Хелен Кляйн Росс

Опоздавшие

Посвящается Маргарет Уилан-Кляйн – моей матери, американке ирландских корней, а также Кэтрин и Маргарет и, конечно, Доналду

Черное дерево.

Желтое, как масло, окно.

Женщина подхватывает ребенка,

С разбега кинувшегося

В ее объятья.

Зажигаются звезды.

Мельтешит мошкара.

Во тьме наливаются яблоки.

Иаван Боланд, «Этот миг»

Helen Klein Ross

The Latecomers

Copyright © 2018 by Helen Klein Ross

* * *

Книга издана при содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

© Александр Сафронов, перевод, 2020

© «Фантом Пресс», издание, 2020

Уведомление автора

В романе отражены реальные исторические события, однако он – плод воображения. (Как заметила Мюриэл Спарк, иное читательское восприятие произведения – удар по самолюбию сочинителя.) Но поскольку я живу в городке штата Коннектикут в таком же доме, какой описан в книге, следует, пожалуй, сказать, что все персонажи вымышлены и не имеют завуалированных прототипов. Пусть рассказанная здесь история не реальна, однако я надеюсь, что читатели, которые, подобно мне, считают беллетристику потайным ходом к нашим сокровенным истинам, в нее поверят.

Пролог

Эмма

Верхний Ист-Сайд, Манхэттен

Сентябрь, 2001

Эмма влетела в женский туалет возле стойки администратора и, повернув кран, подставила запястья под холодную воду – этому способу успокоиться ее еще в детстве научила Арлетт.

В дверях туалета Эмма столкнулась с матерью. Отправляясь в город, мать всегда старалась выглядеть идеально, но сейчас ее покрытое испариной лицо в разводах туши и помады было мокро от слез. Она обняла Эмму, и та в кои-то веки ей ответила, вновь почувствовав себя маленькой девочкой, хоть уже была студенткой-первокурсницей.

– Я отвезу тебя домой, – сказала мать.

Окружившие их девушки стали предлагать поехать к кому-нибудь из них – мол, все они живут неподалеку.

Но Эмма хотела того же, что и мать, – домой. Бог даст, отец там. Она знала, что и мать на это надеется.

Они вышли на улицу. Многие магазины уже не работали – к спущенным железным шторам-гармошкам были прилеплены торопливо написанные объявления: «Закрыто ввиду чрезвычайных обстоятельств».

– Нам понадобятся наличные, – сказала мать, но оказалось, что банкоматы «отключены до дальнейшего распоряжения». К банкам и таксофонам выстроились длинные очереди.

«Смешно, – позже думала Эмма, – родители, не желавшие, чтобы их дети обзавелись мобильниками, пересмотрели свою позицию именно в тот день, когда сотовые телефоны оказались бесполезны».

* * *

Перед магазином электроники «Чокнутый Эдди» собрался народ. Это что ж могло привлечь покупателей даже в такой момент? Оказалось, люди смотрят выставленные в витрине телевизоры. Эмма с матерью пробрались в толпу. Срочные новости дублировала бегущая строка внизу экрана. Южная башня рухнула.

На экранах раз за разом обрушивался небоскреб. При каждом повторе хроники Эмма переполнялась благодарностью, что отец работает в другом здании. Однако у нее защипало глаза, когда показали Северную башню. В небоскребах окна не открывались вообще, но сейчас из них как будто выглядывали люди. На фоне стен мелькали какие-то падающие черные точки. Эмма приняла их за обломки сгоревших конструкций, но вот дали крупный план, и стало ясно, что это – люди. Они выпрыгивали из окон. Одни падали камнем, другие кувыркались, словно в победном фляке. Эмма зажмурилась и, как в детстве, ухватилась за мамину руку. Мать стиснула ее ладонь и поднесла к губам.

Эмма знала точно, что отец не выпрыгнет. Прыжок означал бы, что он их бросил.

На входе в подземку на Восемьдесят шестой улице висело объявление: «Движение поездов прекращено».

На Третьей авеню по встречной полосе ехал танк! Война, что ли, началась?

Мать вскинула руку, подзывая такси. Но все они куда-то запропастились. Светофор сменился уже несколько раз, когда у тротуара остановилась слегка обшарпанная машина. Такси. Мать открыла заднюю дверцу; по бугристому сиденью в виниловой обивке Эмма скользнула вглубь, освобождая место для матери. Но та в машину не села.

– Доедешь до Сто двадцать пятой улицы. – Из кошелька мать достала двадцатку. – Потом поездом езжай к деду. Сиди в Холлингвуде и жди нас с папой.

От слова «папа» подступили слезы.

– Нет! – Эмма отпихнула деньги и по сиденью проехала обратно к дверце. – Я с тобой. Я хочу домой!

– Дальше Четырнадцатой улицы уже не пропускают. Сделай, как я прошу. Мне и так забот хватает, Эмма. – Мать сунула купюру в карман ее куртки.

Машина тронулась. «По тревоге поднята Национальная гвардия… эпидемиологическая опасность…» – извещало радио.

Одна на заднем сиденье, Эмма расплакалась. Она представила, как родители надышатся отравленным воздухом и подхватят смертельную болезнь. А что будет с кошкой?

На сегодня Эмма записана к стоматологу, но теперь ровные зубы уже не имели значения.

* * *

Ужасные пробки. До вокзала ехали целую вечность. Молча. Только слушали новости.

Эмма протянула водителю двадцатку, но тот денег не взял.

– Оставь себе, красавица. Я не таксист. Просто остановился на светофоре. А ты будь осторожна и слушайся маму.

– Спасибо, – кивнула Эмма, подумав, что в любой другой день такая доброта показалась бы необычной.

Поезда-то ходят? Как там дедушка и Арлетт?

Усадьба Холлингвуд, построенная ее прапрапрадедом, располагалась в Веллингтоне, штат Коннектикут.

Она-то цела?

Часть первая

1

Брайди

Холлингвуд

Октябрь, 1927

Утром, когда петух пропел давно, но колокол на ратуше еще не отбил восемь ударов, Брайди, крепко ухватившись за рифленые ручки овального серебряного подноса, на котором позвякивал завтрак мистера Холлингворта, вышла из кухни и ступила на узкую лестницу. В отличие от особняков на Пятой авеню, где служила ее землячка, перчатки не входили в униформу прислуги Холлингвуда, однако временами Брайди их надевала, дабы не залапать столовое серебро и, стало быть, чистить его пореже.

Завтрак мистера Холлингворта был скуден по сравнению с теми утренними трапезами, что прежде она готовила вместе с Нетти: кровяные колбаски и заварной крем, пончики и оладьи с фруктовым джемом, яйца-пашот, омлет или яичница – глазунья либо обжаренная с обеих сторон, как пожелают хозяин и его четверо детей. Однако то было давно, когда дети были маленькие, а завтраки в столовой – шумным семейным собранием, знаменующим начало дня, но не нынешней тихой кормежкой развалины, почти не встающей с кровати.

Нынче завтрак мистера Холлингворта состоял из яйца-пашот на гренке, кофе и сливок, которые Брайди собрала с верха бутылки, утром оставленной у дверей ребятами Байфилдами, от отца перенявшими молочный бизнес. Гренок был приготовлен на жаровне, хотя в доме недавно появился электрический тостер, теперь убранный в кладовку, дабы не маячил немым укором. Сара, старшая дочь семейства, привезла его с передвижной выставки домашней утвари в Хартфорде. Но Брайди не доверяла замысловатой штуковине, убежденная, что той не подрумянить гренок как надо, и, главное, опасалась, что дернет током. Почти все свои тридцать пять лет она готовила гренки на жаровне. И зачем изменять привычке, если так наловчилась, что руки сами всё делают? Электрический сепаратор для сливок, прибывший с той же выставки, занял место рядом с тостером; и тот и другой были укутаны покрывалом, защищавшим их от пыли и глаз Сары, случись ей забрести в кладовку.

Электричество Брайди принимала умеренно. Дом электрифицировали без малого двадцать лет назад, вскоре после того, как она сошла с парохода, доставившего ее из западного графства Ирландии, где об электрических лампах не слыхивали, и ничего, слава тебе господи, жили. Конечно, шить и читать так-то оно сподручнее, чем при мигающем пламени свечи. И еще электрической морозилке Брайди воспевала хвалу. Но американцы считают, что чем больше хорошего, тем лучше. Электрические утюги, швейные машинки и даже зажигалки для сигар – они-то на кой сдались? Хотя вот мистер Таппер, электрик, говорил, что подобные устройства сберегают силы и без них домработнице уже не обойтись.

Внизу звякнул звонок. У двери черного хода. Некстати. Стараясь не накренить поднос, Брайди осторожно развернулась и сошла вниз. Пристроила поднос на стол, накрыла серебряным куполом, сняла перчатки и отворила дверь.

На крыльце, выкрашенном серой краской, стоял мистер Таппер. Будто услышал, как Брайди мысленно охаяла его ремесло.

– Входите, входите! – Она радушно распахнула дверь, словно извиняясь за свое злословье.

Мистер Таппер снял кепку и, войдя в дом, опустил инструментальный ящик на широкие сосновые половицы.

– В моем сегодняшнем списке Кэнфилды стояли первыми, но к ним приехали гости. Поэтому я займусь вашими переключателями, если сейчас вам удобно.

– Чудесно. – Брайди затворила дверь. Нынче воробьи расквохтались, точно куры. Вчера один влетел в приоткрытую дверь и Брайди битый час шугала его из дома.

Когда электрифицировали дом, мистер Холлингворт, как и большинство хозяев, потребовал установить переключатели, позволявшие, лишний раз не вызывая мистера Таппера, вернуться к газовому освещению, буде электричество окажется лишь преходящим увлечением. Теперь стало ясно, что новшество прижилось, народ вовсю пользовался безопасной электроэнергией. А вот переключатели барахлили. В прошлом месяце из-за утечки газа в переключателе вспыхнул дом на Мэйн-стрит. Мистер Таппер был так занят, что очередь к нему растянулась на месяцы.

Нынче его визит выглядел гораздо предпочтительнее, нежели в декабре, – дата была помечена в настенном календаре. Сейчас-то еще октябрь. До праздников далеко, и лучше пережить беспорядок до поры гостей и увеселений. Кроме того, Сара и Эдмунд за границей, а значит, не увидят разгром, который непременно учинит мистер Таппер. Из-за любых перемен в доме Сара нервничала.

Ее дед, губернатор Коннектикута, построил Холлингвуд по собственному проекту, вот почему Брайди никогда не видела таких домов. Самый большой в городе, он был сложен из камней, добытых в местных, ныне уже закрытых каменоломнях. Брайди он казался домом из сказки. Фасады на обе стороны, длинные коридоры, эркеры, несколько входов, террасы и четырехэтажная восьмиугольная башня. Верхние арочные окна были витражные, как в церкви, и Брайди, поднимаясь в башню смести дохлых мух и обмахнуть пыль со старого телескопа, которым никто не пользовался, всякий раз ненадолго приникала к цветным стеклышкам, любуясь красотой луга и озера в кайме вечнозеленых деревьев, похожих на театральную декорацию.

Брайди предложила мистеру Тапперу чай и еще теплую лепешку, которой электрик, стоя у кухонного стола и стараясь не ронять крошки в бороду, прилежно угостился. Обмакивая лепешку в чай, он извинился за дыру, которую придется проделать в стене. Понадобятся новые обои взамен испорченных. Брайди задумалась, не отменить ли всё. Наверное, следовало посоветоваться с Сарой, но они с Эдмундом в Италии – продолжительным лекционным туром по озерному краю отмечали годовщину свадьбы. Семнадцатую. Поженились они летом 1910-го, через год после появления Брайди в Холлингвуде. Неужто столько времени прошло?

Из детей теперь только Сара жила в родном доме. Вскоре после свадьбы они с Эдмундом вернулись в Холлингвуд, когда Сара поняла, что двух миссис Портер в одном доме многовато. Она получила разностороннее образование (политика, живопись, садоводство), но не умела, как говорится, сварить яйцо. Сара всегда искала счастья на стороне – всюду, кроме дома, хотя именно там оно ее ждало.

Вот из-за этого-то, считала Брайди, и страдал Винсент. Она всегда была чутка к мальчику, пытаясь облегчить его боль от материнского невнимания, и ее печалило, что старания ее не увенчались успехом. Но Винсент уже не мальчик. Ему восемнадцать, и как же удачно для него и всех них, что Великая война закончилась и угроза пасть ее жертвой над ним не витала.

* * *

Если сейчас мистера Таппера отправить восвояси, вновь он объявится лишь к Рождеству, а это совсем не дело – на праздники заиметь разгром в вестибюле. Пока электрик расправлялся с лепешкой, Брайди сходила в подвал и вернулась со старыми простынями, хранившимися в ларе для всякой всячины. Наученная горьким опытом, она знала, что мебель лучше прикрыть.

Чтоб мастеровой не топтал хороший ковер в столовой, Брайди повела его к месту работы кружным путем – плечом (руки были заняты простынями) отворила застекленную дверь в кладовую и далее коридором мимо бельевой.

В вестибюле взглянув на витые медные рукоятки переключателей, которые предстояло убрать, Брайди с тоской подумала об уроне, какой претерпят обои. Правда, сейчас в городе имелся хороший обойщик, а на антресолях хранился запасной рулон обоев, предусмотрительно оставленный француженкой-декоратором, занимавшейся домом.

В вестибюле мистер Таппер помог укрыть простынями стулья и столики, после чего Брайди вернулась в кухню. Она потрогала серебряный кофейник, проверяя, теплый ли (из-за чувствительных зубов мистера Холлингворта горячий кофе не годился), натянула перчатки, подхватила поднос и вновь ступила на лестницу.

Уже на первой площадке ее настиг жуткий грохот в вестибюле, и перед глазами тут же возникло страшное видение. Спальня мистера Холлингворта находилась как раз над местом работы мистера Таппера, и Брайди представила, как старые стены не выдержат, потолок обвалится и кровать с хозяином грохнется прямо у парадной двери.

На ходу Брайди чиркала боком по деревянной балюстраде, ограждавшей площадку, – давняя привычка из-за боязни сковырнуться с узкой лестницы. Коридор в ту часть дома, где прежде жила вся прислуга, а сейчас осталась только Брайди, был темен. Когда Нетти собралась замуж и ушла со службы, Брайди не заняла ее комнату, которая была побольше. Осталась в своей комнатушке с низким потолком, окно которой выходило на озеро. Там ей нравилось. Там свет хороший.

В прошлом году мистер Холлингворт временно переехал в бывшую комнату Нетти, смотревшую на север и потому самую темную. Порой даже от неяркого света у него болели глаза. Брайди быстренько стачала шторы из тяжелого бархата. Нетти, заехавшая из Массачусетса, усмехнулась – уж больно чужеродно смотрелись они в комнате служанки.

Брайди свернула в хозяйское крыло; грохот из вестибюля стал громче, следом послышался хруст штукатурки. Значит, стенку пробили. Хорошо, что этого не видит Сара, которая всякую поломку в доме воспринимала как собственную рану.

Брайди нащупала ногой порожек в коридоре. Надо сказать мистеру Холлингворту, что яйцо нынче снесла Фисба. Лучшая несушка в курятнике, у нее яйца всегда крепкие и вкусные. Яйцо-то и впрямь от Фисбы? Поди знай, яйца были собраны еще вчера. Но старики – как малые дети: что им скажут, тому и поверят. Аппетит у мистера Холлингворта (вернее, то, что от него осталось) по утрам лучше. Вчера он почти не притронулся к ужину. А должен есть, чтоб поддерживать силы. Брайди постаралась, чтобы завтрак выглядел как можно привлекательнее.

Даже украсила поднос. С утренней почтой пришла открытка от Сары, из города с непроизносимым названием. Город на горе казался выстроенным из детских кубиков. Брайди прислонила открытку к вазочке с пурпурной анемоной – последним даром увядающего сада.

Будем надеяться, Сара не забыла послать открытку Винсенту на адрес школы.

Имя курице дал Винсент, было это несколько лет назад, перед тем как он отправился в школу на том краю озера. К поступлению в Троубридж парень готовился основательно: тягал штангу, отказался от белого хлеба, сидел на новой диете, вырабатывая характер.

Его вступительным заданием стал перевод с латыни на английский истории Пирама и Фисбы. На веранде библиотеки Винсент корпел над книгой, а затем угостил Брайди повестью о юных влюбленных, разлученных родителями. Пряча набрякшие слезами глаза, она уставилась на иголку, которой вышивала его инициалы на носовом платке, и прикусила язык, дабы не рассказать, о чем ей напомнила эта история.

* * *

Подходя к комнате хозяина, Брайди, как обычно, пропела:

– Ваш завтрак, мистер Ха! Утречком Фисба для вас расстаралась!

Мысленно прикидывая, чем сегодня займется, она тихонько толкнула локтем неплотно прикрытую дверь. Сейчас усадит мистера Холлингворта в подушках повыше, чтоб пища, не дай бог, не попала в дыхательные пути, и, пока он ест, а потом через лупу размером с его голову читает газеты, она сходит в кладовую и закончит разводить воск с уксусом, дабы этой смесью отполировать полки и стол в библиотеке. Пятница – день уборки. Этому порядку – в понедельник стирка, во вторник глажка и так далее – ее обучили на курсах домоводства при монастыре Святой Урсулы. Нынче во многих домах отказывались от устаревшей системы – мол, пусть домработница сама решает, когда и что делать, но Брайди была ей верна, считая, что так от работы больше толку, тем более когда в доме всего одна служанка.

На кровати никакого шевеленья. Как можно спать, когда внизу так грохочут? Ну да ладно, лишние минутки сна ему не повредят. Последнее время он спал мало, всё жаловался на бессонницу и боли. Наверное, вместе с вечерними лекарствами Молодой доктор дал ему сонное питье. Он пользовал мистера Холлингворта с тех пор, как в прошлом году умер Старый доктор. Похоже, снадобья помогают.

Брайди поставила поднос на тумбочку. Хозяин лежал лицом к стене. Может, ночью ему стало хуже? Или начался жар? Брайди потрогала его лоб и, ощутив под ладонью безжизненный холод, заглянула хозяину в лицо. Открытые глаза смотрели в пустоту. Она всё поняла, и у нее сразу вздыбились волоски на руках, а потом и на загривке. Мистер Холлингворт не спал. Он умер.

Брайди отпрянула, сбив поднос с тумбочки; тарелка и кофейник со звоном упали на пол.

– Что у вас там, мисс Моллой? – снизу крикнул мистер Таппер.

Брайди не ответила. Не верилось, что мистера Холлингворта больше нет. А ведь приступы слепоты у него прекратились. Он немного окреп, и порой они вдвоем совершали прогулки по дому. Состояние его настолько улучшилось, что Сара с Эдмундом смогли отправиться в давно запланированную поездку. И вот на тебе…

Брайди встала на колени, перекрестилась и прочла молитву, не сводя глаз с того, что еще недавно было человеком. Мистер Холлингворт относился к ней хорошо. Он был добрый. Научил ее плавать. Спас жизнь ей и ее сыну.

