой же ты глупый! — с досадой произнесла Катя. — Ты нанесешь ему психологическую травму. Каково ему будет, когда он узнает, что родной отец не захотел о нем позаботиться!

— О… о боже!.. — Ганин опять покраснел. — Ты хочешь сказать, что вот этот мальчик… — он дрожащим пальцем указал в сторону двери, — мой сын?

— Именно.

— Откуда?

— Оттуда! Будто ты не знаешь, откуда дети берутся! — с ненавистью произнесла Катя. — Видишь ли, сложилась странная ситуация. Нам хочет отомстить жена моего любовника. У нее погибла дочь, и она во всем винит меня. Уж не знаю, действительно ли она собралась убивать Мику, но рисковать собственным сыном я не собираюсь.

— Чудесно! — воскликнул высоким голосом Ганин. — Дивная история… Вполне в твоем духе!

— Ганин, только без иронии! — угрожающе произнесла Катя.

Он схватился руками за голову.

— Ты поразительная женщина, Катя! И вот что я тебе скажу…

— Что? — спросила она.

— Я согласен.

— Неужели?.. — от неожиданности (в самом деле — Ганин не стал требовать подробностей!) смутилась Катя.

— Да. Мне все равно — мой это сын или не мой… Пусть мальчик поживет у меня.

— Ты поразительный мужчина, Ганин! — воскликнула теперь она. — Я, честно говоря, не ожидала…

— Мы ведь были когда-то друзьями, Катя, — холодно произнес он. — И я не должен отказывать тебе только потому, что в обиде на тебя.

— Ты на меня обижен?

— Нет! Я даже не помню, из-за чего мы ссорились двенадцать лет назад. Я помогу тебе просто потому, что до сих пор был порядочным человеком. А ты — женщина, которая нуждается в помощи.

Несколько мгновений Катя смотрела на него.

— Спасибо… — наконец прошептала она. — На всякий случай… вот мои координаты. — Она протянула ему визитку. — Если что — позвони мне, Ганин.

— Обязательно, — сухо произнес он. — Хотя не уверен, что Рита будет в восторге. Но ничего, разберемся.

— У тебя замечательная жена, — искренне произнесла Катя. — Правда! У вас есть дети?

— Ты все такая же любопытная, как и раньше, — бесстрастно уронил он. — Нет, мы еще не успели обзавестись потомством…

— Это я потому спросила… что подумала — Мике было бы веселее, если бы тут еще кто-то… Ну, ты понимаешь!

— Вполне.

«Да, я не ошиблась, — решила Катя, — он изменился. Он стал еще хуже. Он стал еще более нетерпимым к людям. У него каменное сердце. Но это ничего. Именно поэтому Мике будет у него хорошо — Ганин такой педант и сухарь, что сдержит свое обещание. Он о нем позаботится».

— Ладно, не буду вам мешать… — она поднялась из кресла. — Кстати, вы можете оставлять Мику дома одного. Он уже взрослый человек. От него не будет никакого беспокойства!

— Я поговорю с Ритой, и мы решим, что нам делать, — он шагнул к двери. Обернулся. — Мика… Ну надо же!

— Что?

— Не имя, а собачья кличка какая-то, — с осуждением произнес Ганин. — Может, я буду называть его Михаилом? Ты не против?

— Нет.

— Послушай, Катя… — он опять остановился. Ты… я в любом случае присмотрю за… за Михаилом, но ты… Ты действительно сказала мне правду?

— Что Мика — твой сын? Да. Кстати, это легко можно доказать с помощью генетической экспертизы. Ну, разумеется, если тебе это надо! — надменно произнесла Катя.

— Почему ты ничего не сообщила мне раньше? — тут же спросил он.

— Ты уехал.

— Но я вернулся!

— Я не знала. Лишь недавно я совершенно случайно обнаружила, что ты в Москве.

— Ты могла написать мне — туда, в Австралию! Человек — не иголка в стоге сена! — с раздражением воскликнул он.

— Я не была уверена, что мое сообщение тебя обрадует, — пожала она плечами.

— Еще секунду… — остановил он ее. — Так Михаил не знает, кто я?

— Нет. Я могу ему и не говорить, если хочешь.

— Хочу.

Их взгляды встретились, а потом метнулись в разные стороны.

Катя быстро попрощалась с Микой и объяснила ему, что Рита с Григорием Ганиным — очень хорошие люди, ее друзья, и он поживет какое-то время у них.

Мика не проявил никакого энтузиазма, но и особо возмущаться тоже не стал.

Катя поцеловала его на прощание и ушла.

Теперь, когда Мика был спрятан в надежном месте, она ничего не боялась. Она вернулась к себе домой.

Через несколько минут зазвонил городской телефон.

— Алло!

— Где твой щенок? — спросил ее холодный голос — не разобрать даже, то ли Германа, то ли Нелли.

— Далеко.

— Ничего, мы найдем его…

— Сомневаюсь, — спокойно произнесла Катя. — Этот адрес Дмитрий Родионович Быков вряд ли знает…

* * *

— И ты ей поверил? — удивленно спросила Рита.

— Нет. То есть я еще не думал над этим.

— Но ты все равно решил оставить мальчика у нас?

— Рита, но ты же не против? — строго спросил он.

— Нет, — улыбнулась она. — В конце концов, он уже довольно взрослый юноша и не требует особого присмотра.

— Рита, ты чудо… — он прижал ее к себе и поцеловал признательно. — Я тебя ни на кого не променяю.

— Брось, Ганин, я тебя не ревную! Можешь не оправдываться, — засмеялась Рита. — Жалко, конечно, что вечер пропал… но ничего. Ты мне теперь должен их целых три!

— Два.

— Три!

Он тоже засмеялся.

— Вся эта история кажется мне какой-то невероятной фантастикой! — потянулась она под одеялом. — И она, твоя Катя, какая-то странная… Хотя я не берусь ее судить — может быть, Мике действительно грозит опасность, а ей некуда было бежать. Поневоле вспомнишь бывшего любовника… Послушай, Ганин, а ты ведь можешь сделать генетическую экспертизу.

— Могу. Тем более, что Катя не против.

— А вдруг мальчик в самом деле твой сын? — с любопытством спросила Рита. — Слушай, а она… не начнет с тебя алименты требовать?

— Не начнет. Ты ее видела. Если она двенадцать лет молчала… О, Рита, это страшный человек! Фантастическое упрямство и нечеловеческая самоуверенность. Я думаю, если бы не возникла настоящая угроза, вряд ли бы я ее увидел.

— Верю. Знаю, — Рита в полутьме прикоснулась к его лицу. — Она действительно такая, как ты говоришь. Я тут недавно писала статью о ранних христианах — как они принимали смерть с улыбкой на лице, когда римляне травили их дикими львами… Так вот, твоя Катя чем-то их напоминает. Фанатичка…

Последние слова Рита пробормотала, засыпая.

Ганин тоже заснул.

Проснулся он рано утром — едва только забрезжил рассвет. Стараясь не разбудить Риту, выскользнул из кровати и быстро оделся.

Ему было как-то не по себе — все вчерашние события казались ему нелепым сном. Может, Катя ему тоже приснилась?..

Она за последние годы снилась ему только раз. Или два. И даже во сне они продолжали ожесточенно спорить… ни о чем. Наверное, она солгала про Мику. Что ж, бог ей судья…

Ганин, стараясь ступать бесшумно, вошел в комнату для гостей. Там в синеватой утренней полутьме, укрывшись с головой одеялом, спал мальчик. Только светлый вихор торчал наружу.

Ганин осторожно сел на стул напротив.

Стул скрипнул, и мальчик зашевелился. Одеяло сползло.

Коротко стриженные светлые волосы. Светлые брови. Светлые ресницы. «Реликтовая внешность», как сказала бы Рита. Ганин не успел толком разглядеть мальчика вчера, поскольку было поздно, Рита после ужина сразу же повела его спать.

«Похож, но… Это может быть просто совпадение!» — сказал себе Ганин. Он смотрел на Мику — до тех пор, пока тот не зашевелился.

— Это вы? — сонно пробормотал мальчик, чуть-чуть приоткрыв один глаз. — Который час?

— Десять минут седьмого. Но ты спи — еще рано. Я просто пришел посмотреть, как ты тут, — поспешно объяснил Ганин.

— Все нормально, — с досадой произнес тот. — Я забыл, как вас по отчеству…

— Кириллович. Я — Григорий Кирилович.

— А, ну да…

Ганин на цыпочках зашагал к выходу.

Но Мика уже окончательно проснулся.

— Григорий Кириллович!

— Что?

Ганин обернулся: два прозрачных, светло-серых — как небо за окном! — глаза в упор смотрели на него.

— Интересно, я к вам надолго?

— Не знаю, — честно ответил Ганин. — А что, тебе уже тут разонравилось?

— Да как сказать… — вздохнул Мика и потянулся к своим джинсам, висевшим на спинке кровати. Быстро оделся. — Дома лучше.

И он принялся заправлять постель.

«Правда, очень самостоятельный!» — удивленно подумал Ганин, не имевший никакого представления о детях. Спросил:

— Есть хочешь?

— В общем, можно перекусить…

— Иди за мной… Только тихо — Рита еще спит.

На кухне Ганин принялся хозяйничать — налил воду в электрический чайник, потом замер в раздумье перед распахнутым холодильником.

— У вас красиво, — сказал Мика. — Я еще вчера заметил. Прибамбасов столько… А это что? Отсюда лед сыплется? — указал он на наружную панель холодильника.

— Да.

— А тут что? Барная стойка? Круто! Нет, яичницу я не буду, — поспешно предостерег Мика хозяина квартиры. — И колбасу тоже не буду. Хлопья у вас есть? Ну, или эти, мю-у-усли…

— Я не знаю, — пожал плечами Ганин. — Тут в основном Рита хозяйничает… А я дома обедаю редко.

Мика бесцеремонно открыл несколько шкафчиков.

— Вот, я нашел, — с удовлетворением произнес он. — Кукурузные хлопья. Теперь их надо залить молоком.

— По-моему, это гадость, — теперь, в свою очередь, честно признался Ганин.

— Да? А я люблю…

Мика вытряхнул хлопья в миску, подтянул к себе пакет с молоком.

Ганин заварил для себя растворимый кофе и уселся напротив.

— Михаил… Мика, — начал Ганин. — Я вот что… Ты в каком классе?

— В четвертом.

Мальчик с аппетитом поглощал отвратительные хлопья. Мальчик вертел головой, разглядывая кухню Ганина — шедевр итальянского производства… Мальчик подливал себе молоко в миску.

И Ганин вдруг почувствовал нечто вроде ужаса.

Этот маленький человек так напоминал его самого, Ганина… Профиль, абрис губ, нахмуренные брови, линия скул — все это Ганин миллион раз видел в зеркале.

И с неотвратимой, пугающей ясностью понял — Катя не солгала.

— Мика, ты знаешь, кто я? — вдруг спросил Ганин.

— Знаю.

Ганин вздрогнул.

— Кто?

— Вы — мой отец, — серьезно произнес Мика.

— Мама тебе сказала?

— Нет, я сам вчера понял. У меня же отчество — Григорьевич.

— Логично… Так ты что же — совсем обо мне ничего не знаешь?

— Ну, ваше имя только. И что вы в Австралии, очень далеко… Вы были там?

— Да, я жил в Австралии какое-то время, — задумчиво кивнул Ганин. — Только недолго.

Они молча сидели друг напротив друга. Мика ел хлопья, а Ганин рассеянно отхлебывал кофе из кружки.

— Дай-ка попробовать…

— Пожалуйста, — Мика великодушно подвинул ему миску. Ганин зачерпнул размякшие в молоке хлопья.

— Гм, действительно не так уж плохо… — заметил он.

— Я ж вам говорил! — сказал Мика.

— Мика, ты вот что… Говори мне «ты». В самом деле — не чужие же мы люди.

* * *

В воздухе носился аромат вербы и ладана. От старух, стоявших рядом, пахло куличом и творогом, от их темных морщинистых рук веяло легким сероводородным душком, какой бывает у вареных яиц…

Баба Лиза усердно крестилась, кланялась, что-то бормотала себе под нос. Катя вдруг догадалась — бабка молится за своего сына Митеньку, то бишь — за Дмитрия Родионовича Быкова, непроходимого дурака и пьяницу. Чтобы было ему счастье и чтобы бог, в милости своей, не позабыл о нем.

Баба Лиза всегда на Пасху ходила в церковь — откуда только силы брались. Сопровождала ее Катя — поскольку ни у Алевтины Викторовны, ни у тети Нины с тетей Дашей не хватало ни здоровья, ни желания стоять рядом с бабой Лизой все время долгой службы.

«Смертию смерть поправ и сущим во гробах живот даровав…» — торжественно-строго выводил священник.

У Кати, не отличавшейся особой религиозностью, мысли были далеко отсюда.

«Ганин по телефону сказал, что они с Микой нашли общий язык, — думала она. — Что бы это значило? Не понимаю, как Ганин вообще хоть с кем-то может найти общий язык! Хотя нет, Рита рядом с ним выглядела вполне счастливой. Рита. Рита Величко. Звезда телеэкрана, модная тележурналистка…»

То, что подруга Ганина является известной личностью, Катя узнала совершенно случайно, пару дней назад включив после полуночи телевизор.

«Она красивая. Очень. Такая яркая внешность… И смуглая. Наверное, каждый день загорает в солярии. Похожа на голливудскую артистку, забыла ее имя. Ту самую, которая играла подружку Джеймса Бонда… Почему я думаю о ней? Как будто я Ганина ревную к этой Рите! На самом деле мне все равно… Я хочу только одного — чтобы с Микой все было в порядке».

Она прислушалась к тому, что пели на хорах, и тоже поспешно перекрестилась, локтем случайно задев одну из соседок Старушка неодобрительно оглянулась. «Извините…» — едва слышно прошептала Катя, но взгляд той не смягчился. И тут баба Лиза не подвела — нахмурив брови, она кинула на нее искоса гневный взгляд — дескать, попробуй только испортить людям такой день! Старушка, сделав постное лицо, поспешно отвернулась…

Катины мысли потекли совершенно в ином направлении: «Бедная Поля… Какая нелепая смерть! Зачем, за что? Не понимаю. Но я тоже к ее смерти руку приложила. Я виновата. Господи, прости меня! Не наказывай! Не отнимай у меня моего сына…»

Перед Катиными глазами проплыло лицо Алексея. Но на этот раз сердце не отозвалось.

«Я буду хорошей… — горячо, как в детстве, обещала Катя в своей молитве. — Нельзя поддаваться гордости, алчности, похоти, гневу, зависти, лени, унынию… Еще чему? А, чревоугодию… Хотя с чревоугодием у меня все в порядке… — Она сбилась, вспоминая, какие еще есть смертные грехи. — В общем, я постараюсь не делать ничего такого, что причинит другим людям боль. Только, пожалуйста, господи, сделай так, чтобы с моим сыном все было хорошо!»

…На узкой улочке за церковью ярко светило солнце, когда Катя с бабой Лизой наконец вышли из церкви после службы. У бабы Лизы был вид человека, выполнившего чрезвычайно важную миссию.

Оглушительно чирикали воробьи, летая в кустах сирени, на которых уже набухли почки, летела пыль от сухого асфальта… Вся эта картина навевала покой и умиротворение.

— Как хорошо, да? — с улыбкой обратилась Катя к бабе Лизе. — И тепло, почти как летом…

— Нет, ветер еще холодный, — упрямо сказала старуха, поправляя на голове сбившийся платок. — А вот в шестьдесят четвертом, я помню, в середине апреля плюс двадцать пять было…

Поддерживая ее под локоть, Катя вела бабу Лизу домой.

«В самом деле, чего я боюсь? Прошло уже столько времени! Нелли с Германом перестали звонить мне… Наверное, их жажда мести давным-давно перегорела. Пора взять Мику домой», — решила Катя. И эта мысль наполнила ее необыкновенной радостью — она так соскучилась по сыну, так устала бояться…

А на другом конце города, в квартире со спущенными тяжелыми шторами, сидели в полутьме друг против друга Нелли и Герман.

— Неужели ты до сих пор продолжаешь к нему что-то чувствовать? — с отвращением спросил Герман у сестры.

Нелли в кружевном черном платке, который она теперь практически не снимала с головы, пожала плечами. Брат спрашивал ее об Алексее.

— Не знаю… Нет, я его не люблю, если ты об этом, — равнодушно ответила она. — Просто интересно было бы знать, где он сейчас.

— Где-где… У нее, где же еще! — с ненавистью произнес Герман.

После первого апреля Алексей так и не заходил больше домой. Правда, позвонил несколько раз, пытаясь узнать, как дела у Нелли, но, разумеется, она не стала с ним говорить.

— Да, у нее… — кивнула устало Нелли. — Ты прав.

Она попыталась представить, что сейчас делают Алексей и та женщина. Наверное, в этот солнечный воскресный день они проводят время вместе. Смеются, говорят друг другу нежности. «Как я рада, что ты стал наконец-то моим!» — с восторгом произносит она. «Я тоже, милая», — отвечает Алексей. Он еще немного печален — мысли о смерти дочери не успели покинуть его, но это уже другая, легкая печаль. Такая, какую ощущаешь, когда, отплакав и отстрадав свое, с надеждой пытаешься начать новую жизнь. «Забудь обо всем, — поет она, гипнотизируя взглядом Алексея. — У нас тобой будет все хорошо…» И он целует ее в ответ.

Нелли вздрогнула, отгоняя от себя возникшую перед мысленным взором картину. У нее никаких надежд на счастливое будущее не было.

— Что ты? — с беспокойством спросил ее брат.

— Так, ничего… — пожала она плечами. — Мысли всякие…

— А ты не думай, — сказал он. — Мыслями ничего не исправишь. Надо дело делать.

Сквозь тяжелые шторы пробивались солнечные лучи. И медленно кружилась золотая пыль над освещенной полоской паркета…

* * *

— Нет, это ужасно! — с досадой воскликнула Рита. — Она даже никаких вещей не передала! Эту рубашку давным-давно пора стирать.

Мика стоял посреди комнаты и пытался оттереть пальцем пятно неизвестного происхождения, которое расползлось у него на рубашке как раз на животе. Его джинсы тоже были не в самом идеальном состоянии.

— Это, кажется, машинное масло, — задумчиво произнес он. — Па, помнишь, мы вчера под капот лазили?..

— Да, точно! — согласно кивнул Ганин. — Вот именно тогда ты его и посадил!

— Да какая разница, откуда взялось пятно! — рассердилась Рита. — В общем, Ганин, купи ему еще одежды.

— Я? — с недоумением спросил Ганин.

— Ну не я же! Мне к завтрашнему дню статью надо закончить — у меня времени нет по магазинам бегать… В конце концов, чей это ребенок?..

Вопрос был, что называется, риторическим и не требовал обязательного ответа, но Григорий Ганин тем не менее поспешно ответил:

— Мой, конечно.

— Вот и иди с ним в магазин!

У Ганина тоже было полно работы, но он часть ее переложил на плечи своего помощника, а часть отложил на потом. Соломоново решение.

— Ладно… — пожал он плечами. — Мика, собирайся.

Первое время Ганину было как-то неловко выходить из дома вместе с Микой. Не то чтобы он боялся каких-то там неведомых врагов, о которых упомянула Катя, — вовсе нет. Ганин никогда и ничего не боялся, а сейчас был абсолютно уверен в том, что с сыном ничего не случится.

Дело было в другом.

Рядом с ним шел его ребенок.

И взгляды всех знакомых и соседей с любопытством устремлялись на них. Потому что никто и никогда не видел Ганина в обществе детей. А тут, здрасте! — уже почти подросток шагает рядом с ним. Белобрысый и светлоглазый. Взгляды окружающих требовали ответа. Но Ганин, разумеется, до объяснений не опускался и холодно, сквозь зубы, бормотал знакомым приветствия.

Правда, домработнице Серафиме Евгеньевне, приходящей два раза в неделю к Ганину, пришлось сказать: Мика — сын. Серафима Евгеньевна, уже много лет убиравшая в этом доме, только ахнула: откуда? «От верблюда!» — с раздражением ответил Ганин. Он терпеть не мог, когда прислуга лезла не в свое дело.

Его бы воля, он уволил бы Серафиму — эта пожилая тетка с пучком на затылке знать ничего не знала о правилах этикета и была отвратительно бесцеремонна. Но у Серафимы имелось одно довольно редкое достоинство — она была честна. За годы ее службы ни один рубль, ни одна безделушка не исчезли из дома Ганина. «Ты не понимаешь! — не раз твердила Рита. — Старуха — чудо! Лучше ее ты никого не найдешь!»

Мика занял позицию отца — он тоже никому ничего не стал объяснять. Когда Серафима Евгеньевна в один из своих визитов попыталась выведать у него какие-то дополнительные сведния («А где ты был раньше, Мишенька? Кто твоя мама? А что потом?..» и так далее), Мика только плечами пожал, изобразив на лице холодное безразличие. «Похож! — потрясенно ахнула ему в спину Серафима, опираясь на трубу от пылесоса. — Просто копия папаши! Что творится-то…»

И вот теперь они в очередной раз вышли из дома.

Ганин ненавидел магазины. Он всегда старался не заглядывать в них лишний раз. Раньше, до Риты, Ганин годами не менял гардероб. А что такого — мужская мода очень консервативна…

Но теперь он отвечал за Мику.

Невдалеке был магазинчик одежды, и Ганин вместе с сыном заехали туда.

— Мика, какой у тебя размер? — терпеливо спросил Ганин, глядя на ряды вешалок.

— Я не знаю, — мрачно ответил тот. — Кажется, сороковой. Впрочем, я не уверен…

Мика тоже был не в восторге от магазинов. Впрочем, как и любой нормальный мужчина.

К ним подлетела молоденькая восторженная продавщица.

— Чего желаете, молодой человек?..

Она принялась предлагать различные варианты одежды, но Мике они не нравились. Оказывается, его, Ганина, сын презирал молодежную моду. Никаких гипертрофированно широких штанов и свитеров с дурацкими надписями, никаких клоунских кроссовок с толстыми, похожими на канаты шнурками.

Мика выбрал что-то неяркой гаммы и классического кроя. Ганин благосклонно отозвался о его выборе.

Потом он ждал Мику у примерочной.

Мика вышел из-за ширмы весь в новом.

— Вроде ничего. Да, па?

— Отлично! — заахала продавщица. — Вылитый папа!

«Словно сговорились все!» — с раздражением подумал Ганин.

Мика задумчиво стоял перед большим зеркалом в зале и критично осматривал себя со всех сторон.

— Да, кажется, как раз… — сдержанно одобрил Ганин.

Он подошел к сыну и встал рядом.

Зеркало отразило их — действительно очень похожих. Мика выбрал почти то же самое, во что был одет сам Ганин. Тот же фасон, те же оттенки цветов.

В первый момент Ганину это не понравилось — ну что за попугайство, в самом деле! А потом он понял — Мика хотел быть похожим на него. Просто он, Ганин, был для своего сына образцом. Тысячу лет назад Ганин точно так же подражал своему отцу…

На мгновение у Ганина опять перехватило дыхание. «Он теперь все будет делать, как я… Господи, это ж какая ответственность!» — с почти мистическим ужасом подумал он.

С кучей свертков отец и сын вышли из магазина, запихнули покупки в багажник машины.

— Куда теперь? — серьезно спросил сын. Теперь, во всем новом, он даже поведением повторял Ганина.

— Надо в одно место съездить, — сказал Ганин.

Вообще-то он сначала собирался отправить сына домой, под крылышко Риты, а теперь вдруг подумал, что Мике с ним будет интересней. И они поехали на один из объектов, который вел Ганин, — на строительство загородного дома в Подмосковье.

Там Ганин сделал несколько замечаний прорабу, потом ввел в план несколько уточнений, попросил заменить кое-что… В данном случае Ганин вел все направления проекта, включающие и строительство, и дизайн.

— Видишь, здесь нельзя использовать несущие балки из натуральной древесины, — попутно объяснил он Мике, показывая на оконные проемы. — Они могут треснуть. Здесь требуется клееная древесина. Она, конечно, дороже, но в данном случае про экономию лучше забыть…

Мика спросил, почему балки могут треснуть.

Ганин рассказал более подробно. Потом прочел небольшую лекцию о напольных покрытиях, рассказал, для каких комнат подойдет лучше. Мика внимательно выслушал.

Во второй половине дня они вернулись в город. Пока ехали, выяснили, что страшно проголодались.

— Где бы ты перекусил? — спросил Ганин. — Знаешь, не очень хочется отвлекать Риту от работы… Махнем в какое-нибудь местечко, а?

— Махнем! — обрадовался тот. — Знаешь, я очень люблю всякие кафе и рестораны, а мама говорит, что общественное питание неполезно…

— Ерунда! — возмутился Ганин. — Обычное заблуждение.

— Вот-вот, я тоже так думаю!

— И потом, мы же не гамбургерами будем питаться.

После короткого совещания Ганин узнал, что Мика мечтает побывать в японском ресторане. Дань моде, так сказать. И они отправились в японский ресторан.

С большим удобством расположились в зале для некурящих и долго обсуждали меню. Мика внимательно читал названия блюд и из чего они готовятся. Кое-что Ганин пробовать ему отсоветовал, а кое-что, наоборот, рекомендовал.

— Сякэ кунсэй — это копченый лосось. Может быть, тебе понравится. А вот насчет кадзуноко, то бишь селедочной икры, я сильно сомневаюсь. Муки-эби, как видишь, — креветки с авокадо. Дезато — пирожные, на десерт екан, тайнаппуру мозива… моривасэ… Тьфу ты, язык можно сломать!

Ганин скоро увлекся и решил себе заказать несколько блюд просто из спортивного интереса.

Наконец у них приняли заказ.

— Но это, конечно, не совсем японская еда, — с видом знатока произнес Ганин.

— Почему?

— Потому что настоящая, наверное, показалась бы европейцам несколько странной. — И вообще… Ты слышал про рыбу фугу?

— Нет, — с любопытством сказал Мика. — А что за рыба такая…

Ганин принялся ему рассказывать.

Мика вдруг перебил его рассказ на середине.

— А знаешь, я слышал об этой фугу! — с азартом воскликнул он. — Кино одно смотрел… Только я думал, что все это сказки. Ну разве согласится кто-то есть такую ядовитую рыбу! А теперь оказывается, все — правда. Па, а нам случайно ту фугу не подсунут?

Ганин его успокоил.

Они наелись до отвала и поехали домой.

Ганин иногда с любопытством поглядывал на сына — глаза у того блестели, и он в каком-то возбуждении вертел головой по сторонам. «Ребенку со мной интересно, — с гордостью подумал Ганин. — Когда Катя снова позвонит, непременно скажу ей об этом. Наверняка она уверена, что я ни на что не годен… А вот нате вам!»

Почему Ганин вдруг подумал о ней?

Кажется, Катя совсем не изменилась. Демон его юности. Демон в ангельском обличье. «Фанатичка», — сказала о ней Рита. И не ошиблась.

Было в Кате Телегиной нечто такое… Упрямство и несдержанность. Какие-то разрушительные, жестокие силы, которые заставляли ее крушить все на своем пути. Гибельный максимализм.

Помнится, во времена их знакомства они все время спорили — яростно и ожесточенно. Если бы еще вспомнить, о чем…

«Хорошо, что Мика не похож на нее, — решил Ганин. — Он — мой. Вот оно, великое значение генетики. Даже Катя не смогла испортить парня. Интересно, а кто ее любовник? М-да, во всяком случае, не завидую ему…»

Ганин попытался представить себе Катиного любовника, но у него ничего не получилось. Мужчину, который мог любить такую женщину, вообразить было невозможно. Наверное, тот еще тип!

— Что дома будем делать? — спросил Ганин, поворачивая руль.

— Не знаю. Я бы сыграл во что-нибудь… — мечтательно вздохнул Мика.

— Во что?

— Ну, в «Варкрафт». Или «Морровинд». Или в «Контер Страйк».

— Но у нас нет игровых приставок…

— Па, но у тебя столько компьютеров дома! У тебя, у Риты. И еще один — переносной, — напомнил Мика. — Правда, я ни одного диска с играми у тебя не видел.

— Правильно — нам с Ритой некогда играть, — кивнул Ганин. — Впрочем, мы можем купить сейчас какую-нибудь игру…

Ганина переполняло великодушие. Он чувствовал себя богом. Потому что этот мальчишка со светлыми глазами чуть ли не молился на него.

Они накупили игр в ближайшем супермаркете, где был специальный киоск, и Мика взялся их установить.

— А ты умеешь? — подозрительно спросил Ганин. Все-таки мальчишке одиннадцать лет только…

— Па, ну конечно! — обиделся тот.

Ганину стало стыдно. Он решил предоставить сыну для игр свой «ноутбук». Ничего, если ребенок его грохнет, можно купить новый…

Когда они пришли домой, Рита похвалила их за то, что Мика теперь наконец вполне прилично выглядит.

— А то не ребенок, а бомж какой-то был… — заметила она. — Ганин, а ты неплохую одежду ему подобрал!

— Это не я. Он сам, — указал Ганин на Мику. — Он уже вполне взрослый, самостоятельный человек.

— Да! — согласился Мика. — Па, ну что — игры устанавливать, что ли?

И они прямиком направились в кабинет к Ганину.

Рита проводила их взглядом. Надо же! Эти двое, похоже, уже спелись…

Мика ничего не сломал и не испортил в переносном компьютере Ганина. Правда, немного запутался, и Ганину пришлось дать ему несколько подсказок.

— Эх, жалко, «джойстика» нет…

— Потом купим, — пообещал Ганин. — Я же не знал, что ты будешь у меня жить…

Он и не догадывался раньше, что его ребенку понадобятся такие вещи. Дети бывают разные! Его ребенку были нужны не пеленки, памперсы и молочные смеси, а джинсы, еда из японского ресторана, «джойстик» и новая видеокарточка. Про то, что надо заменить видеокарточку в «ноутбуке» на более мощную, несколько позже догадался сам Ганин…

Сначала играл Мика, а Ганин только наблюдал. Потом они поменялись местами, и Мика давал отцу подсказки — куда бежать, куда стрелять и каким оружием должен пользоваться его герой в данной игре.

— Да, на том мониторе было бы лучше… — покосился Мика на рабочий стол Ганина, где стоял огромный двадцатидвухдюймовый монстр.

— У меня идея, — неожиданно озарило Ганина. — Попробуем завтра подсоединить друг к другу эти два компьютера, а? Тогда можно в сетевую игру сыграть…

— В «сетевуху»? — несказанно обрадовался Мика. — О, па…

Он не нашел слов от восхищения.

— Да, а что? — великодушно сказал Ганин, которому не было жалко уже и собственного рабочего компьютера, на котором он творил свои проекты… — Подключим их друг к другу кабелем, и все такое…

— Па, это же так здорово! Знаешь, у нас в классе только один мальчик, который со своим братом в «сетевуху» может сыграть…

Ганин снисходительно потрепал сына по макушке. У него были мягкие волосы. Он был теплый. Он был его родной сын. Ганину очень хотелось его обнять, но это, наверное, было бы несолидно…

Рита разогнала их далеко за полночь.

— Вы с ума сошли! — сердито сказала она. — Ганин, ребенок не должен столько времени проводить за компьютером!

— Разве поздно? — искренне удивился Мика.

— Второй час ночи!

Все следующее утро они играли. Самозабвенно, снова забыв обо всем.

Рита зашла к ним и молча наблюдала, как они щелкают по клавиатуре и вопят что-то непонятное, словно участвуют в настоящей войне: «Заходи из-за угла!» — «Промазал!» — «Хэдшот!» — «Па, я тебя убил!» — «Не убил, а только ранил!»…

— Какой ужас… — задумчиво пробормотала Рита, стоя в дверях. — Ганин, ты ни в чем не знаешь меры.

— Рита, Рита, не мешай… — отмахнулся он. — Очень ответственный момент!

Ганин сидел за маленьким «ноутбуком», а Мика очень удобно расположился за его рабочим столом, у огромного экрана. Ну да, конечно: все лучшее — детям…

— Ганин! — рассердилась Рита.

— Что? — он только тогда посмотрел на нее.

— Ты в курсе, что с детьми полагается время от времени гулять? — ехидно напомнила она.

— А, точно… Что, Мика, правда — прогуляемся?

— Прогуляемся… — уныло вздохнул тот.

Они вышли из дома втроем.

Рядом был чудесный сквер, заросший липами, на которых только-только начали распускаться листья.

— Хорошо как! — с наслаждением вдохнул в себя воздух Ганин. — Все-таки, Ритка, ты здорово придумала с этой прогулкой… Главное — вовремя остановиться.

Он признательно поцеловал ее.

Сын, распахнув ветровку, побежал вперед — к качелям, но потом вдруг остановился и опасливо попятился назад.

— Мика, ну что же ты? — улыбнулась Рита.

— Там собака, — смущенно сказал мальчик.

— Ты боишься собак? — удивился Ганин. Сам он никогда и никого не боялся.

— Ну, в общем…

Вокруг качелей рыскало чудовище синевато-серого, какого-то трупного цвета, со складчатой мордой и ярко-красными глазами. «Фила бразильеро… — вдруг вспомнил Ганин. — Кажется, именно так ее называют». У кого-то из его клиентов была фила — она охраняла участок. Клиент хвастался — именно такими травили рабов в Бразилии.

— А где же хозяин? — оглянулась Рита.

Хозяин собаки, солидный мужчина в кожаном пиджаке, читал газету, прислонившись спиной к одной из лип.

— Эй, ты! — заорал Ганин. — Убери свою псину!

Мужчина от удивления едва не выронил газету.

— Это вы мне?

— Тебе!

Фила присела на задние лапы и издала грозный горловой звук Хозяин едва успел перехватить ее за ошейник.

— Па, не надо… — робко пробормотал сзади Мика. — Ну их! Пойдем куда-нибудь еще…

— Никуда мы не пойдем, — твердо произнес Ганин. — Пусть эта псина уходит. Почему без намордника, а? Почему без поводка? Почему на детской площадке?!

Он был полон такой беспощадной, безудержной ненависти, что даже красноглазый пес вдруг опешил и замолчал. Хозяин быстро надел на него поводок и потащил прочь, то и дело оглядываясь.

— Испугался, — констатировал Мика. И побежал к качелям.

— Ганин, ты настоящий псих… — немного растерянно засмеялась Рита, когда они остались вдвоем. — Ты меня напугал!

— Чем, интересно? — холодно спросил Ганин, глядя на сына.

— Я никогда не видела, чтобы ты так орал. Кажется, ты бы убил того дядьку, будь твоя воля.

— Рита, эти собачники совсем обнаглели.

— Ты не понимаешь… — терпеливо принялась разъяснять Рита. — Конечно, нехорошо, что они гуляют на детской площадке… Но ты же отец! Где любовь к животным, где гуманизм, в конце концов? Мне кажется, ты подал не совсем хороший пример своему сыну.

— Рита, это была не Каштанка, не Белый Бим Черное ухо. Здесь свободно бегало чудовище, и причем — опасное. Только импотент с комплексом неполноценности может завести такого зверя, — с отвращением произнес Ганин. — За городом, на собственном участке, огороженном забором, — сколько угодно. Но здесь…

Рита с недоумением пожала плечами.

К детской площадке подъехали две мамаши с колясками, уселись на скамейки, защебетали наперебой.

— Ты видишь? — с торжеством спросил Ганин. — Они тоже ждали, когда страшная псина уберется отсюда.

— Григорий Ганин, спаситель детей… — усмехнулась Рита.

— Ритка, это неправильный город! — серьезно произнес он, думая о своем. — Я раньше этого не видел, а теперь вижу. Слишком много лишнего! Собак, машин, злых людей… Это неправильно. Город должен принадлежать детям.

— Браво, браво, браво… — лениво захлопала она в ладоши. — Я все ждала, когда же ты наконец скажешь что-нибудь подобное.

— А ты все иронизируешь, мисс умница… — Он помолчал некоторое время. — Знаешь, я бы перестроил его. Весь город.

— Гениальная мысль.

— Нет, правда! Ты бы там, у себя в журнале, подняла эту тему. Или твоих читателей интересуют только ночные клубы и рубашки от Хьюго Босс? Да еще, как соблазнить блондинку за тридцать секунд…

— Ганин, еще недавно ты сам с упоением читал мои статьи! — рассердилась Рита. — А то, что ты говоришь сейчас, — сплошная демагогия.

— Рита… — с раздражением начал он, но она не дала ему продолжить.

— Ганин, перестань! Ты же не хочешь со мной поссориться?..

Мика сидел на качелях и ботинком разгребал песок у себя под ногами. Ему явно было скучно.

— Нет, — сказал Ганин. — Прости меня, Рита. Я дурак.

— Ганин, ты просто не научился еще быть отцом, — снисходительно произнесла она. — Ты готов уничтожить все, что представляет хоть малейшую угрозу твоему сыну. Ты готов до изнеможения играть с ним в какие-то дурацкие игры…

— Точно! — согласился Ганин. — И вообще, можно было отправиться на какой-нибудь роллердром и там всем троим покататься на роликах…

— Хорошая мысль! — засмеялась Рита. — Кстати, ролики мне бы пошли. Они визуально делают ноги длинней.

— Ты опять об этом! — он шутливо толкнул ее.

— Давай бегать… Точно, давай в догонялки! — Рита в ответ хлопнула его по плечу. — Мика! — крикнула она. — Иди к нам! Мы решили сыграть в догонялки…

Мика мгновенно сорвался с качелей.

— Кто водит?

— Я! — закричала Рита. — И я сейчас тебя поймаю…

Они носились по маленькому скверу, точно угорелые. Рита, раскрасневшись, хохотала, Мика вопил от восторга, пытаясь догнать Ганина, а сам Ганин был совершенно счастлив. Оказывается, он так давно не бегал просто так.

Появление Мики стало для него чем-то вроде чуда.

Когда утром он приоткрывал глаза, то сразу погружался в какую-то эйфорию. «Ах, да — сын! — вспоминал он. — У меня же есть сын!»

С Микой можно было говорить о чем угодно и сколько угодно — более благодарного слушателя было трудно найти. «Наверное, Катя не слишком баловала его вниманием, — решил сразу Ганин. — Впрочем, она женщина, а мальчику нужен отец. Я — отец…»

И он говорил с Микой о том, о чем никогда ни с кем не говорил. Ни с Ритой, ни со своими знакомыми (друзей, как таковых, у Ганина не было, по причине мизантропического характера), ни тем более со своими клиентами.

О холодном оружии. О кунгфу. О том, почему не падает небоскреб и почему бутерброд всегда падает маслом вниз. Об Александре Македонском. О том, как древние египтяне строили свои пирамиды. О теории относительности. О том, почему вода не переливается через край унитаза. О том, как надо отстаивать свою точку зрения. О допустимости компромиссов. О смысле жизни. О дальних странах. Об отсутствии логики у женщин. О французской борьбе сават. О кризисе власти. О том, как надоела реклама. О марках машин. Просто ни о чем…

Все то, что копилось внутри Ганина годами, вдруг вырвалось наружу. Все его мысли и мечты. Подсознание. Некий свод правил, по которому должен жить мужчина. Пожалуй, только с собственным сыном его и можно обсудить.

Дальше — больше.

Ганин достал из кладовки огромный, запылившийся ящик с деталями железной дороги, оставшийся с детства. Когда-то, очень давно, он мечтал достроить ее и пустить по рельсам электрические модели паровозов, но что-то помешало ему. Ах, да, — ему помешала собственная юность. И еще отсутствие денег. Впрочем, как и тотальный дефицит.

Теперь, с Микой, можно было вернуться к прошлому. Можно было не стесняться своих мыслей и чувств и осуществить то, что, казалось, было похоронено навсегда.

Мика отнесся к строительству железной дороги с большим энтузиазмом — благо, теперь никаких финансовых ограничений не было. Все, что они решили купить для своей железной дороги, они купили — времена дефицита закончились. Рельсы, стрелки, тупики, мосты, водонапорные башни, платформы, маленькие деревья, которые выглядели почти как настоящие, фигурки станционных смотрителей…

Ровно половина гостиной было занято под железную дорогу.

— И зачем это? — вздыхала в другой комнате Серафима Евгеньевна, которой строго-настрого было запрещено к ней прикасаться. — Только пыль собирать! Риточка, вы бы сказали Григорию Кирилловичу…

— Он меня вряд ли послушается, — в ответ пожала плечами Рита. — Кажется, Григорий Кириллович впал в детство.

В самом деле, Ганин теперь все свободное время посвящал сыну. Они попеременно то трудились над строительством железной дороги, то сражались в виртуальной реальности…

— Па, расскажи про тайпана, — однажды попросил Мика. — Помнишь, ты уже начал, а потом тебе по телефону кто-то позвонил…

— А, ну да, — оживился Ганин. В данный момент он распечатывал на принтере необходимую документацию — заказчики торопили со сроками. — Точно. Чего я там в той Австралии только не видел… Тайпан — это такая змея, метра два длиной.

— Ядовитая? — с интересом спросил Мика.

— Еще какая! Говорят, в одном ее укусе яда — на сто человек хватит. Или на двести…

— У нее капюшон, как у кобры?

— Нет, она немного по-другому выглядит, — покачал головой Ганин. — Вот что, ты сбегай к Рите, у нее на столе, кажется, лежит книга о земноводных. Может, и про тайпана там что-то есть… Я бы на него еще разок взглянул.

— Сейчас, — Мика сорвался с места. Ему не терпелось посмотреть на тайпана, от одного укуса которого может погибнуть сто человек.

— Рита, к тебе можно? — Он постучал и, не дожидаясь ответа, ворвался в комнату подруги отца.

Риты не было. Мика, не дожидаясь ее, принялся рыться в стопке книг на столе. Внезапно из них выскользнули серебристой змейкой наручные часы и с легким стуком упали на лаковый паркет. Когда Мика попытался их подхватить в полете, на пол упало еще несколько книг — новый переводной роман и детективы от популярной отечественной авторши. Рите надо было написать на них остроумную рецензию.

— Вот фигня… — с досадой сказал Мика и, наклонившись, принялся поднимать книги с пола.

В этот момент в комнату вошла Рита с чашкой свежесваренного, дымящегося кофе.

— Что это? — недовольно произнесла она. — Ты что тут делаешь?

— Понимаешь, Рит, я тут искал кое-что…

— Искал? Мика, ты должен был дождаться меня! — Рита вздохнула. — И кто тебя воспитывал только… Ой… — она увидела на полу часики и едва не выронила чашку. — Их ты тоже уронил? Только этого мне не хватало!

— Рита, я нечаянно…

— Нечаянно! — закричала она, едва не плача. — Это, между прочим, Картье! Браслет с настоящими бриллиантами! О нет…

— А зачем ты их вместо закладки используешь? И вовсе даже не разбились… — запыхтел Мика, краснея. Ему было совестно за свою неловкость.

— А царапина откуда?.. — закричала Рита. — Ганин, иди сюда!

— Что случилось? — в дверях появился Ганин.

— Ганин, он мои часы кокнул! Которые ты мне на позапрошлое Восьмое марта подарил…

— Не кокнул, а только чуть-чуть поцарапал, — справедливости ради запротестовал Мика. — И я извинился!

— Да что мне твои извинения! — Рита разозлилась еще больше. — Ты вообще тут никто, а ведешь себя…

Мика, не на шутку испуганный, смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Рита, конечно, была права — Мике не следовало без приглашения заходить в ее комнату. Но, с другой стороны, Ганин прекрасно понимал сына. Ведь ему хотелось поскорей принести книгу, он торопился вернуться к отцу с книгой…

— Рита, все в порядке, — тихо произнес Ганин. — Я тебе куплю новые часы. Еще лучше.

— Да не в том дело! — закричала Рита. — Господи, Ганин, я давно хотела тебе сказать…

— Минутку, — он остановил ее жестом. — Мика, иди ко мне. Я сейчас приду.

Рита с Ганиным остались одни в комнате.

— Рита…

— Ганин, ты не прав! — с отчаянием произнесла она.

— Ты тоже! — с тихой яростью возразил он. — Зачем ты кричала на него?

— Ганин, стоило мне один-единственный раз сорваться… — сердито начала Рита и схватилась за голову. — Ты его портишь, глупый ты человек! Ты его просто-напросто погубишь таким воспитанием…

— Я?

— Да, ты.

— А зачем ты сказала, что он здесь никто?.. Он здесь очень даже кто… он мой сын!

Перед Ганиным все еще стояло лицо сына — каким оно стало после ее слов испуганным и растерянным. Сама мысль о том, что кто-то мог обидеть Мику, была для Ганина невыносимой… Он чувствовал ярость — как тогда, когда прогнал собаку с ее хозяином с детской площадки.

— Я тебя не узнаю… — дрожащим голосом произнесла Рита. — Ты совсем не тот Ганин, каким был недавно. Ты меня обманул.

— Каким же образом? — с недоумением спросил он.

— Ты меня обманул… — горестно повторила она. — Что с тобой случилось? У тебя ведь раньше…

— Что — у меня?..

— У тебя даже кактус на подоконнике сдох! А кактусы, между прочим, очень живучие цветы, — сказала Рита.

— Ничего не понимаю. При чем тут кактус? То часы, то кактус…

— Ты потрясающий человек, Ганин… — саркастически засмеялась она. — Тебе всегда и на всех было наплевать. Даже на меня…

— Рита!

— Дай мне договорить! Тебе всегда и на всех было наплевать. И вот появился этот мальчик…

— А, вот ты о чем… Ты меня к нему ревнуешь. Рита, глупенькая… — он обнял ее. — Ну прости меня!

— Как же ты меня обманул, Ганин, — снова вздохнула она. — Конечно, часы тут совсем ни при чем. И кактус тоже.

* * *

Нет, она его не ревновала. Глупо ревновать к ребенку. Но Рита никак не ожидала, что Ганин поведет себя подобным образом — что он с утра до вечера будет возиться с мальчишкой.

Она была абсолютно уверена в том, что видит своего возлюбленного насквозь, что легко может просчитать все его поступки. Что она догадывается обо всех его мыслях и желаниях. Конечно, Ганин — не подарок, но, как считала Рита, с ним, по крайней мере, всегда можно договориться. При соблюдении определенных условий с Ганиным можно было прожить долго, очень долго. Хоть целый век.

Ему нельзя мешать чрезмерным вниманием, он не выносит женских капризов и слез, сентиментальность и романтизм в нем отсутствуют напрочь. Он дарил Рите цветы и подарки, но не от прилива чувств, а по необходимости — это был тот минимум внимания, который он обязан был уделить женщине, которая находилась рядом с ним. Он тоже понимал условия игры.

Слава богу, что Рита работала и занималась своим делом. Ей немного требовалось. Если бы с Ганиным рядом находилась женщина-домохозяйка, стремящаяся раствориться в быте и неустанно заботящаяся о муже, Ганин давным-давно сошел бы с ума.

Да он и сам сто раз говорил Рите, что она является для него идеальной женщиной.

Ганину мало что было надо. Уж в чем-чем, а в детях он точно никогда не нуждался!

Но тут вдруг неожиданно выяснилось, что Ганин — прекрасный отец. Даже более чем! Появился неизвестно откуда светловолосый мальчик с холодным взглядом серых глаз, и сердце Ганина растаяло.

Рита никак не ожидала этого. Ганин обманул ее.

«Значит, я напрасно избавилась от ребенка? Хотя не факт, что Ганин бы его тоже любил. Мика — уже взрослый мальчик, ему не нужны всякие там «муси-пуси». Он для Ганина — что-то вроде друга, которого у него никогда не было. Преданный ученик, который вечно смотрит в рот. Ганину, как и всякому мужчине, надо было поделиться с кем-то своим опытом — Мика кстати ему подвернулся. А мой ребенок Ганину не нужен… Или нужен?»

Рита уже не вспоминала о том, что прервала беременность еще и из карьерных соображений. Теперь это было неважно. Теперь она сосредоточилась только на том, что Ганин обманул ее. Всем своим поведением на протяжении нескольких лет он убедил ее в том, что не нуждается в детях, а на самом деле…

«Выходит, не так уж хорошо я его знала…» — с горечью заключила она.

Она никогда и ни на что не обижалась, а тут вдруг обиделась.

Вечером того же дня, когда она накричала на Мику, Рита пришла к некоему решению.

— Ганин, нам надо поговорить… — позвала она его.

Ганин с Микой только что откуда-то вернулись. Они теперь всегда и всюду ходили вместе.

— Да, я тебя слушаю.

Он с готовностью пошел за ней. Рита плотно закрыла дверь в своей комнате.

— Ганин, я ухожу от тебя.

— Что? — удивился он.

— Ганин, я так больше не могу.

— Ритка, глупая… — Он обнял ее и посадил к себе на колени. — Куда это ты собралась? Что за капризы! Раньше я за тобой такого не замечал…

— Ты вообще ничего не замечал! — сердито сказала она. — Но я больше не могу находиться здесь.

— Это еще почему?

— Потому что я здесь — чужая, — отчеканила она.

— А говорила, что не ревнуешь, — нахмурился он.

— Ганин… — Она прижала ладони к его щекам. Он смотрел строго и серьезно, и Рита вдруг подумала, что и их ребенок мог быть таким светловолосым и светлоглазым, с таким же серьезным взглядом. И вовсе необязательно мальчик. Девочка тоже. Маленькая белокурая серьезная девочка… — Ганин, я тебя очень люблю. Я даже не подозревала раньше, как я тебя люблю.

— Зачем же собралась уходить? — он улыбнулся краешками губ.

— Попробую объяснить, — вздохнула она. — Дело в том, что я… Ганин, я сегодня поняла, что играю какую-то второстепенную роль. Нет, погоди, не перебивай меня! Я обмолвилась, что Мика здесь никто. Конечно, я погорячилась, и все такое… Но ты так посмотрел на меня! И на него ты тоже так посмотрел… Ты поставил меня на место. Все эти годы я думала, что что-то для тебя значу. Была уверена в том, что я здесь — хозяйка…

— Так и есть, Рита!

— Погоди! Я же просила тебя не перебивать… В общем, я решила уйти.

— Куда? — пробормотал он.

— К маме! Где раньше жила! — со злостью произнесла она.

— Я тебя не пущу… к маме.

— Попробуй только! Я вернусь, когда твоя Катя разберется со своими проблемами и Мика вернется к ней.

— Но я все равно буду видеться с сыном…

— Да видься сколько угодно! Только не при мне!

— Я тебя никуда не пущу…

— Пустишь! — Она вырвалась и, стуча каблуками, принялась ходить по комнате, собирая свои вещи. — Черт возьми, Ганин! — Она остановилась перед ним. — Все-таки объясни мне… Ты ведь никогда не любил детей! Почему же теперь так носишься со своим ненаглядным сыночком?

— Потому что… — Ганин задумался. — Знаешь, я действительно не люблю детей. Они какие-то все… бр-р! — противные. Чужие дети. Но свои…

— Что — свои? — быстро спросила Рита, комкая в руках длинный кашемировый шарф, который до того пыталась аккуратно сложить.

— Это же огромная разница! Небо и земля! Есть дети, и есть… дети. Слушай, Ритка, я даже вот чего подумал — отчего бы нам не завести кого-нибудь…

— Я тебя ненавижу! — Рита с размаху хлестнула его шарфом. — Скотина!

— Рита… — с тоской произнес он, прикрываясь рукой. — Я, между прочим, тоже тебя не узнаю. Ты была всегда такой выдержанной, такой… такой нормальной.

— Ганин… — она уткнулась в шарф лицом. — Если бы ты знал!

— Что я должен знать? — он попытался отвести ее руки от лица. — Ну скажи… Ты от меня что-то скрываешь, да?

— Ничего я от тебя не скрываю! — Рита снова забегала по комнате, собирая вещи.

— Рита, перестань… — Он бегал за ней, раздраженный и несчастный. — Я тебя никуда не пущу!

— Ганин, я вернусь. Как только Катя заберет Мику, я вернусь. Все будет по-старому. Но сейчас ты должен отпустить меня.

— За что ты его так ненавидишь? — растерянно спросил он. — Я не понимаю…

— Я его не ненавижу. Он, в общем, неплохой парнишка. Какой-то неприкаянный… — призналась Рита. — Наверное, его мамаша не слишком-то много уделяла ему времени. Он так радуется, когда кто-то обращает на него внимание. Он на тебя чуть ли не молится!

— Да, это так… — улыбнулся Ганин.

— И он совсем не злой и не вредина, — честно сказала Рита. — И ко мне, в общем, неплохо относится… Уж я бы на его месте непременно попыталась выжить из дома злую мачеху! А он — нет.

— Было бы здорово, если бы мы жили втроем, — грустно произнес Ганин. — Ты, я, Мика. Ты бы скоро совсем к нему привыкла.

— Нет. Ты сам к нему еще не привык. Ты просто забросил все — работу, меня… Ты видишь только его… сумасшедший отец.

— Это пройдет, — обнял он ее. — Так, наверное, только сначала. Целых одиннадцать лет я ничего не знал о нем! Скоро я привыкну к тому, что у меня есть сын, что он очень славный мальчишка, и все будет по-старому.

— Ты слишком его любишь, — строго сказала Рита. — Ты готов отдать ему все. Вспомни — ты меня на пушечный выстрел не подпускал к своему компьютеру, на котором работаешь, а ему — позволил. Ты готов потратить на него все деньги. Ты… — Она не стала продолжать и безнадежно махнула рукой. — Но ничего, скоро мамаша заберет его.

— Рита!

— Хочешь, я скажу тебе правду? — она сделала шаг назад.

— Ну, скажи…

— С помощью своего сына ты пытаешься решить свои проблемы, — тихо произнесла она. — Ты — холодный, нетерпимый к окружающим людям человек. У тебя никогда не было друзей — в лучшем случае, приятели. У тебя, наверное, и детства никакого не было. А сейчас, с помощью сына, ты хочешь вернуть себе все — и детство, и друзей. В нем ты видишь себя. И на самом деле ты любишь не его, а себя!

* * *

Было утро. Солнце уже давно поднялось и теперь светило прямо в лицо. Через распахнутую форточку в комнату врывался городской шум.

Катя по привычке стала искать глазами будильник, а потом вспомнила, что сегодня суббота, и никуда не надо торопиться. А еще она вспомнила, что сына нет в квартире, и одиночество сразу же навалилось на нее, как тяжелая плита.

— Все, я так больше не могу, — прошептала Катя. — Сегодня же поеду к ним!

«К ним» — это к сыну и… к Ганину.

— Да, точно… Заберу Мику. Иначе я с ума сойду…

Телефон молчал. Звонки с угрозами давным-давно прекратились. Никто не караулил под окнами. Чего бояться? Может, быть, Алексей помирился с женой, и они пытаются начать жизнь заново?

У Кати было большое искушение позвонить бывшему любовнику и узнать, как там дела, но она остановила себя. Не стоит нарушать чужой покой, не стоит мешать людям… Один раз она уже сделала ошибку, когда связалась с чужим мужем.

Катя принялась собираться. Пока завтракала, слушала прогноз погоды по телевизору. Плюс двадцать пять, осадки маловероятны… Конец апреля выдался аномально теплым.

Она выбрала простое крепдешиновое платье — на бледно-желтом фоне мелкие красные цветочки. Стиль ретро. Красные босоножки. В данном случае их красный цвет тоже выглядел каким-то старомодным.

Придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Она не хотела выглядеть слишком вызывающе — и, кажется, у нее это получилось. Крепдешин, красные босоножки, прямые темные волосы…

Пока ехала к Ганину, все смотрела по сторонам, но ничего подозрительного не заметила.

— Ты? — распахнул перед ней дверь Ганин. — Господи, Катя!

Он смотрел как-то странно — словно она выглядела совсем уж чучелом. «Кажется, я перестаралась со скромным имиджем», — с неудовольствием подумала Катя.

— Что ты стоишь? Проходи! — он потянулся к ее руке.

Она вздрогнула и спрятала руку назад.

— Ганин, я за Микой… — тихо сказала она.

— Ты решила проверить, как мы тут живем? А мы тут замечательно живем! — весело воскликнул он. — Мика, мама пришла!

— Ма? — издалека отозвался сын. — Ма!..

Он мчался к ней через анфиладу комнат в лучах яркого солнечного света, льющегося из окон. Катя не видела сына почти месяц, и сейчас он ей показался очень взрослым, очень высоким. Когда он успел так вымахать? И одет в какую-то чужую, незнакомую одежду…

— Ма! — Он повис у нее на шее. — Идем, я тебе кое-что покажу…

Катя хотела сказать сыну, что пришла забрать его, но не смогла. Просто потому, что Мика начал вопить что-то восторженное и неразборчивое.

— Это потрясающе! Мы тут с папой… Ма, ты никогда такого не видела!

— Да, Катя, ты должна взглянуть! — настойчиво звал ее и Ганин.

«Что уж у них там такое? — удивлялась она. — И где Рита?»

В просторной гостиной, на огромном раздвижном столе стоял макет железной дороги. Горы с туннелями, леса, мосты, семафоры, маленькие человечки…

— Красиво! — восхитилась Катя. — А что — и ездит что-то?

Ганин с Микой как будто смертельно обиделись.

— Конечно, ездит! — возмущенно воскликнул Мика. — Вот мы сейчас включим…

Замигали разноцветные крошечные лампочки, помчались локомотивы в разные стороны. Элегантные купейные вагоны, груженные углем и бревнами товарняки, цистерны — все это завертелось перед Катей в энергичном хороводе.

— Масштаб один к восьмидесяти семи. Мы вот тут еще одну развязку сделаем, а вон там, пожалуй, будет углепогрузка, — объяснил Мика. — Ма, тебе нравится?

— Да… — завороженно пробормотала Катя, склонившись над макетом. — Это просто чудесно!

Ганин опять как-то странно посмотрел на нее. «Может быть, я испачкалась в чем-то? — забеспокоилась Катя и на всякий случай незаметно оглядела себя. — Нет, кажется, все в порядке…»

— А еще мы с папой играем в сетевые игры, — признался Мика. — Ну, на компьютере. Ма, ты не представляешь…

— Минутку! — строго прервала его Катя. — А учебники ты хоть раз в руки брал? Ганин, ты достал ему учебники, как я просила?

Ганин с сыном растерянно переглянулись.

— Н-нет, — сказал Ганин. — А разве ты просила меня об этом?

Катя моментально вышла из себя.

— Ганин! — со злостью произнесла она. — Ганин, я тебя просила! Тебе трудно было достать учебники? Ты столько денег вбухал в какую-то ерунду, а купить ребенку учебники…

— Это не ерунда! — возмутился Мика. — Ма, зачем ты так говоришь!

— Ганин, я тебя точно просила! — отчеканила Катя, отстранив сына. — Когда звонила тебе через день после того, как привела Мику… О, ты просто ужасный человек!

Она упала на мягкий кожаный диван и потерла себе виски. Полузабытое чувство бессильной ярости, безнадежное отчаяние… Когда-то она все это уже проходила. И вот прежние ощущения вернулись к ней. Ганин ничуть не изменился!

— А чего ты так переживаешь? — невозмутимо спросил тот. — Подумаешь, ребенок три недели всего пропустил!

— Четыре!

— Ну, три с половиной, — отмахнулся он. — Он все догонит. Кстати, я собираюсь записать его в гимназию рядом. Между прочим, очень неплохая гимназия, и директор мой знакомый — я им делал актовый зал… А на майских праздниках Мика будет с репетиторами заниматься.

— У тебя все так легко! — возмутилась Катя. — Какая еще гимназия, какие репетиторы?! Я забираю сына домой — ты что, не понял?

— Ма… — ошеломленно ахнул Мика. — Как — уже домой?

— Никуда я его не пущу! — рассердился Ганин. — Пока не удостоверюсь, что ему не угрожает опасность…

— Ему уже ничего не угрожает, — поспешно сказала Катя. — Все в прошлом. Все страсти-мордасти закончились.

Они замолчали, напряженно глядя друг на друга. Два лагеря — она, Катя, и Ганин с Микой. То, что Мика был уже с Ганиным, можно было не сомневаться. Они даже одеты были практически одинаково!

«Господи, я и не ожидала, что они так быстро найдут общий язык… — с отчаянием подумала Катя. — Не ожидала, что Ганин привяжется к сыну. А уж о Мике и говорить нечего… Ну да — ему всегда не хватало отца!»

— Мика… — наклонился Ганин к сыну. — Мне надо поговорить с твоей мамой.

— Понял! — поспешно ответил тот и выбежал из комнаты.

— Куда он? — дернулась вслед Катя, но Ганин остановил ее движением руки.

— Катя, чего ты злишься? — просто спросил он и сел рядом с ней. Катя поспешно отодвинулась. — Знаешь, Мике очень хорошо со мной.

— Я вижу… — кивнула она. — Нет, я серьезно! Только это еще ничего не значит…

— Катя, у меня тоже есть права на Мику. Ведь он — и мой ребенок.

— Но воспитывала и растила его я, — упрямо сказала она. — Нет, я совершенно не против, чтобы вы встречались и все такое. Я же не изверг, в конце концов! Но ему надо домой. А ты можешь забирать его на выходные. Ну, и на каникулы тоже…

Она чувствовала, что говорит что-то не то — какие-то чужие фразы, но ничего не могла с собой поделать. Мика не хотел возвращаться домой — эта мысль мучила ее!

— Ты сама отдала его мне, — напомнил Ганин.

— На время. Только на время! А ты…

— Что — я?

— Ганин, я тебя не узнаю! — с сердцем воскликнула она. — Никогда не думала, что в тебе могут проснуться родительские чувства…

— Вот и Рита мне то же самое недавно сказала.

— Где она, кстати? — поинтересовалась Катя.

— Она? Ну, она вчера уехала… в командировку.

— Понятно, — кивнула Катя. — Она показалась мне очень умной девушкой. Я тут недавно смотрела одну передачу по телевизору… — Катя улыбнулась было, но тут же взяла себя в руки. — Словом, Ганин, присутствие Мики не помешало ей?

— Нет, что ты! — возмутился Ганин. — Рита — чудесная женщина, она все понимает…

Кате показалось, что он как-то чересчур рьяно защищает Риту. Наверное, все-таки та была не в восторге от того, что в доме появился чужой ребенок.

— Правда? — подозрительно спросила Катя.

— Честное слово!

Они снова помолчали.

— Ты ничуть не изменилась, — вдруг сказал Ганин.

— Кажется, ты это говорил уже. По-моему, ты врешь. Просто хочешь подлизаться.

— Зачем?

— Затем, чтобы я оставила тебе Мику.

— Какая же ты! — застонал он, схватившись за голову. — Как ты умеешь одним словом довести человека до бешенства… Я даже не знаю, что тебе ответить!

— А я и не жду ответа!

— Послушай, Катя…

— Что? — отчужденно спросила она.

— Если бы ты только могла себе представить, как я тебя ненавижу, — печально признался он. — Я ведь в эту дурацкую Австралию удрал — из-за тебя. Занимался там какой-то ерундой, пока чуть не сгорел на солнце…

— Что ты все придумываешь! — поморщилась она. — Из-за меня? Кажется, ты уехал потому, что здесь тебя все не устраивало. Страна, люди, деньги… вернее — отсутствие денег.

— На самом деле я хотел как можно дальше удрать от тебя, — произнес он с каменным лицом. — На другой конец света.

— Чем же я так помешала тебе?

— Вот этим. Вот всем этим… — он взмахнул в воздухе рукой. — Своим самодурством и упрямством. И когда я уехал, я был просто счастлив.

— Скажите пожалуйста…

— Да, это так! И все годы я радовался тому, что никакая сила уже не сведет нас вместе. Но нет, в самый неожиданный момент ты снова появилась! И теперь мне никогда от тебя не избавиться. Из-за Мики.

— Ганин, я не ожидала, что ты меня ненавидишь. Что ты так сильно меня ненавидишь… — потрясенно прошептала Катя.

— Мне все равно, что ты обо мне думаешь, — перебил он. — Но сейчас мы с тобой должны договориться. Ради сына. Распределить обязанности, что ли…

— Да, конечно, — не сразу ответила она. — В общем, я его сейчас заберу.

— О господи… — судорожно вздохнул он. — Впереди майские праздники. Ни в какую школу ему пока не надо. Пусть еще несколько дней мальчик побудет у меня.

— Нет.

— Но почему — нет? — раздраженно спросил он. — Какая же ты упрямая…

— Ганин, а тебе не приходит в голову мысль о том, что я просто соскучилась по сыну? — скорбно произнесла она. — Я его почти целый месяц не видела, извелась вся…

Кажется, такая мысль действительно не приходила ему в голову.

— Катя… да, ты права… Но ты можешь прекрасно провести время у нас. Хоть целый день! — великодушно воскликнул он. — И завтра можешь приехать…

— Вот уж спасибо…

— Ну и славно… — Он принял ее ответ как положительный.

— Ганин, мы же с тобой не можем и минуты спокойно находиться рядом! — сердито напомнила Катя. — Ты сам сказал, что ненавидишь меня. Да и я, между прочим, тоже не в восторге от твоего общества…

— Ради сына мы должны сдержать свои эмоции, — опять напомнил он.

Катя вздохнула и с тоской огляделась по сторонам.

Здесь, в квартире Ганина, было так красиво… Кажется, ничего особенного — мебель добротная, самых простых форм, лепнина под потолком (дом ведь в позапрошлом веке построен), узкие окна, неяркие светлые тона… Но вместе с тем от всего увиденного оставалось ощущение легкости и тепла, от которых становилось спокойней на душе.

— У тебя так хорошо, — против воли заметила она. — Ты сам все это придумал?

— Да. Хочешь, и для твоей квартиры я сделаю проект? — неожиданно предложил он.

— Боюсь, у меня не хватит денег, — пожала она плечами.

— Я бесплатно! — обиделся он. — Мика говорил, вы сейчас на новом месте живете?

— Да.

— Еще он рассказывал об Алевтине Викторовне, твоих тетках, дяде Мите… Знаешь, я их всех очень хорошо помню, — он опять улыбнулся краешком губ.

— Дядя Митя — старый дурак! — весьма непочтительно отозвалась о своем родственнике Катя. — Это ведь из-за него мне пришлось идти к тебе.