По лестнице, а затем в коридоре протопали шаги мистера Таппера. Брайди обернулась. Мистер Таппер пригнул голову. Он рослый, почти под потолок, но сейчас не из-за этого склонился.

– Упокой Господь его душу, – проговорил он.

Брайди подошла к окну, раздернула шторы и подняла раму. Говорят, что в открытое окно душе отлететь проще.

Потом вернулась к кровати и накрыла простыней лицо мистера Холлингворта. Простыня в пятнах от пролившегося кофе, ну да бог с ним. Брайди собрала упавшую посуду на поднос и попросила мистера Таппера помочь ей с телефонными звонками. Она боялась телефона.

С подносом в руках Брайди осторожно сошла вниз и, проводив мистера Таппера к телефонному столику в виде маленькой колонны в нише под лестницей, продиктовала номер Молодого доктора. Сейчас он в больнице, но секретарша всё ему передаст.

Потом Брайди продиктовала телефон школы Винсента. Свадебного салона Ханны в Литчфилде. И Бенно, который сейчас, наверное, на фабрике.

Толстым пальцем мистер Таппер крутил неподатливый черный диск, через дырочки в трубке говорил с телефонисткой и передавал трубку Брайди, которая, держа ее на отлете, произносила слова громко и отчетливо, словно общалась с глухим.

– Хозяин скончался! – выкрикивала она. – Приезжайте!

Рейчел жила во Франции. Ей и Саре надо послать каблограммы. Не сможет ли мистер Таппер сходить на почту, чтоб известить Сару и Рейчел? Смогу, ответил электрик.

Брайди старалась совладать с мыслями, носившимися, точно курицы с отрубленными головами.

Едва мистер Таппер ушел, как к дому подъехал «паккард» Молодого доктора. Брайди мыла посуду, уцелевшую после падения подноса. Глянув в окно, она отерла руки о передник и собралась открыть дверь, но врач уже вошел в дом, даже не постучавшись, что было на него не похоже.

– Когда это произошло? – спросил он.

– Я обнаружила его только что.

Брайди посмотрела на часы в вестибюле. Почти девять. Наверное, директор школы уже известил Винсента и тот скоро прибудет.

У доктора что-то с лицом. Оно не сочувственное. А как будто сердитое. Словно Брайди допустила оплошность. Что, в чем-то напортачила? Но в чем? Ведь она следовала всем предписаниям и выдавала больному хранившуюся в шкафчике над камином микстуру, которую каждый вечер доктор заново готовил в мензурке.

Сняв шляпу, но оставшись в пальто, Молодой доктор кинулся к винтовой лестнице. Чего он так спешит? Думает, она ошиблась и мистер Холлингворт вовсе не умер? Может, вправду ошиблась? Вот уж была бы радость. Однако на сердце тяжко. Да нет, не ошиблась.

Молодой доктор – точно мальчишка. Много лет семейным врачом был Старый доктор, но теперь его нет, на смену ему пришел Молодой, который, наверное, до конца жизни будет выглядеть юнцом.

Брайди вошла в комнату мистера Холлингворта. Молодой доктор распахнул ночную сорочку хозяина и приставил стетоскоп к его груди. Брайди поежилась, представив, как холодит железное кольцо мембраны. Хотя мистеру Холлингворту уже все равно.

Врач встал и, отвернувшись к окну, спрятал стетоскоп в сумку. Брайди принялась застегивать хозяйскую сорочку, и тут в комнате появился мистер Таппер.

– Почтальонка говорит, в номере, что вы дали, не хватает одной цифры.

Он перевел взгляд на мистера Холлингворта и уставился на его руку, свесившуюся из-под простыни.

– В иных обстоятельствах я бы решил, что беднягу отравили, – сказал электрик.

– Что? – вскинулась Брайди.

Мистер Таппер подошел к кровати и взял руку покойника.

– Вот, белые полоски у основания ногтя. В учебке нам о таком говорили. След мышьяка. История «парижской зелени» на обоях, может, слыхали?

Брайди всмотрелась. И впрямь, белые полоски. Как же она их раньше-то не замечала?

– Вы врач, что ли? – спросил Молодой доктор.

Мистер Таппер вспыхнул и отвернулся к окну.

– Медицинское название этих полосок – лейконихия, – продолжил доктор. – Да, они указывают на отравление мышьяком, но также служат симптомом иного – болезни печени, недоедания. – Он посмотрел на Брайди: – Мисс Моллой, вы экономили на питании больного?

– Да что вы! – вскрикнула Брайди и тут же вспомнила, что последнее время у мистера Холлингворта был плохой аппетит. Наверное, ей следовало проявить настойчивость. И что, она виновата в его смерти, раз не уговорила есть побольше?

Мистер Таппер повернулся к врачу:

– Скорее черепаха запоет, нежели мисс Моллой не накормит человека досыта. – Он усмехнулся, словно желая шуткой разрядить обстановку. Но Брайди была потрясена.

– Идемте, мистер Таппер, отыщем недостающую цифру, – сказала она.

Застегнутым мистер Холлингворт вновь выглядел прилично, и ничто не мешало ей поскорее покинуть комнату.

Она пропустила мистера Таппера вперед, но в коридоре ей пришлось ждать, пока он поправит бра, когда-то давно им же подвешенное к стене. Брайди видела, как в комнате врач подошел к шкафчику над камином. Там хранились приготовленные им микстуры. Доктор взял синий флакон, тщательно его закупорил и сунул в карман пальто. Лекарство, наверное, ценное. Пригодится другому пациенту.

Оставив мистера Таппера, Брайди спустилась вниз и в ящике телефонного столика отыскала тетрадку, где был записан требуемый номер. Передав бумажку с номером электрику, она проводила его через парадную дверь – так путь на почту короче.

Услыхав шаги доктора по винтовой лестнице, Брайди пошла ему навстречу, чтобы проводить и его. Подходя к вестибюлю, она увидела отражение Молодого доктора в стеклянной дверце буфета. Что это он так сторожко озирается? Выглядывает ее, Брайди, чтобы дать новые указания? Да нет. Вон, сошел с ковровой дорожки и шагнул к стене, где на месте переключателя зияла небольшая квадратная дыра. Мистер Таппер молодец, постарался всё сделать аккуратно.

Врач достал из кармана синий флакон, осмотрел его и бросил в дыру. Ничего себе! Флакон ударился о дранку и звякнул, приземлившись в недрах дома.

Не шевелясь, Брайди смотрела, как отражение доктора надело шляпу, подошло к двери и, оттянув тюлевую занавеску, глянуло на улицу. Потом врач повернул медную ручку, открыл дверь и был таков. Брайди ощутила холодок, пробежавший от затылка до самого копчика.

2

Брайди

Ливерпуль

Апрель, 1908

Дальше определенной черты пускали только пассажиров с билетами, и провожающие в плотном кольце багажа старались растянуть последние мгновения с любимыми, с которыми вновь встретятся не скоро, а может, и вовсе никогда.

Матери держали в ладонях лица сыновей, отцы приглаживали волосы дочкам, прощальные объятья мужей и жен сплющивали младенцев, посапывавших на материнских руках. Седая старуха в оборчатом чепце скинула с плеч шаль и укутала ею худенькую девочку лет девяти, не больше. Похоже, возрастных ограничений для пассажиров не существовало – пароходные компании смягчили правила, стремясь заполнить новые огромные корабли.

Девушка в очереди, стоявшая перед Брайди, была чуть старше ее, лет, наверное, двадцати. Темные волосы ее волнами ниспадали на бархатный воротник пальто. Она поцеловалась с заплаканным парнем, слезы которого ей, видимо, досаждали, потому что она мягко оттолкнула его рукой в перчатке:

– Ну будет! Ступай себе!

Не макинтош ли отца мелькнул в толпе провожающих? Нет, это кто-то чужой, знакомых, слава богу, никого.

Как же прав был Том, настаивая, чтобы они ехали вместе! Брайди сопротивлялась долго. Сперва план был иной. Казалось разумным, если Том уедет один, а после выпишет к себе Брайди. Но потом стало ясно: коли хотят быть вместе, ехать надо вдвоем. Пусть бегство не вполне соответствовало плану, зато сейчас они друг с другом, а это, конечно, самое главное.

Брайди не перенесла бы судьбы иных девушек, что разлучались с любимыми на долгие годы, а порой и навеки. Она не хотела ждать писем, Том был нужен рядом. Она любила его безоглядно. Познакомились они год назад на танцах. Когда твердой трезвой походкой в зал вошел аккуратно причесанный рыжий парень в нарядном твидовом пиджаке, многие девушки положили на него глаз, надеясь, что он пригласит их на танец. Брайди подумала, что такой красавец на нее и не глянет. Парень потанцевал с нахальными двойняшками Флаэрти и еще с какой-то девушкой, а потом направился к Брайди и Лиадан О’Каллаган, стоявшим возле чаши для пунша. Брайди решила, он нацелился на рослую смазливую Лиадан, чьи светлые волосы отнюдь не напоминали копну соломы, однако ее перехватил другой кавалер. Против ожидания, парень не развернулся обратно, но спросил Брайди, не желает ли девушка покружиться. Она зачем-то посмотрела на чашу, словно испрашивая разрешения, и в глазах парня запрыгали смешинки. Брайди не смогла определить цвет его глаз, только отметила очень длинные ресницы. И еще красивые ровные зубы, открывавшиеся в улыбке. За первым танцем последовал другой, и с той поры не было дня, чтоб они не увиделись хотя бы на минутку, чему очень удивились бы ее родители.

Повозкой из Килконли в Туам, потом автобусом до Голуэя, а затем долгая дорога в Дублин, когда, сидя рядышком на жестких вагонных скамьях, они по очереди присматривали за своим багажом. В ее клеенчатой сумке и его перехваченном ремнем чемодане было всё необходимое для начала новой жизни. Ночной паром доставил их из Дублина в Ливерпуль, и вновь они по очереди караулили вещи, бечевкой привязанные к багажной полке, хотя все равно не могли уснуть, чересчур взбудораженные картинами своего будущего. При мысли об открывающихся горизонтах у Брайди екало в животе. Они с Томом сделали то, о чем многие мечтали, но не могли осуществить, – отправились в Америку.

И только одно омрачало ее счастье: они лишены радости, доступной другим.

Отца Макгрори не оказалось на месте, хотя еще не было шести утра, когда они постучали в дверь его дома. Перед отъездом пара хотела обвенчаться. На стук явилась сварливая экономка в ночном чепце; кутаясь в накинутое на плечи одеяло и зевая, она сказала, что ночью за священником прислала повитуха, принимавшая роды. Они никак не ожидали, что не застанут настоятеля дома, хотя заранее не уведомили о визите, боясь, что он сочтет своим долгом оповестить родителей невесты. Отказать в венчании он не мог, поскольку пара была уже взрослая. На днях Брайди исполнилось шестнадцать, и согласия ее родителей не требовалось. И вот экономка миссис Таггарт захлопнула перед ними дверь.

Ужасно, что приходилось вернуться домой, но ничего другого не оставалось. Как пускаться в путь невенчанными? Однако Том ее обнял и сказал:

– Надо ехать, Брайди, иначе билеты пропадут.

Билеты прислал его брат, живший в городе Покипси. Казалось, драгоценные розовые прямоугольники просвечивают сквозь карман Томовой рубашки. Их цена равнялась его двухмесячному жалованью, которое он получал как подмастерье плотника, мистера Долларда. Но если отступить, через двадцать четыре часа они превратятся в никчемные бумажки.

Стараясь не обращать внимания на странную тяжесть в груди, вслед за Томом Брайди спустилась по каменным ступеням крыльца. Густой туман окутывал окрестные поля. Была весна, пора дождей. Уже в двух шагах ничего не разглядеть, но это не страшно. Они выросли на этих улицах и прошли бы здесь даже с закрытыми глазами. Том и Брайди шагали к месту сбора, откуда повозка мистера Макгаллахи доставляла желающих на городскую станцию. Они удивились, услышав колокол, извещавший об отправлении через три минуты. Том нес чемодан и сумку, которую водрузил на голову и придерживал рукой. Брайди рассмеялась: он походил на туземок с иллюстраций в миссионерских книжках. Но так ему было сподручнее. Колокол прозвонил снова. Надо было спешить. Все знали, что повозка отправится раньше времени, если сунуть монетку Макгаллахи. Никто не хотел опоздать на работу – ни мужчины-поденщики, ни женщины, нанимавшиеся служанками, кухарками и прачками. Десятиминутное опоздание каралось штрафом – из жалованья вычитали за час работы.

Скоро и я стану работать, взволнованно думала Брайди. Но только не приходящей служанкой в Листоуэле. Нет, в великом городе Нью-Йорке она получит место в большом доме на улице под названием «Пятая авеню».

Одна девушка, Аделаида, знакомая по монастырским курсам, служила в таком доме и получала хорошее жалованье, отвечая только за глажку. О том она рассказала в письме на тончайшей бумаге. Брайди видела это письмо, ходившее по рукам. На День святого Власия в их церковь набилась уйма народу, поскольку в соседнем приходе вспыхнула чахотка и тамошний храм закрыли. Колонной по трое люди стояли в притворе, ожидая своей очереди пройти к алтарю и получить облатку, так что всем желающим хватило времени ознакомиться с письмом Аделаиды.

Богатые нью-йоркские дамы предпочитают брать в услужение ирландок, писала Аделаида красивым почерком в завитушках, которому монахини обучали курсисток. Ирландки не боятся и не чураются никакой работы. На трезвую голову честны, а еще грамотны и умело распоряжаются деньгами, выдаваемыми на хозяйство, ухитряясь на пенс купить столько, сколько другой купит на фунт. Брайди знала, что в Америке фунтов нет, там доллары. Придется их освоить. Ничего страшного. Деньги она считала хорошо. На уроках счетоводства сестры Джером всегда получала высший балл.

* * *

В порту Ливерпуля Брайди обрадовалась, увидев, что Джеральд, старинный школьный друг Тома, сдержал слово и ждет их на причале. Несколько лет назад он уехал из графства Голуэй. Джеральд направлялся в Америку, однако в Ливерпуле сразу нашел работу. Он стал извозчиком, перевозил табак с пароходов в пакгаузы. Хорошая работа позволила ему жениться на местной девушке, у них родился ребенок. У малыша было что-то с ножками, и потому семья не могла уехать в Америку, принимавшую только абсолютно здоровых, о чем еще на пароходах извещали все брошюры и объявления. Если у человека какой-нибудь изъян, его отправят восвояси. У всех были знакомые, с которыми такое произошло. Не так давно семейство Макгивни из Каслмейна отправилось в путь с четырьмя детьми, двумя парами близнецов. Из-за трахомы двух ребятишек, по одному из каждой пары, развернули обратно. И теперь они жили в Листоуэле у тетки, которая, заменив им мать, растила эти ирландские зеркальные отражения единоутробных американцев, обитавших в Нью-Йорке.

* * *

Джеральд повел их в небольшое кафе, где его приятель служил официантом. Тот, не дожидаясь просьб, накрыл стол к полднику.

– Поешьте напоследок. – Джеральд аппетитно вгрызся в сэндвич. – Всё, что съедите на пароходе, попросится наружу.

– В смысле? – Брайди прихлебнула чай.

– Едва отплывете, вас начнет выворачивать наизнанку. Так оно со всеми. – Джеральд достал из кармана и катнул через стол какой-то бурый шарик. Брайди, приняв игру, катнула его обратно. Перочинным ножом Джеральд расщепил шарик надвое и подтолкнул половинки к Тому и Брайди. – Это мускатный орех. Как поплывете, положите его под язык. Тошнить-то будет, но все же не так сильно.

Затем Джеральд стал давать советы касательно Америки. Поначалу Брайди слушала его недоверчиво, поскольку сам он там не бывал. Но потом сообразила, что Джеральд знает, о чем говорит, ибо в Ливерпуль прибывали не только отъезжающие, но и те, кто возвращался на родину, изведав тяготы заокеанской жизни.

– Как сойдете на берег, не вздумайте кашлять, – предупредил Джеральд. – Пограничники в штатском выглядывают чахоточных и тифозных. Стоит кашлянуть, и вас отправят назад или запихнут в изолятор.

Брайди вдруг захотелось откашляться. Странно, она не была простужена, однако легкое перханье перешло в приступ неудержимого кашля. Брайди зашарила по карманам в поисках носового платка, который на день рождения ей подарила Кэтлин. В груди что-то дрогнуло, когда она увидела свои инициалы, изящно вышитые сестрой.

– Попей. – Том придвинул к ней свой стакан с пивом. Но Брайди глотнула чаю, и кашель прекратился. Лица Тома и Джеральда разгладились. Брайди сунула платок в рукав, чтоб, если что, был поближе.

– Допивай. – Джеральд кивнул на ее чашку с остатками чая. – Там такого не будет.

– В Америке нет чая? – удивилась Брайди. Она-то думала, там есть всё.

– У тамошнего чая вкус помоев, которые без молока и сахара не полезут в горло.

А на первых порах молоко и сахар будут недоступной роскошью. Брайди пригорюнилась, вообразив полдники без чая, и огляделась, гадая, чего еще она лишится. Вон, за стеклянной витриной, ячменные лепешки и кекс на портере, пирожки с начинкой, черный пудинг и свиные ножки. Дома эти яства она видела только по праздникам, а теперь, наверное, не увидит вообще. Вернется ли она когда-нибудь? Аделаида уж два года как уехала, однако ни словом не обмолвилась о возвращении.

Конечно, сильнее всего она будет скучать по братьям и сестрам. Брайди представила, как, по примеру Томова брата, пришлет им билеты с оплаченными визами и одного за другим перетащит в Америку; пока молоды и податливы, их надо отлучить от грубой, затверделой груди родины.

Родителей с места не стронешь, это уж точно. Они недвижимы, словно огромные, обросшие мхом утесы. Их каменное неприятие Тома было главной причиной отъезда.

Мама-то еще ничего. Брайди чувствовала, что где-то глубоко-глубоко в ней и сейчас жива та девушка, какой она некогда была, и потому мать понимает и безмолвно поддерживает старшую дочку.

Сказать это вслух она, конечно, не могла. Почему? Из-за папы! Он-то не принимал Флиннов напрочь. Дурная, говорил, кровь. По опыту Брайди знала: если папе что втемяшится в голову, его уже не переубедишь, он становится неприступен, как скала Кэшел. Отец запретил ей выходить за Флинна. Флинн – фамилия Тома. Его дед по отцу отобрал у Моллоев ферму, которой владело не одно поколение их семьи. Уилф Флинн выиграл ферму в карты и, к великому смятению семейства Моллой, забрал. Бедному папе было двенадцать, когда его выселили из родного дома – белого особняка, в каждый урожайный год обраставшего пристройками.