— Неужели? — засмеялся Ганин. — Старый дурак… Значит, именно ему я должен быть благодарен? Тогда, нет, он замечательный человек! Это чудо — я узнал о том, что у меня есть сын… И Мика тоже должен быть ему благодарен.

— Ты говоришь чудовищные вещи! — рассердилась Катя. — Из-за дяди Мити мы могли потерять Мику. Он ведь все-все рассказал Герману, а Герман…

— Погоди, — перебил ее Ганин. — Давай-ка все по порядку. Я ведь так толком и не знаю твоей истории.

— Хорошо, — нахмурившись, выдавила из себя Катя. — Наверное, ты должен знать все.

И она рассказала Ганину, что у нее был роман с Алексеем, как она решила расстаться с ним, а он принял ее слова за ультиматум и сообщил о своем романе жене, отчего Нелли чуть не сошла с ума. Рассказала, что тогда их дочь Поля, не выдержав всего этого, прыгнула из окна с двенадцатого этажа (хотя Алексей говорил, что были еще какие-то причины). Закончила Катя свой рассказ тем, что после смерти Поли Нелли и ее двоюродный брат Герман договорились отомстить ей, Кате, тоже лишив ее ребенка…

— Жуткая история, — пробормотал Ганин, выслушав ее до конца. — Нет, ты очень правильно поступила, когда решила отвести Мику ко мне. Но я только одного момента не понял. Хотя, конечно, это не принципиально…

— Какого момента? — вскинулась Катя. — Нет, ты договаривай…

— Почему ты решила расстаться с этим… с Алексеем? У тебя что, еще кто-то появился?

— Да никто у меня не появился! — рассердилась Катя. — Просто… Нет, это действительно не принципиально!

— Наверно, — пожал плечами Ганин.

Яркое весеннее солнце лилось в окна, и ветер через форточку трепал легкую занавеску из органзы. Катя засмотрелась на ее трепетание.

— Знаешь, Ганин, — тихо сказала она. — Я тебе все-таки скажу почему… Хотя и не уверена, что ты поймешь меня. Меня никто не понимает! Я очень любила Алексея. И сейчас его люблю, но… В какой-то момент я поняла, что поступаю неправильно. Моя бабушка Лиза однажды обмолвилась — мол, это грех… Да, крутить роман с чужим мужем — грех, но все почему-то об этом забыли.

— Равно как и мужу изменять жене, — обронил Ганин. — Ты, Катя, вдруг задумалась о вечном? Сколько тебе лет? Кажется, тридцать три? Знаковое число.

Он шутил — но так тяжело, неприятно…

— Ганин, я тебя тоже ненавижу, — не отрывая взгляд от занавески, пробормотала Катя.

— Замечательно. Значит, мы найдем общий язык…

— Хорошо, пусть Мика останется у тебя до конца майских. Но потом я заберу его. А во время летних каникул ты сможешь видеться с ним.

— Договорились.

…Мика сидел на кухне и, высунув язык, рисовал что-то на листке бумаги.

— Поговорили? — рассеянно спросил он. — Ну, и к каким выводам пришли?

— Ты останешься у меня до конца майских, — серьезно произнес Ганин. — А потом, летом, мы поедем куда-нибудь.

— С мамой?

— Нет-нет, только вы вдвоем, — поспешно сказала Катя. — Ну, или, может быть, с Ритой… — Она искоса посмотрела на Ганина.

— С тобой было бы лучше, — мимоходом заметил Мика. — Слушай, па, я вот тут битву роботов рисую, но как будто чего-то не хватает…

— Душераздирающее зрелище! — засмеялся Ганин. — Катя, взгляни — у этого уже голова на одном проводке повисла… А я в своем детстве рисовал танки. Танки и самолеты. Мне прочили карьеру военного. Ты, Мика, покажи, что у каждого персонажа есть свой характер.

— Как это? — с недоумением спросил сын.

— Ну, допустим, один из твоих роботов добрый, а другой — злой. Или, скажем, один — ленивый увалень, а другой обожает драться…

— Какой кошмар! — вздохнула Катя, стоя у окна. — Битвы роботов… А вот я в детстве рисовала принцесс. С длинными золотыми волосами.

Ганин переглянулся с сыном, и оба дружно захохотали.

* * *

После изгнания Глеба Фаина находилась в каком-то возбужденном, неустойчивом состоянии. Ей непременно хотелось что-то сделать, но что — она не могла понять. Посему Фаина ограничилась пока домашними хлопотами.

Катя и Зоя заглянули к своей подруге в начале мая и обнаружили, что Фаине Маркос, кандидату медицинских наук, требуется срочная помощь.

Жилище Фаины представляло собой нечто — словно по этим комнатам прошел вихрь. Ураган. Эль Ниньо.

Половину вещей забрал, уходя, Глеб, зато вся другая была повалена — кресла перевернуты, стол лежал на боку, дверцы шкафов распахнуты и из них на пол вываливалась одежда, на люстре почему-то висела елочная гирлянда, а по всей комнате разбросаны книги и журналы.

«Исследования невротической импотенции» — прочитала Катя на развороте. Она отвернулась, и ее взгляд тут же наткнулся на заголовок в другом журнале — «Способы лечения эректильной дисфункции».

— А мы навестить тебя решили… — робко произнесла Зоя, пробираясь между вещей.

— И кое-что принесли… — подхватила Катя — в руках у нее были большая бутылка мартини и торт.

— Торт диетический! — предупредила Зоя. — Всего сто пятьдесят килокалорий — я специально этикетку изучила…

Пухленькая и хорошенькая Зоя каждый раз интересовалась количеством калорий в продуктах, которые она употребляла. Правда, этот интерес до сих пор почему-то так и не помог ей похудеть.

— А я тут генеральную уборку делаю, — мстительно сообщила Фаина. — Чтобы никаких воспоминаний о Глебе не осталось. Начинаю новую жизнь.

— Замечательно… Это надо отметить! — пропела Катя и споткнулась о ручной эспандер. — Ой, чуть не уронила… Фаина, ты спортом занимаешься?

— Где? Что? Ах, это! — все с той же мстительностью воскликнула Фаина. — Это не мое, это его!

Она схватила эспандер и потащила его куда-то. Вернулась через несколько минут.

— Выбросила! — радостно сообщила она. — В мусоропровод. Чтобы ни одного намека мне тут…

— Такой был хороший мужчина… — с сожалением произнесла Зоя. Она достала из серванта рюмки и попросила: — Катенька, а ты за льдом сходи.

— Льда нет! — злорадно заявила Фаина. — И холодильника тоже.

Катя и Зоя деликатно не стали спрашивать, куда пропал холодильник, и так было ясно.

— А лимон есть? Ну, или сок какой-нибудь? — вздохнула Зоя.

— Ничего нет! Ни-че-го.

— Ладно, будем пить теплый мартини и заедать его диетическим тортом, — резюмировала Катя. — Хотя, по мне, понятия «диетический» и «торт» — вещи абсолютно несопоставимые. Взять, например, моих теток — они всю жизнь твердили, что питаются исключительно обезжиренными и низкокалорийными продуктами, а сами пухли, как на дрожжах.

Общими усилиями подруги перевернули стол, расставили на нем посуду.

— Я забыла, какой сегодня праздник, — сказала Зоя, разрезая торт. — Что теперь означает Первое мая?

— День весны и труда, кажется, — вспомнила Катя.

— Какая разница… — сердито произнесла Фаина. — Давайте отметим начало моей новой жизни.

— Давайте… — Катя разлила мартини в бокалы. Подруги дружно чокнулись.

Зоя с тревожной улыбкой смотрела на взбитые сливки, покрывающие торт.

— Всего сто пятьдесят килокалорий… — едва слышно пробормотала она. — Да, Катенька, как там у тебя дела? — спохватилась она. — Помнится, в прошлый раз ты говорила, что Ганин нашел общий язык с Мишенькой?

— Даже более того, — маленькими глотками отпивая мартини, кивнула Катя. — Они очень подружились. И эта его, нынешняя, тоже к Мике неплохо относится. Правда, ее не было дома в последний раз, когда я заходила… Кстати, вы знаете, кто она?

— Кто? — неодобрительно спросила Фаина.

— Маргарита Величко — вот кто она!

— Господи, та самая? — ахнула Зоя. — Ну, которая ведет ночную передачу по телику?

— Вот именно!

— Я ее знаю, — оживилась и Фаина. — Только при чем тут телевидение? У нас в клинике всякие глянцевые журналы в коридорах разложены — для того, чтобы пациенты не скучали, пока своей очереди дожидаются. Так вот статьи Маргариты Величко пользуются бешеным успехом!

— И это тоже она, — торжественно произнесла Катя. — Очень хорошенькая. Правда, ноги чуть-чуть коротковаты…

— Да и сам Ганин не последний человек, — завороженно пробормотала Зоя. — Послушай, Катя, — ты не должна теряться. Тем более что с Алексеем вы расстались. Ну и что, что она известная личность… Зато у вас с Ганиным общий ребенок Вы вполне могли бы…

— Ты с ума сошла! — закричала Катя, едва не расплескав содержимое рюмки. — Я и Ганин? Да я лучше повешусь!

Фаина слушала их спор с мрачной улыбкой.

— Я просто так сказала… — лепетала Зоя. Ее круглое личико порозовело от смущения. — Катенька, честное слово, я не хотела тебя обидеть!

— Ты не просто меня обидела, ты меня унизила! Я и Ганин… Это мой самый страшный сон, между прочим!

— Я тебя понимаю, — проникновенно сказала Фаина Кате. — Никакая сила не заставила бы меня вновь сойтись с Глебом.

— А меня — с Личутиным! — дрожащим голосом тоже призналась Зоя, пытаясь пригладить свои волосы, но они вновь золотистым нимбом поднялись вверх.

— Кстати… — вспомнила Катя, сменив гнев на милость. — Как Личутин? Он все еще ходит у тебя под окнами?

— Ой, и не говорите… — Румянец схлынул с Зоиного лица. — Он по-прежнему все время звонит мне, это я по определителю вижу. А во-вторых, он почти каждый вечер ходит у меня под окнами. Туда-сюда, туда-сюда…

— Ладно бы он любил тебя и умолял, чтобы вы снова стали жить вместе… — сказала Катя, подливая всем в бокалы мартини. — Но он даже не стремится поговорить с тобой! Он просто лезет тебе на глаза и постоянно напоминает о себе. Зачем?

— Затем, что чувствует, как Зойка боится его, — веско произнесла Фаина. — Ну, ваше здоровье… Он чувствует, как она его боится, и получает от этого наслаждение. Извращенец, одним словом.

— Это ты как специалист мне говоришь? — испуганно спросила Зоя. — Я, пожалуй, еще кусочек себе подложу. Но уж точно последний! — торопливо пообещала она, придвинув к себе коробку с тортом.

— Да, он самый настоящий извращенец! — кипя от негодования, повторила Фаина. Ее черные глаза метали молнии — в данный момент она протестовала против всей несправедливости, творившейся в мире. — И с такими надо бороться!

— Зойка не может бороться, — возразила Катя. — У нее не тот характер.

— Я и не знаю, как можно бороться с Личутиным… — уныло кивнула Зоя. — Не в милицию же на него заявлять!

— В милицию бесполезно, — задумалась Фаина. — В милиции скажут, что это семейное дело, и помогать не станут. Мы сто раз такой вариант обсуждали. Но пускать дело на самотек тоже нельзя. Судя по всему, Личутин уже вошел во вкус.

Из Зоиных глаз потекли по щекам две огромные прозрачные слезинки.

— Милиция только тогда вмешивается, когда есть труп… — подтвердила Катя. Теплый мартини вдруг показалось ей необыкновенно вкусным.

— Чей труп? — с ужасом прошептала Зоя.

— Ну, чей-нибудь, — пожала Катя плечами.

У Зои задрожали губы.

— Вот он до чего ее довел! — с гневом воскликнула Фаина и обняла рыдающую подругу за плечи. — Подлец…

— Фаиночка, как ты думаешь… — всхлипывая, с трудом заговорила Зоя, — он меня… он меня убьет в конце концов?

— Никто никого не убьет! — возразила Фаина. — Он просто пугает. И твоя Нелли тебя тоже просто пугала, Катя… Мало кто способен убить другого человека. Хоть из мести, хоть по каким-то другим мотивам. На самом деле людям хочется только одного — излить свою желчь, выплеснуть ее в словах. Выговориться!

— Ты опять как специалист говоришь? — пробормотала Зоя, уткнувшись ей в плечо.

— Нет, как женщина! Катя…

— Что?

— Мы должны помочь нашей подруге! — страстно произнесла Фаина. — Нельзя все это так оставлять…

— Я тоже так считаю, — согласилась Катя. — Пусть Зойка поживет у меня. Или у тебя. Нет, все-таки лучше у меня…

— Это не выход! Мы должны… мы должны разобраться с Личутиным. Раз и навсегда. Покажем ему кузькину мать!

— То есть? — прищурилась Катя.

— Мы сию минуту поедем к нему! — решительно предложила Фаина. — Сейчас праздники? Тем лучше, он наверняка дома… Девочки, поехали!

Катя хотела возразить ей, но тот аргумент, который она могла привести в качестве возражения, вдруг выскользнул из ее сознания. Куда-то потерялся. И она мучительно вспоминала нужные слова. А потом вдруг обнаружила, что они уже все втроем едут в такси, причем на ногах у Фаины были домашние шлепанцы. Зоя предложила вернуться, но Фаина отказалась напрочь — она горела желанием разобраться с Личутиным. Домашние шлепанцы — это такая мелочь…

Они вылезли из такси в одном из арбатских переулков, у старого дома. Было еще светло.

— Здесь, — нерешительно пробормотала Зоя.

— Послушай, Зойка, он один живет? — с беспокойством спросила Катя. — Ну, мама там с папой…

— Он в коммунальной квартире живет. У него соседка: бабушка — божий одуванчик. Их, говорят, скоро расселять будут.

— Старушка нам не помеха! — заметила Фаина и потащила подруг вперед. — Номер квартиры какой?

— Двадцать один…

Они пешком поднялись по мрачной облезлой лестнице на пятый этаж. Лифта здесь не было. Фаина надавила на кнопку звонка.

Ответом им была тишина. А потом в глубине квартиры зашаркали чьи-то шаги.

— Вы к кому? — спросил через цепочку старческий дребезжащий голос, судя по всему, принадлежавший той самой бабушке — божьему одуванчику.

— Мы к Личутину, — официальным голосом ответила Катя.

— К Личутину вообще-то два звонка, но ладно уж, проходите. У себя он. Спит, что ли… — равнодушно обронила старуха и зашаркала к себе.

— Как в старом кино! — с восторгом прошептала Катя. — Разве такое бывает?

— Бывает, еще как бывает… — раздраженно буркнула Фаина.

Без всякого стука она распахнула дверь.

Личутин — хмурый, лысеющий субъект, в майке и широких семейных трусах, сидел за столом и смотрел телевизор. Перед ним стояла банка шпрот, а в руке он держал длинный батон, от которого, видимо, прямо и откусывал — без всяких церемоний.

По телевизору шел футбол.

— Эт-та что? — нервно шарахнулся Личутин, увидев перед собой трех подруг. — Эт-та как понимать?

— Сейчас узнаешь… — зловеще ответила Фаина и закрыла дверь за своей спиной.

— Мы пришли показать тебе кузькину мать, — добросовестно заявила Катя.

«Разумеется, никакого зла он не смог бы причинить, — решила Катя, разглядывая бывшего Зоиного супруга. — Такие противные мужичонки довольно трусливы… Но по части того, как надо портить людям кровь… вот тут они мастера!»

А Зоя ничего не сказала — она молчала и дрожала, стоя перед Личутиным. Он действительно сумел нагнать на нее страху.

— Вы не имеете права врываться в чужое жилище! — взвизгнул Личутин. — Наша Конституция гарантирует его неприкосновенность и все такое… Зоя! Зоя, тебе это еще боком выйдет!

— Он угрожает, — удивленно заметила Фаина и хозяйским жестом выключила телевизор. — Девочки, он нам угрожает!

— Сема… — сурово спросила Катя. — Зачем ты Зое звонишь? Зачем под окнами у нее ходишь? Объясни нам, пожалуйста…

— Не буду я вам ничего объяснять! — завопил Личутин, размахивая перед собой обкусанным батоном, словно мечом. — Вон отсюда!

И тут произошло нечто — Фаина бросилась на Личутина и повалила его на пол.

— Ты нам за все ответишь… — страстно произнесла она, выкручивая ему руки. — Ну, а вы чего там стоите? — обернулась она, оседлав Зоиного мужа. — Помогайте!

Катя и Зоя, открыв рот, ошеломленно созерцали происходящее.

Личутин вывернулся и заколотил кулаком в стену.

— Анфиса Терентьевна! — заверещал он высоким, срывающимся голосом. — Анфиса Терентьевна, меня убивают! Помогите! А-а…

— Никто тебе не поможет, — Фаина снова набросилась на него. — Ишь ты, какой юркий попался… Девочки, да не стойте вы там как клуши! Он же сейчас вырвется…

Первой пришла в себя Катя. Она подскочила и схватила Личутина за тощие холодные лодыжки.

— Убивают! Анфиса Терентьевна!..

— Ишь, он про Конституцию вспомнил… — надменно фыркнула Фаина, выворачивая поверженному Личутину руки. — Сейчас ты у нас получишь неприкосновенность!

— Он вырывается! — пожаловалась Катя, изо всех сил пытаясь удерживать тощие личутинские ноги.

Но тут ей на помощь подоспела Зоя.

Она схватила с подоконника рулон скотча, которым обычно заклеивают картонные коробки, и принялась лихорадочно обматывать сначала руки, а затем ноги бывшего супруга.

— Молодец, Зойка… — пыхтела Фаина. — И вот здесь еще, покрепче…

Скоро Личутин представлял собой спеленатую мумию.

— Анфиса Терентьевна… — продолжал он слабо голосить, призывая на помощь соседку.

— Сема, признавайся — чего ты добиваешься? — плачущим голосом спросила Зоя. — Чего ты от меня хочешь?

— Анфиса… Анфиса Терентьевна!..

— Может быть, ты скучаешь по Зое? — милосердно подсказала Катя.

— Бандитки! Вы у меня… а ты, Зойка, — в первую очередь… В тюрьму вас упеку!

— Что-то не похоже, чтобы он по Зойке тосковал, — покачала головой Фаина. — Я же говорю — он извращенец. Энергетический вампир. Он питается Зойкиными страхами.

Общими усилиями подруги положили Личутина на диван и встали вокруг него полукругом.

— Вот что, Семен, — грозно произнесла Фаина. — Обещай нам, что отстанешь от Зойки. Ведь уже год прошел, как вы развелись, мог бы успокоиться!

— Он не понимает! — нервно воскликнула Зоя. Теперь, когда Личутин был надежно обездвижен, она почувствовала небывалый прилив сил. — Он хочет свести меня с ума!

— Я потратил на тебя семь лет жизни, а ты бросила меня… — заскрежетал зубами Личутин. — Ты думаешь, что я могу просто так смириться с этим? Ну уж нет! Я стану твоей тенью… Я стану твоим вечным немым укором!

— Значит, он не собирается исправляться, — возмущенно констатировала Фаина. Она схватила со стола открывалку для консервных банок — старомодную, еще советского образца — и стала внимательно ее разглядывать. — Что ж, тогда у нас нет иного выхода…

— Фаина… — румянец вмиг схлынул с круглого Зоиного лица. — Что ты хочешь сделать?

— Она говорит — у нас нет иного выхода, — пояснила Катя.

В этот момент послышался отдаленный шум. Загрохотали в коридоре шаги.

— Кто это там? — с недоумением спросила Фаина и положила открывалку на стол. — Вы слышите?

— Может быть, к соседке гости пришли? — робко предположила Зоя.

Но тут дверь распахнулась, и в комнату ворвались двое милиционеров с дубинками в руках. Все-таки, значит, Анфиса Терентьевна услышала призыв о помощи.

— Всем стоять! — заорал один из них таким страшным голосом, что Зоя едва не грохнулась в обморок. — Ну, что здесь происходит?!

— Убивают, — радостным шепотом сообщил Личутин, извиваясь на диване. — Самым натуральным образом убивают! Открывалкой для консервов… Спасите меня, товарищи милиционеры!

— Никто никого не собирался убивать, — с досадой произнесла Катя. — Мы просто собирались его немножко напугать…

— Продолжайте, — тот, грозный, отпихнул подруг от дивана и одним движением сорвал с Личутина путы.

Поскольку руки и ноги Личутина покрывал довольно густой подшерсток, операция эта оказалась для него не из приятных.

— А-а! — заорал Личутин. — А-а-а!..

— Мы пришли к нему поговорить, как цивилизованные люди, — с сарказмом, не теряя самообладания, поведала Фаина. — А он нам стал угрожать, что всех в тюрьму посадит… Этот человек — бывший муж одной из нас. Вот этой, — и она указала на Зою. — Уже год, как они развелись, но он до сих пор преследует бедную женщину… Да, Кать? Мы все это подтверждаем. Мы ее подруги. Драма ее семейной жизни разворачивалась на наших глазах на протяжении многих лет…

— Муж? — переспросил другой из милиционеров. — Ну-ка, документы все предъявите… И вы, гражданин, тоже… Быстро, быстро!

— Значит, вы его жена? — грозно спросил первый милиционер, разглядывая Зоин паспорт.

— Не жена, а вдова… — пискнула та. — Ой, я совсем не то хотела сказать… Просто мы уже год как развелись с Семеном.

— Значит, семейная драма… — повторил задумчиво второй. — Так-так… Вы пришли к гражданину Личутину, чтобы поговорить, а он стал вам угрожать?

— Вот именно, — строго сказала Фаина. — И тогда мы были вынуждены обездвижить его. В целях самозащиты.

— Что? — возмутился Личутин, поспешно натягивая брюки. — Не слушайте ее! Вы меня должны защищать, меня!

— А каким образом он вас преследовал? — грозно спросил первый милиционер Зою.

Зоя вмиг покраснела и попыталась пригладить свои волосы.

— Он… он… — от волнения у нее перехватило дыхание, и она вдруг зарыдала столь безутешно и столь жалостно, обливаясь такими огромными прозрачными слезами, что в комнате все замолчали и словно завороженные уставились на Зою.

Она стояла посреди комнаты и рыдала, а ее золотистые волосы торчали в разные стороны, словно нимб… Она была пухленькая и нестерпимо хорошенькая.

Грозный милиционер сглотнул, отчего кадык на его шее заходил вверх-вниз. Он уставился на Зою совершенно зверскими, какими-то сумасшедшими глазами. «Сейчас нас всех заберут в отделение… — с тоской подумала Катя. — Вон он как смотрит!»

Пауза тянулась бесконечно долго.

— Ну, что делать будем, Палыч? — наконец нетерпеливо спросил второй милиционер первого.

— А? — очнулся тот. — Что?

— Я говорю, что делать будем?

— Ничего не будем, — ответил грозный Палыч. — Ты же видишь: семейное дело. Обычный скандал.

— Ничего себе — обычный скандал! — возмутился Личутин. — Меня, можно сказать, чуть жизни не лишили… Вы обязаны завести дело на этих бандиток! Они ворвались ко мне, связали и собрались пытать вот этим самым… — он затряс в воздухе открывалкой.

— А вот свидетели утверждают, что это вы жестоко издевались над бывшей женой, — сурово произнес Палыч.

— Я? Да я ей только по телефону звонил!

— Значит, телефонное хулиганство, — констатировал второй милиционер. — Забираем его, Палыч? Должен же кто-то бедную женщину защитить…

— Должен, — мужественно согласился тот, не отрывая от Зои сумасшедшего взгляда.

— Пожалуйста, не забирайте его! — вдруг спохватилась Зоя, вытирая слезы. — В общем, ничего плохого он мне не делал, только… только пугал. Вы просто скажите ему, чтобы он меня больше не преследовал — и все. Пожалуйста!

В комнату протиснулась Анфиса Терентьевна — бабушка — божий одуванчик. Тряся головой, нетерпеливо оглядела комнату.

— Что, живой? — с облегчением всплеснула она руками, упершись взглядом в своего соседа. — А я уж было подумала — того…

— Что — «того»? Что — «того»?! — истерично завизжал Личутин. — Я еще жив! А в этом мире справедливости не было, нет и не будет…

* * *

«Бессмысленная, пустая жизнь… — на следующее утро думала Катя. — Напились какой-то дряни и поехали вершить правосудие. Слава богу, что никто не пострадал!» В глубине души у нее были серьезные подозрения — ей показалось, что Фаина действительно собиралась каким-то образом использовать консервный нож против Личутина.

Катя заставила себя встать. Она выпила таблетку от головной боли, взяла в руки коня и принялась методичными движениями ошкуривать его. Деревянная поверхность должна быть гладкой, нежной, бархатистой на ощупь…

«Бессмысленная, пустая жизнь… Занимаюсь какой-то ерундой… — преследовала ее одна и та же мысль. — Я готова заниматься чем угодно, только не собственным сыном. Естественно, что он без ума от Ганина. Тот говорит с Микой, играет… Им интересно друг с другом… — Катя отставила от себя деревянную фигурку, потерла виски. — А я — женщина, и я ничего не знаю про оружие, танки, технику, роботов. Я считаю скучными компьютерные игры и я не умею собирать железнодорожные макеты… Но ведь есть еще столько занимательного — того, что знаю только я! Мика просил меня пару раз научить его вырезать из дерева, а я ему отказала. Боялась, что он может порезаться. Нет, нельзя всего бояться! Я становлюсь похожей на своих теток, которые всю жизнь страшились всего и вся, а в результате лишились чего-то самого главного — того, что не дается без риска…»

Решение пришло неожиданно — пора забрать у Ганина сына. Они с Микой нужны друг другу. А Ганин… Что ж, пусть иногда встречается с сыном.

Катя быстро собралась и, поймав такси, отправилась к Ганину.

Было довольно холодно, и светило яркое солнце.

На газонах цвели алые тюльпаны.

Голова у Кати болеть перестала, хотя сердце продолжало щемить от тоски… От какого-то нехорошего предчувствия.

Она позвонила в квартиру по переговорному устройству, но ей никто не ответил. Тогда Катя по сотовому набрала номер Ганина.

— Привет, вы где? Это я, Катя…

— Я узнал, — отозвался тот. На фоне его голоса что-то шумело, раздавались еще какие-то голоса. — Мы с Микой в супермаркете. Таком большом, на соседней улице…

— А, видела! — обрадовалась она. — Я сейчас к вам подойду…

И Катя торопливо зашагала к супермаркету.

В магазине было много людей. Они сновали во все стороны с тележками, и в первый момент Катя растерялась — как же найти здесь Ганина с сыном? Но потом увидела их — они стояли возле огромных аквариумов с живой рыбой и серьезно разговаривали о чем-то, тыча пальцами в стекло.

Катя уже хотела идти к ним, но потом ее словно остановило что-то, и она из-за стеллажей стала наблюдать за ними.

Свет дробился, проникая сквозь зеленовато-желтое стекло аквариума, и в нем медленно плыли блестящие карпы — словно тени на солнце. А рядом с ними сновали узкие стерляди. Была там и форель, и еще какие-то рыбы… А в самом крайнем аквариуме копошились живые раки.

Мика вдруг засмеялся — Катя издалека увидела его веселую гримасу. Потом он потянул Ганина за рукав, указал ему на что-то. Ганин тоже засмеялся.

Затем они, толкая перед собой тележку, пошли дальше, и Катя двинулась вслед за ними. В бакалейном отделе они стали оживленно спорить. Мика тянулся к каким-то коробкам, а Ганин его отговаривал. Видимо, сын собирался купить нечто такое, что отец считал несъедобным. В результате они так ничего и не положили в свою тележку.

Зато у отдела фруктов они застряли надолго. Стояли перед пестрым ярким развалом даров природы и вертели в руках то авокадо, то манго, то кокосовые орехи, то еще что-то, чему Катя даже названия не знала. Судя по жестикуляции, Ганин объяснял сыну, как полагается есть тот или иной фрукт. Наверное, делился своим опытом.

Катя с улыбкой наблюдала за ними. Надо было уже подойти, а она все медлила. Наверное, потому, что ей нравилось наблюдать за ними.

Отец и сын.

Как серьезно и с каким жаром они обсуждают эти несчастные кокосы! Господи, видели бы они себя со стороны… О, кажется, они пихают кокос в корзину! «И он собирается этим кормить ребенка?! — укоризненно вздохнула Катя. — Надо срочно вмешаться!»

Она быстро подошла к ним.

— Ма! — обрадовался Мика. — А мы тут к обеду кое-что решили купить… Ты ведь пообедаешь с нами?

— Присоединяйся! — попросил и Ганин.

— Я не мартышка, такую гадость есть не буду, — заявила Катя, с подозрением разглядывая кокос — выглядел он исключительно неаппетитно.

— Но Мика захотел попробовать… — как-то растерянно возразил Ганин.

— Ради бога, но купите лучше что-нибудь съедобное!

— Да-да, конечно… — поспешно согласился Ганин. — Мы сейчас полуфабрикатов всяких наберем. Мика, эти котлеты не бери — они страшно перченые! — Он снова повернулся к Кате: — Мы решили не ходить в ресторан, а сами приготовить себе обед.

— А Рита где?

— Рита? — Ганин задумался. — Ты знаешь… она еще не вернулась.

— Из командировки?

— Ну да! — легко откликнулся он.

— Ганин, я решила забрать Мику. Прямо сейчас.

— Что? — вздрогнул он. — Но ты же обещала…

Сын бежал к ним с очередной упаковкой.

— Па, вот это, кажется, выглядят вполне прилично!

— Только не при нем! — прошептала Катя на ухо Ганину. — Я своего решения все равно не изменю…

В результате они пришли к консенсусу — сейчас они обедают у Ганина, а потом тот отвозит их домой.

Домой к Ганину они пошли через небольшой сквер. Пока сын бегал по аллеям, Катя с Ганиным остановились у кустов расцветающей сирени.

— Тебе нельзя верить, — холодно произнес он. — Сначала ты говоришь одно, а потом другое…

— Ганин, пойми — я не могу больше без сына, — сказала она просто.

— Катя, но это нечестно! Ты же знаешь, что Мика расстроится…

Они стояли и ожесточенно спорили друг с другом, стараясь не повышать голос. Спорили довольно долго, пока Катя не воскликнула с сердцем:

— А откуда ты знаешь, где ему будет лучше? Вот давай спросим у него…

— Давай! Только я заранее знаю, что он скажет.

— Мика! — позвала Катя. — Мика, ты где?

Аллеи были пусты.

— Наверное, он в прятки решил с нами поиграть, — предположил Ганин.

Но и после продолжительных поисков они не нашли его. Тогда решили спросить прохожих, и первая же девчушка лет восьми, прыгавшая через скакалку, заявила, что видела, как мальчик ушел с какими-то людьми.

— С какими людьми? — дрожащим голосом спросила Катя.

— Ну, я не знаю… — пожала девчонка плечами. — Там тетенька была, рыжая, и с ней дядя. А ваш мальчик как будто не хотел с ними идти, но потом все-таки пошел.

— Это они! — прошептала Катя, схватив Ганина за руки. — Наверняка Нелли и Герман! Потому что она — рыжая…

— Они не успели далеко уйти, — рванул с места Ганин. — Может быть, мы успеем их догнать…

Они быстро обежали ближайшие улицы, опросили прохожих… но уже без всякого результата.

— Бесполезно, — побелевшими губами произнес Ганин. — Вот что… ты, Катя, иди домой, а я сейчас поеду к одному человеку. Есть у меня полковник милиции знакомый, я ему проект делал… он просил обращаться, если что… Ты мне скажи сейчас все, что об этих людях знаешь… Имена, адреса… Еще что? — Он, страдальчески морщась, потер себе лоб. — Да… вот ключи от квартиры. Жди меня там. И от телефона не отходи!

Далее Ганин быстро записал все то, что Катя знала об Алексее и его жене, потом сунул Кате в руки большой пакет с покупками и умчался.

«Господи, господи, господи… — бормотала она, пока шла к дому, пока поднималась в лифте, пока открывала дверь в ганинскую квартиру. — Господи, сделай так, чтобы с моим ребенком ничего не случилось! Возьми меня, а не его… Возьми меня — ведь это я во всем виновата!»

Она бросила пакет в угол, села на пуфик у дверей, обхватила голову руками. Из повалившегося набок пакета ей под ноги выкатился кокос.

«Нет, это невозможно! Если они… нет!»

Катя заметалась по чужой квартире, натыкаясь на вещи. Еще никогда в жизни она не испытывала такого ужаса. «Они все-таки выследили меня! Все это время они наблюдали за мной, и вот…»

Затрещал телефон — звонил Ганин. Он хотел уточнить у нее еще, не помнит ли она номер Неллиной машины.

— Нет! Я только знаю, что у нее «Жигули», и все. Ганин, Мику ищут? — стараясь не срываться в истерику, спросила Катя.

— Да! — ответил он и бросил трубку.

«Может быть, позвонить Алексею? — в отчаянии подумала Катя. — Нет, наверное, не стоит занимать линию. Я уже сказала Ганину все Алешины телефоны — и домашний, и сотовый, и рабочий. Господи, господи, господи…»

Она была вне себя от отчаяния.

Потом, чтобы хоть немного успокоиться, стала думать о том, как будут искать Мику. Наверное, Нелли увезла его на своей машине. В милиции быстро узнают номер ее «жигуленка», быстро вычислят его в городе, быстро перехватят на каком-нибудь перекрестке… Мику спасут!

«А может быть, Нелли с Германом вовсе и не собираются убивать моего сына! — пришла ей в голову другая мысль. — А что, если они только хотят напугать меня? Просто заставить поволноваться… Фаина сказала — не всякий отважится отнять у другого человека жизнь. Тем более — у ребенка! Нелли с Германом не могут быть такими извергами, они просто хотят меня напугать!»

Катя тихо засмеялась.

А потом, совсем некстати, вспомнила, как они зимой были с Алексеем в квартире у Петренко, что на Рождественском бульваре. Петренко дал им ключи. Они с Алешей пили вино, смеялись. Теперь то далекое свидание показалось Кате сном! Она еще тогда пролила немного вина на ковер.

— Как кровь… — прошептала Катя, сжимая ледяные руки. — Вино на ковре было похоже на кровь! Именно тогда у меня возникло странное предчувствие… Это был знак!

Она заплакала, но быстро взяла себя в руки.

Села с ногами в широкое кожаное кресло. Рядом, на изящном журнальном столике, стоял городской телефон. Возле него — Катин сотовый. Она обещала Ганину быть на связи. Гриша Ганин поможет. Гриша Ганин тоже любит своего сына и не хочет, чтобы с ним что-то случилось…

Катя закрыла глаза, и перед ее глазами возник сын.

Он такой светлый! Он весь точно из света, как ангел, — глаза, волосы, кожа. Помнится, первое время его в школе даже дразнили «альбиносом»! Но он был просто светловолосый и светлоглазый мальчишка — весь в отца.

Давным-давно, около двенадцати лет назад, Катя узнала, что ждет ребенка. Как она тогда перепугалась! У нее даже возникла мысль — избавиться от него, избавиться от всякого напоминания о Григории Ганине…

Но она не стала этого делать. По одной простой причине — едва только закончился приступ панического страха, она поняла, что уже любит своего ребенка. И потому сразу же, легко и радостно, смирилась с тем, что он будет! Алевтина Викторовна была в ужасе: «Как же так — одна, без мужа, без денег, безо всего!» Тетки тоже пророчили всякие беды. Баба Лиза сочувственно поджимала губы. Но Кате было уже все равно.

А потом родился ее мальчик.

Первое время, когда он был маленьким, она часто вспоминала Ганина. Как жаль, что они оказались такими разными людьми! В народе это называется — не сошлись характерами… Иногда она представляла, что было бы, если бы Ганин никуда не уезжал. Жили бы они тогда вместе? Раньше Катя была абсолютно и стопроцентно уверена — нет, никогда. А теперь, когда узнала, что Григорий Ганин не такой уж черствый сухарь и сын ему все-таки нужен, она начала сомневаться. Интересно, почему Ганин так изменился? Или он не менялся, а дело было в том, что Катя недостаточно хорошо знала его… И он сам себя тоже не знал!

«Надо было оставить ему Мику! — с запоздалым раскаянием решила она. — Я — плохая мать. Да, плохая. Я кругом виновата. Бедная девочка Поля, зачем ты решила уйти из жизни? Пожалуйста, прости меня!»

Катя была уже в каком-то исступлении, близком к помешательству.

В этот момент раздался звонок в дверь. Точно вихрь, она сорвалась с места, побежала открывать.

Пришел человек от Ганина, из милиции. Катя даже не услышала его имени, когда он представился. Он задал ей еще несколько вопросов и ушел. На ее вопросы отвечать не стал, только бросил коротко: «Мы ищем вашего мальчика».

Потом позвонил сам Ганин и сказал, что машина Нелли в гараже.

— Нашли? — закричала Катя.

— Нет! — с раздражением сказал он. — Это значит, что они уехали на какой-то другой машине.

— Ганин, не кричи на меня! — задыхаясь, прошептала она.

— Я не кричу, а просто громко говорю… — ответил он более спокойно. — Ты, пожалуйста, не волнуйся — все будет хорошо!

Прошел еще час мучительного ожидания. Снова раздался звонок в дверь: вернулся Ганин. Катя ахнула, когда увидела его, — кажется, он постарел лет на десять.

— Ну! — нетерпеливо воскликнула она.

— Пока ищут…

Он коротко рассказал ей, как обстоят дела, в какой стадии находится расследование.

— Алексея нашли? Что он сказал?

— Еле нашли… Он, оказывается, жил не дома.

— Да? А где же?

— У товарища своего, где-то в центре…

— Наверное, у Петренко, — догадалась Катя.

— Да… Он находился практически в невменяемом состоянии.

— Кто, Петренко?..

— Да нет же, Алексей Караваев твой, вот кто! Пил, не просыхая, целый месяц — с тех самых пор, как похоронил дочь. Ничего не знает, ничего не видел, толку от него никакого…

— А я думала… — прошептала Катя. — Послушай, Ганин…

— Что?

— Если с Микой что-то случится, я не знаю… я тогда умру.

— Перестань! — со злостью воскликнул он и затряс ее за плечи. — Немедленно прекрати, слышишь!

Она заплакала. Даже не заплакала — а тихонько заскулила, как побитая собака.

— Катя, не надо!

Он обнял ее, тесно прижал к себе.

В последний раз он обнимал ее двенадцать лет назад.

* * *

Он обнял ее.

Ну надо же было ее как-то утешить! Хотя Ганин прекрасно понимал, что ее сейчас никак не утешить.

— Ганин, мне так страшно… — тоскливо пожаловалась она и положила ему голову на плечо.

— Все будет хорошо, — бормотал он, укачивая ее, точно ребенка. — Катя, Катя, Катенька…

Она плакала. Она так плакала, что покрылась легкой испариной — ладони Ганина, лежавшие на ее спине, почувствовали теплоту и горячую влажность ее тела, пробивавшуюся сквозь тонкий свитер.

Он уткнулся носом в ее шею… и тут с ним произошло нечто странное, сродни тому откровению, которое случилось с ним, когда он впервые понял, что Мика — его сын.

Он вдруг уловил и вспомнил тот тонкий и нежный запах, который шел от Катиного плеча — там, где оно переходило в шею. Тонкий и нежный, не похожий ни на что на свете. Он пробивался сквозь плотную броню лосьонов, кремов, дезодорантов, духов, которыми так любят пользоваться женщины. Запах неведомых цветов? Земли и травы? Далекого леса, облаков? Снега на горных вершинах?..

Ганин снова попытался классифицировать его, этот слабый и тонкий аромат Катиной кожи, но так и не смог. Как и тогда, много лет назад, когда они были вместе и встречали рассвет в объятиях друг друга…

Это воспоминание, узнавание было как удар молнии.

Столько лет он прожил без этой женщины, почти забыв о ней, а теперь она вдруг пришла и заставила думать о себе.

Он и ненавидел ее так потому, что она забирала его всего, целиком, и не давала вырваться. Любовь к ней — как кандалы. В одно мгновение все чувства, давние и свежие, сиюминутные, промелькнули в нем, и Ганин не выдержал — короткий стон вырвался из его груди. Неожиданное открытие никакой радости в нем не вызвало. Тем более — в свете происходящего.

— Ну же, держись! — он встряхнул Катю. Отстранился. Посмотрел ей в лицо.

Она сидела напротив него, тонкая и беззащитная, враз потерявшая всю свою надменную самоуверенность. В глазах у нее стояли слезы, уголки губ слегка кривились. Нежнейший, несмотря на искреннее горе, цвет лица. Глаза такого странного оттенка. Темные, как дым, спутавшиеся длинные волосы. Акварель…

Впрочем, не имело никакого значения, красива она или нет.

Или имело?

Она встала и, сжимая руки, бесцельно прошлась по комнате.

Ганин следил за ней взглядом, пытаясь понять, какая же она, эта женщина. Плохая или хорошая? Глупая или умная? Добрая или злая? И не мог. Потому что это опять-таки не имело никакого значения — стоило ему вдохнуть запах ее кожи. «Она ни на кого не похожа, — обреченно подумал Ганин. — И я знал об этом раньше. Даже сам говорил когда-то ей об этом. Ну да… Как же я ее назвал?»

— Гриша…

— Что? — вздрогнул он.

— Наверное, я тебе мешаю… — тихо пробормотала она. — Я бы ушла, честное слово, но… Мне кажется, если наш мальчик вернется, то он вернется именно сюда.

— Ты мне нисколько не мешаешь! — мрачно произнес он. — В конце концов, это касается нас обоих. Да я и сам тебя никуда не отпущу! Ты же не в себе…

«Эльфийская дева… Ну да, именно так я ее когда-то назвал! — вспомнил он. — Потому что она не была похожа на обычную женщину. Уж бог знает почему, но совсем не похожа! В ней что-то… Даже и понять; нельзя, почему она такая особенная! — с досадой заключил он. — Вон, как будто и не изменилась совсем…»

Ганину стало настолько не по себе, что он вышел в соседнюю комнату. Там стоял макет железной дороги.

«Нет, это невозможно… — с бессильной яростью подумал он. — При чем тут мой сын?! Если хоть один волосок упадет с его головы, я… я на кусочки разорву этих двух ненормальных — братца и сестру!»

Он настолько привязался к сыну, что уже и не мыслил своей жизни без него. Они с Микой еще о стольком не успели поговорить! У них была целая куча планов на летние каникулы… И они так и не успели выбрать новый автомобиль для Ганина! Листали, листали журналы, ходили даже вместе в соседний автосалон, смотрели на проносящиеся мимо машины, сравнивали их… Дело, конечно, не в машине, а в том, что само это занятие было интересно сыну. Он, Ганин, научил бы его ездить… Он очень многому должен его научить!

И ведь что самое обидное — они так мало были вместе… Всего месяц! Это очень мало — тем более что надо было наверстать потерянные годы. Все те одиннадцать лет, что мальчик жил без него.

Он бы помог ему учиться. Помог бы выбрать профессию. Армия? Нет, ни за что. Впрочем, мнения Мики на этот счет Ганин пока не знал… Да, еще он подсказал бы сыну, как надо относиться к женщинам. Хотя сам он в этой области, если честно, большим специалистом не был, но все же…

Они сохранили бы с сыном самые дружеские отношения — до конца. До самого конца… До того дня, когда придет его, Ганина, час и настанет срок слиться с вечностью. Тогда его сын закроет ему глаза — и это будет самое достойное завершение его, Ганина, земного существования.

Вот как представлял свою дальнейшую жизнь Григорий Ганин.

Но то, что происходило сейчас, никуда не годилось.

Пережить собственного ребенка? Всего месяц провести рядом с ним и потерять? Потерять взрослого, славного мальчика — совсем непохожего на других детей…

Ганин со всего размаху швырнул в стену подвернувшийся ему под руку стул.

— Ганин, что случилось? — услышав грохот, тут же беспокойно позвала из другой комнаты Катя.

— Ничего, — он снова вышел к ней. — Вот что, Катя…

Она молча остановилась перед ним, подняла на него глаза.

— Катя, ты не должна была так делать. Ты не имела права скрывать от меня сына.

— Мы уже говорили об этом, — ответила она одними губами.

— Нет, ты меня, видимо, не поняла… Ты должна была поставить меня в известность! — едва сдерживаясь, произнес он. — Должна!

— Но ты уехал…

— Ну и что? Ну и что! — закричал он. — Неважно, какие у нас были отношения, ты в любом случае обязана была рассказать мне обо всем!

— Ты уехал!!!

— Катя… — Он железной хваткой вцепился в ее плечи, повернул — и комната закружилась вокруг них.

— Ты сам во всем виноват, — ответила она с ненавистью. — Ты меня не любил. Если бы любил, то все было бы по-другому.

— Я. Тебя. Любил! — раздельно ответил он.

Комната продолжала быстро вертеться вокруг них.

— Неправда, — холодно возразила она.

— Правда! Это ты меня не любила. Я тебе никогда не нравился. До сих пор не могу понять, зачем ты со мной встречалась…

— Ганин, я про тебя не могу понять то же самое!

— Целых одиннадцать лет… Целых одиннадцать лет ты молчала!

— Ты мог бы вернуться…

— Я и вернулся! — закричал он. — Я вернулся! Именно потому, что понял — я без тебя не могу! Бесполезно было удирать на другой конец света, когда ты, Катя, все равно осталась в моем сердце. Пару лет я там промучился, а потом вернулся — к тебе.

— Что? Ко мне?! Почему же тогда я тебя не заметила… — недобро засмеялась она.

— Мне сказали, что ты вышла замуж и родила ребенка, — вот почему!

— Кто тебе это сказал?

— Да бабка твоя — вот кто!

— Баба Лиза? — с недоумением спросила Катя. Комната перестала вертеться перед ней, и Катя чуть не упала. Ганин едва успел подхватить ее.

— Она самая!

— Минутку… Я не понимаю… Зачем она тебе это сказала? Неужели нарочно? — Катя медленно опустилась на диван. — Баба Лиза сказала тебе…

— В том-то и дело, что не нарочно, — язвительно ответил Ганин, стоя перед ней. — Она меня даже не узнала. Нарочно… Ничего подобного! Я, как прилетел, первым делом позвонил тебе. К телефону подошла твоя бабка. И, на мой вопрос, как бы мне переговорить с Катей, буркнула, что Катя здесь не живет, что тебя надо искать в другом месте. Что ты с мужем и ребенком прописана совсем в другом месте. И она весьма любезно продиктовала твой новый телефон.

— Что?

— Что слышала!

Катя сжала пальцами виски.

— Ганин… Гриша! Она ведь… она ведь сущую правду тебе сказала, — ошеломленно пробормотала Катя. — Так оно и было — я вышла замуж за Толика Лаэртова и вместе с Микой жила у него. Мика тогда еще был совсем маленький. А Толик Лаэртов — очень неплохой человек, у него единственный недостаток — его мама…

— Ничего плохого я и не собираюсь говорить о твоем муже, но я-то подумал, что ты от него родила ребенка! — все тем же язвительным тоном произнес Ганин. — Я тогда понял единственное: поезд безвозвратно ушел!

Катя, полуоткрыв рот, смотрела на него.

О чем она думала? Бог весть… Вряд ли она жалела о том, что обстоятельства развели их тогда в разные стороны.

Ганин отвернулся.

— Не имеет смысла теперь вспоминать, — глухо произнес он, — из-за чего мы расстались, что помешало нам снова встретиться. Не об этом мы должны думать сейчас.

— Да… — едва слышно откликнулась она. — Это все неважно. Но, Ганин…

— Что, Катя?

— Я очень сожалею. Прости меня. Нет, правда, ты должен был знать о сыне!

Он с изумлением повернулся к ней.

— И ты… ты меня тоже прости, — с трудом произнес он.

— Ну, а ты-то в чем виноват?

— В том… в том, что уехал. Что не дал тебе понять, насколько ты дорога мне. Ох уж этот юношеский максимализм! — с досадой произнес он. — Если бы я вел себя чуточку по-другому… Ты бы тогда не побоялась найти меня…

— Гриша, не надо, — покачала она головой.

— И почему я не поговорил с тобой, когда вернулся… Вот в чем я тоже виноват!

— Бог наказывает нас — за те ошибки, которые мы совершили когда-то… — мрачно произнесла она. Потом ее плечи снова затряслись. — Но при чем тут мой сын?! — вдруг жалобно, с отчаянием выкрикнула она, подняв лицо кверху. Слезы текли по ее щекам. — Наш сын…

* * *

Солнечный свет едва пробивался сквозь пыльные окна.

Было холодно, но холода Нелли не чувствовала — в каком-то оцепенении она сидела у старого деревянного стола и машинально теребила бахрому ветхой скатерти.

Герман ходил из угла в угол, и половицы скрипели у него под ногами.

У него опять разболелся желудок — Нелли определила это по зеленовато-желтому, бледному лицу брата. Он мучился, но скрывал боль. «Как бы язва у него опять не открылась, — машинально подумала Нелли. — Что мы будем делать, если ему станет плохо?»

— Нас никто не найдет, — хрипло произнес Герман. — Чего ты боишься? Мы все продумали.

— Да, никто нас не найдет… — торопливо согласилась она.

В самом деле, никому и в голову не пришло бы искать их в этом заброшенном дачном домике, принадлежащем бывшей теще Германа. Старуха не появлялась аут раньше июня — он прекрасно это знал. И ехали они сюда не на машине Нелли, а на другой, взятой напрокат.

— Надо сделать то, что мы давно задумали, а там — будь что будет… — морщась, пробормотал брат. — Ведь так, Нелли?

— Совершенно верно.

— Никто, кроме нас, не заступится за нашу Поленьку… — мрачно бормотал он. — Это будет справедливое возмездие. Око за око! Послушай, Нелли…

— Что? — тихо отозвалась она.

— Я вот тут подумал — надо все сделать… с какой-то выдумкой, что ли…

— Как это? — непонимающе подняла она на него глаза.

— Ты ведь микробиолог… Знаешь, было бы неплохо, если бы ты достала какой-нибудь вирус, или что-нибудь в таком роде…

— Где же я его достану? — с удивлением сказала она. — Герочка, я же не в секретной лаборатории работаю, а на молокозаводе… Там, кроме кефирной закваски, и нет ничего!

Германа ответ сестры не удовлетворил.

— Ну, а знакомые у тебя по институту остались? — нетерпеливо спросил он. — Которые со всем этаким связаны?

— Да… Кажется, Лерочка Максатова… Вроде бы она сейчас где-то в Институте Гамалеи работает, что ли…

— Отлично! Ты можешь с ней связаться?

Нелли словно очнулась ото сна.

— Гера, нет! Послушай, то, что ты предлагаешь, — совершенно невозможно!

— Ты передумала? — рассердился он.

— Нет, но…

— Тогда я сейчас поеду в аптеку. Там, в Грязях, есть. Я видел, когда мы проезжали мимо…

— Ты забыл свои лекарства?

— При чем тут мои лекарства! Я не о том. Ты мне скажи, что купить… ну, хоть в этом-то ты разбираешься? — морщась, как бы сквозь зубы, произнес он. — Не руками же мы должны это делать…

Нелли побледнела.

— Рецепт нужен — на сильнодействующие-то средства… — пробормотала она.

— Какой еще рецепт! — рассвирепел он. — Ладно, без тебя разберусь. Я тогда не в аптеку, а в хозяйственный поеду — в Грязях он тоже есть. Что-нибудь от крыс… Мышьяк, стрихнин… В общем, жди меня. Через час буду…

Он вышел, едва не стукнувшись головой о притолоку.

Нелли осталась одна.

Мысли как-то странно путались у нее в голове…

Она не верила до последнего, что их план может удаться. Они довольно долго и безрезультатно следили за любовницей Алексея… Хотя, конечно, в основном следил Герман. Нелли раза два или три сопровождала брата — они по полдня сидели в машине возле дома той женщины. Никакого толку. И Герман позволил сестре на некоторое время устраниться от дел. Он все взял в свои руки.

— Алексей у нее? — как-то спросила у брата Нелли, когда тот в очередной раз вернулся после слежки. — Ты видел его? Они живут вместе?

— Да, вместе, — усмехнувшись, подтвердил Герман. — Видел их несколько раз — воркуют, словно голубки, ходят под ручку… Но мальчишки с ними нет.

— Как он может… — прошептала Нелли, поражаясь бездушию мужа. — А я ведь думала, что он любил Полю…

На следующий день утром Герман и Нелли снова вместе поехали к ее дому.

Сидели в машине, издалека наблюдая за подъездом.

Не прошло и полчаса, как из дома вышла она. Изящные брючки, изящный свитер, туфельки, распущенные длинные волосы… Нелли едва не затошнило от ненависти.

Она поймала такси. Это было очень кстати — поскольку, если бы она отправилась по своим делам на метро, слежка бы значительно осложнилась. «Интересно, а где Леша? — невольно подумала Нелли. — Может быть… может быть, они поссорились?»

Герман на некотором удалении ехал за такси. Нелли боялась, что они могут потерять его из виду, но в это праздничное майское утро движение было весьма умеренное. Правда, несколько раз им преграждали дорогу демонстрации с флагами.

Она вылезла из такси и подошла к какому-то старинному, помпезному зданию. Позвонила по домофону, а потом, видимо, не дождавшись ответа, вынула из крошечной сумочки сотовый телефон.

Быстро переговорила с кем-то и побежала куда-то. Нелли с Германом медленно тронулись вслед за ней, сохраняя дистанцию. Она, хоть и оглядывалась время от времени с каким-то тревожным, беспокойным выражением лица, слежки решительно не замечала.

— Дура какая… — с удовольствием констатировал брат (сейчас он сидел за рулем). — Головой вертит, а нас не видит!

— Не сглазь… — вздохнула Нелли. — Очень хорошо, что мы взяли машину с тонированными стеклами.

Она зашла в супермаркет.

— В гости, что ли, собралась?.. — презрительно произнес Герман.

— Скорее всего. Праздники же… За бутылочкой винца… — выдохнула Нелли. — Господи, Гера, я не понимаю — мы тут умираем от горя, а она веселиться будет!

— Ничего… — хрипло захохотал он. — Отольются кошке мышкины слезки…

Она долго не выходила. Герман с Нелли уже начали беспокоиться — а что, если у супермаркета есть еще один выход? Но вот в очередной раз автоматические двери разъехались, и на освещенную ярким солнцем улицу вышла она. И не одна!

— Вот он, голубчик! — обрадовался Герман, увидев, что возле нее идет мальчик лет двенадцати, светловолосый и светлоглазый. — Вот он, наш хороший…

Он говорил о ее сыне почти с умилением. С кровожадным умилением. Мурашки побежали у Нелли по спине. Она как-то беседовала с мальчиком по телефону, когда звонила сопернице, но видела его в первый раз.

— А ты уверен, что это ее сын? — нерешительно спросила она. — Может быть, это какой-то другой, совершенно посторонний мальчишка?

— Нет-нет, ее сын! — весело засмеялся брат. — Видишь, как она его по головке гладит, как смотрит… Слушай, а тот тип рядом… Он же его отец! Смотри, как они похожи…

— Да, точно, — согласилась сестра, рассматривая шедшего рядом с ней мужчину с большим пакетом. Такого же светловолосого и светлоглазого, как мальчишка. — Герочка, все просто — она отправила мальчишку к отцу! Ну, к своему бывшему мужу, то есть…

— Ты же говорила, что она никогда не была замужем?

— Ну и что? Ребенок-то не от святого духа появился… — раздраженно заметила Нелли.

— Логично…

Троица отправилась в ближайший сквер.

Она и светловолосый мужчина остановились у кустов сирени и принялись ожесточенно о чем-то спорить. А мальчишка со скучающим видом, заложив руки за спину, пошел по аллее. На мгновение остановился возле какой-то девочки, прыгавшей через скакалку, сказал что-то. Девочка показала ему язык.

Мальчишка пожал плечами и пошел дальше. Прямо к ним.

— Это сама судьба… — дрожащим голосом прошептал Герман. — Точно в руки ведь идет! Выходим и хватаем его…

— А если он закричит? Станет звать на помощь? — забеспокоилась Нелли.

— Не закричит! Я ему рот зажму.

И они выскользнули из машины.

А через несколько мгновений уже снова были в ней, но на этот раз на заднем сиденье сидел брыкающийся мальчишка. Герман едва удерживал его.

Теперь Нелли сидела за рулем.

— Нелли, быстрее… Черт, он меня укусил! — взвизгнул Герман, болтая в воздухе окровавленным пальцем.

— Па-а!.. — завопил мальчишка. — Папа-а!

В то же мгновение машина сорвалась с места.

По дороге Герман кое-как связал мальчишку. А через полтора часа они уже были на старой даче.

Все прошло как нельзя более удачно.

…Нелли, сжав руки, прошлась по комнате. Половицы неприятно взвизгивали у нее под ногами.

«Это справедливое возмездие, — снова сказала она самой себе. — Око за око… Она должна почувствовать мою боль. Она все, все разрушила… Поленька ушла из жизни из-за нее!»

Нелли тихо заплакала, вспомнив дочь. «Бедная моя девочка… За что?» Нелли сознательно пыталась вызвать в себе ненависть к мальчишке, который находился сейчас в соседней комнате.

А потом она вспомнила тот ужасный день, когда Алексей сказал ей, что любит другую женщину. Именно с того дня все и началось…

Нелли, конечно, знала, что в жизни нет ничего вечного и постоянного, но в любовь мужа она верила свято. Пусть в других семьях мужья изменяют женам, но ее Леша никогда не предаст ее! И поэтому, когда Нелли узнала, что у него есть другая, она едва не сошла с ума. Невозможно было в это поверить! Она кричала и билась. Вызывали «Скорую», кололи ей успокоительное. Но разве лекарства могли ей помочь!

Нелли осторожно приотворила дверь в другую комнату.

Мальчишка сидел в углу — связанный, с кляпом во рту. С ненавистью покосился он на нее, Нелли. Волчье отродье… Герман из-за него едва пальца не лишился! Пока не заткнули ему рот, он продолжал вопить.

— Если будешь вести себя хорошо, я уберу кляп, — холодно произнесла Нелли. — Кричать бесполезно — вокруг все равно никто не живет. Ну?..

Мальчишка некоторое время смотрел на нее яростными глазами, в которых не было ни тени страха, а потом медленно кивнул.

Нелли убрала кляп.

— Тебя ведь Миша зовут, да? — спокойно спросила она.

Он снова кивнул.

Такой светлый… почти как альбинос. Наверное, этот Миша выделялся в толпе других детей. Поля тоже сильно выделялась — она была рыжей, веснушчатой… Хорошенькой и некрасивой одновременно. У нее еще все было впереди. И красота, и счастье… Совсем недолго оставалось до того момента, когда из гадкого подростка-переростка она превратилась бы в юную, ослепительную девушку!

— Я вам ничего плохого не делал, — суровым детским баском произнес ее сын. — Отпустите меня.

— Нет, — сухо ответила Нелли.

— Папа найдет вас. Вас всех посадят в тюрьму. Это, между прочим, называется киднепинг! Вы чего, выкуп за меня хотите получить, да?

Он еще ничего не понимал. Он не знал, что его ожидало.

— Папа найдет вас! — упрямо повторил мальчишка. — Вы еще пожалеете…

Он угрожал ей!

Нелли снисходительно улыбнулась.

— У меня тоже была дочь, — вдруг сказала она. — Поленька. Только потом ее не стало.

— Она умерла?

— Да. Твоя мама убила ее.

— Моя мама никого не убивала! — рассердился мальчишка. — Она очень хорошая.

— Ты уверен? Твоей маме мешала моя дочь. И я, разумеется, тоже. Она хотела, чтобы Поленькин папа ушел к ней.

— Это вы про дядю Лешу, что ли? — презрительно спросил мальчишка. — Очень он ей нужен… Она его давным-давно выгнала!

Нелли пристально взглянула на мальчишку.

— Не лги, — сказала она.

— Ничего я не лгу! — Он даже как будто обиделся. — Она, когда в прошлый раз к нам с папой приезжала, то хотела меня забрать… И говорила, что ей скучно одной! Но папа меня не отпустил.

Мальчишка был слишком мал, чтобы разбираться в делах взрослых. И вообще, раз он жил с отцом, то не мог знать, что творится у него дома… Но все же Нелли стало не по себе.

— Ты лжешь, — с осуждением произнесла она и вышла в другую комнату.

Оранжевые лучи заходящего солнца ползли по деревянным стенам. Из щелей между досками торчала пакля. И было очень холодно…

С минуты на минуту должен был вернуться Герман.

Нелли постояла у мутного окна, а потом быстрым шагом вернулась к мальчишке. Развязала веревки, которыми были спутаны его руки и ноги.

— Беги, — спокойно произнесла она. — Ты запомнил дорогу?

Мальчишка, глядя на нее ошеломленно, закивал головой.

— Только не по дороге беги, а вдоль рощицы — там, в конце, станция. Сядешь на электричку, доедешь до Москвы. У тебя деньги на билет есть?

Мальчишка достал из кармана несколько купюр.

— Хватит, — оценила его финансовые возможности Нелли. — Только вдоль рощи… А то по дороге мой брат будет ехать.

И она распахнула входную дверь.

Мальчик пулей выскочил из дома. Помчался так, что уже через минуту исчезли из виду его светлые волосы. Он как будто растаял в холодном прозрачном весеннем воздухе…

Нелли села на крыльцо, обхватила голову руками. Герман, конечно, страшно разозлится… Но при чем тут Герман?

Минут через двадцать на дороге показалось облачко пыли. Это приехал ее брат.

Он заехал внутрь сквозь распахнутые ворота и, не бледный, а уже синевато-белый, принялся выгружать из багажника какие-то свертки.

— Купил кое-что, — сообщил он хриплым голосом. — А ты что тут сидишь? Иди в дом, а то еще увидит кто…

— Герочка… — с тоской произнесла Нелли. — Так трудно бывает оценить саму себя…

— Ты о чем? — подозрительно спросил брат, подходя к ней.

— Понимаешь, я обвиняла всех подряд, но только не себя… Ведь, наверное, это именно я напугала Полю. Да, своим поведением напугала! — с жаром воскликнула Нелли. — И вообще… Я с ней и не говорила толком! И в тот, в последний день, я взяла и накричала на нее. Она отрезала косу, а я принялась ее ругать…

— Нелли!

— Молчи, Гера, молчи! — нетерпеливо отмахнулась она. — Я ведь даже не знала, о чем она думает, чего хочет, о чем мечтает! Знаешь, где-то через неделю после похорон ко мне заходил один мальчик…

— Какой еще мальчик? — испуганно прохрипел Герман.

— Кирюша Пасечников, Полин одноклассник. Мы с ним целый вечер проговорили, все Полю вспоминали… Такой смешной юноша, очень милый! Они втроем дружили — Поля, Кирюша, Настенька Селина… Ты представляешь, Гера, я даже не знала, с кем моя дочь дружит! Так вот, Кирюша все твердил, что это он в Полиной смерти виноват. Мне кажется, Гера, — Нелли понизила голос, — что у него с Полей был роман.

— Чего у них было? — пробормотал Герман.

— Роман! — улыбнулась с тоской Нелли. — Первая любовь, понимаешь! Ну, конечно, недоразумения всякие юношеские, ссоры, примирения… А я тоже ничего про это не знала! Вот ведь как обидно…

* * *

Мика добежал до станции очень быстро — наверное, так быстро он еще никогда не бегал. Ему даже в голову не пришло обратиться к кому-то за помощью, потому что он чувствовал, что со всем справится сам. В конце концов, он уже практически взрослый человек!

— Один билет до Москвы, — сунулся он в подслеповатое окошечко кассы. От быстрого бега он слегка задыхался, но тем не менее старался говорить как можно более солидно.

Ему протянули билет и сдачу.

Мика отошел, засунул их в карман ветровки, застегнул карман на «молнию». Посмотрел на стенд с расписанием, потом сунулся обратно к окошечку.

— Скажите, — спросил он, — а поезд скоро будет?

— Расписание посмотри… — буркнул ему в ответ мрачный голос. — Я вам не справочное бюро!

— Я в нем ничего не понял, — с упрямой вежливостью возразил Мика. — Пожалуйста!

— Ну, а зачем едешь, если ничего не понимаешь? — рассердился голос, но через мгновение произнес: — Через семь минут будет. Прямо с этой платформы. Билет не потеряй, ребенок! Билет на выходе понадобится…

— Спасибо, — холодно ответил Мика.

Прислонившись спиной к ограде, он стал ждать электричку. Сердце билось, как сумасшедшее. А что, если вампир Носферато решит заглянуть сюда? Носферато злой, он на все способен. Тетка, та еще ничего, просто ненормальная… А вот Носферато по-настоящему опасен! Если он вдруг явится сюда — вот тогда придется что-то делать. Бежать, кричать, звать на помощь, отбиваться изо всех сил… Именно так полагается вести себя в подобных ситуациях. Мика стиснул кулаки.

Но скоро послышался стук колес, и к платформе подъехала пыльная электричка.

Только когда за его спиной захлопнулись автоматические двери, Мика почувствовал некоторое облегчение. Он сел на свободное место, еще раз незаметно огляделся. В вагоне было много людей, и никто не обращал на мальчика внимание. Носферато остался с носом!

Дорога показалась Мике бесконечно длинной. Очень хотелось спать и есть, но он не позволил себе расслабиться.

Поезд подъехал к Москве, когда уже совсем стемнело. Горели фонари и яркие неоновые вывески, вокруг мелькали силуэты людей — все это вдруг показалось уставшему мальчику картинкой из какого-то фильма.

Он уже собрался было нырнуть в метро, но потом передумал, увидев ряд таксофонов. Мика купил карточку в кассе и принялся старательно нажимать кнопки.

— Алло! — почти сразу же отозвался отец. Голос у него был какой-то странный, напряженный.

— Па, — сказал Мика. — Па, это я. Со мной все в порядке… Я вот думаю, что лучше, — поехать на метро или дождаться вас с мамой? Вы за мной сможете заехать?

Секунду отец молчал. А потом вдруг заорал:

— Ты где? Стой, где стоишь… Не надо никакого метро! Где ты находишься?