Поселились Моллои в домишке, стоявшем в череде халуп у подножия холма, несколько кур составляли всё их хозяйство, и папе пришлось с тележки торговать яйцами на рынке в Роскоммоне. Иногда ему удавалось найти поденную работу.

Самое смешное, что Том уезжал вслед за братом, потому что оба не хотели хозяйничать на ферме.

* * *

Накануне вечером вся семья, как всегда, собралась за накрытым клеенкой столом. Кроме Брайди, никто не знал, что ужин этот прощальный. Обычно отъезжающим в Америку устраивали большие проводы, похожие на поминки, но Брайди не смогла бы уехать, если б родня затеяла отвальную. Она не умела прощаться.

Мама подала картофельные оладьи. Шел пост, поэтому мяса не ели вообще, а не только по пятницам. Оладьи были вкусные. Быстро орудуя вилкой, Брайди ела в охотку. Младшие братья по очереди подбрасывали поленья в очаг. За столом их было семеро детей; могло быть девять, но двое умерли младенцами. Впервые в жизни Брайди подумала, что без тех двоих груз на душе капельку легче.

Куинн рассказывал о своей победе на конкурсе по географии, комната полнилась голосами, смехом, чадом, запахом обжаренного в масле лука. Слава богу, в этой кутерьме никто не замечал, что у Брайди глаза на мокром месте. Она понимала, что родную кухню вновь увидит не скоро.

Отца не было дома. Семья уже не ждала его застольной молитвы. «Ешьте без меня, – как-то сказал он матери. – На моем грешном горбу будет одной святой обязанностью меньше». И мать обходилась без его благословения пищи. Она всегда ставила его тарелку во главе стола, но бывало, что место его так и пустовало всю трапезу. Но даже когда его не было, все ощущали его присутствие, словно с отцовского стула на них осуждающе смотрел его призрак.

Расправившись с оладьями, братья откинулись на стульях и закурили. Тут и пришел отец. По тому, как он долго стягивал башмаки, все поняли, что он крепко выпивши.

Мать кинулась за его порцией ужина, которую держала на плите. Брайди облегченно вздохнула, когда отец, пошатываясь, прошел к столу. Иногда он шел прямо в спальню и, не раздеваясь, падал поверх одеяла. А вот если садился к столу, значит, был пьян, но не в стельку. Отец со скрежетом отодвинул стул, мать поставила перед ним тарелку. Отец сел, взял ложку, подхватил горячую оладью и понес ко рту. Брайди представила, как в его желудке добрая мамина еда сражается со спиртным.

В Америке ей не придется видеть отца таким.

Братья тихонько переговаривались, а Кэтлин, потянувшись к солонке, посолила отцовские оладьи – он чувствовал вкус только очень соленого или очень сладкого.

Теперь домашние обязанности Брайди лягут на плечи сестры. Горько, но что поделаешь?

Первый билет в Америку будет для Кэтлин. Как только бедная мама без нее справится? По старшинству Кэтлин вторая после Брайди. Сестра шьет, убирает, готовит и делает многое другое, причем с удовольствием, не в пример ей, Брайди, всегда норовившей улизнуть с книжкой. Прежде чем всё это закрутилось, Брайди представляла себя городской продавщицей в красивых туфлях и шляпке.

3

Брайди

«Мавритания»

Апрель, 1908

На речном причале корабль выглядел белой сверкающей громадиной. Лишь недавно он совершил свой первый рейс, поведал контролер, проверявший у трапа билеты. На фоне неказистых суденышек, перевозивших почту, табак и другие грузы, корабль смотрелся прекрасным белым лебедем в окружении невзрачных серых утят. Далеко не все его пассажиры покидали Ирландию навсегда, как Брайди и Том. Были и такие, кто в отпуск ехал посмотреть на заморские диковины, чтоб потом описать их в своих дневниках или почтовых открытках с яркими марками, которые друзья и родные иногда получали уже после того, как сами путешественники вернулись домой.

Но эти люди ехали первым классом, тогда как Том и Брайди – третьим.

Брайди ежилась, следом за Томом по узкому железному трапу спускаясь на самую нижнюю пассажирскую палубу, которая тем не менее была много выше уровня причала. Даже в пальто и шляпке Брайди зябла. Пасхальный наряд ее был не новый, он достался ей от кузины Агнес, служившей стенографисткой в Лондоне. Одежда, вполне приемлемая для графства Керри, там не годилась.

– Ирландок всегда отличишь по неказистым платьям, которые сидят на них как на корове седло, – смеялась Агнес, когда в Рождество приехала повидать домашних.

Через матушку она передала Брайди и ее сестрам коробку с отвергнутыми вещами, и те еще долго их донашивали. Но Брайди не роптала, ибо кузина обладала неведомо как развившимся вкусом, хоть и выросла в том же жалком приходе, где в домах, не имевших отопления, всё было покрыто слоем сажи от чадящих печей. Увидишь ее на церковной службе и решишь, что она прямо из Парижа.

В дорогу Брайди надела серое пальто, пуговицы и обшлага которого были обшиты клетчатой тканью. Оно ей нравилось, хоть пальто это, не сгодившееся для Лондона, вряд ли сгодится и для Нью-Йорка. Но Брайди понимала: даже самой красивой одеждой не скроешь того, что она – девушка из ирландской глубинки. И ей было жалко, что пальто уезжало вместе с ней, а значит, не перейдет к сестрам, как и все прочие вещи, доставшиеся от Агнес.

При первой возможности она пришлет сестренкам туфли на каблуках, шелковые чулки и платья, виденные в журналах. Том и Брайди шли узкими коридорами, отыскивая свою каюту. Наверное, на все эти двери и стенные панели извели целый лес.

Оглушительно ревели паровые турбины, за их шумом не слышно ни слова.

Наконец отыскалась узкая дверь с номером 2435А. Едва Том и Брайди вошли в каюту, как дверь сама захлопнулась. Ясно, она останется открытой, только если чем-нибудь ее подпереть. В каюте, не имевшей иллюминатора, царил полумрак. Узкая двухъярусная койка, подставка для багажа, столик с привинченной лампой. На десять дней это их дом. Брайди огляделась – чем бы подпереть дверь, чтоб было светлее? Том ее обнял.

– Иди ко мне, миссис Флинн. – Он развязал ее шарфик и поцеловал в шею. Том и раньше так делал, но сейчас Брайди запаниковала. Вроде бы нет причин его останавливать – мать с отцом не застукают, не возникнет констебль с дубинкой, из-за дерева не выскочит братец Дэн с криком «пиф-паф!».

Но дело в том, что она вовсе не миссис Флинн. Наверное, это можно исправить? На пароходе определенно должен быть священник.

– Том, не надо… – начала Брайди, но любимый не дал ей договорить. От его теплого дыхания, щекотавшего шею, Брайди будто пронзили огненные стрелы.

– Я люблю тебя, – прошептал Том. – Мы начинаем нашу совместную жизнь.

Верно. Они навеки принадлежат друг другу. Неужели еще нужна бумажка, это подтверждающая?

Брайди лишь смутно представляла, чего он от нее ждет. Тонкостей она не знала. Не имелось взрослой подруги или старшей сестры, которая просветила бы ее о таинстве брачной ночи. Но у нее-то не брачная ночь. Руки Тома делали свое дело, а мысль эта буквально парализовала Брайди. Плотская близость с мужчиной, который тебе не муж, – это смертный грех, и женщина, себя осквернившая, немедленно будет осуждена на вечные муки. Тут без вариантов, в катехизисе сказано ясно. И если ты, замаранная смертным грехом, вдруг умрешь без покаяния, у Господа не останется иного выхода, как определить тебя в ад. Ничего нет страшнее ада, говорили монахини. Одним грешникам уготован огонь, другим – мерзлота. Что-то выпадет ей, Брайди? Для нее всего нестерпимее холод.

– Я жутко замерзла, – сказала Брайди. Ее трясло от страха, который она старалась не выказать.

– Давай накроемся. – Том откинул одеяло в чистом пододеяльнике. Он начал расстегивать рубашку, но Брайди отпрянула и плотнее запахнула пальто. Мысль о том, чтоб обнажиться перед Томом, привела ее в ужас. Он это подметил и застегнул пуговицы.

Не снимая пальто, Брайди присела на матрац, плоский, как камбала. Том подсел рядом. Она хотела отодвинуться, но сообразила, что это выйдет грубо. Легкость между ними исчезла. Брайди казалось, будто ее поселили вместе с незнакомцем. Раньше и мысли не возникало, что любовь их может иссякнуть. Потерять Тома было бы страшнее всего. Брайди представила, как через десять дней корабль причалит к американскому берегу. И если Том ее разлюбит, каждый пойдет своим путем. Брайди заплакала. Куда ей деваться? Воображение нарисовало ночлежку. В сумраке Том отер ей мокрые щеки.

– Мы ничего не станем делать против твоей воли, – ласково сказал он.

Одетые, они лежали рядышком и вскоре уснули, убаюканные размеренным покачиванием вкупе со скрипами и клацаньем корабля.

Среди ночи Брайди, вся в поту, проснулась от тошноты. Она не сразу поняла, где находится, но потом, сообразив, подумала: наверное, это Бог ее наказывает за то, что разделила ложе с тем, кто ей не муж. Тома тоже мутило. Пососать мускатный орех оба забыли. Скатившись с койки, Том упал на четвереньки, его вырвало прямо на пол. Вскоре и Брайди, составив ему компанию, содрогалась в волнах рвоты, набегавших одна за другой до тех пор, пока желудку уже нечего было отдать. Качка продолжилась и наутро, что весьма отвлекало от прочих тревог.

* * *

Через день-другой они слегка оправились. Пришел матрос, шваброй протер пол и чем-то заклинил дверь, чтоб проветрить провонявшую каюту. По окончании уборки Том и Брайди направились в столовую третьего класса. Они втиснулись на скамью за длинным столом, где уже сидели другие пассажиры, изрядно оголодавшие за дни морской болезни. Значит, мы не одни такие, подумала Брайди. Официант выдал им железные миски, кружки и ложки, предупредив: посуда дается на весь рейс, мыть самим, хранить у себя. Раздали меню, Том и Брайди выбрали еду. Том предпочел соленую кашу, а Брайди захотела попробовать неизведанные яства, названия которых так красиво смотрелись на листке: грейпфрут и чернослив. Потом она пыталась уговорить Тома отведать их божественный вкус, но тот не отрывался от миски с кашей.

Официант, забравший их кружки, чтоб принести воды, долго не возвращался. Том спросил у соседа разрешения хлебнуть из его кружки и потом предложил Брайди сделать глоток, но она, хоть изнывала от жажды, дождалась прибытия их собственной посуды.

Покончив с завтраком, узкой лестницей они поднялись на палубу третьего класса (розовые билеты не давали права подняться выше), где толпа пассажиров ждала своей очереди подойти к бортовому ограждению. Когда Брайди и Том были вдвоем, он виделся ей высоким, а в толпе вдруг оказалось, что это далеко не так. Себя же она почувствовала вообще булавочной головкой, когда им наконец удалось протиснуться к ограждению, плотно унизанному пассажирами. Впервые за дни пути Том и Брайди увидели небо. Они наслаждались солоноватым ветерком и брызгами, взлетавшими с лазурной глади океана, как будто бескрайнего. Однако край у него был, и на том краю осталась невидимая отсюда Ирландия. «Доведется ли вновь увидеть родную страну?» – вслух подумала Брайди. Наверное, да, ответил Том, ведь мы захотим показать нашим детям, откуда мы родом. От этих его слов ее охватило теплом. Через пару минут их оттеснили другие пассажиры, жаждавшие насладиться видом, и они встали в очередь к лифту, о котором и не подозревали. Лифтом можно было спуститься на свой этаж, минуя шесть лестничных маршей. Однако он не работал. Лифтера тошнило. Пришлось спускаться пешком.

Идти было некуда, кроме как в свою каюту. Вонь выветрилась. Том позволил двери захлопнуться. Они сели на койку, поскольку больше сидеть было негде. Видимо, свежий морской воздух пробудил в них нечто первобытное. Том обнял Брайди за шею и поцеловал, она не сопротивлялась, чувствуя себя не в силах противостоять собственному желанию. Наверное, Том это угадал, потому что привлек ее к себе и крепко обнял, а потом осторожно уложил на койку, примостившись рядом. Он ждал знака и получил его, когда, не встретив возражений, стал расстегивать ее блузку, пропуская костяные пуговки сквозь обметанные петли. И вот блузка распахнулась, явив сорочку – единственную преграду между его рукой и корсетом. Нырнув под ткань сорочки, рука устроилась на животе, укрытом фортификацией из крючков, пуговиц и планок настолько устрашающей, что порой сама хозяйка впадала в отчаяние, снимая эту защиту. Похоже, рука испугалась сего укрепрайона, ибо покинула его и тотчас забралась под юбку, где не стала разыскивать застежку, но, двигаясь вверх по ноге в черном хлопчатобумажном чулке, достигла участка обнаженной плоти, после чего медленно-медленно скатала чулок, сначала один, потом другой. Затем, исследовав кружева панталон, стала нежно поглаживать ткань над сокровенным местом. В ответ тело Брайди встрепенулось каждой клеточкой. Но потом рука отчего-то замешкалась. Сквозь полуопущенные ресницы Брайди увидела, что глаза Тома закрыты, и тогда ей хватило духу отдать команду своим праздно лежавшим рукам. Она расстегнула корсет и обнажила грудь. Жадное изумление, возникшее на лице Тома, ей польстило.

– Какая же ты красивая… – прошелестел он.

Отвернувшись, Том расстегнул ремень и стащил брюки. Брайди слегка испугал размер его мужского достоинства, сильно отличавшегося от висюлек братцев, которые она прикрывала подгузником, дабы не оросили ее во время пеленания.

Том навис на ней, Брайди зажмурилась и напряглась как струна.

– Расслабься… – шепнул Том.

Ну да, расслабишься тут, когда всё сплошь ужас и восторг и в тебе возникает такое, о чем ты даже не подозревала.

Том попытался проникнуть в нее, но у него не вышло. Потом получилось, и ее ожгло болью.

Больше всего ей понравилось лежать в его объятьях, вдыхая его запах и странный аромат того, что они содеяли. Так на его руке она и уснула.

Они прикинули вариант венчания у корабельного священника, но решили не рисковать – ведь тогда выявится, что они занимают отдельную каюту, не будучи супружеской парой. Вдруг их переселят в четвертый класс, где нет кают, но одно большое помещение, вроде конюшни, и все вместе, мужчины, женщины и дети, спят на деревянных лавках? Слава богу, брат Тома не поскупился на третий класс.

* * *

Утром Тома лихорадило.

Поначалу Брайди не обеспокоилась. Жар она сбила тысячелистником, который вместе с другими травами хранила в стеганом мешочке с ленточкой-завязкой, сшитом ею специально для поездки. Несколько раз на дню Брайди с ложки поила больного отваром, и лихорадочный румянец на его щеках угас, липкая испарина на остудившемся лбу просохла.

Но потом питье перестало помогать. Когда к высокой температуре добавилась иссушающая жажда, Брайди бросилась за корабельным врачом, но тот не обслуживал пассажиров третьего класса, а к фельдшерице, к которой они могли обратиться, уже была огромная очередь. Брайди стучалась во все каюты своего коридора в поисках кого-нибудь, хоть как-то связанного с медициной. Соседка миссис Ахерн – она путешествовала с маленькой дочкой, которую младенцем оставила в Ирландии, а теперь забрала, – посоветовала наливать воду из баков для пассажиров второго класса, ибо рассохшиеся бочонки для пассажиров третьего-четвертого классов содержали всякую заразу.

Опасаясь подцепить инфекцию и, не дай бог, заразить дочку, миссис Ахерн отказалась заглянуть к больному, но дала деревянное распятие, которое велела положить ему на грудь. Освященное в Лурде, оно обладало целебными свойствами.

Баки для второго класса оказались недоступны.

На ночь Брайди укрыла Тома чем только можно – грубым шерстяным одеялом, на котором было крупно проштемпелевано название парохода, своим и его тонкими пальто – и легла рядом, свернувшись калачиком. Она следила, чтоб распятие не соскользнуло с груди Тома, и шепотом бормотала псалмы, запомнившиеся из «Ключа от царствия Небесного» – маленького молитвенника, на конфирмацию подаренного бабушкой. Читала молитвы. «Отче наш». И особую молитву Иуде Фаддею, покровителю отчаявшихся.

Она использовала все уловки, которым научилась у мамы, не одного ребенка оттащившей от края смерти. Брайди попросила официанта сварить луковицу в молоке, сдобренном перцем, и тот согласился взамен на ответную услугу – написать письмо его девушке в Лимерике. Парень скрывал от любимой, что он неграмотен.

Полыхая жаром или дрожа в ознобе, Том не вставал с узкой койки, временами проваливаясь в забытье. Спал он, как ангел, как невинный младенец – не всхрапнет, не шелохнется. Порой его неподвижность тревожила Брайди, и тогда она подставляла палец ему под нос – так делала мать, проверяя, дышит ли ее ребенок.

Чтоб поддержать силы, Брайди заставляла себя выпить бульон. Если свалится и она, позаботиться о Томе будет некому.

Часами она смотрела на его лицо, освещенное привинченной к столику лампой – единственным источником света в каюте. Но вскоре пришлось ухаживать за больным в темноте, ибо всякий свет причинял ему боль. В углу каюты, где стенки сходились неплотно, из коридора сквозь щель пробивалась узенькая полоска света, но даже она доставляла ему невыносимое страдание. Выходя из каюты, чтобы опорожнить горшок Тома или самой воспользоваться уборной, Брайди старалась молнией проскользнуть в коридор и лишний раз не мучить больного. Крохи света сквозь щели в расшатанных качкой панелях не радовали, а скорее раздражали. Она понимала, что корабль движется, но порой казалось, будто он застрял на месте либо пятится назад.

«Ах, хорошо бы всё отмотать обратно!» – часто думала Брайди. Вновь и вновь представляла она сцену на крыльце пасторского дома: они стучат в дверь, экономка сообщает, что отец Макгрори отбыл по вызову. Бог с ними, с билетами, говорит Том, поездку лучше отложить. Еще не рассвело, Брайди успевает вернуться домой и через окно залезает в комнату, которую делит с сестрами. Проснувшаяся Кэтлин недоуменно смотрит на старую клеенчатую сумку в ее руке. Брайди прижимает палец к губам, сестра отворачивается к стенке, с головой накрывается одеялом и опять засыпает. Вскоре мама будит девочек, чтоб помогли в домашних хлопотах: разжечь плиту, умыть маленьких, подмести пол, замесить тесто.

* * *

Едва проснувшись, Брайди всё поняла: Тома больше нет. Открытый рот зиял черным провалом, Том был недвижим и холоден. Таким же холодным был ее маленький брат Патрик, когда она нашла его мертвым в кроватке. Ее обязанностью было утром поменять ему пеленку. Но он почему-то не просыпался. Брайди его потрогала – он был холодный как камень.