Мика объяснил ему.

— Никуда не уходи! Мы сейчас будем…

Мика повесил трубку и встал у стены.

Кажется, он все сделал правильно. Он не впал в панику, не разревелся. Он смог спокойно поговорить с той рыжей теткой, и тетка его отпустила. Все правильно. Если бы отец тоже попал в какую-нибудь экстремальную ситуацию, он, наверное, вот так же хладнокровно попытался бы выбраться из нее. А Мика во всем старался походить на отца. Конечно, тот сейчас разволновался, но это немудрено…

«Все теряются, — рассуждал Мика. — Сначала потерялся он, и мы с мамой еле нашли его. Сейчас потерялся я. Но я же сам и нашелся! Это просто ужасно, когда люди не могут найти друг друга!»

* * *

Телефон время от времени звонил, и каждый раз Катя вздрагивала.

— Ну? — с надеждой спрашивала она Ганина. — Что сказали?

— Пока ничего не известно… — сдержанно отвечал тот.

Когда стемнело, Кате стало совсем худо. Она уже ничего не спрашивала, только прижимала руки к груди.

А потом, сняв в очередной раз трубку, Ганин вдруг переменился в лице, закричал:

— Никуда не уходи! Мы сейчас будем!

— Он? — бросилась к нему Катя. — Гриша, это он?

— Да. Он ждет нас на Павелецком, у пригородных касс. Все в порядке, поехали!

Ганин улыбнулся и стиснул ее в объятиях. И вдруг поцеловал — совсем не так, как полагается людям, давно ставшим друг другу чужими.

— Потом… — оттолкнула его Катя. — Поехали же!

Всю дорогу она была в совершенно невменяемом состоянии — то плакала, то смеялась, то начинала дико переживать: вдруг они сейчас приедут, а сын снова пропадет… И лишь на мгновение в ее голове мелькнуло воспоминание о поцелуе. Вернее даже, не о поцелуе, а о том, что она ответила Ганину. «Зачем я ему сказала это слово? — с досадой подумала она. — При чем тут «потом»? Вот глупая… Никакого «потом» не будет!»

Они кое-как припарковали машину, побежали к зданию вокзала…

— Катя, не туда! — схватил ее за руку Ганин. — Пригородные кассы — вон они…

— Вижу… — отозвалась она, не слыша собственного голоса.

Они нырнули внутрь вокзала. Толпа людей, баулы, тележки…

В конце зала, прислонившись к стене, стоял сын. Он, тревожно нахмурившись, смотрел куда-то в сторону. Потом повернул голову и вдруг увидел Катю и Ганина. Вспыхнул от волнения. И побежал к ним.

Катя и Ганин, на шаг впереди нее, расталкивая людей, неслись ему навстречу.

Раскинув руки, Мика обнял отца. Ганин сгреб его в охапку и закружил вокруг себя.

Катя едва не споткнулась…

Она стояла и смотрела, как сын, зажмурившись, счастливо хохочет. И как Ганин тормошит и щекочет того, словно совсем маленького ребенка. Она ничего не понимала.

Сын бросился к Ганину, а не к ней!

Правда, через несколько мгновений Мика вырвался из объятий отца и повис теперь уже у нее на шее, цепляя волосы. Но тем не менее она оказалась второй! «Какая ерунда… — тут же сказала она себе. — Это все потому, что Ганин обогнал меня!»

— Мика, мальчик мой…

— Ма, ну все же в порядке… Я же нашелся! Не плачь, пожалуйста…

— Разве я плачу? — удивилась она.

— Еще как! — Он принялся чумазой ладошкой тереть ей лицо. — Вон, сырость какая… Па, дай ей платок!

— Ты лучше скажи, что было… Ты в порядке? Они тебе ничего не сделали? — повернул его к себе Ганин.

— Все в порядке, — серьезно кивнул Мика. — Мы на какой-то даче были. Я этого Носферато за палец укусил… Он совсем псих, а тетка еще ничего… Она меня и выпустила. Она сказала, что ты, мама, виновата в смерти ее дочери.

— Чушь собачья, — сурово произнес Ганин. — Мама ни в чем не виновата.

— А еще она про дядю Лешу говорила, но тут уж я сам понял, что она чего-то путает…

— Ладно, поехали домой, — оглянулся на Катю Ганин. — Ты, наверное, голодный, да?

— Еще как! — радостно ответил Мика. — Слушай, может быть, завалимся сейчас в японский ресторан на радостях, а?.. Мама-то там еще не была!

— Какой еще ресторан?! — схватилась за голову Катя. — Нет, правда, поехали домой!

…Только к середине ночи в квартире наступила тишина.

Мика уснул, Ганин переговорил с кем надо, рассказал, что мальчик сам сбежал от похитителей, с его слов объяснил, где, возможно, прячутся Нелли с Германом…

Кате он отвел одну из комнат. Но заснуть она никак не могла — все лежала и в темноте прокручивала события сегодняшнего дня.

Она была страшно напряжена, нервы — как натянутая струна. «Это чудо. Да, это чудо, что все закончилось так хорошо… Мой мальчик жив! Если бы с ним что-то случилось, то я бы… — Катя всхлипнула и вытерла слезы, тут же брызнувшие из глаз. — Нет, нет, лучше не думать об этом! Все же хорошо… — Она попыталась сменить направление мыслей. — А Ганин был так добр ко мне! Он очень старался… Ну да, еще бы он не старался — это ведь и его ребенок пропал! Только непонятно, зачем он меня поцеловал… Хотя, в общем, понятно — от избытка чувств. От избытка чувств… А зачем я ответила ему — «потом»? Ужасно глупо!»

Она повернулась на другой бок.

По темному ночному небу плыла полная луна.

Катя встала, задернула штору. Снова легла.

Дверь тихонько скрипнула.

— Катя… — сказал Ганин.

— Что? Все в порядке? — Она тут же села, кутаясь в одеяло.

— Да. Чего ты испугалась? — Он подошел, сел рядом, провел ладонью по волосам.

— Ты хотел поговорить?

— Нет.

Он через голову стянул с себя рубашку.

— Ганин! — яростно прошептала она. Вот оно, это дурацкое «потом»! Вот оно чем обернулось!

— Тише, тише… — Он скользнул к ней под одеяло, обхватил плечи. Его ладони были — как огонь.

— Ганин, я тебя ненавижу… — сквозь стиснутые зубы пробормотала она. Но сопротивляться не могла. И не хотела.

— Катя, — едва слышно выдохнул он. Тепло от его дыхания щекотало ей шею. — Ка-тя…

Он снова поцеловал ее. Только теперь поцелуй длился очень долго. Он как будто хотел выпить из нее душу. И она ответила ему тем же. Она впилась в него, вцепилась в него — и Ганин для нее тоже стал источником. Источником сил. Все те муки и переживания, которые пришлось пережить им сегодня вдвоем, могли компенсироваться только одним — этим объятием.

Больше они не произнесли ни слова, боясь разрушить призрачную ночную тишину.

Они столь нетерпеливо прижимались друг к другу, что почти теряли сознание. Только кровь ритмичным прибоем звенела у каждого в ушах.

Если бы кто-то за день до того сказал Кате, что она будет заниматься любовью с Григорием Ганиным, она бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Но вот оно случилось — то самое, невозможное. Ее ладони скользили по его спине. И он прикасался к ней.

Наверное, именно потому, что происходящее казалось таким невероятным, невозможным, немыслимым (фантазия, сон, выдумка!), — ощущения были столь остры. Тяжесть его тела, тепло дыхания…

Она хотела оттолкнуть его, но вместо этого обняла его еще крепче.

Только во сне можно ощутить столь жгучее наслаждение — на грани боли. Их двоих несло стремительным водоворотом в бездонную, черную, звенящую пропасть. Все глубже, все дальше. А потом, когда, казалось, можно было дотянуться рукой до центра Земли, темнота вдруг взорвалась мириадами радужных искр…

Потом — после, не сразу — Катя пришла в себя. Постепенно к ней вернулось ощущение реальности. Она вновь обрела способность видеть, слушать, говорить…

— Что это было? — с тоской произнесла она. Риторический вопрос, вовсе не требующий ответа. На самом деле Катя удивлялась другому — что же заставило ее заняться любовью с человеком, которого она терпеть не могла?

Но Ганин не нашел ничего лучше, как ответить следующее:

— La petite morte.

— Что?

— Маленькая смерть — в переводе. Так говорят французы. Наивысший момент…

— Уж лучше бы я и вправду умерла! — с досадой произнесла Катя.

— Тебе что-то не понравилось? — с беспокойством спросил он, целуя ее плечо.

— Ненавижу мужчин, которые после секса спрашивают женщину, понравилось ли ей… — Она оттолкнула его лицо. — Да, мне было хорошо! Но от такого «хорошо» потом только хуже становится… Это все равно что съесть килограмм конфет, а потом покрыться диатезной коркой!

— Боже, какие сравнения… — язвительно протянул он.

— Да, а твоя «петит морт» — жуткая пошлость!

— Узнаю свою Катю… Ты ничуть не изменилась! — сердито сказал он.

— Убирайся! — она оттолкнула его. — Ты мне больше не нужен.

Он вскочил и принялся быстро одеваться, но запутался в одежде. Потом, скомкав, со злостью отбросил от себя рубашку, которая не желала его слушаться.

— Катя… — вздохнул он, сидя на краю кровати. — Ну что ты за человек такой… Разве обязательно каждый раз оскорблять меня?

Она некоторое время молчала, уставившись в темноту.

— Я не знаю, почему ты на меня так действуешь… — наконец произнесла она. — Возможно, я не права. Но я ничего не могу с собой поделать!

На фоне зашторенного окна, подсвеченного со стороны улицы фонарями, был виден его четкий профиль, линия плеч. Ганин был не толстый, не худой, а какой-то поджарый, с юношеским рельефом мускулов… Кате почему-то стало больно смотреть на него. Она вдруг почувствовала, что ей снова хочется обнять его, но сейчас ей показалось невозможным сделать это.

— Я вот что должна тебе сказать… — Она села, обхватив руками колени. — Ты только не перебивай меня, пожалуйста! Мы ужасно переживали из-за Мики. Мы чуть с ума не сошли. Поэтому нам так нужна была эта… Мм… разрядка. В общем, то, что произошло, — некая физиологическая необходимость. Да ты и сам об этом знаешь!

— Прекрасно — ты теперь и думать за меня начала… — невесело засмеялся он.

— Ганин, у нас общий сын… Наверное, так или иначе нам придется время от времени сталкиваться друг с другом. Я тебя очень прошу — никогда не напоминай мне о сегодняшней ночи. Это была просто случайность!

— Ты кого пытаешься убедить — меня или себя?

— Ганин, мне совестно перед Ритой… — сурово произнесла Катя. — И что я за человек такой — все время наступаю на одни и те же грабли!

— Рита… — пробормотал он. — Ну да, Рига!

— Я больше никому не хочу доставлять неприятности, — заключила Катя. — Все, Ганин, а теперь уходи…

Некоторое время он медлил, неподвижно сидя рядом с ней, а потом ушел. И те мгновения, что он медлил, показались для Кати самым жгучим испытанием. Она боялась себе признаться, что хочет еще раз испытать ту самую «маленькую смерть»…

Но утром все уже было по-другому.

Надо было решать, с кем оставить Мику.

Как сообщил Ганин, Нелли с Германом задержали, и, по сути, теперь мальчику больше ничто не угрожало. То есть Катя вполне могла забрать сына с собой. Но Мика решительно хотел остаться с отцом. Ему здесь было так интересно!

— Ма, может, ты останешься с нами? — умоляюще воскликнул он, а потом повернулся к Ганину: — Па, пусть она останется! Будем жить все вместе… И тогда никаких проблем не будет!

— Не говори чепухи! — испугалась Катя.

— Ма, но почему? Это же так просто…

— А Рита? — напомнила Катя. — Ты думаешь, ей понравится, что в доме поселилась какая-то незнакомая женщина? Да и я не хочу оставаться тут! Мика, мальчик, мы с папой очень любим тебя, но… — она замолчала.

— Но вы не любите друг друга, — мрачно закончил за нее сын. — Я понял.

— Я буду навещать тебя, — сказала Катя. — Ты ведь позволишь мне это делать, Ганин?

— Ну конечно! — со злостью произнес он. — Ты, Катя, опять из меня делаешь какого-то фашиста… Все будет, как ты хочешь! Еще бы я не позволил матери видеться с родным сыном… Я не ты, я не стану прятать от тебя ребенка, как ты это делала одиннадцать лет!

— Не надо! — нетерпеливо взмолился Мика, закрывая уши ладонями. — Пожалуйста, не ругайтесь!

— Все-все-все… — поднял руки Ганин. — Я молчу.

— Если тебе надоест тут, возвращайся ко мне, — Катя обняла сына.

— Хорошо, — серьезно ответил тот.

…Ганин вызвал Кате такси, а потом вышел ее проводить.

— Ганин, голубчик, ты уж, пожалуйста, следи, чтобы ребенок не забывал про уроки! — строго сказала Катя.

— Конечно… — кивнул он.

Лицо у него было бледным, утомленным, измученным и одновременно счастливым.

Подъехало такси.

— Да, как-нибудь выбери время, забеги ко мне и возьми Микины вещи, — спохватилась Катя. — Ему могут пригодиться… Я буду звонить.

— Разумеется…

Он вдруг обнял ее, прижал ее голову к своей груди.

— Ганин, не надо…

— Ты хорошая, — с нежностью произнес он.

— И ты! — не выдержала, подняла она к нему лицо. — Ты тоже очень, очень хороший! Я была не права. Ты замечательный человек. И ты прекрасный отец. Именно поэтому наш мальчик должен жить с тобой…

Она махнула рукой и села в такси.

Слезы буквально душили ее — но она каким-то невероятным усилием сдержала их. И, лишь оказавшись дома, она позволила себе расплакаться.

У нее было такое чувство, будто она потеряла своего сына навсегда. Она жертвовала собой — для того, чтобы ее мальчику было лучше.

«Я никудышная мать, — сказала она себе. — Из-за меня он чуть не погиб. Да, именно из-за меня! И еще Мике со мной скучно. Ну о чем я могу с ним поговорить, на какую интересную для него тему?.. С Ганиным ему лучше. Мике нужен отец».

Она уговаривала себя не плакать, но слезы продолжали литься из глаз.

«Проклятие Нелли сбылось, — неожиданно осознала она. — Она хотела лишить меня сына — и у нее это получилось!»

* * *

Прошло две недели. Давным-давно кончились майские праздники.

А Григорий Ганин все не мог прийти в себя.

Он вспоминал ту ночь. Как они с Катей…

Нет — стоп, стоп! Об этом нельзя думать, а то очередной день пойдет насмарку…

Григорий Ганин устроил сына в гимназию и теперь значительную часть времени посвящал работе. Около четырех Серафима Евгеньевна приводила Мику домой и кормила обедом. Затем сын делал уроки, а вечером они с Ганиным играли. Достраивали макет железной дороги, сражались в виртуальном пространстве, смотрели телевизор… Словом, дел было очень много.

Но иногда — вот как сейчас — вновь начинали одолевать воспоминания.

Ганин оторвал взгляд от экрана монитора, на котором разрабатывал очередной дизайн-проект, и потер глаза, стараясь отогнать так некстати возникшее перед ним видение. «Почему она отказалась от моего предложения оформить ей квартиру? Странная… Хотя, чего тут странного — она просто не захотела связываться со мной».

Ганин закинул ноги на стол, сцепил за головой руки и уставился в потолок.

Например, Катя могла бы жить в классическом интерьере. Это бы ее организовало, внесло бы некую логику в ее хаотичное существование. Колонны и антаблементы. Портик с колоннами. Мебель «а-ля грек». Обои, имитирующие фактуру мрамора…

Ганин резко сел и принялся на листе бумаги чертить контуры жилища, в котором Кате было бы комфортно.

Впрочем, нет, классика не для нее. Классика в скором времени явилась бы для нее мощным раздражителем. Потому что Катя из тех людей, которые инстинктивно стремятся разрушить любой порядок…

Ганин придвинул к себе новый лист.

Пусть это будет обычная городская квартира, без всяких изысков. Главное — объем и пространство, то есть — свет и воздух (ну, практически то же самое, что любит он, Ганин). Окно во всю стену. Нет, одного окна мало — пусть это будет мансарда — чтобы свет лился еще и сверху. Много, очень много света и воздуха… Балкон, на который можно выйти. Облицованный материалом, имитирующим камень. Простая деревянная мебель. Чистые линии. Гармония светло-бежевых оттенков. И никакой декоративной суеты!

Опять не то… слишком по-мужски. Для Кати это не годится!

Ганин уже вошел во вкус. Он придвинул к себе третий лист.

Золото. И все его оттенки… Вот это интересно!

Благородство и эпатаж Золоченые рамы, бледно-желтые шторы, драпировки из блестящей ткани… Покрывала и сиденья стульев расшиты золотыми пайетками. Светильники в строго определенных местах — дабы усилить блеск золоченых поверхностей.

По утрам Катина комната будет полна нежного желтовато-розового сияния, а к вечеру, на закате, начнет наполняться багрово-охристыми тонами…

Звонок в дверь вывел Ганина из мечтательного состояния.

— Серафима Евгеньевна, кто там? — недовольно крикнул он.

— Рита. Ей открыть?

— Конечно, откройте! — возмутился Ганин. — Зачем спрашивать?

— Да кто ж вас знает… — сварливо отозвалась домработница.

Он не собирался прятаться от Риты. Она все еще была его девушкой. Да чего там — его женой, хотя брак их официально не регистрировался.

Она ворвалась в комнату — в зеленых коротких брючках, лиловой майке. Смуглая и яркая — как фотография в глянцевом журнале. Реклама отдыха на Гавайях…

— Ганин, милый, я так соскучилась! — пожаловалась она, бросаясь к нему на шею. — Я просто умирала без тебя…

— Ритка! — помедлив долю секунды, обнял он ее.

— Ганин, обещай мне, что мы больше не будем ссориться! — сказала она, целуя его. — Ганин… Почему ты мне не звонил?

— Я? Я тебе звонил…

— Два раза всего! Да и то в те моменты, когда у нас шли совещания в редакции и отвлекаться мне было никак нельзя! — Она дернула его за волосы. — А ты что делаешь?

— Да вот… — пожал он плечами.

— Работаешь? — Она схватила эскизы, которые он только что набросал. — Чудесно… Наконец-то ты взялся за дело! Я тебе вот что скажу, Ганин, — люди творческие никогда не должны делать перерывов в работе, а все эти теории насчет спонтанного вдохновения — чушь и ерунда… Ты для кого это делаешь? — с любопытством спросила она.

— Ни для кого… — отмахнулся он.

— Ганин, — она посмотрела ему прямо в лицо, — послушай, ты какой-то не такой… Я это чувствую. Ну, признавайся, что тут было?

У нее были светло-зеленые глаза, тоже очень яркие и красивые. Первое время их знакомства Ганин даже думал, что Рита носит контактные линзы… И этими гламурными очами Рита видела буквально все.

— Кое-что было… — честно сказал Ганин. — В общем, Мика до сих пор живет у меня. Такие приключения тут были… впрочем, их даже приключениями назвать трудно.

И он коротко рассказал Рите историю с похищением.

Поскольку история была полна драматизма и неожиданных поворотов, Рита слушала ее с полуоткрытым ртом.

— Слушай, об этом можно написать! — неожиданно воскликнула она. — Прекрасный сюжет! Или даже рассказать в эфире… История из жизни! Не хотел бы в одной из программ стать моим собеседником? Да, кстати, можно еще этих пригласить… Нелли и Германа! Ну, и Катю твою — до кучи…

— Нелли и Герман сейчас под следствием, ждут суда, — сухо заметил Ганин.

— Да? — озадаченно произнесла Рита. — Ну ладно — без них обойдемся. Зато какая тебе будет реклама! Ты как, согласен?

— Нет.

— Я так и думала! — с азартом закричала она. — Но, Ганин, ты просто не понимаешь своей выгоды…

— Отстань, — лениво ответил он.

Ничуть не расстроившись, Рита поинтересовалась уже о другом:

— Послушай, я не поняла… Твой сын до сих пор продолжает жить у тебя?

— Ага. Он сейчас в школе.

Рита не то чтобы расстроилась — нет, она просто удивилась:

— И надолго?

— Ну, часам к четырем, к пяти Серафима приведет его.

— Ты не понял — надолго он у тебя еще останется?..

— Навсегда.

— Ты шутишь…

— Я серьезен как никогда.

— Ты решил отсудить его у этой недотепы? В смысле — у матери ребенка…

— Никто ни с кем судиться не будет! — рассердился Ганин. — Она сама его мне оставила. Вернее — мы договорились с ней по-человечески.

Некоторое время Рита молчала.

— Вот дела… — наконец вздохнула она. — Я так этого не хотела! Все-таки чужой ребенок…

— Рита, я тебя уверяю — никаких особых усилий от тебя не потребуется! — все с тем же раздражением произнес Ганин. — А насчет твоих часов, которые он разбил…

— Не разбил, а только поцарапал, — улыбнулась Рита. — Ах, да ерунда… Ганин, я так по тебе соскучилась, я так тебя люблю, что готова на все! Ладно, если для тебя это важно, пусть твой ненаглядный Мика живет с нами сколько угодно…

* * *

Совсем недавно у нее состоялся разговор с Кешей Певзнером.

— Не пытайся его переделать, — нравоучительно говорил он. — Если ты начнешь диктовать ему условия, он просто взбунтуется… Ты, Ритка, как никто другой, должна это знать!

— Да знаю я… — вздохнула Рита.

Они сидели в редакционной курилке, и Певзнер угощал ее настоящей гаванской сигарой.

— Твой Ганин — настоящий клад, — убеждал Певзнер, загородившись облачком голубоватого дыма. — С ним ты можешь чувствовать себя совершенно свободной. Он никогда не станет проверять твою электронную почту, или копаться в твоей сумочке, или… Да, он зануда, но именно из таких получаются самые лучшие мужья!

— Я все прекрасно знаю и без тебя! — с раздражением сказала Рита. — Но мне необходимо какое-то время, чтобы успокоиться, прийти в себя, привыкнуть к мысли о том, что у Ганина есть сын…

Рита ничуть не кривила душой — все это время она действительно пыталась смириться с появлением в ее жизни белобрысого мальчика. К тому же втайне она надеялась, что родительский порыв Григория Ганина быстро истает — вот как этот дым от сигары! — и он отправит Мику обратно, к этой своей бывшей…

Рита любила Ганина. И не хотела его терять.

Поэтому она вернулась, наступив на хвост собственному самолюбию. И, хотя тут же выяснилось, что расставаться со своим наследником Ганин не намерен, Рита решила тоже остаться в его доме.

Ганин, правда, еще немного дулся, но ничего, это пройдет…

Немного поболтав с ним, Рита убежала к себе в комнату. Повесила в шкаф пару новых костюмчиков, включила свой компьютер. «Пиво, футбол и секс — вот три кита, на которых держится мир современного мужчины, — быстро защелкала она по клавиатуре. — Давайте рассмотрим каждый аспект более подробно…»

Через некоторое время она отвлеклась, сварила себе кофе. С наслаждением стала пить его.

«Господи, как хорошо… и зачем я только убегала отсюда?!»

Через полчаса к ней зашел Ганин.

— Я не помешаю? — спросил он, садясь на широкий подоконник.

— Соскучился? — улыбнулась она, не отрывая глаз от экрана. Пальцы ее продолжали быстро-быстро порхать по клавиатуре. — Посиди со мной… Ничего, ты мне не мешаешь!

— Что пишешь?

— Статью одну… На чем помешаны нынешние мужчины.

— И на чем же?

— На всякой ерунде! — засмеялась Рита, по-прежнему не отрываясь от экрана. Она умела делать два дела одновременно. — Знаешь, что сказал мне Певзнер на днях?

— Что?

— Что ты — настоящий клад!

— Очень мило с его стороны… — брюзгливо пробормотал Ганин. Тяжелая сизая туча наползала из-за горизонта. Вздохнул. Процитировал: — «Люблю грозу в начале мая…» Послушай, а ведь Тютчев не прав — грозы начинаются позже…

— Естественно! — с энтузиазмом воскликнула Рита. — Во времена Тютчева был еще старый календарь!

— А, ну да…

— Ганин, мой милый глупый Ганин…

Она не выдержала, подскочила к нему, принялась целовать. Он отвечал ей, но как-то чересчур старательно, что ли… Рита не терпела фальши — она ее чувствовала всей кожей.

Быстро отстранившись, она заглянула в глаза своему возлюбленному.

— Ганин, что случилось? — строго спросила она. — Ты лучше мне сразу скажи — я зря вернулась, да? А то я тут прыгаю, как дурочка…

— Нет, но…

— Так я и знала! — закричала Рита, придя в отчаяние от этого «но». — Ты мне не рад совсем!

— Я тебе очень рад! — возразил он. — Просто я не все тебе рассказал. Понимаешь, когда похитили Мику, то мы с Катей…

— Катя! — перебила Рита. — Все дело в Кате! О, эти бывшие любовницы… О, эти глупые сентиментальные мужчины!

— Ты бы в любом случае догадалась, — серьезно произнес Ганин. — От тебя ничего не скроешь. Так вот — было.

Рита растерянно усмехнулась.

— Потрясающе…

— Рита, я тебе еще кое-что хочу сказать, — спокойно продолжил он. — Это было, но никогда больше не повторится. Мы с Катей слишком разные люди… И потом, ей, кажется, так противно стало, что она меня едва не побила. В общем, то, что произошло, всего лишь ошибка.

Рита, скрестив руки на груди, медленно прошлась из угла в угол. Она всегда считала себя сильной женщиной. И в своем журнале для мужчин не раз писала о том, что случайная связь изменой считаться не может. Ведь Ганин сам признал: то, что произошло между ним и этой Катей, — всего лишь случайность.

— А тебе? — насмешливо спросила она.

— Что — мне?

— Тебе было противно?..

Ганин ничего не ответил. Рита заглянула в его светло-серые, прозрачные глаза. Совершенно непроницаемые. Когда нет ответа — это тоже ответ.

— Все с тобой ясно, Ганин! — несколько нервно засмеялась Рита. — Романтик ты хренов… О, я эту Катю сразу раскусила, едва она только на пороге появилась. Та еще штучка! Кармен доморощенная…

— Рита… — он схватил ее за руки.

— Не трогай меня! — разозлилась она. — Я немедленно ухожу. Я тут чужая.

— Ты вовсе не обязана уходить! — тоже разозлился он. — Я ей не нужен. Это больше не повторится — клянусь.

— Ты ей не нужен, зато она тебе очень даже нужна.

— Она мне тоже не нужна!

— Сколько пафоса, боже мой… — Рита забегала по комнате, складывая свою одежду в стопку.

— Рита, почему ты так взбесилась? Сама же вот пишешь — мужчинам нужен секс, пиво и футбол…

— Да мало ли что я пишу! — всплеснула она руками. — Любая женщина, даже самая продвинутая, мечтает о любви. О необыкновенной, неземной любви! И я, между прочим, не исключение.

— Я люблю тебя. Не уходи, — угрюмо произнес он.

— Ганин, дурачок, кого ты пытаешься обмануть? — истерично хихикнула она. — Ты же ее любишь, свою Катю. Amata nobis quantum amabitur nulla!

— Что? — непонимающе поднял он светлые брови.

— «Возлюбленная нами, как никакая другая возлюблена не была» — вот что это значит! — заорала Рита, бросая в одну кучу свои новые костюмы. — Это значит, что в вас, мужиках, непременно живет воспоминание о какой-нибудь девице, которую вы считаете той самой — лучшей и единственной! — пусть даже вы и расстались с ней тысячу лет назад. Вы уже давно живете с другой, вы поседели, оплешивели и потолстели, у вас уже куча детей и внуков — так нет же, вы непременно вспоминаете ту, из прошлого, и вздыхаете… И твердите, что обожаете секс, футбол и пиво. Вы, мужики, еще более худшие романтики, чем мы, женщины. Романтики и обманщики!

— Рита…

— Молчи! А ты думал о том, каково другой женщине — той, которая вынуждена всю оставшуюся жизнь питаться объедками с чужого пира?! Той, вынянчившей детей и внуков этого паршивого романтика…

— Перестань, — мрачно произнес он. — Ты, может быть, и права отчасти… Но я уже избавился от этого наваждения. Нет, правда! Давай поженимся, давай родим детей… Я буду любить тебя всю жизнь, Рита!

— Так я тебе и поверила! Ты уже, понимаешь — уже! — отказался от моего ребенка…

— О чем ты? — быстро спросил он.

Рита поняла, что проговорилась о том, что так тщательно скрывала. Впрочем, терять уже нечего…

— О том самом, — буркнула она. — Помнишь — тогда, еще зимой…

— Что — зимой? — спросил он.

— Какой же ты бестолковый… — с отвращением пробормотала она и принялась выдвигать ящики стола, за которым работала. — Прав был Кеша Певзнер, когда сказал, что ты никогда не станешь копаться в моих вещах… У тебя под носом можно было роман в письмах устроить — ты бы и не заметил! Да где же она… А, вот, — Рита выудила из стопки бумаг небольшой бланк.

— Что это?

— А ты почитай… — с досадой произнесла она. — Это бумажка из женской консультации. Мне по ней направление на аборт выписали.

— Что?..

— Господи, Ганин, неужели ты ничего не понял? — вздохнула она и села прямо в центр одежной кучи. — У нас мог бы быть собственный ребенок!

— А… а почему ты мне тогда ничего не сказала? — растерянно спросил он, вертя в руках больничный бланк.

— Хороший вопрос. Я тебе не сказала именно потому, что ты, Ганин, вел себя как отъявленный эгоист. Ты очень хорошо дал мне понять с самого начала нашего знакомства, что тебе ничего и никого не нужно, что тебя вообще лучше лишний раз не трогать.

— Неправда! Я тебе ничего такого не говорил! — возмутился он.

— Словами ты действительно ничего не говорил, — резонно возразила Рита. — Но зато всем своим поведением… Я именно поэтому была поражена тем, как ты обрадовался Мике!

— А-а… — сказал он, садясь рядом. — Вот ты чего твердила все время о том, что я тебя обманул… Ты именно это, оказывается, имела в виду.

— Именно! — язвительно повторила Рита. О том, что, помимо всех прочих обстоятельств, она думала и о своей карьере тоже, Рита распространяться не стала. Пусть Ганину будет больнее. Пусть думает, что это он во всем виноват…

Он сидел рядом, мрачный и подавленный.

— Если бы ты мне сразу все сказала… — тихо произнес он. — Все было бы по-другому. Ты понимаешь…

— Ганин, теперь уже поздно, — перебила она.

— Ты понимаешь, что такие вещи должны решаться только вдвоем? — с отчаянием договорил он.

— Ганин, а ты вспомни о Кате, — холодно подсказала Рита. — Она ведь тоже не захотела ставить тебя в известность. И, как я поняла, только исключительные обстоятельства вынудили ее предъявить тебе Мику. Во всем виноват ты, один ты! Потому что ты холодный, жесткий, жестокий человек, от которого трудно ожидать чего-то хорошего…

Ганин усмехнулся краешком рта, а потом лицо его снова замерло, словно маска.

Рита даже подумала — не переборщила ли она с упреками?

— И что же мне теперь делать? — спокойно спросил он. Спросил скорее не ее, а себя.

— Что-что… — съехидничала Рита. — А вот что хочешь, то и делай!

— Прекрасный совет, — кивнул он. — Осталось только подумать над тем, чего я действительно хочу…

* * *

Дождь лил уже который день.

Катя вернулась с работы в начале восьмого, промокшая до нитки, так как утром забыла захватить с собой зонтик. Холодно не было — нет, но сырой воздух нагонял тоску.

Надо было поужинать и заняться каким-нибудь делом, но у Кати кончились силы. Она ничего не хотела. Катя стояла у окна и завороженно смотрела, как по стеклу бегут капли дождя, сливаясь в тоненькие ручейки, а потом снова разбегаясь в разные стороны. Город плавал в серебристой мороси, а над черным асфальтом проплывал туман. От того, что солнце пряталось за густыми низкими облаками, этот долгий белесый вечер в конце мая казался совсем уж нескончаемым.

Звонок в дверь прозвучал как слуховая галлюцинация.

Катя вздрогнула, с трудом отвела взгляд от окна. «Что это? Может быть, мне показалось?..» Вторая трель окончательно вывела ее из задумчивости. «А что, если Мика соскучился и попросил Ганина привезти его ко мне?»

Катя бросилась открывать, но, к изумлению и разочарованию, обнаружила на пороге Алексея.

— Ты? — спросила она машинально, отступая назад. — Что тебе надо?

— И это все, что ты можешь мне сказать? — усмехнулся он, заходя. — Удивительно ласковый прием.

— Леша, господи… Да что с тобой? Я тебя не узнаю… — расстроенно произнесла она.

В самом деле, ее любовник выглядел несколько необычно. Потертые джинсы, растянутый на локтях свитер, многодневная щетина, мешки под глазами, всклокоченные несвежие волосы, брызги дождя на лице — как слезы… Ничто в нем не напоминало того образцово-показательного яппи, звезду банковского дела, каким он был совсем недавно.