* * *

Обернутый парусиной, Том напоминал мумию. В край савана был вшит кусок цепи – для веса. Священник (не католик, а протестант, а значит, не вполне священник) окропил кокон (сначала в головах, потом в ногах) святой водой, прося у Господа для усопшего обещанную вечную жизнь. Ветер трепал его черную сутану, когда то же самое он проделал над телами еще одного мужчины и ребенка, унесенных корабельной лихорадкой. Слезы застили глаза и текли по щекам Брайди, уже омоченным брызгами перехлестывавших через ограждение волн, словно им не терпелось получить свою добычу.

– Предавая сии телесные сосуды морским глубинам…

Тело Тома перевалили через ограждение, и Брайди почувствовала, что часть ее уходит вместе с ним. Сперва она хотела вложить ему в руки распятие, полученное от миссис Ахерн, но потом передумала. Не из-за того, что хозяйка распятия наверняка потребует его обратно, а потому что это – последняя вещь, которой касался Том, и ощущать его в руке было крохотным утешением. Брайди развязала носовой платок, в котором хранилась так и не использованная половинка мускатного ореха, и бросила за борт это маленькое подношение океану. Девушка, какой она была прежде, умерла вместе с Томом.

Попадет ли он в рай? Вот что ее тревожило. Ведь у него не было возможности исповедаться. Они совершили, как ни крути, смертный грех. Но они же хотели обвенчаться, верно? Очень хотели, даже пытались, и не их вина, что священника не оказалось на месте.

Зря они поехали в апреле. Всем известно, что весной в воздухе носится всякая хворь. Отлучка священника была знаком, что надо отложить поездку. Но они этого не поняли.

Том сказал, в первый раз всегда больно. Потом он захворал, и другого раза уже никогда не будет. Наверное, они с Томом наказаны достаточно. Бог виделся Брайди каким его представляли монахини – менее суровым и более уступчивым, чем Бог, которому поклонялись священники. Этот милосердный Бог не станет приговаривать такого хорошего человека к вечной геенне огненной. Правда же?

Сама Брайди исповедуется непременно. Хоть одна-то католическая церковь в Нью-Йорке имеется. В письмо Аделаида вложила открытку с видом церкви Святого Патрика, названной в честь главного ирландского святого.

И потом, Бог, наверное, учтет, что у них это было всего один раз.

– …Даруй им покой и умиротворение…

Какое уж тут умиротворение, когда кругом разъяренная стихия и огромные волны лупят в борт. Ногами вперед тело Тома соскользнуло в воду. Брайди представила, как он погружается на глубину: руки его выпростались из парусинового кокона и перебирают водоросли, как еще совсем недавно перебирали ее пряди.

4

Винсент

Нижний Ист-Сайд, Манхэттен

1909–1914

Его мать – ирландка, так, во всяком случае, ему говорили. Неважно, каким именем его нарекли при рождении, ибо оно, послужив ему весьма недолго, было аннулировано монахиней, принимавшей его, трехмесячного, в «Сиротский приют Святого Иосифа».

Каждый воспитанник приюта получал новое имя, дабы сохранить анонимность матери и дать ей возможность вновь стать незапятнанным членом общества. Рождение незаконного ребенка считалось преступлением. Но карали за него немногих. Дескать, печальные последствия этакого проступка уже сами по себе наказание.

Четырех месяцев от роду его передали приемным родителям, окрестившим малыша Винсентом Макналти. Через несколько лет они вернули его в приют. Пятилетним он стал тем, кем будет всю свою жизнь, – Винсентом Холлингвортом-Портером. Позже он гадал, какое имя ему дали при рождении. Наверное, что-нибудь этакое сугубо ирландское – Шеймус, Пэдди или Малахия. Слава богу, его нынешнее имя не выдавало в нем «картофельную душу», хоть огненная шевелюра не оставляла сомнений в его предках. Даже волоски на руках были рыжие.

В приюте Св. Иосифа он забавлялся игрой «Какая моя мама». Как все сироты, он представлял ее красивой и важной, лелея надежду, что когда-нибудь она его заберет. Воображение рисовало элегантную ирландскую даму в перчатках до локтя, пышноволосую и тоже рыжую. Она замужем за очень богатым человеком и живет в большом красивом особняке, – Винсент еще не знал, что большинство ирландских дам обитают в особняках лишь на правах служанок.

Иногда родители забирали детей из приюта. Чаще – матери, но бывало, что за ними приходили отцы, желавшие восстановить семью. Такое случалось с другими ребятами. Однажды зимним вечером трое братьев, с которыми Винсент сидел за одним столом, не вышли к ужину. Это было неслыханно. Ужин считался главным событием дня. Три лишние порции жаркого отдали Винсенту и еще двум сиротам. Святая сестра Хильда, из числа добрых монахинь, сказала, что мальчиков забрал отец. Из Ирландии приехала их тетушка, которая поможет вырастить троих детей. Мать мальчиков умерла, а закон запрещал воспитывать детей в семье, где нет женщины. Поэтому отец отдал сыновей в приют, а сам стал искать достойную замену их матери. На обмен письмами, телеграммами и добывание билетов на пароход, рассказывала святая сестра Хильда, ушел целый год. Но вот мальчиков забрали, и теперь Винсент неустанно мечтал, что такое же случится и с ним.

Все его ранние воспоминания были связаны с мистером и миссис Макналти, которые стали его приемными родителями. Пусть бедное, их жилье на Мотт-стрит было лучше многих других в районе Пяти углов, а потому легко прошло проверку комиссии от Сестер милосердия.

В 1909-м младенцев охотно отдавали в приемные семьи, поскольку из-за наплыва иммигрантов приют был переполнен. В Нью-Йорк хлынуло беспрецедентное число переселенцев – их прибывало до миллиона в год. Многие столкнулись с тем, что здешняя жизнь далека от мнившегося им беззаботного рая. Порой обстоятельства не позволяли содержать даже одного ребенка. Мать Винсента, говорили монахини, желала ему жизни лучшей, чем та, какую она могла обеспечить.

Приют старался пристроить в семьи младенцев, с которыми хлопот куда как больше, нежели с детьми постарше. Малышей надо было пеленать, кормить, одевать и укачивать в колыбели. Исследования социологов выявили, что на заре жизни ребенка настоящая семья для него несравнимо лучше любого казенного учреждения, даже под началом добрых Сестер милосердия.

Супруги Макналти, проживавшие в двухкомнатной квартире на Мотт-стрит, были в списке потенциальных родителей, готовых взять на себя заботу о ребенке, а взамен получать ежемесячное пособие. Несмотря на многолетние молитвы, паре так и не удалось завести собственное дитя. Однако через год после усыновления Винсента миссис Макналти обнаружила, что пребывает в интересном положении. Родилась девочка, здоровенькая, и с той поры всякому, кто соглашался слушать, миссис Макналти жаловалась, что измоталась вусмерть, обихаживая двух детей.

Супруги подумывали вернуть Винсента в приют, однако не вернули, и не только потому что привязались к этому ясноглазому мальчику, милому и веселому. Миссис Макналти поделилась с соседкой, что, похоже, есть какая-то необъяснимая связь между появлением Винсента в семье и рождением их собственного ребенка. И если сдать мальчика обратно до истечения пятилетнего контракта, не нарушит ли это естественный ход вещей, результатом чего станет преждевременная смерть дочки? Мистер Макналти, прокладывавший всевозможные городские кабели, приносил домой хорошее жалованье, однако семья уже привыкла к ежемесячному пособию, которое миссис Макналти тратила не только на Винсента, но и на всякие хозяйственные нужды.

Первое яркое воспоминание: за накрытым клеенкой столом Винсент сидит вместе с теми, кого считает мамой и папой. Ему года три. В соседней комнате тихо плачет малышка Лоло. Звонят в дверь, кого это принесло? – говорит мама. Да просто замкнуло провод, который в подвале перегрызла крыса, шутит папа. Мама морщится. За стол к ним подсаживается незнакомец. Воротничок у него не белый, а черный. Он спрашивает Винсента, хорошо ли о нем заботятся, счастлив ли он. Винсент не знает, что сказать. Он никогда не задумывался о счастье. Он смотрит на потолок, где под светом газовой лампы мерцают железные звезды, потом переводит взгляд на маму с папой. Их лица, залитые желтым светом, хмуры. «Да», – говорит Винсент. Он понимает, ответ правильный, потому что чужак и родители улыбаются. «Хорошо», – говорит незнакомец и добавляет, что должен провести осмотр, дабы удостовериться лично.

Винсент понимает, что маме и папе Лоло роднее, чем он. Поэтому дочку они любят больше, хотя до ее появления Винсент был вполне обласкан.

На воспоминание о незнакомце в черном воротничке наслаивается другое – о том, что произошло тем же вечером, а может, другим: взбеленившийся папа швыряет тарелкой в маму. Мясо шлепается о стенку, оставляя жирный след на обоях с узором из чайников.

5

Брайди

Остров Эллис

Апрель, 1908

После погребения миссис Ахерн пригласила Брайди к себе, но ей хотелось побыть одной, и она, одолев железные марши, спустилась в свою каюту.

Настоящей одинокости Брайди еще не изведала. До встречи с Томом она частенько стремилась к уединению и порой на одолженном велосипеде сбегала от домашней суматохи и нескончаемых дел в дюны, где часок-другой могла почитать библиотечную книгу – роман Элизабет Гаскелл, Лилиан Спендер или что-нибудь из последнего миссис Хамфри Уорд. Однако она быстро пресыщалась этаким одиночеством и радостно катила домой, где царили смех, разговоры и запахи маминой стряпни.

Сама Брайди готовить не умела. Пока тебя научишь, всю себя измучишь, говорила мама. Наверное, сейчас семья садится ужинать: в чугунной печке пляшет огонь, на решетке булькают горшки, Кэтлин раскладывает еду по тарелкам, а мама из старого железного чайника, на деревянной ручке которого бабушкин палец протер ямку, наливает кипяток в кружки.

И как теперь жить? О возвращении домой не могло быть и речи. Тома нет, и такое чувство, будто лишилась руки или ноги. Может, перелезть через ограждение и броситься в воду? Господи, пусть этот корабль утонет!

О еде не хотелось и думать, два последних дня пути Брайди провела на койке, уткнувшись лицом в пальто Тома. Нюхая синюю подкладку, она старалась накрепко запомнить запах любимого. Она боялась, что облик его сгладится в памяти, и потому усиленно вспоминала колючесть его рыжих усов, его живые голубые глаза и ощущение его руки на своем затылке, когда он ее целует.

Брайди умоляла Тома явиться ей во сне, чтобы еще раз его увидеть. Когда-то они потешались над вдовой Кроули, которая писала себе открытки от имени давно покойного мужа, подписывая их «Ангел Рональд Кроули». Сейчас Брайди думала о ней с теплотой и пониманием, которого лучше бы не было.

Через день к ней постучалась миссис Ахерн. Брайди решила, соседка хочет забрать свое распятие, но та сказала:

– Оставьте его себе. Сегодня на ужин дают суп из бычьих хвостов. Поешьте, вам надо беречь силы.

Для кого? – подумала Брайди. Кому она нужна? Для кого ей беречь силы? От мысли о еде ее замутило. Она не представляла, что сможет войти в столовую, полную громогласных людей, у которых всё по-прежнему, тогда как вся ее жизнь перевернулась вверх тормашками.

Однако миссис Ахерн не отставала, и Брайди отыскала свою железную миску и отдала ее соседке, чтоб та принесла еду в каюту. Когда Брайди, сидя на койке, хлебала суп, ей казалось, что она предает Тома. Первая еда без него. Утром по сигналу к завтраку миссис Ахерн вновь постучала в ее дверь, но Брайди не отозвалась. Не было сил встать. Еда вызывала отвращение. Организм как будто замер. Не хотелось ничего, только спать, сон казался исцеляющим эликсиром.

– Том, – прошептала Брайди. Уплывая в дрему, она просила его прийти в ее сны. Но он не пришел.

* * *

Брайди понимала, что перед выходом на берег надо привести себя в порядок. Иначе ее отправят назад. Но о возвращении даже страшно подумать, да и дорога обратно ее просто убьет.

Брайди встала в длинную очередь в душевую, выстроившуюся еще за сутки до прихода в порт. Когда подошел ее черед, она не воспользовалась душем, лишь над умывальником обтерлась влажной тряпицей. Никакого желания лезть под ледяные струи из настенной лейки. Один раз она уже попробовала – после того, что у них было с Томом. Тогда-то она и познакомилась с душем, ведь дома все мылись в корыте, а воду грели на плите. В тот раз она намучилась с вентилем, унимая лейку, и чуть не превратилась в ледышку.

В порт прибывали в пять пятьдесят следующего утра, но многие, в их числе и Брайди, встали затемно и перед встречей с Америкой оделись во все лучшее. При входе в гавань даже пассажиров четвертого класса допустили на прогулочную палубу. Люди махали американскими флажками, кто-то стоял столбом, разинув рот, другие плакали и хватались за сердце; сквозь туманную дымку корабль медленно приближался к громадной зеленой женщине в зубчатой короне и с факелом во вскинутой руке. Из-под подола ее одежд выглядывала чуть отставленная назад нога, словно статуя собралась исполнить ирландский танец. При мысли, что Том не видит этого завораживающего зрелища и вместе с другими не машет шляпой, навалившись на бортовое ограждение, глаза Брайди наполнились слезами.

Пассажирам велели взять свой багаж и пройти на паром, направлявшийся к острову, так густо застроенному зданиями, что поначалу Брайди приняла его за собственно город. Она решила держаться миссис Ахерн, но перед трапом на паром ей приказали отойти в сторону. Сперва Брайди подумала, что остановивший ее человек хочет помочь ей с багажом (она несла свою сумку и чемодан Тома), однако тот, не предложив помощь, отвел ее в помещение, где врач в длинном белом халате попросил ее снять пальто. Она запаниковала, когда ее обстучали сверкающим молоточком, осмотрели язык, уши, глаза и волосы. Вдруг она заразилась от Тома? Значит, ее отправят обратно? Когда осмотр закончился, миссис Ахерн уже уехала, и Брайди прошла на паром вместе с толпой незнакомцев.

Всем им выдали бирки, точно они сами были багажом. Причалили. Вместе со всеми Брайди прошла в огромный зал с арочными, как в церкви, окнами. Впервые в жизни она видела столько оттенков кожи и слышала столько наречий.

Длинные очереди. Скамьи, на которых народ сидел, прежде чем встать в хвост вереницы. Женщина в фартуке всех обнесла корзиной с ломтями белого хлеба, пышного и сладкого, точно пирожное. В жизни ничего вкуснее Брайди не ела. Дома-то пекли черный хлеб, мякиш которого мало чем отличался от корки.

Высидев одну очередь, Брайди тут же встала в другую. Разделенные железными поручнями переселенцы напоминали скотину, пригнанную на ярмарку. Наконец Брайди добралась до инспектора в фуражке с сияющей кокардой. Усы его смахивали на подкову. С высокого табурета за деревянной конторкой он оглядел Брайди.

– Имя?

– Бригита Моллой.

Инспектор склонился к бумажной простыне, на которой мелкими буквами были записаны сотни фамилий.

– Брайди. – Может, под этим именем она означена в списке?

– Брайди? – переспросил инспектор, рыская внимательным взглядом по бумаге. Никогда не слышал такого имени, что ли? – Возраст?

– Шестнадцать лет.

– Замужем или девица?

Позже она сообразила, что могла легко солгать и никто не уличил бы ее во лжи, но величественный зал, внушительные усы контролера, отсутствие справки о венчании и страх допустить оплошность, за которую отправят обратно, заставили ее сказать правду:

– Девица.

Сказанного не воротишь, и вскоре Брайди о том пожалеет.

– И невестой станешь невесть когда? – Усы контролера встопорщились в плотоядной ухмылке. Он что-то заметил? Неужто понял, что она потеряла невинность?

Брайди облегченно выдохнула, услышав следующий вопрос об особых приметах. Значит, усатый не видит того, что не ему предназначено.

– Родимое пятно. На животе.

Том пальцем его обводил, называя Италией. И обещал, что когда-нибудь свозит ее туда. Слава богу, инспектор не попросил показать пятно.

Он зачитывал вопросы из списка: вы анархистка? имеете судимость? находились на излечении в сумасшедшем доме? кто-то вынудил вас приехать в эту страну?

Нет, нет, нет, нет, отвечала Брайди. Хотя последнее «нет» – не вполне правда. Пожалуй, к отъезду ее вынудил неуступчивый отец. Наверное, она его уже не увидит.

Затем инспектор направил ее к конторке, где меняли деньги. Из Томова пояса-кошелька Брайди достала несколько ярких ирландских фунтов, которые превратились в блеклые доллары. Последней долгой остановкой стала таможня – чиновник проверил все карманы и перетряс всю одежду в багаже. Брайди удивилась, но не посмела спросить, что он ищет.

Однако ее пропустили. Сейчас паром отвезет ее и других переселенцев на американский берег. Вокруг народ ликовал, а в зале еще царило опасливое напряжение – не завернут ли обратно? Подошел паром, и толпа кинулась на посадку, не дожидаясь, когда он толком пришвартуется. Брайди буквально внесли на палубу.

Стиснутая со всех сторон, она прислушивалась к пароходным свисткам, гудкам и сиренам и к разноязыкому говору, из которого был понятен только интернациональный плач младенцев. В американском небе носились горластые чайки. Брайди порадовалась, что ее вещи не оказались среди обгаженной ими клади. Паром причалил, и толпа потащила Брайди к вратам Нового Света.

На берегу одни бросались в объятья родных, другие вглядывались в таблички с именами в руках встречающих. Многие, поняла Брайди, никогда не видели своих родственников. Она тоже не знала, как выглядит Дэнис, брат Тома. Брайди взглядом обшарила скопище лиц, выискивая похожее на Тома. И как же она сообщит страшную весть? Спускались сумерки, в людской сутолоке было непросто найти тихое местечко. Брайди отошла к каменной ограде и поставила поклажу перед собой – вдруг Дэнис узнает чемодан брата? Она вглядывалась в толпу, надеясь отыскать в ней кого-нибудь светлокожего и рыжеволосого. Минул час, другой, а она так и стояла возле ограды. Стемнело. Накрапывал дождик. И что теперь делать?

– Ты католичка? – раздался голос над ухом Брайди.

Седоусый мужчина в котелке встал рядом, укрыв ее своим зонтом.

– Да.

– Приехала одна?

Глаза-то добрые. Брайди кивнула.

– Вы случайно не брат Тома?

– У меня нет родича по имени Том. А ты ждешь этого брата?

– Да. Зовут его Дэнис Флинн. Работает на фабрике. Не знаете его?

– Мисс, да тут полгорода работяг с таким именем.

– Он из прихода Покипси.

– Вона! Так это не ближе Северного полюса. Не скоро он сюда доберется.

Незнакомец спросил, откуда Брайди родом. Оказалось, они земляки – когда-то и он жил неподалеку от Килконли. Если угодно, он мог бы устроить Брайди в пансион. В округе их несколько. А он служит выбраковщиком.