— Леша! — пробормотала она, машинально прикоснувшись к его щеке ладонью. — Леша, да как же это…

— Меня многие теперь не узнают, — пожал он плечами. — Между прочим, меня уволили.

— Но за что?

— Да вот за это самое, — просто ответил он. — За несоответствие имиджу. И вообще…

— Ты все это время жил у Петренко? — спросила Катя. — Впрочем, зачем я спрашиваю, я и так знаю.

Алексей прошел на кухню, по-хозяйски поставил чайник на плиту.

— Промок, как собака, — хмуро сообщил он. — У тебя есть чего-нибудь перекусить? — Он открыл холодильник. — М-да, негусто…

Одинокий кусок сыра лежал на полке, завернутый в целлофан.

— Я могу макароны сварить, — спохватилась Катя и распахнула дверцы подвесной полки. — Ой, нет, не могу… Макароны, оказывается, кончились.

— Я тебя тоже не узнаю, — невесело засмеялся он, с треском почесав небритый подбородок. — Как ты сына-то кормишь? Да, а где, кстати, он?

— Мика у Ганина, — сказала Катя. — А мне, в общем, мало чего надо.

— У кого? — удивленно спросил Алексей.

— Ганин — это отец Мики.

— Тот самый? — изумился Алексей. — Ну надо же… Откуда он взялся? Ты говорила, что он вроде бы где-то далеко, в другой стране…

— Нет, он в Москве. Очень обрадовался Мике. Они теперь — неразлейвода.

Алексей разрезал сыр на несколько ломтей, заварил в кружке чай.

— Ты в курсе, что твоя жена сделала? — спросила Катя.

— А, ты про это… Да, разумеется. Со мной беседовали. Товарищи из соответствующих органов… Но толку-то! Ведь, по сути, во всем братец ее ненормальный виноват.

Катя села напротив, обхватила голову руками.

— Это было просто ужасно, — стараясь не терять самообладания, пробормотала она. — Какое-то время мне казалось, что я потеряла Мику навсегда…

— А мне ничего не казалось, — бесстрастно произнес Алексей. — Я свою дочь уже потерял, и это совершенно необратимо…

— Леша, мне очень жаль Полю, но мой сын… мой сын был совершенно ни при чем! — с отчаянием произнесла Катя.

— Ты чего? Я не собираюсь тебя в чем-то обвинять, — буркнул он, отхлебывая из чашки.

— Ты сейчас похож на парижского клошара, — вдруг сказала она.

— Почему на парижского? — усмехнулся он.

— Потому что ты даже такой выглядишь как-то… как-то чересчур стильно. Наши отечественные бродяги совсем не такие.

— Ах, так это комплимент! — Алексей засмеялся.

— Леша, ты должен взять себя в руки. Нет, правда… — умоляюще произнесла Катя. — Я знаю — утешать бесполезно, но все же…

Алексей поднял на нее глаза. Он даже сейчас был красив, небритость и слипшиеся волосы шли ему, как ни странно. Весь прежний банковско-офисный лоск слез с него, осталась только суть. Неприкаянный мужчина сорока с небольшим лет…

— Ты можешь меня утешить, — негромко произнес он. Помолчал. Через минуту договорил: — Собственно, только ты и можешь это сделать.

— Нет, не могу, — покачала она головой.

— Тогда зачем мы через все это прошли?

— Я не знаю… — с тоской ответила она. — Наверное, чтобы лишний раз убедиться в том, как нелепа бывает жизнь. И как глупы люди. Ну почему, почему мы только разрушаем все?.. Где логика, где справедливость в наших поступках?

— Я уже давно об этом не думаю, — с раздражением отмахнулся он. — И вообще, ни к чему тратить время на слова. Почти два месяца я ни о чем не думал. Так надоел Петренко, что он меня сегодня утром выгнал.

— Выгнал?

— Конечно! — с удовольствием признался Алексей. — И я его нисколько в том не виню. Ты бы видела, во что превратилась его квартира… Ты помнишь его квартиру? Кажется, ты в последний раз была там зимой…

— И что ты теперь будешь делать?

— Ничего, — пожал он плечами. — Собираюсь хлопотать насчет адвоката.

— Для Нелли? — осторожно спросила Катя.

— Естественно. Для братца ее я палец о палец не ударю. Тот еще тип! Слава богу, что он всю вину взял на себя… Знающие люди говорят, что Нелли могут выпустить до суда, под подписку, что ли… Смягчающие обстоятельства, раскаяние, и все такое.

— Ее могут выпустить? — невольно ахнула Катя.

— Да, а чего ты перепугалась? Не бойся, она больше ни одной глупости не сделает…

— А вдруг… — уныло, со страхом перебила она.

— Не будет никакого «вдруг», — буркнул он, наливая себе вторую чашку. — Она уже совершенно никакая. Товарищ из органов сообщил, что она находится в полной прострации…

— Мика рассказал, что именно она отпустила его…

— Вот видишь! — нравоучительно произнес Алексей. — Если даже тогда она не смогла причинить вред твоему драгоценному сыночку, то уж сейчас точно ни на что не способна… Катя, но мы не о том! — с досадой поморщился он.

— А о чем надо?

Он взял ее за руки.

— Ты меня любишь? — спросил, напряженно вглядываясь ей в лицо.

— Наверное… — прошептала она. Но на память ей совершенно некстати пришел Григорий Ганин. И та ночь, полная радужного фейерверка. — То есть я теперь и не знаю…

— Ты не думай, я уже вышел из… из этого состояния. Я уже почти в порядке. Не знаю, как объяснить, но… Словом, мне надо было пройти весь этот путь до конца. Чтобы потом вернуться… к новой жизни. Катя, давай начнем все сначала…

Он притянул ее к себе, посадил на колени. От его волос пахло костром, дымом…

У Кати сжалось сердце.

— Хорошо… — сказала она, касаясь кончиками пальцев его колючих щек. — Я согласна.

«Сыну я не нужна, — с горечью, но тем не менее без всякой ревности констатировала она. — Ганин? У Ганина Рита. И почему я вдруг вспомнила о нем? Ганину я тоже не нужна. А Леша… Что ж, кажется, это называется — встретились два одиночества!» И Катя улыбнулась своим мыслям.

— Почему ты смеешься? — пробормотал он, целуя ее.

— Так просто…

— Я смешной? А, ну да, я же похож на парижского клошара! Ну ничего, я сейчас побреюсь, приму душ, завтра схожу в парикмахерскую… — тоже улыбаясь, пообещал он.

Внезапно в дверь снова позвонили.

— Ты кого-то ждешь?

— Нет, но… Сиди, я сейчас приду.

Этот звонок все вернул на прежнее место, и Катя поняла, что, несмотря ни на что, продолжает ждать сына. А вдруг они с Ганиным решили навестить ее…

На пороге стояла Фаина.

В черном блестящем плаще, с черными тенями до висков, похожая на египетскую царевну.

— Что, не ждала? — с довольным видом воскликнула она. — А я вот решила без приглашения… Ты не думай, я не с пустыми руками!

— Заходи! — решительно произнесла Катя. — Я сегодня принимаю гостей.

— Ты не одна? — нахмурилась Фаина.

— Да заходи же! — нетерпеливо втащила Катя подругу в прихожую. — Я сейчас тебя кое с кем познакомлю…

Она не думала, что приход подруги вызовет у нее такую радость, а потом, помогая Фаине раздеться, неожиданно поняла — ей страшно остаться наедине с Алексеем. Ей страшно начать ту самую «новую жизнь», на которую она только что согласилась…

— Леша, познакомься — это моя подруга Фаина. Я тебе о ней рассказывала, помнишь?

— Помню, — кивнул он и, встав, придвинул Фаине стул. — Прошу…

— Я тоже о вас наслышана, — натянуто улыбнувшись, сказала та. — Катя, ты уверена, что я не помешаю…

— Нет-нет-нет! — энергично запротестовала Катя, чуть ли не силой усаживая ее на стул. — Что там у тебя в не пустых руках?

— У меня коньяк, — зашуршала Фаина пакетом. — И вот еще… горький шоколад.

— Изумительно! — Катя полезла за рюмками. — Коньяк — это чудесно… Коньяк — это вам не мартини!

Алексей с недоумением посмотрел на нее.

— У нас было одно небольшое приключение, связанное с совместным распитием мартини… — хихикнула Фаина. — Еще Зойка с нами была… Надеюсь, про Зою вы тоже слышали? Она третья наша подруга…

— И что за приключение? — с любопытством спросил Алексей.

— О, это было нечто… Мы напились мартини и поехали разбираться с бывшим Зойкиным мужем… — захохотала Катя. — Потому что… потому что… ой, не могу!

Она смеялась и смеялась… Фаина, поначалу лишь смущенно улыбавшаяся, тоже принялась хохотать. Алексей ничего не понял, но смех подруг оказался заразительным, и скоро хохотали уже все трое, с трудом пытаясь друг другу что-то сказать.

— Зойкин муж, он… ну он просто жизни ей не давал!

— Она даже телефон с определителем купила…

— И бинокль! Он у нее под окнами ходил, а она за ним следила…

— Трусиха страшная! И вот мы решили с этим Личутиным разобраться…

— Я прямо в тапочках выскочила!

— А старуха соседка вызвала милицию…

— Чья соседка?

— Господи, Зойкиного мужа соседка!

Хохоча, Алексей разлил коньяк в рюмки.

— Девочки, девочки, я абсолютно ничего не понял!

Отсмеявшись и немного успокоившись, Катя с Фаиной рассказали ему ту историю.

Чокнулись, махом опрокинули в себя рюмки.

— Какая гадость… — сморщилась Катя, отламывая дольку шоколада.

— И что же потом?

— Потом… Потом все было очень хорошо. Никто не пострадал, — Фаина блестящими глазами смотрела на Алексея. — Да, кстати, я недавно звонила Зойке — Личутин ей больше не досаждает. Видимо, мы здорово его напугали!

Они очень мило беседовали. Но в самый разгар веселья Катя неожиданно вышла из-за стола и позвала за собой Фаину.

— Извини, милый, у нас маленькая женская тайна… — поспешно объяснила она Алексею.

Катя затащила подругу в комнату и плотно закрыла дверь в коридор.

— Фаина, умоляю… Только ты можешь мне помочь! — в отчаянии прошептала она.

— А что случилось? — с удивлением спросила Фаина.

— Забери его! Пожалуйста, забери!

— Кого?

— Лешу! Уведи его отсюда — под каким угодно предлогом…

— Зачем? Он что-то сделал не то? Он тебя обидел? Знаешь, если он тебя обидел, то я…

— То ты его убьешь при помощи консервной открывалки или с помощью какой-то другой кухонной утвари. Это мы уже проходили! — нетерпеливо отмахнулась Катя. — Нет, он меня не обижал. Дело совсем в другом…

— А в чем? — глаза Фаины вспыхнули профессиональным блеском. — Если нужна моя консультация как специалиста…

— Не нужна мне никакая консультация! — едва не плача, взмолилась Катя. — Просто уведи его! Придумай что-нибудь… Например, скажи, что у тебя сломалась машина, и попроси его помочь.

— Катя, я на такси к тебе сейчас приехала!

— Черт… Ну, тогда попроси его проводить тебя до дома. Скажи, что боишься возвращаться ночью…

Фаина приоткрыла дверь. Выглянула. Было видно, как Алексей сидит на освещенной кухне, вполоборота к ним, хмурится и барабанит пальцами по столу. Фаина осторожно прикрыла дверь.

— Чем он тебе не угодил? — сердито спросила она. — Такой классный мужик…

— Ну да, он производит впечатление… — неохотно согласилась Катя.

— «Производит впечатление»… — передразнила Фаина. — Ты ничего не понимаешь в мужчинах!

— Да, я же не специалист в сексопатологии! — ехидно заметила Катя.

— А при чем тут это? Он действительно очень классный. Например — с эстетической точки зрения…

— Фаина, этот человек только что вышел из глубокого запоя. Я, право, не уверена, стоило ли ему предлагать коньяк… — с сомнением произнесла Катя.

— Ты читала когда-нибудь Ремарка? — вдруг спросила Фаина.

— Кажется… — пожала плечами Катя. — Правда, очень давно. «Три товарища», «Триумфальная арка»…

— Обожаю Ремарка, — прошептала Фаина. — У меня такое чувство, что твой Алексей буквально сошел со страниц его книг.

— А по-моему…

— Нет, ты не понимаешь! — Фаина замотала головой. — У Ремарка все герои — особенные люди. Мужчины с прошлым. С трагическим прошлым! Прошедшие огонь и воду… Циничные и в то же время способные влюбиться до безрассудства. Они все время пьют — кальвадос, ром, вино, коньяк… Для того, чтобы забыться…

— Теперь понятно, почему ты выгнала Глеба! — усмехнулась Катя. — Он был слишком чистенький, слишком правильный для тебя… И пил только свежевыжатый сок. Но если бы ты увидела Алексея раньше, он бы тебе тоже не понравился!

— Это еще почему?

— А потому, что раньше он был вроде твоего Глеба — всегда ухоженный, всегда в костюме, идеально выбритый, благоухающий одеколоном…

— Да? — с сомнением пробормотала Фаина и снова выглянула за дверь.

— Да!

— Значит, раньше он тебе нравился, а теперь — нет? — вознегодовала Фаина. — Все дело в его щетине?

— Щетина тут ни при чем! — яростно прошептала Катя. — Просто я его не люблю. Я в этом сейчас окончательно убедилась. Он обнял меня, а я… А мне захотелось оттолкнуть его руки! Я сказала ему, что готова начать все сначала, а потом представила, как мы будем жить вместе… Господи, Фаина, лучше жить одной, чем с человеком, которого не любишь!

— А кого ты любишь?

— Маркос, оставь свои штучки! Лучше придумай что-нибудь…

* * *

Ульяна Акулова выключила пылесос и с гордостью обозрела плоды своей деятельности.

— Красота какая! Нелька, ты только полюбуйся…

— Да-да, Уленька, — пробормотала Нелли, по-прежнему уткнувшись лицом в спинку дивана. — Спасибо тебе огромное. Но вовсе не стоило так стараться…

— Нет, стоило! — сердито воскликнула Ульяна. — Потому что человек не должен жить в таком свинарнике… Нелли, да очнись же ты!

Уля, при всей своей худобе, была довольно сильной — она повернула Нелли на спину. Нелли пыталась сопротивляться, но у нее ничего не вышло.

— Сколько можно страдать? — со злостью произнесла Ульяна. — Ты уже целую неделю с этого дивана не слезаешь! У тебя скоро пролежни пойдут!

— Улька, отстань…

— И не подумаю! Надо жить! Жить, несмотря ни на что…

Нелли посмотрела на нее сухими, запавшими глазами.

— Я была плохой матерью, — тихо сказала она. — Ведь Поленька из-за меня…

— Хватит! То ты убить кого-то хотела, то теперь себя во всем обвиняешь…

Нелли прикрыла глаза ладонью — слишком яркий свет лился из окон. Июнь начался с жары…

— Но это не главное, — тихо продолжила Нелли. — То есть это, конечно, самое главное, но больше меня убивает другая мысль.

— Какая? — наклонилась к ней Ульяна.

— Я все время думаю об Алеше. И я решительно не понимаю…

— Чего ты не понимаешь?

— Как он мог так поступить со мной.

— Ты о том, что он любовницу завел? — презрительно спросила Ульяна, сев рядом с Нелли на стул. — Что же в этом удивительного… Ты оглянись вокруг! Все люди так живут — безгрешных нет.

— Все?

— Ну да, все. Ты такая наивная, Нелька! — с досадой воскликнула Ульяна. — Взять, например, статистику… Я вчера передачу одну смотрела по телевизору, так вот в ней говорилось, что к концу первого года совместной жизни изменяет каждый четвертый мужчина. А через двадцать лет — не изменивших практически нет. То есть все сто процентов! У женщин, конечно, показатели меньше, но ненамного… Это, между прочим, статистика! — язвительно подчеркнула она.

— Какой кошмар… — вяло пробормотала Нелли.

Она лежала на спине и смотрела в потолок. Потолок нависал низко-низко, словно готовился обрушиться на нее… Нелли зажмурилась и затрясла головой.

— Да, такова жизнь! — вдохновенно продолжила Ульяна. — А ты представь, если бы все люди начали друг друга душить и резать от обиды… Все человечество давным-давно бы вымерло!

«Улька права, — подумала Нелли с тоской. — Я слишком болезненно отреагировала на всю эту ситуацию. Я должна была держать себя в руках… И уж во всяком случае, не устраивать при Поленьке диких истерик! Но что же теперь делать, как исправить все?»

— Ты страшно наивный человек, Нелька. Как будто не среди людей живешь! Прости ты Алексею эту Катю… Ну с кем не бывает! Тем более ты сама говорила, что они расстались давно…

«Простить? Как же я смогу простить его? — с тоской подумала Нелли. — Это невозможно. Или — стоит попробовать?..»

Она заерзала, открыла глаза, села.

— Вот и умница! — обрадовалась Ульяна, потрепав ее по голове. — Очнулась… Ты походи сейчас, делом каким-нибудь займись. Я еще на кухне не убиралась — вот с этого и начни…

Летнее солнце сияло за окном, и его золотой свет внушал надежду.

«Поеду к Петренко… Алеша, наверное, до сих пор у него живет. Скажу, чтобы он возвращался домой», — решила Нелли.

Она представила, как муж вернется домой, как они вместе, помогая друг другу, начнут новую жизнь…

Со смерти Поли и до этой минуты Нелли не думала о том, как будет жить дальше, она не видела ни одного просвета впереди. А тут вдруг поняла — еще можно быть счастливой… Ну, не в полном объеме, а хотя бы близко к тому! Можно улыбаться, можно радоваться солнечному свету, этой июньской тишине…

Словно разряд тока пронзил ее всю — от затылка до пяток. Нелли вздрогнула, и слезы потекли из ее глаз. То были очистительные слезы — так она прощалась со своим прошлым. Но Ульяна не поняла этого.

— Ну вот! — с неудовольствием сказала она, обняв Нелли и снова усаживая ее на диван. — Опять ты ревешь… Сколько можно расстраиваться!

— Я не… я все… об Алеше… — всхлипывая, попыталась объяснить Нелли.

— Я же говорю — прости его. Мужскую природу не переделаешь. И нечего на пятом десятке верить в какую-то неземную любовь до гроба, — терпеливо втолковывала Ульяна. — Он, твой Алеша, всегда ходок был по женской части. Да что аут скрывать… — вдруг с ожесточением произнесла она. — У него даже со мной роман был! Да, представь себе… Это в те времена, когда я со своим первым рассталась, а со вторым еще не успела познакомиться.

Нелли оцепенела.

— С тобой? — удивленно прошептала она. Алексей всегда за глаза посмеивался над Улькиной худобой, называл ее «узницей концлагеря», а теперь выясняется…

— Ну да!

— Ты все придумываешь! — почти спокойно сказала Нелли, отстраняясь от нее.

— Нет, это правда! — с вызовом воскликнула Ульяна. — Я, конечно, скотина, виновата перед тобой, и все такое… Но должна же ты понять, что за человек твой муж!

— Неправда.

— Нелли, да не будь ты такой наивной! — закричала Ульяна.

— Уходи, Уля, — холодно произнесла Нелли. — Немедленно.

Несколько секунд Ульяна смотрела на Нелли, а потом ушла, громко хлопнув дверью.

— Вот дрянь… — растерянно сказала Нелли, оставшись одна.

Она хотела верить, что Уля солгала, пытаясь привести ее в чувство, но по всему выходило, что — нет. Этот вызов, эта затаенная ревность, вырвавшееся на свободу ликование, до того тщательно маскируемое… Нет, Уля не солгала.

— Она давно хотела признаться… Вот дрянь! — улыбаясь, развела руками Нелли, встав перед зеркалом. Та, зеркальная Нелли, сочувственно кивнула ей головой. — И вообще… я видела, как Ульке нравится Алешка. Сто лет назад могла бы догадаться!

Зеркальная Нелли кивнула ей в ответ — да, могла бы догадаться…

Нелли зашагала из угла в угол, пытаясь осмыслить только что открывшуюся перед ней истину.

Ей окончательно стало ясно, что дело не в Кате.

Совсем недавно Нелли обвиняла во всем эту женщину, а теперь выясняется, что дело не в ней… Дело в Алеше. Да и не в нем, собственно! Нелли с досадой поморщилась. И уж не в Уле, это точно… Дело в том, что мир несовершенен. Такова человеческая природа. Какие там проценты привела в пример Улька? Вот-вот, верность — лишь вопрос времени!

«Она сказала — глупо верить в неземную любовь на пятом десятке… Да я, собственно, и не верила, что существует на свете неземная любовь. Я просто верила в любовь. В то, что она есть. И самое страшное — на пятом десятке (впрочем, как и на любом другом) осознать, что ее нет, не было и не будет. Что есть только голос пола. Инстинкт, для приличия окутанный флером поэзии. Кино, живопись, литература… все ложь. Ромео, если бы не умер, через год после женитьбы на Джульетте тайком бегал бы к ее подружке! Все ложь. Люди, обнявшись, ходят по улицам, целуются на эскалаторах… Невесты в белых платьях, счастливые женихи… Пройдет какое-то время, и их клятвы друг другу рассыплются в прах. Я проклинала Катю, а была еще Уля. И, скорее всего, другие, имен которых я просто не знаю… Какая же я глупая!»

Нелли, схватившись за голову, тихо засмеялась.

* * *

— Ну как — ничего? — с беспокойством спросил Ганин, пошевелив плечами. Он пытался понять, хорошо ли сидит пиджак.

— Вроде бы ничего, — серьезно ответил Мика, оглядывая его со всех сторон.

— Чудесно, просто чудесно! — залепетала, захлебываясь, субтильная девушка-продавщица. Она бросилась к Ганину. — Настоящее итальянское качество… Вы второго такого костюма не найдете!

Ганин с отвращением посмотрел на нее.

— Я сам разберусь, — брюзгливо буркнул он, продолжая шевелить плечами и наклоняться. — Надо было шить на заказ, — обернулся он к сыну.

— Это долго?

— Долго. Несколько недель, наверное, — вздохнул Ганин.

— Очень долго! — возмутился Мика.

— Да, времени у нас нет… Ладно, выписывайте чек! — обернулся он к продавщице, испуганно выглядывавшей из-за вешалок.

Через полчаса Ганин с сыном вышли из универмага, пешком дошли до Лубянки, где была припаркована их машина — блестящее чудо ядовито-красного цвета (на таком цвете настоял Мика, но Ганин спорить не стал. «Вырастешь — отдам тебе», — пообещал он тогда сыну).

— Цветы нужны, — вдруг забеспокоился сын. — Как же ты без цветов?

— Найду по дороге. Знаешь, букет тоже надо было заказать заранее, — с запоздалым раскаянием вздохнул Ганин. — Чтобы чего-нибудь эдакое соорудили, фантастическое… Эскиз даже можно было нарисовать!

— Эскиз цветочного букета? — изумился сын.

— Да, а что? Потому что они, флористы, тоже мало что соображают, — брюзжал Ганин. — И вообще, тебе совет на будущее — о таких вещах заранее думай. Это же вопрос жизни и смерти!

— Да, папа, — серьезно кивнул Мика. — Может быть, мне с тобой поехать?

— Нет-нет, не стоит… Останешься с Серафимой.

— Ладно.

Дома Ганин быстро переоделся в новый костюм, долго и мучительно завязывал галстук Мика помогал ему советами. Потом пришлось звать Серафиму Евгеньевну, и та, отпустив несколько ехидных замечаний (случая отыграться она никогда не упускала!), наконец милостиво уладила вопрос с галстуком.

Ганин побрызгался одеколоном, поцеловал Мику в макушку и выскочил из дома.

В ближайшем салоне флористики принялся выбирать букет. Выбор был огромный — у Ганина даже в глазах зарябило от цветов, половину названий которых он даже не знал.

Продавщицы так и забегали, стремясь угодить привередливому клиенту.

— Для кого букет? По какому поводу? — спрашивали они.

— Молодой женщине, — важно ответил Ганин. — Буду делать предложение…

Его слова повергли в шок служащих салона. Это ж какая на них теперь лежит ответственность!..

Перебрав кучу вариантов с орхидеями, каллами и лилиями, Ганин пришел к неожиданному выводу — надо дарить розу. Причем одну. Всего одну! В данном случае лаконизм более уместен, чем снопы из цветов и аляпистые корзинки в «новорусском» стиле… Ни бантиков, ни рюшечек, ни бумажного кружева!

Только одна роза.

Естественно, надо было решить — какого цвета…

Красный — цвет страсти. Белый — нежности и возвышенной любви. Можно розовый, но в данном случае компромиссы ни к чему…

Красный или белый?

Сначала Ганин склонялся к красному (еще жива была в памяти та фантастическая ночь!), а потом он взял в руки белую розу. Белую-белую — как снег на горных вершинах. Как крылья ангела… У этого цвета было слишком много обязательств — само собой разумеется, одной ночью не отделаешься! «Я буду любить тебя вечно. Только тебя. Только тебя…»

Григорий Ганин купил роскошную белую розу.

Еще через полчаса он надавил пальцем кнопку звонка.

— Гриша? — обрадовалась Катя, распахнув перед ним дверь. — Ты один? А Мика где…

И тут она осеклась. Увидела костюм, выбритое серьезное лицо, белую розу — и как будто сразу догадалась обо всем.

— Проходи, — сдержанно произнесла она.

Ганин зашел, протянул ей розу.

— Это тебе.

— Красивая… — хмурясь, сказала она, поднеся к лицу цветок.

— Катя… — сказал он, проходя вслед за ней. — Я бы хотел…

И замолчал.

Григорий Ганин в первый раз был у нее дома.

— Это ты сама? — удивленно спросил он, подходя к стеллажам, на полках которых разместились Катины деревянные творения. Бесконечные лошадиные табуны…

— Ага.

— Слушай, как здорово! — забыв обо всем, воскликнул он. — Я-то думал…

— Что ты думал?

— Мика говорил, что ты вырезаешь из дерева лошадок, и я… я представлял их совершенно по-другому, — признался Ганин и тут же пожалел о сказанном.

— Представляю, что ты представлял! — несколько нервно хихикнула Катя.

— Я представлял их… игрушками, — мрачно пояснил он. — А это… это настоящие скульптурные произведения, это…

Он внимательно рассматривал Катины творения.

Жеребята, рысаки, битюги с тяжелой поступью. Стоят, бегут, лежат. Пьют воду из ручья. Подняв голову, ловят широкими ноздрями ветер. Наклонив голову, роют копытом землю… Длинноногие, поджарые, нереальные в своей красоте. Готовые в любой момент сорваться с места и полететь вперед… В какие такие степи рвались они?

— Потрясающе! — совершенно искренне восхитился он.

Катя сняла с полки одного из коней.

— Это тебе, — серьезно сказала она. — Подарок.

— Спасибо…

— Ганин, а теперь говори — зачем пришел?

Она стояла у распахнутой балконной двери, скрестив руки на груди. В длинном светлом платье с мелким, неразборчивым рисунком — из ситца, что ли… И босая. Ганин только сейчас заметил, что она босая. Узкие лодыжки, узкие длинные пальцы. Даже босая, без спасительных каблуков, она выглядела очень соразмерно, пропорционально — эту телесную гармонию наметанный глаз Ганина-архитектора уловил сразу же. И задним числом он вдруг вспомнил Риту — вот чего та беспокоилась, вот почему даже по дому бегала на каблуках! У Риты были совершенно другие пропорции.

Ветер с улицы играл с подолом Катиного платья. И опять, в который уже раз, Ганин поразился тому, как она, Катя, хорошо выглядит. Небесная, нежная, акварельная прелесть…

— Что ты смотришь? — спросила она и беспокойно оглядела себя. На всякий случай отряхнула подол.

— Так… — пожал он плечами. «Надо было дарить красную розу! — подумал он, с трудом отводя от нее взгляд. — Или… нет, все-таки я правильно поступил, что купил белую!»

— Что Мика делает?

— Он? Он с Серафимой дома сидит… ну, с домработницей. Я… я потому его не взял, что мне надо было поговорить с тобой.

— О чем? — щеки у нее слегка порозовели. И Ганин каким-то шестым чувством вдруг понял — в этот момент она вспомнила ту ночь.

— Я хотел сказать тебе… — торжественно начал он, но снова сбился. — Катя, а у тебя есть фотографии?

— Какие фотографии? — удивленно спросила она.

— Я бы хотел посмотреть на Мику. Какой он был раньше…

— Конечно, есть!

Катя достала большой альбом, положила его на колени Ганину.

Алевтина Викторовна, тетя Нина, тетя Даша, Лизавета Прокофьевна в платке, некто в камуфляжной форме, краснощекий и улыбающийся — а, дядя Митя! Катя, Катя, еще раз Катя — совсем юная. В школьной форме. Далее — фотографии ее подруг.

И потом, резко, без всякого перехода — голый младенец с изумленным взглядом круглых глаз, лежащий на пузе. Абсолютно лысый. Пухлые руки с «перетяжками».

— Он?

— Он! — с гордостью сказала Катя. — Тут ему полгода. А вот здесь уже год…

Она присела рядом с Ганиным на корточки и, листая альбом, рассказывала, каким их сын был в раннем детстве. Какой у него был аппетит в младенчестве. Как вел себя в детском саду. С каким чувством пошел в первый класс…

Ганин смотрел то в альбом, то на ее затылок с тонкой ниточкой пробора. Смотрел на ее тонкие сильные руки, которые мелькали перед ним… И слушал ее, узнавая о жизни своего сына — той ее части, которая, казалось, была навсегда потеряна для него, Ганина…

Он улыбался, смеялся, укоризненно качал головой… Потом снова улыбался. Он испытал странное, доселе незнакомое чувство умиления, когда разглядывал фотографии своего сына в младенчестве. И в первый раз пожалел о том, что не слышал его первых слов, не видел его первых шагов. «Да, — вздохнул он. — Есть дети, и есть… дети. Глупая, глупая Ритка!.. Глупый я!..»

— Чего ты вздыхаешь? — спросила Катя, посмотрев на него снизу вверх.

— Так, просто…

Нельзя, нехорошо, бессмысленно было сравнивать Катю и Риту, но Ганин не мог не делать этого сейчас. Почему-то именно так ему было легче понять Катю — в сравнении с другой женщиной.

Катя ничего не испугалась.

Она же была совсем одна… И она не побоялась сделать этот шаг — хотя, казалось бы, был очень простой и легкий выход.

Ганин закрыл альбом и положил его на руки Кате. Затем снова подошел к стеллажам.

— Ты когда начала этим заниматься? — спросил он. Просто потому спросил, что надо было о чем-то говорить.

— Давно. Я уже и не помню. Кажется, когда носила Мику, — пожала Катя плечами.

Кого хотели догнать кони, куда умчаться? За кем? Куда стремились Катины мысли? В какую сторону она посылала этих деревянных гонцов?

«За тобой, — шепнул ему внутренний голос. — Тебя она искала и тебя ждала!»

— Ты, кажется, хотел со мной что-то обсудить, — напомнила она.

— Да. Вот что, Катя… вопрос очень серьезный, — он подошел к ней, нащупывая в кармане маленькую бархатную коробочку. Слава богу, хоть колечко он догадался приобрести заранее!

— Я тебя слушаю, — прошептала она, сведя темные брови.

— Ты будешь моей женой?

— Что? — темные брови удивленно поползли вверх. — Что?..

— Ты будешь моей женой, Катя? — повторил он.

— Ганин… — ошеломленно выдохнула она. — С ума сойти… Ты мне делаешь предложение?

— Да. И ты скажи — да! — улыбнувшись, подсказал он. Достал коробочку и открыл ее. Синим огнем блеснули сапфиры на белом золоте.

— Теперь понятно… — Она вдруг засмеялась — сначала тихонечко, а потом все сильнее. — Ой, не могу… теперь понятно, отчего ты расфуфырился, как индюк…

— Катя!

— Нет, Гришенька, нет! — смеялась она, и по щекам ее текли слезы. — Нет, нет, и еще раз нет!

— Ты подумай… ты ведь все еще любишь меня. И я тебя люблю. У нас есть сын.

Неожиданно Катя перестала смеяться, ладонью смахнула слезы.

— Вот именно — сын, — мстительно произнесла она. — Ты из-за сына делаешь мне предложение.

— Ну да, и из-за него тоже! Послушай, он очень соскучился по тебе. Он… он разрывается между нами. Он хочет, чтобы мы были вместе.

— Он… — повторила Катя. — Мика — ребенок. Нельзя во всем идти у него на поводу! Ганин, он тебе просто на шею сел!

— Но должен же я как-то искупить…

— Вот именно — искупить! — перебила Катя. — Ты потому мне предложение делаешь, что хочешь искупить!

— Катя… — Он попытался обнять ее, но она вырвалась.

Захлопнула коробочку с кольцом и сунула ему в нагрудный карман.

— Милый Гришенька, я тебе уже говорила — ты очень хороший человек… Несмотря ни на что — очень хороший. И… и порядочный. Но… — Катя вдруг остановилась, потрясенная какой-то мыслью. — Послушай, а как же Рита?

— Мы расстались.

— Из-за меня? Ты ее бросил? — с отчаянием спросила Катя.