– Кем? – Перед внутренним взором возникла мама, перебирающая лежалый картофель.

– Пансионам ни к чему девицы-баламутки. И без них хозяйкам хлопот хватает. А у меня глаз наметан и на бедокурок, и на славных девушек вроде тебя.

Усач достал плоскую блестящую коробочку, открыл и протянул Брайди. Сигареты. Она отказалась.

– Еще один плюс тебе. – Незнакомец закурил и сощурился от попавшего в глаз дыма. – У меня на примете есть хорошее местечко.

Дождь принялся всерьез. Зонтик протекал, роняя струйки прямо перед носом Брайди. Вон, сумка и чемодан уже намокли, скоро и она вымокнет насквозь, если здесь останется. А какое приличное заведение примет пугало? Наверное, Дэнис не появится. Том не говорил, как они условились. Коль Дэнис живет так далеко, он мог кого-нибудь попросить их встретить. Но тот человек будет высматривать пару, а не одинокую девушку.

Брайди решила пойти с незнакомцем. А что оставалось делать? Но тут в голове возник мамин голос: дура ты набитая, сказала мама, чем ты думаешь-то? Видали ее, с чужаком собралась идти в неведомую Америку! А тот уже подхватил ее багаж. Брайди сообразила, что может запросто лишиться вещей и остаться с одним только поясом-кошельком, спрятанным под юбкой.

– Нет, спасибо, – сказала она. – Я еще подожду. Дэнис придет, я уверена.

Незнакомец выпрямился и глянул на нее сквозь дым сигареты, тлевшей в уголке рта.

– Скоро ночь, и такой девушке лучше не полагаться на милость обитателей здешнего района. – Рукой в перчатке он вынул сигарету изо рта и выразительно обвел ею вокруг.

Представив, как ее похитят, Брайди нащупала молитвенник в кармане пальто. Может, все-таки пойти с незнакомцем?

И тут прозвонил колокол. Значит, рядом церковь. Там можно укрыться.

Однажды они с Томом забежали в церковь, спасаясь от ее отца. Он увидел их вместе и кинулся вдогонку. Начиналась служба, они прошмыгнули на переднюю скамью. Брайди то и дело оборачивалась и видела в дверях отца, но тот не осмелился скандалить в храме. Весь день они просидели в церкви. Наконец Брайди обернулась и увидела, что отец ушел.

– Я вернусь через час. – Незнакомец приподнял котелок. – Думаю, к тому времени ты будешь рада пойти с порядочным человеком.

Он отбросил окурок, сложил зонт и, опираясь на него, как на трость, скрылся в толпе.

Дождавшись, когда колокол зазвонит вновь, Брайди пошла на его голос, перекрывавший уличный шум: цокот копыт, свист кнутов, скрежет конки и стук колес по мостовой. Она петляла по узким улицам и наконец меж зданий с плоскими крышами увидела шпиль. Кто бы поверил, что бывают дома высотою с церковь?

Проход к храму, отстоявшему от мостовой, охраняли железные ворота с табличкой «Церковь святого Розария». Сейчас они были открыты, в сумраке виднелась статуя Девы Марии, гостеприимно распахнувшей объятья. По невысоким бетонным ступеням Брайди взошла на паперть и ухватилась за железную ручку тяжелой деревянной двери в медных заклепках. Лишь со второй или третьей попытки ей удалось приоткрыть дверь настолько, чтобы вместе с поклажей протиснуться в темное нутро церкви. Когда глаза обвыклись с полумраком, Брайди разглядела выступавшую из стены мраморную чашу со святой водой и, стянув перчатку, омочила пальцы и перекрестилась. Знакомо пахло ладаном, огарками и пылью. Храм выглядел величественно: широкий центральный проход, уводивший к далекому алтарю, белые покрывала жертвенника, сверкавшего медью и позолотой, большое, во всю стену, подсвеченное распятие.

Церковь казалась пустой, но вот скрипнула приступка молельной скамьи, и Брайди, повернув голову, на фоне свечей, мерцавших на панихидном столе, увидала чей-то силуэт.

Потом с другой стороны простучали каблуки. Священник. Заметив Брайди, он направился к ней. При каждом шаге колыхался подол его сутаны.

Вновь скрипнула приступка скамьи. Фигура поднялась с колен, и Брайди разглядела женщину на сносях. Она отступила в тень. Пропев петлями, открылась и затворилась боковая дверь.

– Добро пожаловать, дочь моя. – Священник выпустил четки из рук и протянул ладони к Брайди. Притороченные к поясу, четки не упали, но повисли на сутане. – Ты пребываешь в нужде?

Чуть позже они вдвоем пересекли церковный двор и переулком направились в «Миссию Девы Марии и святого Розария по вспомоществованию ирландским переселенкам». Поклажу оставь, сказал священник, ее заберут и доставят. И впрямь доставили.

6

Брайди

Бэттери-плейс, Нью-Йорк

Апрель, 1908

Впервые за последние дни кровать под ней не раскачивалась. Брайди проснулась, но лежала тихо, боясь разбудить соседок, с которыми еще не познакомилась. Миссис Бойл сказала, что девушки улеглись рано, ибо спозаранку им на работу.

Серый свет в комнате извещал, что уже утро. На черном изголовье кровати Брайди увидела цифры, грубо намалеванные белой краской: 1, 2, 3, 4. Ее место было под цифрой «3». Брайди чуть повернула голову, уклоняясь от вылезшей из тюфяка колкой соломины, и увидела, что под белилами призраками проступают другие номера: 1, 2, 3, изящно выполненные золотом. Отсутствие номера «4» говорило, что прежде кровать располагала лишь тремя спальными местами. Брайди завистливо подумала о былом раздолье на этом ложе, но потом сообразила: сохранись оно, и ей, прибывшей последней, не нашлось бы места вообще.

Над изголовьем висели правила по стирке простынь.

Соседка тихонько пукнула. Самое обычное дело. Спать в компании было привычно. Раньше спала с сестрами. Потом вот с Томом. Только прежде не беспокоилась о том, чтоб ненароком не пихнуть спящего рядом. Соседка заворочалась и что-то промычала, ей ответили мычанием с другого края кровати.

– Эва, тетка опять захомутала свежачка.

– Как ее звать-то?

– Эй, соня! Свежачок! С тобой говорят-то!

Брайди села в кровати, сочтя недостойным представляться лежа. Ночной чепец ее свалился на подушку.

– Я Бригита. – Она водворила чепец на место. – Но все зовут меня Брайди.

– Так звали мою лучшую подругу в колонии для малолеток. – Девушка слева вздохнула. – Я Маура, это – Фрэн, а там…

– Спасибо, я и сама могу назваться. – Третья девушка села и протянула руку: – Я Мэри Райан. Чур, я первая в нужник! – Она засмеялась и соскочила с кровати. – Ой, пол-то прям ледяной!

Завтрак был в шесть часов. Накануне миссис Бойл уведомила: если Брайди желает позавтракать, пусть не опаздывает, ибо следующая трапеза только в семь вечера. Обед не предусмотрен. Днем девушки работают, и здесь, слава тебе господи, не забегаловка, но пристанище.

Ничего вкуснее этого завтрака Брайди не едала: пышный белый хлеб (как тот, что раздавала женщина с корзиной), три сорта мармелада, чай или кофе с молоком и сахаром в невиданных кубиках. Миссис Бойл возблагодарила Господа за хлеб насущный, а затем обошла столы, напомнив девушкам, что каждой полагается лишь по одному куску сахара – лимит введен потому, что кое-кто из постоялиц набивал сахаром карманы.

За столом Брайди сидели восемь девушек; в шесть тридцать, когда миссис Бойл прозвонила в большой медный колокольчик, они встали и гуськом вышли из комнаты. Девушки отправились на работу, и через неделю Брайди уже шагала вместе с ними. На фабрике шили английские блузки, новинку, – по крайней мере, для Брайди. Наподобие мужской рубашки, блузка имела ряд пуговиц на груди и заправлялась в юбку. Правда, девушки сказали, что блузки эти появились довольно давно и уже выходят из моды. Работницы беспокоились, не останется ли фабрика без заказов, если начальники вовремя не переключатся на новые запросы дам с Пятой авеню.

Рабочий день длился с половины восьмого до половины пятого, и к концу смены Брайди изнемогала от усталости. Она себя чувствовала машиной, час за часом выполняющей одни и те же операции: продень нитку, зажми лапку, прострочи – и так до бесконечности. Однако ей платили шесть долларов в неделю, и это было немыслимое жалованье, превосходившее месячный заработок Тома. Брайди сидела там, куда не доходил свет из окна. Самое светлое место занимала Мэри Райан, за три года достигшая положения старшей швеи. Брайди же трудилась под светом газовой лампы, горевшей день и ночь, ибо фабрика работала круглосуточно. Однако обитательницы приюта не выходили в ночную смену. В полночную и утреннюю темень провожать их до Вашингтон-сквер и обратно было некому.

Возвращаясь с работы, Брайди обычно первой хваталась за медную ручку в форме креста на тяжелой деревянной двери приюта и, ступив под защиту дома, облегченно выдыхала. Нью-Йорк восхищал, но был опасен. На улицах кишмя кишели запряженные парой пролетки, омнибусы, таратайки и фургоны с затейливой рекламой того, что они доставляли. Вот нынче «Знаменитые шляпы» чуть не въехали в кучку мужчин в цилиндрах, мирно беседовавших на тротуаре, и едва не столкнулись с омнибусом и конкой, катившей по вделанным в мостовую рельсам. В Нью-Йорке того и гляди тебя переедут.

В первом письме домой об этом она, конечно, не напишет. Брайди наметила сесть за письмо в воскресенье. Монотонная работа за швейной машинкой позволяла хорошенько его обдумать.

Еще до отъезда Брайди представляла, как отпишет домой. Мечталось, что они с Томом зайдут в фотоателье и сделают свадебный снимок, который можно будет вложить в письмо. Мама обрадуется, увидев ее в красивом подвенечном платье, взятом напрокат, отец, само собой, взбеленится, потом крепко врежет в пивной и утихнет.

Но Том Флинн умер. А Брайди так далеко от родных, словно улетела на луну.

В письме она расскажет о своей работе и о хлебе, вкусном, как пирожное. В конверт вложит уныло-зеленый доллар, который родные обменяют на яркий фунт. Может, денежка немного приглушит их горечь от ее поступка. Брайди приободрилась, подумав, что мама сможет сшить сестрам новые платья к Рождеству.

7

Брайди

Нью-Йорк, центр и окраины

Август, 1908

– Восстань и воссияй! – Мэри Райан растолкала Брайди в половине шестого утра.

Угнетающая августовская жара, мешавшая спать, уже набирала силу. Миссис Бойл запрещала постоялицам ночевать на площадках пожарных лестниц, как делали соседи. Влажная простыня, которой занавешивали окно, к утру уже была сухой; выходя из спальни, Мэри ее сдернула, и комнату наполнил воздух, напоенный сладостью и звучным воркованием голубей.

– Сегодня Мариям не стоит бросаться словом «восстань», – пробурчала Брайди шепотом, чтобы не разбудить соседок.

Нынче был праздник Успения Пресвятой Богородицы – день, когда Дева Мария телом и душой вознеслась на небеса. В этом году праздник выпал на субботу, что было особенно удачно для девушек-католичек: они работали только полдня, а поскольку суббота и так была укороченным днем, половина смены отсчитывалась не от обычных девяти, но от семи часов. Говорят, епископ лично обратился к нью-йоркским предпринимателям, дабы рабочие-католики могли надлежаще отметить святой день.

Брайди и Мэри собирались на утреннюю службу в домовой церкви, чтоб потом быть свободными. Кроме Успения, сегодня еще был день рождения Мэри, которая намеревалась после работы его отпраздновать и на деньги, присланные дядей, угостить Брайди поездкой на трамвае в какое-то неведомое место в центре города.

Еще в постели Брайди, дожидаясь своей очереди в туалет, помолилась, чтоб сегодня пришли месячные. Хотелось сунуть руку под простыню и проверить, как там дела, но вдруг соседка Милли уже не спит и всё видит? Эта Милдред Кэллахан та еще штучка. Тотчас доложит миссис Бойл, которая вышвырнет Брайди на улицу, обвинив ее в безнравственности. Брайди дотерпела до уборной, где могла без соглядатаев исследовать свои панталоны. Их безупречная белизна выглядела укором. Уже в который раз Брайди посчитала на пальцах. Скоро четыре месяца, как последний раз потребовались тряпицы. Это было еще в Ирландии. Однако…

Она все-таки надеялась. Каждое утро прикладывала руку к животу, боясь уловить в нем какое-нибудь биение, но, слава богу, ничего не чувствовала. С первого раза не забеременеешь – это было общеизвестно и подтверждено Эйдин Малдун, вместе с которой на рождественском базаре Брайди торговала всякой бесполезной всячиной. Эйдин побывала во Франции и знала всё.

Настораживало, что оба платья стали тесны, но это, конечно, результат здешней сытной, питательной еды. Надо маленько умерить аппетит.

Своими тревогами Брайди ни с кем не делилась, даже с Мэри. Но девушки, сами того не ведая, ее успокоили. Вот удивительно, однажды сказала Джуэл Уилан, мы живем вместе и у нас стали совпадать циклы. Тогда Брайди подумала, что, наверное, ее организм, точно неловкий танцор, всё никак не приладится к общему ритму.

Но скорее всего, с ней происходило то же самое, что и с Мэри. Та поведала, что в Америке «мисс Пинкертон» навестила ее очень не скоро. Объясняла она это трудным привыканием к массе всего нового – иной пище, воде, климату и, что было всего тяжелее для сельской девушки, постоянному шуму. Даже Мэри, прикатившая из Лимерика, жаловалась на неумолчный цокот копыт по брусчатке, щелканье кнутов нетерпеливых извозчиков, рявканье омнибусных клаксонов и ревунов буксиров (окна спальни выходили на реку) и пьяные свары ночных гуляк, вываливающихся из кабаков. Кроме того, в комнате не бывало полной темноты – проникавший с улицы свет газовых фонарей и извозчичьих лампионов не давал уснуть. Если ночью случалось встать по нужде, свечка не требовалась. Отвыкая засыпать в темноте, Брайди лишь теперь поняла, какое благо – кромешный мрак, нарушаемый только сиянием звезд и луны.

Ясное дело, из-за всех этих перемен организм сбился с привычного налаженного хода.

Натягивая чулки и застегивая корсет, Брайди думала о Томе, что бывало много раз на дню. Она не девственница, но тайная вдова! Мысль эта питала пылавший в душе огонь, никем не видимый.

Наверняка с небес Том смотрит на нее и не позволит случиться ничему дурному.

Шпильками-невидимками Брайди и Мэри закололи кружевные накидки и, проходя через кухню, поздоровались с сестрой Бертрам – облаченная в свой неизменный фартук, деревянной ложкой та помешивала в большом бурлящем котле. Нынче на завтрак давали кашу. У Брайди урчало в животе, но нельзя съесть ни крошки. Перед причастием надлежало поститься с полуночи. А если поешь и причастишься, возьмешь смертный грех на душу.

В шесть утра домовая церковь была полупустой. Многие прихожане пойдут на обедню в церкви Святого Розария. Вот там народу будет битком, сказала Мэри, и всё из-за представления. Каждый год люди приезжали даже из района Канарси, чтоб увидеть живую картину – вознесение Девы Марии. Девочку, облаченную в бело-голубые одежды, усаживали в корзину и на блоке поднимали к сооруженным под куполом облакам. Спокон веку церковь Святого Розария была храмом плотников – ирландцев, не итальянцев. Жизнь юной девы можно доверить лишь ремесленнику ирландских кровей, сказала Мэри.

Служба казалась бесконечной. И почему в праздники священники вечно тянут кота за хвост, хотя знают, что людям еще на работу? Когда на финальных словах «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» Брайди и Мэри осенили себя крестным знамением, церковный колокол отбил семь ударов, и это означало, что завтрак уже окончен и им, голодным, надо бежать на омнибус.

Поездка на фабрику стала мукой – в конку, рассчитанную на пять пассажиров, втиснулось десять потных тел. Еще пара человек забралась на крышу – у них не было денег на проезд, но в такую жару идти пешком они не желали. Если вдруг лошадь резко останавливалась, фургон кренился, грозя сбросить безбилетников, а взмокших пассажиров еще теснее прижимало друг к другу.

На перекрестке Грин-стрит и Вашингтон-сквер Мэри дернула кожаную лямку, привязанную к лодыжке кучера, и девушки, приподняв подолы, чтоб не зацепиться за подножку, с облегченным вздохом покинули давку.

В Эш-билдинге, три верхних этажа которого занимала фабрика, имелись лифты, но Брайди и Мэри ими пользовались редко. Подъемники беспрестанно ломались, а когда все же работали, ползли еле-еле, что грозило штрафом за опоздание на смену. Трехминутная задержка каралась пятнадцатью минутами неоплаченного труда. Кроме того, пеший подъем по лестнице позволял избегнуть встречи с лифтером мистером Зито, всю дорогу нагло пялившимся на девушек.

Брайди едва не сомлела, поднимаясь на девятый этаж. Ужасно хотелось есть, она взмокла, и с каждым лестничным маршем жара становилась несноснее. Но вот, слава богу, одолели последнюю ступеньку, толкнули дверь и, стуча каблуками, поспешили по сумрачному коридору. Широкие половицы постанывали и скрипели, что всегда пугало – казалось, они о чем-то предупреждают.

В цехе раскроя девушки потянули тяжелую дверь, и их оглушил стук швейных машинок. Брайди плюхнулась на свой табурет, радуясь возможности посидеть. Что-то с ней не так. Накатила слабость, и только усилием воли Брайди не дала себе грохнуться в обморок. Жара одуряющая. Потемнело в глазах. Как будто надели шоры. В детстве Брайди часто падала в обморок и знала, что нужно согнуться и зажать голову меж колен – тогда мигом придешь в себя. Она притворилась, будто что-то ищет на полу – шпульку или иголку. Почти сразу ее отпустило, и Брайди вернулась в нормальное положение. Она кинула быстрый взгляд кругом, удостоверяясь, что никто ничего не заметил. Незачем привлекать к себе внимание.

Машинки стояли так тесно, что работницы едва не пихались локтями. Соседкой Брайди была итальянка, не говорившая по-английски. Какое счастье, думала Брайди, перебраться в страну, где говорят на твоем родном языке. Итальянку звали Роза. То ли Розита. Подле нее стояла тщедушная девочка лет семи. Она ежедневно приходила вместе с матерью и ножницами, длинным шнуром притороченными к переднику и казавшимися непомерно большими в ее ладошке, помогала обрезать концы ниток со швов.

Брайди насторожилась, заметив, что педаль под ногой соседки замерла. Обычно нога эта не знала роздыху. Из кармана фартука Роза достала горбушку черного хлеба и, улыбнувшись, протянула ее Брайди. Это не прошло мимо внимания девочки, и Брайди впервые услышала ее голос:

– Мама!