— Мы расстались по обоюдному согласию! — раздраженно повторил Ганин.

— Из-за меня… — сквозь зубы процедила Катя. — Скольким людям я уже испортила жизнь!

— Ничего ты не портила! — окончательно рассердился Ганин. — Ты была не причиной, а лишь поводом…

Катя отвернулась, закрыв ладонями уши.

Ганин развернул ее и принялся целовать. Но она уклонялась, выворачивалась из его рук…

— Я не выйду за тебя замуж, не выйду! — кричала она. — Отстань от меня! Ты опоздал! Тебе надо было сделать это двенадцать лет назад… Поздно, Гришенька, поздно!

— Ничего не поздно…

Он все-таки сумел ее схватить. И, изо всех сил прижимая Катю к себе, почувствовал, как возле его груди стремительно колотится ее сердце. На мгновение она словно ослабела, и ее губы ответно раскрылись. Но только на мгновение…

Потом Катя оттолкнула его.

Тяжело дыша, они стояли друг напротив друга.

— Я люблю тебя, — сказал Ганин. — Вот что хочешь со мной делай! И вообще… Я тебе ни одного слова поперек не скажу! Я теперь другой человек — совсем не такой, каким был раньше.

— Я теперь тоже другая, — покачала она головой. — И мне теперь совсем не хочется спорить с тобой.

— Так это же здорово! Теперь мы, наверное, сможем существовать рядом.

— Существовать… — передразнила она. — Нет, я хочу жить!

— Послушай, ты просто цепляешься к словам! — снова рассердился он.

— Нет, Гриша, нет… — Катя отвернулась. — Все напрасно. Лучше уходи. Ты знаешь — я не передумаю.

— Знаю… — со злостью сказал он. — Но что мне сказать нашему сыну? Он так надеется…

— Скажи, что я обещала подумать. Ну, соври что-нибудь…

— Катя, я не собираюсь врать собственному сыну! — строго ответил он.

— Удивительные у вас отношения… — усмехнулась она.

— Ладно, совру. В исключительных случаях можно. Даже необходимо. А потом… Может быть, потом он сам все поймет…

Он возвращался от Кати со странным чувством.

«А ведь я чувствовал, что она откажет мне, — думал он, стоя в пробке на Садовом. — Только не хотел в это верить».

Он достал из кармана коробочку с колечком, еще раз полюбовался на него. «Опоздал на двенадцать лет», — сказала она. Значит, действительно ждала его все это время. До тех пор ждала его, пока у нее внутри все не перегорело.

Как горько, насмешливо она смеялась…

И Ганин снова представил, как тяжело ей было когда-то. Одной, с младенцем на руках. Всякие тетушки-бабушки, конечно, помогали ей, а потом появился тот добряк со странной фамилией. Как его там? А, Толик Лаэртов… Конечно, формально она никогда не была одна, но… но она ждала именно его, Григория Ганина. А потом ей надоело его ждать…

Поток машин медленно тронулся в сизом облаке июньского марева.

Ганин равнодушно забросил коробочку с кольцом в «бардачок».

Все эти сапфиры в золоте ничего не стоят, если они не на ее руках…

* * *

Дивно-дивно цвел жасмин под окнами…

Есть запахи, которые странно будоражат воображение и заставляют представлять то, что в реальной жизни вряд ли произойдет. Аромат жасмина как раз такой.

Лето в городе было тихим, каким-то благостным. Вязкая, привычно удушливая жара начисто лишала сил. Не было ни ссор, ни споров, не кричали соседи снизу, выясняя отношения, не шумели подростки в ближайшем парке, не сигналили друг другу истошно машины, проносящиеся по дороге. Дрожащий голубоватый воздух был пропитан ленью, а на лицах редких прохожих читалась отрешенная покорность судьбе.

Это городское лето надо было просто пережить, чтобы потом, в бесконечных декабрьских сумерках, вспоминать с ностальгическим сожалением мутное белое солнце, пыльную листву, долгие светлые вечера, наполненные отдаленной музыкой, навязчивый запах шашлыка, скамейки, спрятавшиеся в кустах, бурно вспенившееся пиво, которое выплескивалось из открытой бутылки на горячий асфальт и моментально высыхало…

Катя сидела на балконе в раскладном маленьком шезлонге и завороженно смотрела вдаль — на блистающие стеклами башни, отражавшие вечерний свет. А ноздри щекотал запах цветущего под балконом жасмина.

Катино воображение занимал Григорий Ганин. Незваный гость, которого невозможно прогнать. Нет, не то чтобы она сожалела, что отказала ему, — о сделанном она не жалела. Она просто представляла, что было бы, если бы Ганин был рядом. Как он прикасался бы к ней, какие слова шептал на ухо…

Легкий ветер щекотал ее обнаженные руки — как будто это он осторожно прикасался к ним губами. Потом она вспомнила ту ночь — в который уже раз.

«Дело не в Ганине, а в том, что сейчас лето. Я одна, я еще не совсем старуха. Осталось желание любить. Еще жасмин этот дурацкий… — Катя поморщилась и склонилась над перилами. Дунул ветер, и стало видно, как с кустов внизу сыплются на газон белые лепестки. — Где же Лаэртов?!»

Толик Лаэртов звонил ей уже три раза. В первый раз утром, когда срывающимся голосом сообщил ей, что поссорился с Верой Петровной, второй раз — днем, когда попросил Катю о встрече, и третий раз — час назад, сказав, что уже выезжает. Катя уже начала беспокоиться о нем, но в этот момент в глубине квартиры раздался звонок.

Катя поспешно выбежала с балкона.

— Толик, так долго, я уже начала беспокоиться! — с упреком сказала она, впуская бывшего мужа.

— Катенька, я с ней еще раз поссорился — как раз перед выходом! Мама хочет окончательно меня раздавить! — возбужденно сообщил Лаэртов — вспотевший, растрепанный, в клетчатой мятой рубашке и широких льняных штанах, живо напоминающих моду послевоенных лет. — Она позвонила Ключникову и сказала, что будет жаловаться на него в Академию наук. Мы с Ключниковым пишем книгу о скандинавской литературе и ее влиянии на современное искусство. И договорились уже, что фамилия Ключникова будет стоять первой на титульном листе — ну, согласно алфавиту… ведь сначала идет буква К, а потом уже Л. Но маме это очень не понравилось — она считает, что все основные темы разработал я, а Ключников — лишь подмастерье. И она ему позвонила и высказала свое мнение! Естественно, мой соавтор жестоко обиделся. Если, ко всему прочему, взять в расчет еще и те интриги, которые творятся у нас на кафедре…

— Толик, Толик, успокойся… — Катя вытащила Лаэртова на балкон, усадила в шезлонг, в котором до того сидела сама, и принялась обмахивать бывшего мужа газетой. — Ты ведь сейчас закипишь, как чайник!

— Нет, ты не представляешь… — никак не мог он успокоиться. Волосы торчком стояли у него на голове, обнажая высокий лоб с залысинами, очки то и дело грозили соскользнуть с носа. — Весь мой труд под угрозой!

— Я тебе очень сочувствую, — серьезно сказала Катя. — А ты можешь обойтись без этого твоего Ключникова?

— Что? — Очки все-таки соскочили, и Толик едва успел подхватить их.

— Я так думаю, что твоя мама небезосновательно выступает против твоего соавтора…

— Катя, и ты! — обреченно застонал тот.

— Я просто спросила!

— Нет, я понимаю… Но дело в том, что у Ключникова связи в издательстве, и без него никто не возьмется меня печатать!

— Тогда другое дело, — печально вздохнула Катя. — Такие времена!

— Вот-вот! Я сто раз объяснял это маме, но она решительно не хочет меня понимать…

Катя продолжала махать на него газетой.

— Ты маменькин сынок, Лаэртов, — не без злорадства напомнила она. — Борись!

— Да как с этим бороться… — Он безнадежно махнул рукой. — Маму уже не переделаешь. Она полностью контролирует каждый мой шаг! Дает мне указания, с кем можно общаться, а с кем нет… Кормит одними кашами и паровыми котлетами. А тертая морковь?! Диетическое питание, диетическое питание… — с ненавистью пробормотал он. — Ты не представляешь, Катенька, как звереешь от этого диетического питания! Она сама выбирает мне одежду, несмотря на то, что мне уже сорок лет, и я, казалось бы, должен делать это сам…

— Опять же личной жизни препятствует, — серьезно кивнула Катя. — Ты вспомни, Лаэртов, когда ты в последний раз занимался любовью?

— Катя! — побагровев, возмущенно завопил он. Потом задумался и принялся машинально загибать пальцы на руке.

— Перестань, я пошутила… — Катя шлепнула его по плечу газетой. — Меня твоя личная жизнь совершенно не интересует.

— Да, а где Мишенька? — вдруг очнулся Лаэртов. — Он у бабушки?

— Нет, он у своего отца.

— У кого? — с изумлением спросил бывший муж.

Пришлось Кате рассказать ему все то, что произошло с ней за последнее время. История получилась выхолощенная и сильно отредактированная — пугать Лаэртова душераздирающими подробностями Кате вовсе не хотелось…

— Ну надо же! — ошеломленно воскликнул он, выслушав Катю. — И ты отдала мальчика этому… Григорию Кирилловичу?

— Ага, — грустно кивнула Катя. — Григорий Кириллович оказался неплохим отцом. Кстати, никогда раньше не находила в нем этого таланта… Но жизнь идет, люди меняются.

— Да-да… — задумчиво пробормотал Лаэртов. — Я вот, например, в последнее время ко всему прочему увлекся ирландскими сагами.

— По-моему, ты всю жизнь ими занимался… — растерянно сказала Катя.

— Катюша, милая, я занимался исландскими сагами! — с укором произнес Лаэртов, но, впрочем, тут же отвлекся: — «Кухулин сидел у стен Туры под звучно шелестящим деревом; его копье было прислонено к скале, его щит лежал на траве близ него. В то время, как он думал о могучем Каирбаре, герое, убитом в битве, пришел разведчик с берегов океана, Моран, сын Фихила. «Вставай, Кухулин, — сказал юноша, — вставай: я вижу корабли севера. Многочисленны, вождь народа, враги наши!» — торжественно продекламировал Толик. — Кстати, дело закончилось плохо — враги все-таки убили Кухулина.

— Какая жалость, — вздохнула Катя.

— Да, и знаешь, какие недостатки, по мнению древнего автора, были у Кухулина? — оживился Лаэртов. — Ни за что не угадаешь! Герой, оказывается, был слишком молод, слишком смел и слишком прекрасен.

«Слишком молод, слишком прекрасен…» — эхом отозвалось у Кати в голове. И она опять почему-то вспомнила о Ганине — о том, каким тот был двенадцать лет назад.

— Так ты говоришь — давно не видела сына? — спросил Толик.

— Не совсем… Нет, мы с ним встречаемся время от времени, я звоню ему каждый день, и все такое…

— И все равно ты скучаешь по нему?

— Разумеется! Но, ты знаешь, Толик… я бы меньше всего хотела, чтобы Мика стал маменькиным сынком.

— Ну да… — снова покраснел Лаэртов. Достал из кармана большой платок, напоминающий полотенце, и принялся вытирать им вспотевший лоб.

— Я не хотела тебя обидеть, Толик.

— Я и не думал на тебя обижаться, — улыбнулся он. — Ты — единственная женщина, Катя, которая относилась ко мне хорошо. Значит, ты одна сейчас?

— Совсем одна! — засмеялась она.

— Тогда я тебе хочу кое-что предложить. Собственно, я и шел сейчас к тебе для того, чтобы посоветоваться… — Лицо Толика приобрело вдохновенно-озабоченное выражение. — Как ты относишься к провинции? К маленьким городкам, где патриархальный, размеренный уклад жизни, где тихие радости и видны звезды на ночном небе? Где нет всей этой суеты, карьеризма, поклонения Мамоне, разврата и порока…

— Ты слишком идеализируешь провинцию, — усмехнулась Катя. — Но, в общем… Почему ты спрашиваешь?

— После отца остался домик — в одном тихом городке на Оке… — Толик, будучи человеком, близким к искусству, выражал свои мысли в подчеркнуто литературной форме. — Там давно уже никто не живет. И я подумал — отчего я сижу в этом пыльном Вавилоне, что меня здесь удерживает?

— Ты хочешь уехать? — удивленно спросила Катя.

— О нет, не уехать… — Лаэртов загадочно улыбнулся и поднял вверх палец. — Сбежать! Словом, Катенька, замыслил я побег…

— От Веры Петровны?

— Не только. Ото всех! Может быть, в первую очередь — от себя…

— И что ты станешь там делать — в этом городке на Оке?

— А что другие люди делают? Просто жить, как и все! — убежденно ответил тот. — Писать свои труды. В самом деле — к черту Ключникова, надо пробиваться самому! Конечно, придется время от времени наезжать в столицу…

— А на что ты там будешь жить, Толя?

— Во-первых, у меня есть кой-какие накопления. Весьма скромные, но мне много и не надо… — с удовольствием принялся объяснять Лаэртов. — Во-вторых, там есть краеведческий музей, и мне предлагают место заведующего.

— Ого!

— Да-да, Катенька, я все продумал! У меня там есть знакомый, отец Варсонофий. Это он, собственно, и хлопочет за меня…

— Священник?

— Ну да! Исключительной души человек. Святой! Таких в столице и не встретишь…

— Вера Петровна знает о твоем решении? — беспокойно спросила Катя.

— Пока еще нет.

— Она будет против.

— Ну и что с того! — в отчаянии закричал Толик. — Мне надоело быть вечным ребенком. Я хочу жить, жить… Ты понимаешь?

Он в возбуждении вскочил, забегал взад-вперед по балкону. Потом наклонился, втянул ноздрями воздух.

— Какой сказочный аромат… Это что там у вас цветет, Катя?

— Жасмин. Разве ты не знаешь?

— Божественно… Я ничего не знаю! Ни цветов, ни трав. Я не знаю, как пахнет речная вода, какого цвета бывает небо… Я мечтаю о природе! — застонал бывший муж. — В общем, так, Катенька… Я предлагаю тебе поехать со мной.

— Куда? — растерялась она.

— Туда, на Оку… В тот городок… Знаешь, я уже рассказал отцу Варсонофию о тебе!

— Да бог с ним, с твоим Варсонофием… — забеспокоилась Катя. — И в каком качестве ты меня туда приглашаешь?

— В качестве жены, разумеется! — Лаэртов снова вытер лоб платком.

— Толик!

— Что, ты против? — смутился он. — Ну, тогда просто так будь со мной… как друг. Ведь тебя все равно ничего здесь не держит…

Катя не знала, плакать ей или смеяться.

— Я так и знал, что ты откажешь мне, — убитым голосом произнес Лаэртов.

— Позволь мне подумать, — улыбнулась Катя. — Знаешь, Толик, твое предложение так внезапно…

— Да-да, я не тороплю тебя! — моментально воспарил духом тот.

— Даже если я и не решусь остаться в этом твоем городке навечно, я все равно тебя там навещу, — серьезно произнесла она. — Обещаю!

Толик с чувством чмокнул ее руку.

— Толик…

— Что?

— Вера Петровна — пожилой человек, — осторожно напомнила Катя.

— Господи, да у нее здоровье лучше моего! — с досадой воскликнул Лаэртов. — Я понимаю, на что ты намекаешь…

— Толик, твоя мама может решиться на все, чтобы вернуть тебя. Ведь если она в один прекрасный день позвонит тебе и скажет, что смертельно больна, — ты ведь не бросишь ее, правда? Ты сразу примчишься в Москву — даже если это будет игра…

— Боюсь, что она начнет звонить мне на следующий же день после моего отъезда… — вздохнул тот. — Нет, это невозможно… Ты права, Катя, тысячу раз права — у меня ничего не получится!

Толик едва не заплакал от огорчения.

— Вот что… — задумалась Катя. — Ты ей скажи, что если она вдруг плохо себя почувствует, то пусть сразу обращается ко мне. Ведь я же в Москве — ближе, чем ты! Я и в самом деле готова за ней присматривать… А если случится что-то серьезное, то я немедленно поставлю в известность тебя.

— Катенька, ты же знаешь ее характер, — вздохнул Лаэртов. — Она, как бы это помягче выразиться…

— Она терпеть меня не может! — выпалила Катя. — Но тем лучше. Поскольку ей не захочется видеть меня лишний раз, она не станет устраивать сцены по пустякам…

* * *

Разговор с Лаэртовым имел свои последствия.

Катя, конечно, не собиралась переезжать в «тихий городок на Оке» — уж слишком она любила Москву. Но зато она вспомнила о своей матери. Это была явная несправедливость — о чужой матери обещала заботиться, а свою почти забросила…

Катя попыталась вспомнить, когда она в последний раз видела Алевтину Викторовну, и пришла к выводу, что, пожалуй, не меньше двух месяцев прошло с тех пор. Они, конечно, перезванивались, но разве это может служить оправданием?..

«Мама в последний раз как-то странно говорила со мной… Шепотом. С чего бы это? — задумалась Катя. — Кого она боялась разбудить или от кого скрывалась? Не от бабы Лизы же! И ведь пустой разговор какой-то был, ничего не значащий, в духе — «все хорошо, прекрасная маркиза». Нет, что-то у них не так…»

И Катя на следующий же вечер, без всякого предупреждения, отправилась после работы в свой родной дом.

— Катенька! — то ли испугалась, то ли обрадовалась Алевтина Викторовна, когда увидела на пороге дочь. — А я тебя не ждала…

— Чего ты все шепчешь? — сурово спросила Катя, обняв ее. — Или у тебя что-то с горлом, а? К доктору ходила?

— Я здорова! — перепуталась Алевтина Викторовна и покосилась на закрытую дверь, которая вела в кухню. За дверью раздавался какой-то шум.

— Кто там?

— Там? Там Митенька…

— А с кем это он?

— Ну, друзья к нему зашли, и все такое… — потупилась Алевтина Викторовна.

— Пьет, значит, — констатировала Катя. — Я только одного не понимаю — чего это он тут пьет, а не у себя?

Вопрос остался без ответа.

Из другой двери осторожно выглянула баба Лиза. Посмотрела на Катю одним глазом и осторожно прикрыла дверь, даже не поздоровавшись.

— Что с ней? — удивилась Катя. — Она в порядке?

— Абсолютно, абсолютно в порядке! — истово закивала мать.

— Какие-то вы странные все… — с раздражением сказала Катя и прошла в большую комнату. — Тетя Нина с тетей Дашей как?

— Тоже слава богу…

— А где телевизор? — поинтересовалась Катя, увидев пустой угол. — Вы его в другую комнату перетащили, что ли?

— В общем, да…

Они замолчали, усевшись в креслах друг напротив друга.

О чем еще можно было поговорить с матерью, Катя не знала. Каждый раз, посещая этот дом, она испытывала смесь раздражения и жалости, а почему, она не догадывалась.

— Хорошо, что Мишеньку сегодня не привезла, — вдруг сказала Алевтина Викторовна, разглядывая свои пухлые руки.

— Почему?

— Ну там же… эти, — неопределенно кивнула она в сторону двери.

— Так выгони их! — возмутилась Катя. — В самом деле, дядя Митя совсем совесть потерял… Такого, по-моему, раньше не было!

— Не было, — обреченно пробормотала мать.

— Ну-ка, выкладывай все, — строго сказала Катя. — Что тут у вас происходит, а?

Алевтина Викторовна всхлипнула и смахнула с круглой розовой щеки маленькую слезинку.

— Митеньку Леонида из дома выгнала… — с трудом выдавила она из себя.

— Давно?

— Что — давно?

— Давно дядя Митя с вами живет?

— Сейчас скажу… Уже третью неделю, я так думаю.

— Сколько?! — с ужасом переспросила Катя. — И вы все это время терпите его безобразия?!

— Катенька, но он нам не чужой, он же мой брат. Не выгоню же я его на улицу! И потом, он не каждый же день друзей сюда приглашает, — возразила мать. — Вот позавчера его весь вечер вообще не было, пришел только под утро…

— Какой кошмар, — с отвращением произнесла Катя. И вдруг догадалась: — А телевизор он, что ли, пропил?

Алевтина Викторовна потупилась.

— Не углядели! — с сожалением покаялась она. — Я как раз в магазин ходила, а денег дома — ни копейки… Ну, он с друзьями и вынесли его.

— Мама! — закричала Катя, схватившись за голову. — Почему… неужели тебе нравится такая жизнь?

— А что делать? — перепугалась та. — Ты, пожалуйста, тише… Я не могу выгнать родного брата на улицу!

— Не родного! — рассердилась Катя. — У вас с ним разные отцы! — напомнила она. — И вообще, раз он тут в гостях, то должен вести себя смирно… А если не может, то пусть разменивается с женой! Леонида тоже хороша…

— Он и собирается с ней размениваться! — торопливо закивала мать. — Только это не сразу делается… А за нас ты не беспокойся — сейчас Ниночка с Дашей приедут, и мы с бабой Лизой к ним отправимся… Временно, пока Митя с Леонидой не разберутся.

Катя потеряла дар речи.

— Нет, это невозможно… — наконец с трудом выдавила она из себя. — И вы же с бабушкой еще из собственного дома должны убегать!

— Катя, но что мы можем сделать…

Катя не стала ее дослушивать, выскочила из комнаты и помчалась в кухню.

В первый момент ей показалось, что она попала куда-то не туда — в сизом табачном дыму почти ничего не было видно. За столом сидели дядя Митя и еще двое. А на столе бутылка, стаканы, колбаса колечками, стрелы зеленого лука…

— Так вот, я и говорю — нечего этому Муркину выпендриваться, — вещал дядя Митя, кулаком подперев голову. — Он склад забыл запереть, а нас премии лишили! Это явная несправедливость, и мы, блин, должны протестовать… Я правильно рассуждаю, Колян?

— Абс-с…олютно! — горячо подтвердил один из сидевших за столом. — А это кто к нам пожаловал? Родионыч, племяшка твоя, что ли?

— Она самая! — совершенно искренне обрадовался дядя Митя. — Стасик, познакомься…

Третий из сидевших громко икнул.

— Катя, очень хорошо, что ты пришла, — бодро продолжил дядя Митя. — Ты вот что, ты нам картошечки свари. Ну, а если сама не хочешь ручки пачкать, то Альку позови…

Катю даже затрясло от бешенства.

— Сейчас, разбежалась! — сладострастно прошептала она. — Картошечки ему… А ну — вон! Все — вон!

— Ну и молодежь нынче пошла, — скорбно заговорил Колян. — Вот скажи, Стасик, твои дети позволяют себе таким тоном с тобой общаться?

Стасик икнул и энергично затряс головой.

— Пошли отсюда, вы, пропойцы!.. — Катя схватила чугунную сковородку и замахнулась. — Я за себя не отвечаю! Сделали из дома притон…

— Невоспитанные и нервные — вот они какие, эти молодые, — ехидно заметил Колян.

Дядя Митя ловким движением перехватил Катину руку и отнял сковородку.

— Катя, не мешай нам, — с досадой произнес он. — Колян, Стас, ну-ка…

Троица сгруппировалась и дружно вытолкала Катю обратно в коридор.

Конечно, Катя отчаянно сопротивлялась. И именно в тот момент, когда она брыкалась у них в руках, в это короткое мгновение она поняла Фаину. Почему та хотела убить консервным ножом Личутина… Потому что некоторые люди обладают способностью вызывать у окружающих приступы неуправляемой агрессии. В данном случае Катя была готова убить Дмитрия Родионовича. А если еще вспомнить, что дядя Митя подружился с Германом…

— Откройте! — закричала Катя, барабаня кулаками в дверь. — Немедленно! Вы что себе позволяете, а?..

Она подергала за ручку, но кто-то изнутри придерживал дверь.

Баба Лиза опять выглянула в коридор. Катя пошла к ней.

— Ну как, ты довольна? — грозно спросила она.

Баба Лиза села на свой диванчик и поправила платок на голове. Потом зажевала губами.

— Я спрашиваю — ты довольна? — настаивала Катя.

Баба Лиза снова проигнорировала вопрос.

— Чего-то кости ломит, — задумчиво произнесла она. — Не иначе, как дождь собирается…

Катя села рядом с ней, обняла за сухонькие плечи.

— Видишь, каково оно — с Митенькой твоим жить? — едва не плача, пробормотала Катя. — А ты к нему все сбежать хотела…

Баба Лиза снова пожевала губами. От нее пахло скипидаром и лавандой…

— Он плохой, он очень плохой, — точно маленькой, пыталась растолковать ей Катя. — Он никого не любит, кроме себя! Ты вот, наверное, даже на кухню не можешь теперь зайти, чаю попить…

— Чай мне Алечка приносила. Сюда, — с достоинством заметила баба Лиза. — А мальчики чего — пусть они там своими делами занимаются…

Катя застонала сквозь зубы.

В это время в коридоре едва слышно тренькнул звонок. Пришли тетя Нина и тетя Даша.

— А вот и мы! — радостным шепотом сообщили они. — Мама, ты готова? Аля, собирай ее…

— Да вы с ума сошли! — рассердилась Катя. — Хотите бросить все и сбежать? А что потом от квартиры останется?

Тетки молча переглянулись.

— Ну что же мы можем сделать… — нерешительно протянула тетя Нина.

— С Митькой бесполезно бороться! — согласно подхватила тетя Даша.

— А может быть… — задумчиво начала Алевтина Викторовна, но не договорила, нахмурилась.

— Нас четверо, а их всего трое, — сказала Катя. — Выкинем их отсюда!

Баба Лиза зашуршала в своей комнате.

— Чего это вы там задумали? — проворчала она сквозь приоткрытую дверь.

Ее вопрос оставили без ответа.

— Они, в общем, почти готовы, — прошептала Катя. — Через полчаса, максимум — час, с ними уже можно будет что угодно делать.

Вчетвером женщины расположились в большой комнате.

— И то правда… — после напряженной паузы сердито произнесла Алевтина Викторовна, глядя в пустой угол, где раньше стоял телевизор. — Невозможно это безобразие терпеть!

Катя чмокнула ее в щеку.

— Правильно, мамочка! Выгоним их и больше не пустим.

— А куда же Митенька пойдет? — вздохнула тетя Нина.

— Не чужой же человек… — уныло подхватила тетя Даша.

— Пойдет к Коляну. Или к Стасику. Или на фабрику. Переночует там на складе, — коротко объяснила Катя.

— Не по-человечески это…

— А с нами он по-человечески поступает?!

Через час все осторожно выступили в коридор.

— Кажется, заснули. Тихо там у них… — прошептала Катя. — Ну, вперед. Вытащим их на лестницу, по одному…

Они пробрались на кухню. Там все плавало в сизом тошнотворном дыму. Тетки подхватили Коляна и потащили наружу. Алевтина Викторовна с Катей — Стасика. Сложили обоих аккуратно на лестничной площадке, возле лифта… Мужики никак не реагировали, только Стасик во сне громко икнул.

— Тяжелый, гад! — с ненавистью произнесла Алевтина Викторовна.

Они вернулись назад.

Дядя Митя лежал головой на столе и сладко похрапывал.

— Ты за руки, а я за ноги… — скомандовала тетя Даша.

— Ой, боюсь… — пискнула тетя Нина. — Аленька, помоги!

Они втроем потащили дядю Митю, а в коридоре, в тесноте, вдруг выронили его — как будто вязанка дров грохнулась на пол.

— Вот собаки… — невнятно пробормотал дядя Митя. — Я же сказал — не кантовать!

— Все из-за тебя, Дашка! — прошептала тетя Нина.

— Почему это из-за меня? — обиделась тетя Даша.

Дядя Митя открыл глаза.

— Изверги! — отчетливо произнес он. — Что ж вы делаете, а?.. Мама!

Алевтина Викторовна побледнела.

— Мама! — неистово позвал дядя Митя.

В комнате бабы Лизы что-то зашуршало, и она выскочила в коридор сама с упавшим на плечи платком. Увидела своего сына на полу и всплеснула темными негнущимися руками.

— Митенька!

— Бабушка, не надо, — попыталась перехватить ее Катя, но старушка оказалась неожиданно проворной.

— Мама, они меня убить хотят, — отчетливо произнес дядя Митя.

— Митенька! — рванулась вперед баба Лиза.

Насмерть перепуганные тетя Нина и тетя Даша пропустили ее вперед. Старуха шлепнулась на пол и, раскинув руки крестом, заслонила сына.

— Не дам! — неистово зашептала она. — Что хотите, делайте, а его — не дам!

Алевтина Викторовна зарыдала.

Катя стала поднимать бабу Лизу, но та отчаянно сопротивлялась, телом заслоняя сына. Кажется, она всерьез решила отдать жизнь за него.

— Да помогите же! — взмолилась Катя. — Мама! Теть Нин, теть Даш…

— Не дам! — вопила баба Лиза.

— Бабушка, да с чего ты взяла, что мы его убиваем? — закричала раздраженно Катя. — Мы просто хотим вынести его из квартиры!

— Не дам!

Тетки, обнявшись, зарыдали. Катя без сил опустилась на пол.

— Вас бог накажет, — торжественно произнес Дмитрий Родионович, приоткрыв один глаз. — Злыдни…

— Ты ужасный человек, дядя, — мрачно сказала Катя. — Ты испортил жизнь своим близким, из-за тебя чуть не погиб Мика, а теперь твои сестры с матерью вынуждены бежать из дома… Ты ужасный человек!

Дядя Митя снова закрыл глаз, изобразив полную отрешенность от мира.

Катя не знала, что еще может подействовать на него.

— Я тебе денег дам, — вдруг сказала она. — Мне сегодня зарплату дали. Все не отдам — самой на что-то жить надо, а вот пару тысяч — пожалуйста. С тем условием, что ты немедленно уйдешь отсюда.

Наступила тишина.

Баба Лиза продолжала, раскинув руки, лежать на груди у Дмитрия Родионовича. Алевтина Викторовна и тетки, забыв про слезы, озадаченно переглянулись.

— Три, — неожиданно изрек дядя Митя, не открывая глаз.

— Обойдешься! — Катя сердито толкнула его ногой. — Две.

Снова наступила тишина.

Дядя Митя зашевелился.

Тетя Нина с тетей Дашей помогли подняться бабе Лизе.

— Вот, мама, как с вашим сыном поступают… — с горечью произнес Дмитрий Родионович. — Родные люди от него деньгами хотят откупиться!

Держась за комод для обуви, дядя Митя попытался подняться на ноги. Комод не выдержал тяжести и опрокинулся — из открытых ящиков посыпалась обувь.

— Ты отказываешься? — хладнокровно спросила Катя, отшвырнув от себя валенки сорок пятого размера, которые непонятно для каких целей хранились Алевтиной Викторовной.

— С родным дядей так-то… — прочувствованно повторил он. — Это ж кому скажи…

— Да или нет?

— Да! — рявкнул он.

Катя быстро достала из сумочки кошелек, отсчитала купюры.

— Если бы ты вел себя как человек, никто бы тебя отсюда не выгнал, — сердито сказала она. — А ты…

Дядя Митя сосредоточенно пересчитал деньги.

— И не вздумай вернуться, — пригрозила она. — Я тогда придумаю что-нибудь более радикальное. Ты меня знаешь!

Дядя Митя укоризненно покачал головой и, спотыкаясь о разбросанную обувь, зашагал к двери.

— Митенька! — всплеснула руками баба Лиза, которая, судя по всему, ничего не поняла. — Куда же ты?

— Куда-куда… — проворчал он. — На улицу Труда!

Дверь за ним захлопнулась.

Тетя Нина и тетя Даша счастливо переглянулись.

— Катенька! — обняла дочь Алевтина Викторовна. — Ты… ты просто не представляешь, какое ты доброе дело сделала! Ведь мы, можно сказать, три недели как в кошмарном сне прожили…

— А куда он? — проскрипела баба Лиза. — Я чего-то… Аля, куда он ушел?

— К Леониде своей, наверное… С ним все в порядке, мама! — Алевтина Викторовна, осторожно придерживая за локоть мать, повела ее в комнату. — Ты же видела, он у Кати денежек занял и побежал Леониде за подарком…

— Дай бог каждой такого мужа! — истово пробормотала баба Лиза, с трудом передвигая ноги. — Ты знаешь, Алечка, я бы сейчас полежала. Устала чего-то…

* * *

Сумерки — тихие, теплые, пыльные, вполне осязаемые — точно ватой окутывали город.

Катя шла по пустой улице к своему дому. Окна первых этажей были распахнуты, и в золотисто-оранжевом свете, за шторами, смутными тенями двигались люди. Пахло жареной картошкой…

Из-за кустов возле подъезда выдвинулась черная фигура.

— Катя? — спросил бесцветный голос.

Катя ахнула, с трудом справляясь с желанием убежать.

— Вы кто? — спросила она.

Фигура ступила в свет фонаря.

— Не узнаете? — тихо спросила Нелли.

«Ее все-таки отпустили! — смятенно подумала Катя. — Что же теперь делать? Надо срочно Ганина предупредить…»

— Мой сын далеко, — на всякий случай погрозила пальцем Катя. — Вы его не найдете!

— Я поговорить хотела, — сказала Нелли. В черном кружевном платке она была похожа на привидение — так контрастировало с этим платком абсолютно белое, ненакрашенное лицо.

— О чем? — потихоньку отступая назад, спросила Катя.

— Ты не бойся, — равнодушно сказала Нелли. — Мне не нужен твой сын. И ты мне тоже не нужна. Я просто хочу поговорить. Пожалуйста…

Сердце у Кати невольно дрогнуло. «Она не виновата. Это все ее брат… И вообще — ведь именно она отпустила Мику!»

Они стояли под фонарем, друг напротив друга.

— Хорошо, — тихо сказала Катя и протянула ей руку. — Идемте…

Нелли осторожно и неумолимо отстранилась — словно Катя своим прикосновением могла передать ей какую-то болезнь.

— Идемте, — сухо повторила Катя.

Они вместе вошли в подъезд, вместе поднялись в лифте, глядя в разные стороны. И лишь дома у Кати Нелли немного оживилась.

— Хорошо у тебя… — вздохнула она. — А это что?

Она указала на стеллажи с фигурками лошадей.

— Так, ерунда… — пожала Катя плечами. Включила маленькую лампу на столе, которая разогнала сумерки. — Садитесь, я вас слушаю.

Нелли опустилась в кресло, продолжая оглядываться. Она как будто искала кого-то.

— Алексея здесь нет, — сказала Катя.

— Да? А где он?

— Я не знаю.

Они в первый раз посмотрели друг другу в глаза.

— Правда, не знаю… — торопливо заговорила Катя. — Я… Господи, вы напрасно считаете, что я от вас что-то скрываю! На самом деле все не так, как вы думаете…

— Я уже ни о чем не думаю, — прошелестела Нелли.

Кате было ее так жаль. Она уже не боялась Нелли — потому что от этой обреченной фигуры в черном исходила только тоска. Одна безутешная, бесконечная тоска. И никаких других чувств.

— Нелли… Хотите чаю?

— Нет. Скажи, Катя, а… а мой муж — какой он?

— То есть? — напряглась она.

— Нет, я не о том… — усмехнулась Нелли. — Я просто хотела знать, каким видят Алексея другие люди. Он добрый? Злой? Он… способен грустить?

— Да, конечно! — горячо отозвалась Катя. — Если вы думаете, что он не переживал из-за Поли, то совершенно напрасно! — она спохватилась и замолчала. Наверное, не стоило упоминать Полю…

— По-моему, он лицемер. Лгун. Обманщик. Человек без сердца…

— Нелли, я вас уверяю…

— А может быть, вы сами не знаете, какой он? — усмехнулась Нелли. — Ежели бы он был капельку лучше, он не стал бы заводить роман на стороне. Чем я была для него плоха? Для чего ему понадобилось устраивать… все это? Или вы хотите сказать, что это самая обычная история? Мне вот недавно сказали, что семей, где хотя бы один из супругов не изменяет, практически нет…

«Вот что ее мучает! — поняла наконец Катя. — Извечный женский вопрос: «Мой милый, что тебе я сделала?»

— Я собиралась расстаться с ним, — сказала Катя. — Я его очень любила. Очень! Но в какой-то момент поняла — нельзя причинять людям зло. И я ему тогда сказала…

— Да что ты все пытаешься оправдаться! — с досадой отмахнулась Нелли. — Ты — именно ты — меня не интересуешь. В конце концов, ты никого не предавала. А вот он…

— Что, вы теперь его хотите наказать? — шепотом спросила Катя.

— Нет. Нет… — Нелли потерла виски. — Я просто хочу понять… почему этот мир так странно устроен?

— Я не знаю, — обреченно ответила Катя. — Простите меня. Простите…

Нелли улыбнулась краешками губ.

— Были и другие, — вдруг сказала она.

— Что? — переспросила Катя.

— У него были и другие женщины. Наверное, много… — брезгливо произнесла Нелли. — Потому что он красивый мужчина. Хоть и говорят, что красота для мужчины не важна…

— Наверное, — нахмурившись, пожала плечами Катя. Слова Нелли немного задели ее. «Неужели я ревную Лешу? — мелькнула у нее мысль. — Неужели ничего не прошло?» И ее словно током пронзило — Фаина!

Катя вскочила.

Нелли удивленно вскинула голову. Бледное лицо, лоб, перечеркнутый рыжей прядью… Не лицо, а маска.

— Минутку подождите… — пробормотала Катя. — Я… я забыла — я должна кое-кому позвонить. Подождите!

Фаина тогда сказала Алексею, что собирается взять кредит в банке. И что ей нужна срочная консультация специалиста. В общем, плела какую-то ерунду. «Ах, какая удача, Леша, что я встретила вас!» Но Алексей поверил и, извинившись перед Катей, уехал с Фаиной — вроде бы для того, чтобы помочь ей, ведь как-никак он работал в банке и занимался как раз кредитами. «Я скоро вернусь…» — сказал он Кате. Но не вернулся.

Катя тогда ликовала — ведь именно этого она и добивалась. Она хотела остаться одна. Хотя невооруженным глазом было видно, как Фаинке понравился Алексей…

— Алло! — сказала Катя. Она убежала на кухню, плотно прикрыла за собой дверь. — Фаина, ты?

— Я, кто же еще! — засмеялась подруга. — Что там у тебя опять стряслось?

— Он у тебя?

— Кто? — не сразу отозвалась Фаина.

— Алексей — кто же еще! Только не ври…

— У меня, — шепотом ответила Фаина. — А что такого? Ты же сама меня попросила — уведи его да уведи! Ну, я и увела его.

— Буквально!

— Да, буквально… Тебе, как я поняла, он уже не нужен. Ты, матушка, совсем голову потеряла — разбрасываться такими мужчинами направо и налево…

— И он остался у тебя?

— Конечно! Я ему потом объяснила, что у тебя появился другой мужчина…

— Это кто же, интересно? — возмутилась Катя.

— Ганин.

— Ты с ума сошла! Ганин — просто отец моего ребенка, и все…

— Ага, так я и поверила! — хихикнула Фаина. — Нет, ты мне лучше вот что скажи — тебе что, Алексей обратно понадобился, что ли?

— Нет! — разозлилась Катя. — Дело в другом — его ищет жена.

— Нелли?

— Нелли! И я не знаю, что мне ей сказать…

— Так ничего не говори! — нетерпеливо перебила подруга. — Она у тебя сейчас?

— Да.

— Тяжелый случай, — вздохнула Фаина. — Я, конечно, не психолог, а специалист совершенно в другой области медицины, но я тебе вот что скажу…

— Иди ты к чертовой бабушке!.. — разозлилась Катя и бросила трубку на рычаг.

Обернулась и вдруг увидела стоящую в дверях Нелли. Когда та только успела подкрасться?

— Нелли…

— Что ты так опять испугалась, Катя? — пробормотала Нелли. — Ты кому сейчас звонила?

— Одной женщине, — ответила Катя. А потом добавила: — Своей подруге.

— Леша ведь у нее, так?

— Так.

Последнее слово упало, как камень.

Нелли вздохнула и затрясла головой.

— Уля была права, — пробормотала она.

— Кто, простите?..

— Неважно, — поморщилась Нелли. — Уля Акулова — соседка. Я, в общем, не верила ей, хотя видела — она права, тысячу раз права…

— В чем?

— В том, что ничего вечного на земле нет. И уж тем более — вечной любви! — Нелли тихо засмеялась.

У Кати пробежал невольный холодок вдоль позвоночника — эта женщина в черном кружевном платке думала только об одном. Только одна неотступная мысль преследовала Нелли: «Мой милый, что тебе я сделала?»

— А… а вы знаете, любви, как таковой, возможно, вообще не существует, — вдруг сказала Катя, вспомнив свой разговор с Лаэртовым.

— Что?

— Нет, правда! — обрадовалась Катя, видя, как Нелли, тонущая в своей навязчивой идее, словно в болоте, сделала попытку выкарабкаться наружу. — Любовь придумали люди. Она — чистая выдумка! Раньше ее вообще не было…

— Как это?

— А вот так! Раньше, в древности, были инстинкты. Потом, конечно, к ним примешались кое-какие матримониальные интересы: проблемы наследства, знатности, и все такое прочее. Но не было никакого культа любви, такого поклонения ей, которое существует сейчас…

— Ты что-то путаешь, Катя, — пожала плечами Нелли. — Любовь была всегда, во все времена. Я, конечно, не специалист, но взять, например… — она наморщила лоб. — Да хотя бы Троянскую войну! Из-за чего она там началась?

— Из-за Прекрасной Елены, — вспомнила Катя. — Но это все единичные случаи. Искусство. Равно как и исландские саги, и прочие произведения… А в народе ничего подобного не существовало — отношения были максимально просты, на первом месте стоял вопрос выживания.

— Неужели?

— Я вас уверяю! — горячо воскликнула Катя. — Понятие любви сначала возникло у поэтов, писателей, художников… О, они вознесли ее до небес, сделали так, что ничего выше ее не стало, и теперь всякий человек с воображением свято уверен в том, что ради любви он готов на все.

— Разве ты не была готова?

— Нет! В том-то и дело, что — нет! Я рассталась с Алексеем именно потому, что знала — эта любовь принесет горе другим людям. Вам… — Катя замолчала, задыхаясь.

— Значит, ты его не любила… — покачала головой Нелли.

Катя хотела возразить ей, но поняла, что расписывать безутешной женщине свои чувства к ее мужу — не слишком удачная мысль.

— Чем я могу помочь вам? — вместо этого печально спросила она.

— Ничем, — ответила Нелли просто. — В мире столько всяких фантастических, самых невероятных теорий… Если поверить им всем, то запросто можно потерять всякое желание жить. Хотя… Ладно, если любовь — выдумка писателей, то, надо сказать, это очень удачная выдумка… — Нелли тихо засмеялась. — Я, кстати, предполагала нечто подобное.

— Наваждение! — с ненавистью произнесла Катя. — Лучше бы ничего такого не было…

Нелли с усмешкой покосилась на нее.

— По-моему, ты, девочка, сама себя обманываешь, — холодно произнесла она. — Иначе бы так не бесилась. Алеша мой, конечно, тут совершенно ни при чем. Другой человек занимает твои мысли, и я, кажется, даже знаю, кто это…

— И вы туда же! — с отчаянием произнесла Катя.

Они замолчали, глядя в разные стороны.

— Скоро суд, — через некоторое время невнятно проговорила Нелли. — Адвокат почти уверен, что меня оправдают.

— А Герман?

— Герману повезет меньше, — сухо ответила Нелли. — Тут уж никакой адвокат не поможет… — Она вздохнула с сожалением.

— Я совершенно ему не сочувствую! — с вызовом произнесла Катя. — Вам — да, но ему…

На Нелли ее слова не произвели никакого впечатления.

— Я бы все отдала за то, чтобы Алеша принадлежал только мне, — с тоской произнесла она. — Я все думаю — какую же ошибку я сделала, что он отвернулся от меня? И вообще, во всем виновата только я, только я одна.

— Нелли…

— А вот утешать меня не надо! — с отвращением отмахнулась Нелли. — Бессмысленно и бесполезно.

Они снова замолкли, по-прежнему глядя в разные стороны.

Маленькая лампа на столе едва рассеивала сумерки, и по углам метались смутные тени, словно в комнате присутствовал еще кто-то. Надо было встать и включить другое освещение, но на это у Кати уже не было сил. И Нелли тоже словно оцепенела, продолжая решать одну и ту же задачу: «Мой милый — за что?»

Две женщины, которых никакая сила не смогла бы примирить.

* * *

С утра было хмуро и моросил мелкий противный дождик. Но к обеду он прекратился, и лишь низко нависшие над городом облака напоминали о недавней непогоде.

Надо было бежать вниз — на первом этаже офисного здания, в котором работала Катя, располагалась столовая. Но Катя все стояла на лестничной площадке между вторым и первым этажом и смотрела сквозь стеклянную стену вверх, где сквозь разрывы облаков иногда сверкало солнце, и не могла сдвинуться с места.

Внезапно затренькал ее сотовый.

— Катя… — это был Алексей.

— Да, я тебя слушаю! — с беспокойством отозвалась она.

— Послушай, я тут рядом, на проходной, и меня внутрь не пускают… — сказал он. — Ты не могла бы ко мне спуститься, а?

— Конечно!

И, стуча каблуками, Катя поспешила вниз.

Алексей ждал ее у входа, на улице, под огромным стеклянным навесом.

— Катя, да что это за жизнь такая, а? — с отчаянием произнес он, обнимая ее. — Я прямо места себе не нахожу…

— О чем ты? — осторожно отстраняясь, спросила она.

— О Фаине твоей.

— Она такая же моя, как и твоя.

— Только, пожалуйста, без иронии… — страдальчески нахмурился он. — Ведь ты сама меня с ней свела! Это же не женщина, а мужик в юбке… И чем я к ней хуже, тем она… Ну, ты понимаешь! Мазохистка какая-то…

Катя захохотала.

— Тебе смешно… — обиделся он. — Она, наверное, специально в сексопатологи пошла — для того, чтобы с собственными проблемами разобраться. Я хочу уйти от нее. Катя… — Он опять протянул к ней руки.

— Лешенька, ну что ты за человек! — оттолкнула она его. — А я раньше не замечала, какой ты…

— Какой я?

— Ты? — Она задумалась на мгновение, ища подходящее слово, а потом обронила холодно: — Ты — пустой.

Алексей немедленно обиделся.

— Ну вот, ты меня ругаешь… — хмуро пробормотал он. — Хотя я тебя понимаю — все не просто так. Ты меня ревнуешь! Ты меня ревнуешь к Фаине.

— Леша…

— Она для меня ничего не значит! Она… Послушай, а ты действительно снова сошлась с Ганиным? — вдруг обеспокоился он.

— Нет.

— Фу ты… Я так и знал — она все придумала! Ты — моя Катя…

Он обнял ее, и на этот раз у Кати не было никакой возможности вырваться. Она стояла рядом с Алексеем и слышала, как бьется его сердце. Чувствовала тепло его тела.

— Чего ты от меня хочешь? — прошептала она, прижавшись щекой к его груди. — Зачем ты пришел?

— Чтобы сказать тебе, как я тебя люблю… Несмотря ни на что. Сколько раз мы сходились, сколько раз расходились… Пора бы уж прекратить это все. Ты меня любишь?

— Нет.

— Катя… — укоризненно произнес он, гладя ее по волосам. — Какая же ты своенравная девочка!

— Леша, миленький, как же ты мне надоел! — едва не плача, умоляюще произнесла она. — Недавно ко мне приходила Нелли, и мы говорили о тебе. Знаешь, я тогда окончательно и бесповоротно поняла, что…

— Нелли… — перебил он, потерев лоб. — Так ты не знаешь? Хотя откуда ты могла знать…

— Да что, что случилось? — забеспокоилась Катя.

— Нелли заболела. Ее три дня назад увезли в больницу.

Кате стало холодно, несмотря на теплую, влажную (какую-то субтропическую!) погоду.

— Что с ней?

Алексей выразительно постучал себя по голове.

— Вот это самое, — скорбно вздохнул он. — Совсем заговариваться стала. Я зашел к ней после того, как ты передала Фаине, что Нелли меня ищет, а Нелли… Ну, в общем, пришлось вызывать докторов.

— Бедная Нелли… — ошеломленно произнесла Катя.

— Да что ж ты так переживаешь! — рассердился Алексей. — На самом деле ничего страшного! Сейчас, между прочим, все лечится… Как мне объяснили, у нее началась обратная реакция. Вполне обычное состояние, которое возникает месяца через два-три после каких-то трагических событий. А что ты думаешь — смерть Поленьки не прошла для нее даром! К осени, скорее всего, Нелли уже выпишут. Кстати, адвокат сказал, что это является дополнительным плюсом — ну у кого поднимется рука судить бедную больную женщину! — и в исходе дела он уже не сомневается…

— Леша! — тихо сказала Катя, отступив назад. — И ты так спокойно об этом говоришь?!

— А что, я тоже в истерике биться должен? — нахмурился он. — На самом деле тоже не сегодня завтра в дурдом попаду — из-за тебя, между прочим!

— Послушай, я знаю, что надо делать… — Катя вцепилась ему в плечи. — Послушай, это единственно правильное решение! Ты должен вернуться к Нелли. Она так любит тебя…

— Катя, ты бредишь! — печально засмеялся он. — Что за нелепая идея…

— Ты будешь навещать ее в больнице. Всячески поддерживать. Потом, когда ее выпишут, вы снова станете жить вместе — только друг для друга. Нелли еще достаточно молода, и вы родите еще одного ребенка. Это будет и утешение, и искупление… — лихорадочно забормотала она.

— Ты действительно бредишь! — серьезно сказал он. — Детский сад какой-то…

— Какой ты глупый! — в отчаянии закричала Катя. — Пустой, никчемный человек! По-твоему, таскаться по бабам — нормально, а посвятить себя одной-единственной женщине — это бред?!

— Моя женщина — ты.

— Перестань! — топнула она ногой. — Вот помрешь ты, Леша Караваев, и бог спросит тебя на Страшном суде: что хорошего ты сделал в жизни?.. И тебе нечего будет ответить. А если ты вернешься к Нелли…

— А о чем ты будешь говорить на Страшном суде?! — вдруг заорал он. — Тоже мне, проповедница… Про бога вдруг вспомнила! А ты-то, ты чего в жизни хорошего сделала?! Скольких мужиков от себя оттолкнула? Хотя бы одному счастье подарила!

* * *

Григорий Ганин посмотрел на фигурку коня, стоявшего у него на рабочем столе. Казалось, в следующее мгновение тот сорвется с места и умчится — только и видели его…

— Мика, ты готов? — нетерпеливо крикнул Ганин через плечо.

— Да! — не сразу отозвался тот.

— Ну так пошли!

Мика зашел к нему в кабинет, остановился в дверях, засунув руки в карманы широких штанов из чего-то, напоминающего дерюгу, — лучших для мальчишки и не придумаешь. В бейсболке козырьком назад, с обгоревшим на солнце носом… Белобрысый до такой степени, что, казалось, его специально красили перекисью.

— Па, позвони маме. Может, она с нами поедет… — хмурясь, сказал Мика.

— Я ее два раза приглашал! — с раздражением ответил Ганин. — Сомневаюсь, что и сейчас она согласится.

— Па… — заныл сын.

— Вот тебе трубка — сам звони.

— Ладно! — обрадовался Мика и принялся сосредоточенно тыкать кнопки на телефонной трубке.

Ганин хмыкнул и вышел из комнаты, чтобы не слышать этого разговора.

Быстро собрал сумку в гардеробной, а когда вышел, наткнулся на сына.

— Ответ положительный, — важно произнес Мика, сложив руки на груди. — Еще бы она не согласилась… Просто ты, папа, не знаешь нужных слов.

Ганин от изумления замер.

— Ты шутишь?

— Нет, я серьезно… — Мика даже как будто обиделся. — Только она просила заехать за ней.

— Что ж, заедем… — пробормотал Ганин, все еще не веря.

…Она появилась из-за угла в платье, которое Ганин уже видел на ней когда-то, — мелкие красные цветочки по бледно-желтому фону. И в тех же красных босоножках. Темные длинные волосы развевались от ветра…

Она увидела их припаркованную машину и помахала рукой.

Ганин закрыл глаза и отвернулся.

Потом вспомнил, что надо открыть ей дверь, и выскочил из машины, когда она уже стояла напротив, держа в скрещенных руках маленькую красную сумочку.

— Добрый день… — сказал он сквозь зубы, мысленно ругая себя последними словами. Когда распахивал перед ней заднюю дверцу, уловил ноздрями нежный цветочный запах ее духов и рассердился на себя еще больше.

— Ма!.. — радостно завопил Мика, бросаясь ей на шею.

— Осторожно, волосы… — засмеялась она, садясь рядом с сыном.

— Как они надоели, твои волосы! — Мика звонко поцеловал ее в обе щеки. — Отстригла бы ты их насовсем, что ли…

— Мика! — возмутился Ганин. Вдруг она и вправду решит последовать его совету?..

— Так куда вы собрались, я не поняла? — переспросила она, отбиваясь от сына.

— Куда, куда… в парк какой-то, за город. Куда мы, па? — вертелся Мика. — Мне ж папа велосипед купил — мы его собираемся опробовать!

— Велосипед? Господи, Ганин, как ты его балуешь… У него же есть дома велосипед! — с досадой произнесла Катя.

— Так ведь мне уже мал тот! — возбужденно закричал Мика. — А у нового двенадцать скоростей, амортизаторы и еще куча всяких прибамбасов…

— Мика! — одернул его хвастовство отец.

— Ганин, голубчик, тогда мне надо заехать к себе переодеться! Я не могу за город в этом платье…

— Это долго? — с тоской спросил он.

— Да пять минут всего!

— Нет, пап, она всегда по часу одевается!

— Вот и неправда! — обиделась Катя. — Я всегда очень быстро все делаю…

Они возились и шумели сзади, перебивая друг друга. Ганину очень хотелось демонстративно заткнуть себе уши, но потом он сделал несколько глубоких вздохов и повез Катю к ее дому. Ему вдруг стало легко-легко…

Она переоделась действительно очень быстро — не за пять минут, конечно, а за десять, но, тем не менее… Джинсы и короткая синяя майка ей тоже очень шли. «А то платье — совершенно фантастическое, — снова вздохнул Ганин. — Если б она еще раз надела его для меня…»

До подмосковного парка добрались очень быстро, минут за сорок пять. Оставили машину на стоянке, достали из багажника складной велосипед.

Мика подробно расписывал его достоинства, а Катя кивала головой.

Потом сын уехал по аллее вперед, и Ганин с Катей неожиданно оказались одни.

— А вдруг потеряется? — ахнула она. — Мика, умоляю — только недалеко!.. — крикнула она.

— Катя, человеку уже двенадцатый год! — с досадой произнес Ганин. — И он, между прочим, мужчина.

— Он не мужчина, он ребенок!

— Катя…

— Да, еще скажи мне, что ты лучше знаешь, как надо воспитывать детей!

Мика повернул обратно, вихрем пролетел мимо них, обратно ко входу в парк, лихо развернулся, а потом снова помчался вперед.

— Видишь — он не собирается никуда теряться…

Некоторое время они шли молча.

Ганин долго думал, что сказать ей, а потом заявил:

— Это хорошо, что ты все-таки решила выбраться с нами.

— Гришенька, я так соскучилась по сыну… — с тоской произнесла она. — Ты просто не представляешь!

— Так чего же ты раньше отказывалась? — упрекнул он.

— Но… — Она хотела что-то сказать, но потом передумала и замолчала, нахмурив брови.

— Я настолько тебе неприятен, да? — невесело спросил он.

Катя вздрогнула и с изумлением повернулась к нему.

— Нет, что ты…

— Тогда почему?

Она пожала плечами и улыбнулась. Ганин осторожно отвел прядь ее волос от лица.

— Не стригись, — строго произнес он. — Мало ли что этот чертенок тебе посоветует…

— Я и не собиралась.

Они шли по бесконечной аллее. Людей было немного — скорее всего, народ разъехался по дачам.

Дачи Ганин ненавидел. Он их за свою жизнь спроектировал и построил столько, что они у него просто в печенках сидели, все эти башенки, замки, избушки в «новорусском» стиле, строения в стиле модерн или в стиле кантри, швейцарские шале и чуть ли не эскимосские иглу… Чего только не требовали от него привередливые заказчики!

Но по всему выходило, что без дачи никак нельзя — поскольку был Мика, а лето в условиях города не способствовало детскому здоровью.

И еще была Катя.

Она бы, наверное, согласилась провести лето с сыном на природе — если уговорить. Ах, да, она же работает… Но работу можно бросить, — решил Ганин. В конце концов, не такая у нее работа, чтобы дорожить ею… Заниматься надо тем, к чему душа лежит.

Тут Ганин неожиданно вспомнил Славу Кудимова, своего однокурсника. Друзьями они никогда не были, но перезванивались время от времени. У Славиной жены есть собственная художественная галерея. Можно с ней договориться и отнести туда Катиных лошадей. И вообще, для галереи требовались работники, кажется…

— Гриша, о чем ты думаешь?

— Что? — очнулся он.

— У тебя такое отсутствующее лицо… О чем ты думаешь? — с любопытством спросила Катя.

— О разном… в том числе и о планировке загородного дома, — легко признался он.

— Боже, ты самый настоящий трудоголик! Даже на прогулке не можешь забыть о своей работе!

Они из-под деревьев вышли на открытое пространство, где солнце пекло немилосердно.

К ним снова подкатил Мика — весь взмыленный, с прилипшими ко лбу волосами, с малиновым румянцем во всю щеку.

— Жарко… — сказал он и высунул язык на сторону, словно собака. — Пить!

— Вон там какие-то шатры… — Катя сделала ладонь козырьком. — Надо туда сходить на разведку.

«Шатры» и в самом деле оказались летним кафе, где за пластиковыми столиками сидело несколько разморенных жарой посетителей.

— Дай мне пока… — потянула Катя к себе велосипед сына. — Хочу попробовать. Я в детстве, знаешь ли, тоже каталась…

— Ты? — удивился Ганин.

— А что, я не человек, что ли… — усмехнулась она.

Катя слегка подрегулировала высоту сиденья и покатила по пыльной дороге.

— Не упадет? — не то с сомнением, не то с беспокойством спросил Ганин.

— Да вроде бы не должна… — успокоил его Мика.

Они сидели под огромным зонтом, пили минералку и взглядами следили за Катей.

Сначала она держалась не очень уверенно и по детской привычке, видимо, пыталась тормозить ногами. Но затем дело пошло на лад…

Катя вернулась не скоро. И тоже вся взмыленная и румяная.

— Здорово! — произнесла она с восторгом, соскочив с велосипеда, и выпила в один глоток полбутылки минеральной воды. Другую половину вылила на себя.

Мика, вдохновленный ее примером, тоже немедленно принялся поливать себя из бутылки.

«Надо купить еще один велосипед — для нее, — решил Ганин. — Нет, еще два. И мы втроем могли бы кататься… Дружная семейка».

Он посмотрел на Катю с Микой. Теперь они дурачились, поливая друг друга из бутылок. Капли воды блестели на Катиных волосах, стекали по обнаженным тонким рукам. Она была такой юной и такой нереально красивой, что Ганину вдруг стало страшно. «Не согласится, — решил он. — Ни на что не согласится… Ни на загородный дом, ни на художественную галерею, ни на собственный велосипед… Это же Катя — упрямая и самоуверенная Катя, которая даже с другого конца света способна достать!»

— Очень есть хочется, — сказал вдруг Мика, принюхиваясь к коптящемуся неподалеку шашлыку.

— О нет, только не здесь! — решительно запротестовала Катя.

— Может быть, отправимся в какой-нибудь ресторан? А, пап? — повернулся к отцу Мика, блестя глазами.

— Это можно… — покосился на Катю Ганин. — Я знаю тут одно неплохое местечко неподалеку. Но если честно… — он сделал многозначительную паузу.

— Что, па? — с любопытством затряс его за рукав сын.

— Если честно, я бы сейчас с удовольствием съел пару домашних котлет. Настоящих, а не каких-то там фуа гра, суши с сашими, которые в ресторанах подают, — мечтательно произнес он.

— А откуда ж мы котлет достанем? Да еще домашних… — развел руками Мика.

— Может быть… — Ганин повернулся к Кате.

— Что-о? — возмущенно воскликнула она. — Не дождешься!

— Ну, ма!..

— Мика, и ты туда же! Господи, Ганин, это же… — Она зажмурилась, не находя подходящих слов. — Это же пошло!

— Что — пошло?

— Эти твои котлеты!

— Котлеты не могут быть пошлыми, — резонно возразил он. — И вообще, на самом деле все очень просто. Мы сейчас едем на рынок и покупаем мясо. А дома у меня есть электромясорубка и прочая техника… Процесс приготовления максимально облегчен!

Он убеждал ее, а сам гадал, научилась ли она готовить за эти двенадцать лет. Впрочем, даже если и нет, он с радостью съел бы все, что вышло бы из ее рук.

Эпилог

Река сияла нестерпимым серебристым блеском. Но то было обманчивое сияние — в начале сентября уже никто не купался.

По реке плыл маленький катерок, и гремела на всю округу разухабистая отечественная попса.

Ганин ненавидел попсу. И вообще в который уже раз приходилось заканчивать все дела второпях… Ганин остановился в конце неровной, мощенной камнем улочки и с досадой уставился на катерок.

С самого утра ничего не ладилось. Во-первых, в этом занюханном городишке не продавалось приличных цветов — одни гладиолусы. Во-вторых, ему следовало побриться. Но он заглянул было в местную парикмахерскую и аут же шарахнулся назад, когда в ноздри ему ударил едкий запах одеколона, больше напоминающий жидкость для истребления насекомых. В-третьих — ужасные дороги. В-четвертых…

«Как ты красива сегодня…» — заливался соловьем с катера Валерий Меладзе.

Проклиная все на свете, Ганин вылез из машины, держа перед собой охапку безобразных осенних цветов. Катя наверняка раскритикует их.

Он стал подниматься вверх по кривым разбитым ступеням, заросшим мхом. За поворотом, на холме, стояла старинная церковь, а чуть ниже, по пыльной дороге, брели Катя, Зоя и этот, как его там… ну, бывший муж.

На Кате было длинное белое платье, купленное в местном магазинчике, очень простое — это было его главным и единственным достоинством. Длинная белая кружевная шаль висела у нее на согнутых руках, почти касаясь земли.

Зоя обернулась и заметила Ганина. Сказала что-то Кате.

Катя тоже обернулась и закричала издалека, взмахнув руками:

— Гриша-а!..

Потом Зоя с этим, как его, бывшим пошли к церкви, а Катя стала спускаться к нему, Ганину.

«Как ты красива сегодня…»

И безумный мандраж, который не отпускал Ганина с утра, вдруг пропал. Все приобрело иной смысл.

Чудесная картина — красивая река, дивная музыка, женщина в белом платье. Желтые листья, застрявшие в зеленой траве.

— Как ты долго… Я уж было решила, что ты передумал! — смеясь, сказала она.

— А я всю дорогу боялся, что это ты передумаешь!

— Гриша, глупый Гриша… — Не глядя, она отвела букет в сторону и обняла Ганина. Похоже, ее меньше всего беспокоили гладиолусы и щетина на щеках жениха.

— Я тебя люблю, — заговорщицким тоном произнес он, словно сообщая какую-то тайну.

— И я тебя… — Встав на цыпочки, она поцеловала его — в лоб, нос, губы, щеки… Укололась и засмеялась. — Послушай, Гриша…

— Что? — улыбаясь, спросил он.

— Тебе не кажется… — Катя обернулась — там, на самом верху холма, стояли Зоя с бывшим. — Тебе не кажется, что Зоя как-то особенно смотрит на Лаэртова? А Лаэртов…

— Катя, Катя! — перебил он. — Это, между прочим, у нас сегодня свадьба, а не у них!

Меньше всего Ганина волновали особа с буйными золотыми кудрями, торчавшими в разные стороны, и Лаэртов в невообразимом фраке и очках на пол-лица Толик Лаэртов напоминал музыканта, сбежавшего из местной филармонии…

— Гриша, ты несносный!

— Думай обо мне, смотри только на меня… — взмолился он. — Это наш день!

— Я только о тебе и думаю! — полушутя, полусерьезно рассердилась она.

Он принялся целовать ее.

— Гриша, Катя! — закричала сверху Зоя. — Ну что же вы? Отец Варсонофий давно ждет…

— Варсонофий… — засмеялся Ганин. — Ну и имя!

— Подожди, а где же Мика? — спохватилась Катя.

Они принялись звать сына. А тот, стоя внизу у самого берега Оки, бросал камни в воду, добиваясь, чтобы они от нее отскакивали. Ветер уносил слова в сторону, и Мика не слышал, что его зовут.

Но потом ударили колокола на звоннице, и Мика невольно обернулся. Увидел, что отец с матерью машут ему руками, и побежал вверх, на ходу отряхивая костюм…

Я пишу романы о любви, потому что мне интересно исследовать те дороги, которые ведут от сердца женщины к сердцу мужчины. Иногда они настолько сложны и запутанны, что, кажется, не быть этим двоим вместе никогда. Но каждый раз мои герои удивляют меня, находя единственно верное решение, потому что ведет их та звезда, которая не дает им сбиться с пути, — она зовется любовью.

Татьяна Тронина

У Кати все так хорошо: чудесный сын, отдельная квартира, престижная работа и, самое главное, — любимый человек! Они обязательно поженятся. Вот только дочери Алексея исполнится восемнадцать лет, и он уйдет от жены к Кате. Во всяком случае, так он обещает… И вдруг, неожиданно для себя, Катя открывает старую истину: нельзя строить свое счастье на чужом горе. Она отказывается от Алексея. Но он, что называется, уперся. И счастливая жизнь Кати разбивается вдребезги. Ее сыну угрожает смертельная опасность! Стремясь спрятать его от сумасшедших преследователей, Катя разыскивает… отца мальчика. Каким он стал, Григорий Ганин, с которым она рассталась много лет назад? Все такой же эгоист до мозга костей? Неужели он не изменился и не поможет ей? Или все-таки помощи нужно ждать от Алексея — если он, конечно, по-прежнему любит Катю…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Татьяна Тронина
Никогда не говори «навсегда»

Эпилог