Есть хотелось ужасно, но Брайди кивнула на малышку, и Роза, пожав плечами, отдала горбушку дочери. Девочка затолкала хлеб в рот целиком и, не сводя глаз с Брайди, принялась жевать, как будто опасаясь, что та может его выхватить.

Голод стал просто невыносимым. Брайди отвернулась, но краем глаза заметила, что Роза достала еще один кусок хлеба. На этот раз Брайди приняла угощение и жадно вгрызлась в горбушку. Муки голода стихли мгновенно. Поглощение восхитительного хлеба доставляло двойное удовольствие: к сладковатому дрожжевому вкусу на языке добавлялось предвкушение следующей секунды, когда зубы вновь вопьются в горбушку.

Расправившись с хлебом, Брайди кивком поблагодарила Розу, а итальянка вдруг показала на ее живот под фартуком и, улыбнувшись, сложила руки, как будто укачивала ребенка.

Стрекот швейных машинок исчез, сменившись звоном в ушах. Неожиданно взбунтовался желудок, и Брайди вскочила, намереваясь испросить разрешения мастера выйти по нужде. Но та беседовала с бригадиром, и не осталось ничего другого, как без позволения покинуть цех. Брайди только-только успела влететь в кабинку и, откинув деревянную крышку, рухнуть на колени, чтоб опростать содержимое желудка не на пол, а в унитаз. Щедрые запасы нутра ее удивили. Отдышавшись, Брайди дернула цепочку бачка и села на грязный кафельный пол. Она вовсе не в положении. Просто располнела. Роза ее не знает, она ошиблась.

Скрипнула входная дверь. Из кармана юбки Брайди достала носовой платок, отерла рот и вышла из кабинки. Мастер стояла руки в боки.

– Удумала превратить полсмены в четвертушку?

– У меня… дни… – пробормотала Брайди, надеясь, что мольба, облеченная в слова, станет былью.

В полдень Брайди и Мэри решили выйти на улицу – охранник открыл дверь, сначала проверив их сумочки. После фабричного сумрака дневной свет резал глаза, ветер вздымал пыль от высохшего конского навоза.

Девушки едва не угодили под трезвонившую колоколом повозку пожарной команды. Привстав на козлах, брандмейстер нахлестывал лошадей. Брайди перекрестилась, как делала всегда, завидев пожарных. Мэри над ней смеялась, но она никак не могла привыкнуть к этому зрелищу. Воображение рисовало объятых пламенем людей, и Брайди молилась, чтобы помощь поспела вовремя.

Мэри приготовила медяки для трамвая. Надземка была ближе, но Мэри никогда не пользовалась ею сама и остерегла от поезда «на ходулях» Брайди. Эта штука убивала людей. Несколько лет назад поезд сошел с рельсов и один вагон повис над Пятьдесят третьей улицей. Мэри хранила газетную вырезку, в которой живописалась кошмарная сцена: люди выпадали из окон и разбивались насмерть. Заметка, озаглавленная «11 сентября – злосчастье Нью-Йорка!» лежала в коробке с памятными вещицами, поскольку всё это случилось в тот самый день 1905 года, когда Мэри приехала в Америку.

Брайди радовалась, что они поедут трамваем, прочно связанным с землей. Мэри подтолкнула ее к местам наверху, где во время движения приятно овевал ветерок. По железным рельсам, уложенным в грунт, трамвай катил на север, улицы становились оживленнее. Пешеходы – мужчины в цилиндрах, женщины под парасолями – беспечно шастали по путям, и Брайди боялась, что трамвай кого-нибудь переедет. Вагоновожатый в синей форме и перчатках уверенно тормозил, дергая рычаг, но Брайди казалось, что он лишь чудом избегает наезда.

Вскоре Мэри кивнула – мол, выходим, и они, соскочив с подножки, ступили на вымощенную улицу. Брайди разглядела ее название.

– Так это Пятая авеню? – спросила она.

Длинный ряд особняков из белого камня. Где-то здесь служила Аделаида. Брайди поняла всю глупость своих провинциальных представлений о том, как первый же встречный укажет ей дом, в котором работает Аделаида Конрой. В письме домашним надо спросить ее адрес. И уж тогда снова сюда наведаться.

Кругом величественные дома. Район этот выглядел несравнимо благороднее того, в котором располагался приют, однако встретившаяся ходячая реклама смотрелась весьма неблагородно. Женщина в черном была увешана обувью всех видов и размеров. Домашние туфли болтались на груди, жестянки с гуталином эполетами украшали плечи, два башмака изображали головной убор. «Распродажа в обувных магазинах Хаймана», – гласил рекламный плакат. Брайди отвела взгляд от несчастного лица женщины, заскользившей прочь, – оказалось, она передвигается на роликовых коньках. Плакат на ее спине сообщал адреса магазинов. Брайди окатило благодарностью за ее работу на фабрике. Она часто жаловалась на долгие смены, жару и скуку, но вот вам, бывает работа куда как хуже.

Девушки шагнули под полосатую маркизу над входом в здание, и Брайди сообразила, что это вовсе не жилой дом, а огромный магазин, занимающий целый квартал.

– Универмаг Бенджамина Альтмана, – объявила Мэри. – Недавно переехал сюда, а раньше был на Дамской миле.

Как-то в воскресенье подруга водила Брайди в тот торговый район на Бродвее, где можно было купить всё что угодно: галантерею и продукты, дамские шляпы и мужское белье, даже змей, собак и птиц. Брайди подивилась ценам на зверушек, которых в Килконли отдавали даром.

Швейцар в расшитой золотыми галунами униформе распахнул перед ними дверь, словно они были дамы, прибывшие в экипаже, а не девицы, соскочившие с трамвая. Брайди вошла в зал и изумленно ахнула. Магазин был огромен, как собор в Дерри, где однажды она побывала со школьной экскурсией. Украшенные колоннами этажи роскошного дворца по спирали уходили ввысь к расписному куполу. В Дерри священник, сопровождавший экскурсию, посетовал, что в столь бедной стране деньги тратят на соборы, но Брайди была счастлива соприкоснуться с подобной красотой, открывшей ей великолепие, какого она не могла и представить, и навсегда ее изменившей. Дальняя стена магазина была задрапирована (вся, целиком!) американским флагом. Таких громадных полотнищ Брайди никогда не видела.

Она расхаживала по магазину, как по музею, поскольку денег на покупки не было. Цокая каблуками по мраморному полу, девушки переходили из отдела в отдел, разглядывая шикарные товары в витринах: шляпы с плюмажем, веера из страусовых перьев, золотые цепочки для карманных часов, шелковые туфли, оборчатые платья из тончайшего тюля.

В отделе одежды они ощупывали вышивку у горловин английских блузок, смотрели, как пришиты воротнички и манжеты, и гадали, не касались ли их руки этих блузок прежде. Вполне возможно. На ярлыках значилось название фабрики, где они проводили почти каждый божий день.

Девушки задержались возле длинной витрины, под стеклом которой были разложены летние перчатки, и смеха ради Брайди решила примерить одну из пар. Она указала на красивые перчатки, белые в черный горошек, с изящными кнопками на запястье. Но когда продавщица их достала, Брайди отказалась от взбалмошной идеи. Она не хотела демонстрировать свои обветренные руки в цыпках (отнюдь не руки леди) и, помотав головой, сказала, что передумала.

В отделе косметики дама с накрашенными ногтями припудрила им щеки, носы, лбы и даже шеи и предложила что-нибудь выбрать из галереи губных помад.

В отделе верхней одежды Брайди пережила потрясение. Пока ощупывала меховой воротник пальто из чудесной шерсти, она потеряла Мэри из виду и, отыскивая ее, пошла по проходу. И тут вдруг – господи боже мой! – увидела свою мать. Нора Моллой, во плоти, шла ей навстречу. Здесь ее быть не могло, но вот нате вам. Брайди вся покрылась мурашками. Она пыталась осознать то, что было невозможно, однако предстало перед глазами.

И тут до нее дошло – она видит себя. Свое отражение в зеркале, вмонтированном в большую желобчатую колонну. У Брайди зашевелились волосы, когда она увидела сходство, о котором говорили все окружающие и которое сама она не осознавала. И теперь вот осознала. Она – вылитая мать. Брайди отогнала нехорошее предчувствие, шевельнувшееся в душе.

* * *

Вызолоченным лифтом они поднялись на четвертый этаж, где была дамская комната отдыха, стилизованная под библиотеку богатого дома: мягкие кресла, полки красного дерева, уставленные книгами в кожаных переплетах. Усевшись на диванчик, девушки угостились бисквитом с серебряной тележки, которую к ним подкатила официантка в розовом переднике и удивительной наколке, типа кружевной шапочки. Что поразительно, угощение было бесплатным.

На пятом этаже располагался «Вечерний зал», где можно было взять образчики тканей и, перед зеркалом приложив их к себе, посмотреть, как они будут выглядеть при электрическом освещении званого ужина, танцевального вечера, ночного приема или раута на крыше.

– Вот бы сюда устроиться продавщицей! – Брайди вздохнула.

– И не мечтай, – сказала Мэри. – Тут действует ИПОП.

– Что за ИПОП?

– Иностранцев Просят Отвалить Подальше. Сюда берут только коренных американцев, а всяким ирландцам, шведам, немцам ходу нету. Для них есть Бруклин.

А что, если скрыть свое происхождение? – подумала Брайди. Скажем, прикинуться немой. Ведь развозить бисквиты на тележке можно молча. Да нет, кроме акцента, ее тотчас выдаст бледная кожа, что от солнца вмиг краснеет и покрывается веснушками. И куда деть робкий, лишенный оценивающей цепкости взгляд, по которому сразу определишь переселенца? Вон даже походка скажет многое, думала Брайди, глядя на покачивающийся литой зад Мэри.

На последнем этаже был «Свадебный салон», предлагавший изобилие свадебных вуалеток, перчаток, цветов и кружев любых пастельных оттенков. За одним прилавком будущие невесты и их матушки отбирали ткань на подвенечное платье, за другим – тесьму и кружева. Под плакатом «Специально подобранные ткани подадут невесту в самом выгодном свете с учетом ее возраста и особенностей фигуры» сидел модельер, окруженный образцами материалов.

– Пошли вниз, – попросила Брайди. – Что-то мне нехорошо.

– Правда? – удивилась Мэри. – Из-за высоты, что ли? Ты первый раз на десятом этаже?

– Не в том дело, – сказала Брайди. На лбу ее выступила испарина.

– Бедняжка ты моя. – Мэри достала носовой платок и отерла ей лицо. – Пропала твоя пудра.

Они подошли к золотистой стене и вызвали лифт. Извинившись за испорченную прогулку, Брайди попросила подругу остаться, мол, она доберется домой сама, но обе понимали, что это лишь слова. Брайди плохо ориентировалась в городе и легко могла забрести в окрестности Гарлема.

Они спустились на цокольный этаж и по проходу, окаймленному сияющими витринами, направились к выходу. Брайди вдруг полегчало. Она разглядывала продавщиц за прилавками. Те и впрямь выглядели настоящими американками. И дело было не только в белизне их зубов и тщательно уложенных прическах. Они стояли гордо, в их позах не было угодливости, свойственной недавно приехавшим в эту страну.

Навстречу торопливо шел мужчина со скаткой большого ковра на плече. Брайди посторонилась и, пропуская его, машинально прикрыла руками живот. И тут до нее дошло, что она бессчетно видела, как точно так же делает мама, оберегая зревший в ней плод.

В чреве ее жил ребенок.

Брайди похолодела, а сердце ее подтвердило то, что она уже знала.

У нее будет ребенок. Дитя Тома, рожденное в Америке.

Издалека донесся голос Мэри, окликнувшей ее.

Брайди привалилась к стеклянной витрине с воротничками сорочек, пытаясь сообразить, что же теперь делать.

8

Сара

Холлингвуд

1908

Сара включила медную настольную лампу под розовым абажуром с бахромой и чуть ее повернула, чтобы световой круг падал на страницы новой библиотечной книги «Дороти и волшебник в стране Оз»[1], раскрытой на коленях.

После ужина все вместе – она, отец, брат и младшая сестра – перебрались в библиотеку. Отец уселся в свое любимое кресло и набил трубку, Бенно и Ханна, устроившись на медвежьей шкуре перед камином, начали игру в домино. За стенкой было слышно, как Нетти моет посуду. В комнате пахло трубочным табаком, дымком из очага и пихтовыми лапами в лентах, украшавшими каминную полку.

Откашлявшись, Сара приступила к чтению, начав с авторского обращения, озаглавленного «К читателям»: «По мне, уж лучше быть рассказчиком, нежели президентом».

Бенно гикнул.

Отец вынул трубку изо рта:

– Для Резиденции президента Лаймен Фрэнк Баум подходит больше. По крайней мере, он в ней поместится.

Точный вес президента Тафта был предметом общественных догадок. По слухам, он перевалил за триста пятьдесят фунтов.[2]

– Теперь это никакая не Резиденция, – сказал Бенно. – Рузвельт переименовал ее в Белый дом, не помнишь?

Отец терпеть не мог Рузвельта, а теперь ненавидел и Тафта, которого называл не иначе как «президент Спроси-совета-Тедди».

Прерывая политическую дискуссию, начатую за ужином, Сара прочла:

– «Юная пассажирка поднялась с места и заторопилась к выходу. В одной руке у нее был плетеный саквояж, в другой – прикрытая газетой птичья клетка…»[3]

– Ой, там про птичку! – Ханна оторвалась от костяшек домино и улыбнулась, словно Сара сама вставила птицу в повествование. Она любила всех божьих тварей, больших и маленьких. На прошлой неделе принесла в дом вьюрка, погибавшего от мороза, и не хотела с ним расстаться, пока Нетти не сказала, что птица в доме – плохая примета: к чьей-нибудь смерти.

– «Ты, что ли, Дороти Гейл? – Я, – ответила…»

Ох! Неразрезанная страница не переворачивалась. Сара потянулась к тумбочке (шпон черного дерева) и из ящика, простеленного зеленым фетром, достала нож для бумаги. Видимо, книгу получала не библиотекарша, а ее помощница, озабоченная своей недавно состоявшейся помолвкой. Надеюсь, мне-то не придется ждать предложения до той поры, когда я уже буду старой девой двадцати шести лет, подумала Сара.

Отполированный костяной нож в виде меча был сувениром, привезенным родителями из свадебного путешествия по замкам Шотландии, рукоятка украшена мелкими самоцветами, на лезвии полустертое название замка – Хоторнден. Прицелившись, Сара разрезала страницы. Кольнуло грустью, как бывало всякий раз, когда она прикасалась к маминым вещам. В доме их было много: портняжные ножницы в форме птицы, эмалированная шкатулка, набор серебряных щеток на туалетном столике, которым Сара пользовалась на пару с Рейчел.

Сейчас на семейных посиделках сестра отсутствовала – с подругами ушла смотреть «Рождественскую песнь» в кинотеатре «Мажестик». Фильм длился всего пятнадцать минут, но потом предполагались песнопения, так что отец слишком рано начал покусывать мундштук трубки и поглядывать в сторону входной двери.

Со своего места Сара видела прихожую и, покачав головой, взглядом сказала отцу, что пока никого нет. В том была необычность дома: благодаря отражениям в стеклянных дверях и местами скошенным стенам просматривался коридор за углом. Дом спроектировал Сарин дед Финеас, хотя был не архитектор, а политик. В их семье издавна считалось, что урожденные Холлингворты справятся со всем или, по крайней мере, с тем, чем решили заняться.

– Ты это уже читала, – сказала Ханна, и Сара поняла, что так и не перевернула страницу. Она отыскала место, на котором остановилась, и уж было продолжила чтение, но тут вошла Рейчел.

На два года моложе Сары, в свои девятнадцать лет она могла позволить себе девчачьи манеры, на что Сара в этом возрасте уже не имела права. Когда девять лет назад в родах умерла их мать, на плечи старшей дочери легло бремя хозяйки дома.

– Храни нас всех Господь! – пропела Рейчел. Щеки ее раскраснелись, на воротнике норковой шубки таял снег. – Сара, ты была права – фильм потрясающий.

Она подошла к отцу и чмокнула его в щеку. Значит, ей что-то нужно, поняла Сара.

– Милый папочка! – Сбросив шубку, Рейчел уселась на оттоманку в гобеленовой обивке.

– Слушаю, дочурка, – в тон ей ответил отец.

Сара не уставала поражаться, как легко мужчины (включая отца) покупаются на женские штучки. Когда в редких случаях она сама прибегала к подобным приемам, ей тотчас делалось неловко и за себя, и за жертву.

– Мать Дотти Кэнфилд будет главой нового филиала «Христианского благодеяния», – продолжила Рейчел.

Ей-то что за дело? Церковный энтузиазм Рейчел ограничивался встречами и собраниями, не распространяясь на благотворительность.

– Вот как? – Отец сдвинул очки на кончик носа, что означало – он изготовился к защите.

– В Нью-Йорке миссис Кэнфилд создает новую миссию. Каждую среду она будет поездом возить туда группу добровольцев – поработать в доме для бедных.

Заложив пальцем страницу, Сара закрыла книгу и сосредоточила внимание на перспективе еженедельных поездок в Нью-Йорк.

Отец молчал. Потом вынул трубку изо рта и, взяв серебряный тампер, стал увлеченно трамбовать прогоревший табак в чашке.

– Я поеду, ладно? – спросила Рейчел.

– Можно, я поеду? – поправила ее Ханна, выкладывая костяшку домино.

– Мала еще! – огрызнулась Рейчел.

Похоже, остаток табака отца удовлетворил – он опять вставил трубку в рот. В стеклах его очков без оправы отражался огонь камина.

– Ты сама еще слишком юна и можешь стать жертвой тамошних негодяев, – сказал отец.

Будь Сара на месте Рейчел, она напомнила бы ему, что девятнадцать – вовсе не детский возраст. Их матери было именно столько, когда он ее обольстил, а в двадцать она вышла за него замуж. Он все еще считал своих девочек маленькими, а в других семействах матери уже присматривали женихов своим взрослым дочерям. К счастью (с оттенком печали), заняться этим для Сары было некому.

Но Рейчел промолчала. Видимо, подобная мысль ее не посетила либо твердость отцовского тона дала понять, что упрашивать бесполезно. В слезах она кинулась в свою комнату наверху.

Однако зерно упало: неплохо бы совместить христианское милосердие с осмотром нью-йоркских достопримечательностей, подумала Сара.

9

Сара

Холлингвуд

1899

Смерть ее матери стала шоком даже для доктора Спенсера, многолетнего семейного врача Холлингвортов. И он, и акушерка считали, что всё пройдет благополучно. Мать была из рода Стентонов, то бишь крепышка. И уже родила пятерых здоровых ребятишек. В последние недели беременности она соблюдала рекомендованный укрепляющий режим: лежа в постели и любуясь озером, вдыхала холодный бодрящий воздух, проникавший через дверь французского окна, которое ежедневно, даже зимой, на час оставляли открытым. Благотворность пребывания в Желтой комнате подтверждали все прежние удачные разрешения от бремени.

* * *

Саре было двенадцать лет. Перед уходом в школу она дважды чмокнула маму в щеки: один чмок ей, второй – ребеночку. Всё было хорошо. Обложенная подушками, мать прекрасно выглядела в розовом стеганом халате, на котором были вышиты ее инициалы (рождественский подарок от Сары).

– До свиданья, милая, – сказала мама.

Позже Сара вновь и вновь вспоминала эти слова, выискивая в них оттенок прощания навеки.

* * *

Она училась в шестом классе, который вела миссис Фландерс. В тот день, когда она вернулась с уроков, в кухне никого не было – ни поварихи, ни Нетти. В начальной школе, где учились Бенно и Ханна, уроки заканчивались позже. В прихожей повесив пальто и шапку, Сара пошла наверх к маме. Необычная тишина в доме могла уведомить ее: что-то не так. Но Сара ничего не заметила, ей не терпелось поздороваться с мамой и отпроситься вечером покататься на коньках с Лил. Будет полная луна. Лед пока не растаял, но другой возможности поскользить по озеру в этом году уже, наверное, не представится.

Дверь в мамину комнату была закрыта – знак, что там акушерка. Обычно Сара прислушивалась, прежде чем постучать. Но едва она приблизилась к двери, как та распахнулась и на пороге возник отец. Почему это он дома днем?

Отец закрыл за собою дверь, посмотрел на Сару, но ничего не сказал, только достал из жилетного кармана часы и, щелкнув крышкой, чуть наклонил их, вглядываясь в циферблат. В сумраке коридора часы сияли, точно маленькая луна.

– Папа, – окликнула Сара.

Отец повернулся к ней, и она увидела нечто невероятное.

Его глаза – покрасневшие, мокрые. Он плакал.

– Мама и ребеночек упокоились, – через силу сказал отец. Он вновь перевел взгляд на циферблат, потом резко захлопнул золотую крышку, судорожно сунул часы в карман и пошел к винтовой лестнице, бесшумно ступая по ковровой дорожке.

Сара смотрела, как он медленно исчезает: сначала скрылись его ступни, потом колени, затем плечи и, наконец, голова. Лишь когда он весь пропал из виду, до Сары дошел смысл его слов. Мама и ребеночек не успокоились. Они умерли.

Сара инстинктивно отпрянула от двери, но потом что-то притянуло ее к этой преграде, отделявшей от матери. Пальцы зависли над хрустальным набалдашником дверной ручки и, помедлив, обхватили его. Если ручку повернут с той стороны, значит, Сара всё не так поняла и может войти. Пальцы чутко прислушивались, словно лежали на спиритическом блюдце. Ручка не шелохнулась. Согнувшись, Сара припала ухом к замочной скважине. Тишина.

Рука, будто по собственной воле, повернула ручку. В комнате полумрак. Шторы задернуты. На кровати едва различимый серый холм. На фоне окна силуэт акушерки миссис Данстейбл. Спиной к Саре, она с чем-то копошилась.

Сара подошла к кровати. В воздухе почему-то пахло железом. Сара нагнулась поцеловать маму, но, едва коснувшись губами ее щеки, отшатнулась, пораженная страшным холодом, никогда прежде от нее не исходившим.

– Сара, дорогая! – Миссис Данстейбл приблизилась, комкая в руках испятнанное покрывало. – Господь призвал твою маму. Он позволил ей взять с собою малышку, теперь они неразлучны. Поцелуешь на прощанье свою сестричку?

Теперь Сара разглядела, что сверток в ее руках – не покрывало, а темное неподвижное тельце.

Она выскочила из комнаты, грохнув дверью.

Аккуратнее, не хлопай дверью! – всегда говорила мама. Но сейчас это уже не имело значения.

В своей комнате Сара упала на кровать, застеленную ватным одеялом, и заплакала, уткнувшись лицом в вышитые синим шелком звезды. Потом сползла на пол, встала на четвереньки и достала из-под кровати коробку. Сняла крышку, откинула бумагу. В коробке лежали ее некогда любимые куклы. Мамины подарки к дням рождения. Уже давно Сара в них не играла. Три куклы с фарфоровыми ручками-ножками и матерчатыми туловищами, набитыми опилками. Не заботясь о том, что помнет атласные платьица и шелковые шляпки на головках с натуральными волосами, Сара схватила кукол в охапку и прижалась к ним заплаканным лицом. Наверное, она больше никогда к ним не прикоснется.

* * *

Друзья, родственники, соседи и сотрудники фабрики выражали соболезнования. На парадных дверях висел скорбный дар церкви – венок из белых цветов, перехваченных траурной лентой. Поступали открытки, цветы, поминальные пироги. Еду в тарелках, обернутых посудными полотенцами, к черному ходу доставляли дети поварих, служивших в соседних домах. Миссис Симпсон, кухарка Холлингвортов, обитавшая в сторожке мистера Симпсона, который отвечал за колку дров и стрижку газона, охотно принимала все подношения. Даже она, отменная повариха, не справилась бы с потоком гостей, таких голодных, будто их год не кормили.

– Смерть пробуждает волчий аппетит в живых, – буднично сказала миссис Симпсон, раскладывая очередную порцию бутербродов с ветчиной на пустом подносе, принесенном Сарой. Слова ее покоробили Сару, хотя она понимала, что повариха, много лет прослужившая в их доме, тоже горюет.

Гостиная в западном крыле обычно была местом веселья, где играли в карты или, скатав ковры и убрав мебель в сарай, устраивали танцы. А в тихие семейные вечера мама наигрывала на пианино любимые мелодии, на жаровне стреляла кукуруза, дети состязались в шарадах. Теперь здесь царила зловещая торжественность, под зеркалом, затянутым черным крепом, горели тонкие свечи в медных подсвечниках.

С семи утра до десяти вечера шли визитеры, желавшие выразить соболезнование. Не пользуясь дверным молотком в виде медного льва, они тихо отворяли украшенную венком дверь и, не дожидаясь приглашения, проходили в гостиную. Там в черном гробу, простеленном сборчатым белым атласом и оттого смахивавшем на причудливую бонбоньерку, с молитвенником в руках лежала Сарина мать. Гроб стоял на том же месте, где некогда прощались со старшим братом Сары. Мамины руки, странно темного цвета, казались вырезанными из хозяйственного мыла. Сара старалась на них не смотреть, сосредоточившись на мамином лице. Но оно лишь напоминало ее истинный облик, как живописный портрет только похож на подлинный образ модели. Сара представляла, что на самом-то деле мама незримо парит под потолком и смотрит на нее, в руках баюкая малышку.

Сара не плакала, хотя очень хотелось. Она вежливо кивала, выслушивая добрые слова о маме. Казалось важным подать пример сдержанности десятилетней Рейчел и восьмилетнему Бенно, которых на неделю отпустили из школы. Они-то плакали беспрестанно и уже опухли от слез, их новые носовые платки с траурной каймой промокали насквозь. Вечером Нетти забирала платки и утром возвращала их выстиранными и выглаженными. Она говорила, в хлопотах ей легче.

Маленькая Ханна, которой было всего четыре года, все время спрашивала, когда вернется мама. Хоть на минуточку, умоляла она.

Сара плакала, когда ее никто не видел. Она уходила к озеру, забиралась в башню или пряталась в нише между стеной и винтовой лестницей, появившейся на втором этаже, когда лестницу перенесли из вестибюля в коридор. Плакать она могла только в одиночестве. Утрата ощущалась безмерной пустотой, словно Сару выскребли до донышка.

На похороны приехала тетя Герта. Приехала и осталась. С собою она привезла не венок, а саженец. Толсто обернутый марлей, он походил на мумию. Скинув пиджак, отец довольно долго копал для него ямку и посадил в центре палисадника. Когда вырастет дерево, его будет видно из любого фасадного окна, и оно станет напоминать нам о маме, сказал отец. Саженец, больше похожий на прутик, доставал Саре до пояса. Не верилось, что он вырастет в дерево.

Тетя Герта заняла комнату на третьем этаже, смежную со спальней Ханны. Слава богу, ей не отвели Желтую комнату, где умерла мама. Удивительно, однако тетя Герта даже не попросила поселить ее в этой комнате, самой удобной в доме.

Вообще-то она была не настоящей тетушкой, поскольку доводилась маме двоюродной сестрой. Прежде Сара видела ее всего один раз на свадьбе кого-то из родственников. Сама тетя Герта никогда не была замужем. И вряд ли когда-нибудь выйдет, считали Сара и Рейчел, поскольку тетя была неохватной там, где женщина должна быть узкой, и плоской в тех местах, где предполагались выпуклости.

До несчастья с Сариной мамой она жила в Балтиморе, ухаживая за дядюшкой-инвалидом. Теперь ему наняли сиделку, а тетя отправилась на север, чтобы взять на себя заботу о Саре, ее брате и сестрах. То есть любезность оказали оба – и Герта, и дядюшка.

Поначалу казалось, что с тетушкой, представлявшей балтиморскую ветвь рода Стентонов, им не ужиться. Хоть война была выиграна, многочисленные отличия между живущими по разные стороны линии Мэйсона – Диксона сохранились.[4]

У Герты был необычный выговор, напоминавший стрекот насекомого, – слово «тётя» она произносила как «цёця». Мало того, она выступала со странными заявлениями – мол, в семье дети должны обращаться ко взрослым «мэм» и «сэр», а чай со льдом надлежит пить не только летом, но круглый год. Отец мягко ее удержал, когда еще задолго до окончания срока траура она хотела вновь запустить часы и снять черные драпировки с зеркал.

Когда жизнь немного вошла в колею, Сара, несмотря на отсутствие аппетита, села завтракать с тетей Гертой, от всех требовавшей пунктуальности в приеме пищи. Откинувшись на стуле, тетушка заглядывала под скатерть. Сара поняла, что Герта ногой нашаривает звонок, скрытый под цветастым ковром. Наконец она его отыскала и придавила тяжелым башмаком, вызывая повариху.

Сара знала, что миссис Симпсон это не понравится. Мама пользовалась звонком только в шутку, вызывая Нетти или служанку, подававшую блюда, но никогда – повариху, о мясных пирожках и лимонных ватрушках которой ходила такая слава, что вздумай она поменять место работы, смогла бы диктовать свои условия новым хозяевам.

Миссис Симпсон поняла, что звонок адресован ей, поскольку нынче был день стирки и Нетти в подвале готовила щелок. И вот через распашную дверь кладовки повариха вошла в столовую и, скатывая рукава белой блузы на полных руках, поинтересовалась, хорош ли завтрак. Хорош, ответила тетя Герта, пирожки горячие, бекон вкусный, с хрустящей корочкой. Затем она подала поварихе листок, на котором аккуратным почерком было составлено меню на неделю.

Пока миссис Симпсон читала список, ее поварской колпак все ниже съезжал ей на лоб. Потом она подняла взгляд и заговорила, обращаясь не к Герте, а писанному маслом портрету Сариной матери, висевшему над горкой с серебряным чайным сервизом. Должна огорчить добрую леди с юга, сказала повариха, но большинство ингредиентов для означенных блюд будут доступны только летом.

С той поры тетя Герта оставила ее в покое, и миссис Симпсон продолжала готовить годами проверенные блюда, чего, в общем-то, все и хотели.

* * *

Еще одной закавыкой стало отношение тетушки Герты к Нетти. Она не могла принять того, что служанку считают членом семьи.

– Там, откуда я приехала, хорошие манеры подразумевают, что каждый знает свое место, и это для всех спокойнее.

По ее мнению, обслуга не ровня тем, кого обслуживает, что только во благо обеим сторонам.

Все – сначала отец, потом Сара, а следом Рейчел и Бенно – пытались ей втолковать, что Нетти не просто служанка. Каждый говорил об ее особом случае, но тетя Герта отвечала: вас, похоже, больше заботит то, чего в ней нет, нежели то, что она из себя представляет.

* * *

В доме Нетти появилась еще до рождения Сары. Она была из семьи бывших рабов, которые двадцать лет назад из Кентукки переехали в Веллингтон, где работали на домне. В 1888-м, когда Нетти было пять лет, родители ее погибли в снежном буране, и она осталась на попечении города, который начал подыскивать ей приемную семью. К Холлингвортам обратились не только из-за их просторного жилья, но еще и потому, что они слыли семейством, которое и в этакой обузе найдет свои плюсы, чего не скажешь об их соседях, самонадеянных уроженцах Новой Англии, ярых ценителях неприкосновенности частной жизни.

В то время Бенджамину, первенцу четы Холлингвортов, названному в честь отца, было четыре года. Родители звали его Бенджи. Мать весьма ценила помощь Нетти, выражавшуюся в том, что она, и сама еще ребенок, стала напарницей сына в детских играх. Заменить ее в том никто не мог.

Однажды Бенджи, никем не замеченный, улизнул на озеро. И утонул.

Нетти замолчала на целый год.

По малолетству Сара этого не помнила, но историю эту знала. После гибели друга Нетти перестала говорить. Старый доктор ее осмотрел, однако не нашел никаких отклонений. Она была здорова.

И еще Нетти бросила школу. Учитель выгнал ее с урока, сочтя ее молчание дерзостью. И она уже не вернулась. Целыми днями ходила хвостом за Сариной матерью, помогая ей в домашних делах. Однажды мать, заправляя постель, ушиблась о кроватную ножку.

– Ой, вот неуклюжая! – обругала она себя, и Нетти вдруг сказала:

– Вовсе нет.

Как ни в чем не бывало, она вновь заговорила, причем неумолчно, словно желая найти применение всем словам, которые целый год не использовались.

Возвращаться в школу она не хотела. Ее вполне устраивала роль помощницы «мамы Ворт», против чего та не возражала, и потом, никакой закон не обязывал ее учиться. Освоив консервирование и садоводство, стирку и штопку, Нетти стала специалистом домашней работы и порой, используя хитроумные приемы собственного изобретения, превосходила в ней даже свою хозяйку.

* * *

К моменту появления тети Герты семнадцатилетняя Нетти заняла (либо ей отвели) необычную нишу в семействе Холлингвортов. Она соединяла в себе компаньонку, домработницу и незамужнюю тетушку, которая исполнит роль сиделки для всякого захворавшего члена семьи, даже иногороднего. Как-то раз ее на неделю откомандировали в Хартфорд, где тамошних Холлингвортов свалил грипп.

В доме Нетти отвечала за стирку, закупку провизии и сбор огородного урожая для созданных миссис Симпсон блюд, которыми вместе со всем семейством угощалась за обеденным столом. Но если Холлингворты принимали гостей, она только исполняла обязанности официантки, а ела с поварихой в кухне.

Со дня подписания «Прокламации» минуло тридцать с лишним лет, но тетя Герта не привыкла сидеть за одним столом с чернокожей. Поначалу она демонстративно не замечала Нетти и ничего не принимала из ее рук. А потом, сославшись на недомогание, вообще не вышла к ужину – мол, откушает в своей комнате. Не станет ли это правилом, что тетушка участвует лишь в трапезах с гостями? – подумала Сара.

Однако отец, прочитав молитву, отложил салфетку и пошел разговаривать с Гертой. Когда он вернулся, Нетти еще не притронулась к еде; она взяла свою тарелку и сказала, что совсем не прочь питаться в кухне.

– Сядь! – рявкнул отец, словно был сердит на нее, но Сара понимала, что это не так. У всех сжалось сердце, когда они увидели слезы Нетти, капавшие в ее тарелку. – Пожалуйста, извини за всё это.

Позже Сара, переживая за Нетти, отвела ее в сторонку и тоже попыталась извиниться за поведение тетки, но девушка приложила палец к губам. Видимо, опасалась, что Герта их услышит.

– Мне это безразлично, – сказала она. – И ты не обращай внимания.

Постепенно тетя Герта изменила отношение к Нетти, но вовсе не потому, что та пыталась ей понравиться. Напротив, Нетти делала свою обычную работу и воспринимала Герту как громоздкую мебель, которую не сдвинешь и надо просто обойти. Через какое-то время тетушка начала с ней разговаривать и даже общалась за столом, прося передать солонку или блюдечко с маслом.

В разговоре с детьми отец, удостоверившись, что тетушка и Нетти его не слышат, похвалил Герту. Человеку, сказал он, трудно отказаться от того, что сорок три года он считал правильным.

Но в одном Герта, вопреки надеждам отца, осталась непоколебима – она была ярой приверженкой трезвенности. Веря в полезность зеленого чая, тетушка пила его ведрами и безуспешно пыталась привить эту привычку остальным членам семейства.

Вскоре после приезда тетя Герта пошла в церковь, и кто-то из прихожан предложил ей вступить в местное отделение «Общества трезвости христианок». После этого со стола Холлингвортов исчез портвейн, что, в общем-то, никого, кроме отца, не тяготило, да и это, наверное, сказано слишком сильно, поскольку он никогда не выпивал больше стаканчика-другого. Однако Сара видела, что отец скрывает раздражение. Исключение делалось лишь для званых ужинов, но тетя Герта, опустив долу скорбный взгляд, неизменно отказывалась от предложенного ей бокала.

* * *

В доме Герта провела четыре года; она не пыталась заменить детям мать, но стала частью их жизни, что Сара смогла оценить лишь гораздо позже.

Момент наибольшей доверительности в отношениях с тетушкой возник вскоре после ее приезда. В тот весенний день Сару отпустили с уроков, потому что у нее разболелся живот. Она перешла через мост, и тут появилось странное ощущение – как будто в панталоны залетела муха. Нырнув в кусты, Сара задрала юбку, чтоб отыскать причину беспокойства, и с ужасом увидела струйку крови на внутренней стороне ляжки. Листьями с куста отерла кровь. И решила, что умирает. Бедный отец, он потерял сына, потом жену и новорожденного ребенка, а теперь вот лишится еще и старшей дочери, в которой не чает души. Как ему такое пережить? Весь остаток пути Сара приволакивала ногу, но не потому что та отказала, просто на ней было сосредоточено всё внимание – не кровоточит ли снова? Сара содрогнулась, представив кровавые следы на белой ажурной юбке. К дому она подошла с черного хода и, ковыляя вдоль ограды, на веранде увидела тетю Герту, которая, сидя за плетеным столом, копалась в сумке для рукоделия.

Заметив Сару, тетушка вскочила и встревоженно спросила:

– Что случилось?

Видимо, юбка погибла безвозвратно. Сара опустила взгляд и облегченно выдохнула, увидев, что одежда ее в порядке. А вот язык не слушался. Да она и не знала, что сказать. Сара заплакала, и тогда тетя Герта, забрав портфель из ее безвольной руки, усадила ее рядом с собой на плетеный диванчик. Она гладила Сару по головке, как делала мама, и приговаривала:

– Ну-ну-ну… ничего страшного…

Сара зарыдала, ибо хуже быть не могло. Наконец она выдавила:

– Там идет кровь…

– Бедный мой ребенок!

Не дав договорить, тетя Герта зашептала ей на ухо, и под потоком утешительных слов – «в порядке вещей… здоровый организм… становишься девушкой» – Сара успокоилась, однако и смутилась. Потом она пришла в себя настолько, что смогла войти в дом, где поздоровалась с миссис Симпсон, к ужину чистившей картофель, и следом за тетушкой одолеть два лестничных марша до ее комнаты. Из битком набитого, а потому неподатливого нижнего ящика комода тетя Герта достала коробку с вязаными салфетками и английскими булавками.

Вечером Сара заволновалась, увидев покраснение на ляжке (ох уж эти листья сумаха!), но тетушка протерла ожог каламиновым лосьоном и сделала компресс из крестовника. Недомогание продлилось несколько дней, однако Герта, слава богу, никому и словом не обмолвилась о своем участии.

* * *

Тетушка оставалась в доме, пока Саре не исполнилось шестнадцать и она не стала достаточно взрослой, чтобы самой заботиться о младших. И вот одним утром отец отвез Герту к поезду до Нью-Йорка, где ее встретит вирджинская сестра мужа кузины, нуждающаяся в компаньонке. Был май, на гравийной дорожке перед домом Сара прощалась с тетушкой, пока отец пристраивал баул и саквояжи на задке повозки. Помахав рукой вслед экипажу, Сара почувствовала громадное облегчение. Обернувшись, она посмотрела на дом, в открытых окнах которого полоскались занавески. Казалось, он тоже вздохнул свободнее. Сара устыдилась своей радости от того, что тетушка уехала. Лишь через много лет она поймет всю значимость дара, который тетя Герта преподнесла ей и ее семье.

10

Сара

Веллингтон, Коннектикут

Декабрь, 1908

Иногда Сара опасалась, что закончит, как ее тетушка. Ей исполнился двадцать один год, некоторые ее подруги уже вышли замуж. Порой отец шутил – мол, он хотел бы, чтоб его дочки остались вековухами. Всякий раз Сара пугалась. Когда отец состарится, забота о нем ляжет на плечи старшей дочери, и она тревожилась, что вот так, иносказательно, ей о том сообщают.

Сестра Рейчел, не обремененная подобной тревогой, поддерживала модное веяние о необязательности замужества вообще. В отличие от большинства девушек, говорила она, нам нет необходимости выходить замуж, поскольку основанная дедом фабрика скобяных изделий – крупнейшее городское предприятие, что избавляет нас от необходимости искать себе мужей ради пропитания.

Сара не нуждалась в деньгах, но хотела счастья и потому, конечно, мечтала о замужестве по любви.

* * *

Эдмунда она знала с детства. Они не были товарищами по играм, но в таком маленьком городке все друг с другом знакомы. Их семьи вместе выезжали на пикники в городской роще, в День поминовения по Мэйн-стрит вышагивали на кладбище и украшали флажками солдатские могилы, а также посещали церковные собрания, на которых слушали лекторов, ради светоча просвещения проделавших долгий путь.

Эдмунд всегда ей нравился. Этот спокойный парень предпочитал, чтоб за него говорили не слова, а поступки. Однажды он, еще подросток, в составе поисковой партии всю ночь провел в лесу, разыскивая мальчонку, отбившегося от цыганского табора. Именно Эдмунд и нашел его, дрожащего от холода, в дупле дерева.

«Я не герой, я просто зоркий» – эти скромные слова стали заголовком заметки, вместе с фото Эдмунда помещенной на первой странице «Веллингтон рекорд». Фотографию Сара вырезала и вклеила в свой дневник.

Эдмунд был немного старше нее. В Йельском университете он учился целых семь лет и окончил юридический факультет первым на курсе, о чем вновь сообщила «Веллингтон рекорд».

Говорили, он совершает образовательный тур по Европе, поэтому Сара удивилась, увидев его на рождественском представлении в пользу подкидышей, которое давали в церковном подвале. Эдмунд сидел в ряду перед ней. Сара громко заговорила с братом, надеясь, что Эдмунд обернется. Так и вышло. Эдмунд обернулся и настоял, чтобы они с Сарой (какое счастье, что на ней было новое желтое платье, которое миссис Гауптмер успела-таки закончить) поменялись местами, дабы ничто не перекрывало ей обзор сцены. Сара пересела к его кузине Милли, вознамерившейся поболтать, но ушла от разговора с ней, притворившись, будто изучает программку, ибо ей было интереснее знать, о чем беседуют Эдмунд и Бонно. Говорили они об учебе – через год брат оканчивал школу и, как большинство его одноклассников, собирался поступать в Йельский университет.

Слушая их, Сара вообразила вполне возможную картину: Бонно стал Эдмунду шурином, болтают за завтраком. Наверное, Эдмунд захочет, чтоб после свадьбы она оставила Холлингвуд и переехала к его семье на Вайн-стрит. Или он построит собственный дом? В прошлом году умер его отец, и Эдмунд принял должность в фирме «Сквайр, Боггс и Портер» (Портер – это его отец). Скорее всего, год-другой он будет набираться опыта и лишь потом прикинет траты на постройку дома.

На сцене чередовались живые картины о событии в яслях – ежегодное выражение сиротской благодарности за щедрость паствы, но Сара не могла на них сосредоточиться, чувствуя взгляд Эдмунда на своих волосах, забранных в высокую прическу. Не удержавшись, рукой в перчатке она коснулась затылка, проверяя, на месте ли гребни. Удачно, что сегодня она воспользовалась своими самыми красивыми гребнями с бархатной окантовкой.

Обычно после благодарственных речей Сара угощалась сластями, разложенными на бумажных кружевных салфетках, – даром оргкомитета, но сейчас, желая впечатлить Эдмунда своим поведением дамы, умеющей себя ограничить, воздержалась даже от печенья кухарки из дома миссис Хейзелден.

Сару приятно взволновало, что Эдмунд общался только с ней. Он рассказывал об окутанном туманом Лондонском мосте и короле Эдварде VII, которого мельком видел в карете. Они говорили о новом центе, на котором Авраам Линкольн заменил Свободу в индейском головном уборе. Интересно, примет ли его игральный автомат, сказала Сара и поведала о десятидолларовой купюре, которую обнаружила в только что купленных туфлях. Она зашла к аптекарю, и тот, изучив десятку под микроскопом, подтвердил ее подлинность. Половину суммы Сара отдала на устройство нынешнего мероприятия.

Когда беседа увяла, Эдмунд принес Саре чашку пунша, которую она позволила вновь наполнить лишь один раз, скромно отказавшись от дальнейшего повторения.

– Ты будешь на балу у Редфилдов? – спросил Эдмунд, и Сара была счастлива, что может ответить «да».

Впервые за двадцать один год ее жизни отец позволит ей пойти на ежегодный маскарад. Старомодный батюшка полагал, что юным веллингтонским девам чересчур опасно посещать увеселение, на которое съезжаются иногородние гости, включая иностранцев, о ком неизвестно ничего, кроме национальности, да и ту можно скрыть под маской.

Но теперь она совершеннолетняя!

– Кем ты нарядишься? – поинтересовался Эдмунд. Сам он намеревался предстать Дракулой. Сара слышала, что это самый популярный мужской маскарадный костюм, поскольку для его создания требовалось лишь поднять воротник пиджака.

Она предполагала явиться индианкой из племени апачей, но теперь решила поискать образ завлекательнее. Может, Клеопатра? В бабушкином сундуке что-нибудь этакое найдется.

* * *

И вот через неделю в заурядной гостиной, с помощью шелковых обоев и подвесных лампионов превращенной в роскошный бальный зал, красногубая Клеопатра в расшитом стеклярусом платье, тюрбане и золоченой полумаске, придавшей ей смелости, известила Дракулу, что во имя христианского милосердия намерена посвятить 1909 год трудам по улучшению жизни несчастных обитателей Нью-Йорка.

11

Брайди

Бэттери-плейс, Нью-Йорк

Осень, 1908

К счастью, созревание телесного плода совпало с наступлением холодов, которые в здешних краях пришли раньше, чем дома. Брайди укутывалась во всё теплое, свое и Тома. Ей было плевать, что выглядит она кулемой. Чтобы сохранить работу, требовалось скрыть свое деликатное состояние, заявлявшее о себе отнюдь не деликатно.

Срок приближался к шести месяцам. Об этом знала только Мэри. От других соседок по спальне Брайди таилась. Слава богу, просторная ночная сорочка служила надежным прикрытием, когда среди ночи Брайди соскакивала с кровати, разбуженная ощущением, что чья-то лапа сдавила мочевой пузырь.

Мэри уступила ей свое место номер «4» на краю кровати, и теперь не надо было перелезать через спящих товарок.

– Чаем обпиваюсь, – соврала Брайди в ответ на недовольство Милдред – мол, каждую ночь ее будит скрип половиц.

После этого Брайди приметила скрипучие половицы и старалась на них не наступать. Пока что никто ничего не заподозрил, но она с тревогой думала, что рано или поздно всё станет ясно даже девственницам. Завязки ее фартука уже едва сходились.

Мэри помогала ей в попытках избавиться от ребенка. Скинувшись, они накупили снадобий от женских затруднений, которые на рынке Перл-стрит продавал лоточник, соседствовавший с торговцем рыбой. Одна за другой в ход пошли травы, рекомендованные брошюрами, – мята блошиная, корень петрушки, имбирь, ромашка. Ничто не сработало, и Брайди сочла это божьим знаком, что их с Томом дитя должно появиться на свет. Но Мэри, уже взявшая разгон, приготовила отвар из живицы, которая, по слухам, почти всегда помогала.

Однако Брайди оттолкнула дымящуюся кружку, которую подруга тайком принесла в их убежище – чулан под лестницей, что вела на крышу. Хватило одного только запаха зловонного питья, чтобы она опрометью выскочила на залитую гудроном кровлю, где ее тотчас вырвало. Отерев платком рот, Брайди выпрямилась и, облокотившись на кирпичный парапет, посмотрела на раскинувшийся внизу город, где суждено родиться ее ребенку.

Да, ее ждет масса тягот, о многих из них она даже не догадывается. Но зато ее ребенок будет американцем, имеющим право на всё, что предлагает Новый Свет.

Брайди помолилась Богоматери, прося у нее сил. И пусть Господь будет милостив к ней и ее ребенку.

* * *

Однажды утром миссис Бойл, вознеся благодарственную молитву, подошла к Брайди и сказала, что ее хочет видеть Старшая сестра. У Брайди перехватило горло, она едва не подавилась хлебом с маслом.

Старшую сестру, настоятельницу миссии, Брайди видела только издали – силуэтом в конце коридора или темным контуром в ряду голов на передней скамье, загораживающих священника.

Она безропотно сложила салфетку и встала, но миссис Бойл ее удержала, взяв за плечо.

– Не сейчас, дорогуша. Перед ужином.

Весь день у Брайди сводило живот, что стало добавкой к уже привычному в нем шевелению.

– Может, она попросит помочь в украшении миссии ко Дню Царицы Розария, – обнадежила Мэри, когда на фабрике они дожидались лифта. Брайди уже не могла подниматься пешком. Последний раз, одолевая девять лестничных пролетов, она цеплялась за перила и боль пронзала ее, точно стрелы. Мэри тоже перестала пользоваться лестницей, за что Брайди была признательна.

Миссия готовилась отметить праздник Пресвятой Девы Марии Розария, но тон миссис Бойл ясно дал понять, что вызов к Старшей сестре продиктован вовсе не этим.

Громкий скрип возвестил о прибытии лифта. Мистер Зито вверх-вниз маневрировал клетью, подгоняя ее в уровень с полом, дабы пассажиркам не пришлось запрыгивать в лифт. Брайди и Мэри прервали разговор и прошли вглубь кабины, стараясь быть подальше от лифтера, который уселся на винтовой табурет и, пыхая сигарой, стал пялиться на их выпуклости, заставив девушек сложить руки на груди. К теме Старшей сестры они не возвращались ни в обеденный перерыв, когда, отойдя к окну, съели кубики сахара, завернутые в носовые платки, ни по дороге домой в омнибусе, так набитом, что им, как обычно, пришлось вдвоем втиснуться на одно сиденье.

Они догадывались о причине вызова к Старшей сестре. Из двух своих платьев Брайди выбрала то, что побольше, а сверху натянула одолженный у Мэри халат. Потом, не дожидаясь колокольчика к ужину, осторожно спустилась по укрытой тонкой дорожкой лестнице и свернула не направо, к столовой, а налево, в коридор, который привел ее к устрашающим дубовым дверям, сейчас приоткрытым. Брайди легонько стукнула по резной створке и услышала «Войдите». В глубине большой комнаты Старшая сестра сидела за столом, склонившись над бумагами под светом керосиновой лампы. Брайди робко приблизилась, точно дебютантка, выходящая на сцену. Старшая сестра подняла голову, ее очки со стеклами без оправы съехали на кончик носа.

– Мисс Моллой… – проговорила настоятельница, устремив взгляд на живот Брайди, которая вдруг так расплакалась, что уже не понимала ее слов и улавливала только обрывки фраз: «страшный грех… дурной пример другим девушкам…» В дверях зашуршало, и Сестра наставила указательный палец на привратника, внесшего уже собранные вещи Брайди – ее сумку и Томов чемодан. Брайди поняла, что прямо сейчас ее лишают жилья, а значит, и работы.

– Вас примут у «Сестер милосердия». – Настоятельница подала визитку «Приюта святой Маргариты для падших и одиноких женщин». – Мистер Хоппер доставит вас на место.

Брайди расстегнула халат. Привратник держал в руках два пальто, ее и Тома.

– Пожалуйста, передайте это Мэри Райан. – Она сняла халат, явив свой живот. Чего уж теперь-то скрывать?

Брайди покраснела, словно осталась нагишом. Она аккуратно сложила и повесила халат на спинку стула перед столом Старшей сестры. А потом сняла с шеи скапулярий – соединенные шнурком два матерчатых образка с изображением Пресвятой Богородицы Кармельской. Они очень нравились Мэри. Отыскав в складках халата карман, Брайди сунула в него оберег.

Затем надела оба пальто и следом за привратником, взявшим поклажу под мышки, точно балласт, вышла из комнаты. Слезы застили ей глаза. Черным ходом покинув приют, Брайди села в бричку, и тут привратник ее удивил.

– Тебе больше некуда поехать? – спросил мистер Хоппер, готовясь захлопнуть дверцу. – Может, есть какой родственник или добрая подруга? Сестры милосердия, знаешь ли, не шибко-то милосердны.

В письме сестра сообщила адрес Аделаиды и добавила: «Она будет рада помочь, если возникнет нужда». Адрес впечатался в память накрепко: Пятая авеню, 907. Брайди всё собиралась навестить землячку.

– Ехать далеко, – предупредила она.

– Чепуха. – Мистер Хоппер укрыл ноги клеенчатой накидкой. – Уж позвольте мужчине оказать любезность хорошенькой дамочке. – Он тряхнул вожжами, бричка тронулась с места.

И сколько еще я останусь хорошенькой? – подумала Брайди. Талия-то вскоре станет в три обхвата.

Она понятия не имела, что будет делать, встретившись с Аделаидой. В голове возникали разные сценарии, один невероятнее другого, и самым невероятным был такой: Аделаида вызовется доставить новорожденного ребенка в Ирландию, выдав его за своего собственного. А следом и Брайди приедет домой. Она притворится, будто всей душой привязалась к этому малышу, и заявит о бескорыстной готовности его вырастить, что позволит Аделаиде вернуться в Америку.

Брайди стукнулась коленками о козлы, когда бричка резко встала, избегая столкновения с внезапно вывернувшим омнибусом. А ведь Пятая авеню несравнимо шире окраинных улиц. Справа Брайди увидела зеленый луг, напомнивший ей о доме. Совсем как на родине, он был обнесен низенькой каменной оградой, и на нем паслись овцы.

– Центральный парк, – обернувшись, сказал мистер Хоппер. – Мой родич служит тут пастухом. Овцы подстригут траву лучше всякой газонокосилки.

Брайди еще не бывала в Центральном парке. Газеты писали о здешних замках, пруде и карусели, которую вращали запряженные мулы, катая детишек верхом на причудливых деревянных тварях. Аделаида живет поблизости? Наверное, можно будет сюда прогуляться.

Совсем другое дело, когда из брички выходишь на мощеный тротуар, а не соскакиваешь в грязь. Никаких тебе устричных ракушек, хрустящих под ногами, никакой опасности вляпаться в лошадиную кучу. Тротуар широк и спокоен, тут не кишат прохожие, не снуют разносчики, не валяются пьяные. Как будто тебя доставили в другой мир.

Брайди собиралась постучать в дверь черного хода, но мистер Хоппер поставил ее вещи на крыльце перед ярко-красной парадной дверью. Видимо, в Америке так заведено, что слуги принимают своих гостей с главного входа. Брайди взялась за тяжелый дверной молоток из меди. За спиной ее щелкнул кнут, зацокали копыта.

Массивная дверь отворилась. Высокий седовласый человек в черной ливрее смерил Брайди взглядом.

– Аделаида дома? – спросила она.

Просто не терпелось увидеть кого-нибудь из родных краев. Бог его знает, чем Аделаида поможет, но с ней хоть будет не так одиноко. Загадывать наперед – одно расстройство.

– Кого вам угодно? – удивленно переспросил человек, и Брайди забеспокоилась, что неверно запомнила адрес либо Аделаиду уволили.

– Аделаида Конрой. Из Килконли. Это в Ирландии. Она служит у вас?

Человек на шаг отступил и поддернул перчатки, словно готовясь к боксерскому поединку.

– Для слуг вход с тыльной стороны, – объявил он и захлопнул дверь. Судя по выговору, он был англичанин.

Брайди поочередно спустила с крыльца слишком тяжелые для нее чемодан и сумку, а затем через проем в железной ограде подтащила их к узкой двери на задах дома, куда вела гравийная дорожка.

На стук ответила женщина в пышном белом чепце; она отерла о передник перепачканные в муке руки и тыльной стороной ладони промокнула капли пота на лбу.

– Ты прям в самый раз, – сказала женщина. – Ужин вот-вот начнется, а я уж почти свихнулась. Снимай пальто и марш на кухню.

Брайди стянула верхнее пальто и, не найдя, куда повесить, бросила его на чемодан и сумку, часовыми стоявшие на пороге.

– Аделаида Конрой здесь? – спросила Брайди, обращаясь к спине женщины, прикрытой фартуком невиданного симпатичного фасона: пуговки вместо завязок.

Женщина не расслышала вопроса либо им пренебрегла. Она молча открыла дверь кухни, выпустив наружу звон посуды и воистину божественный аромат жареного мяса.

– Вот, новенькая наконец-то явилась, – известила женщина в пуговичном фартуке.

Мужчина в высоком белом колпаке, жестком по бокам и лепешкой сверху, деревянным половником помешивал в большом котле. Две девушки, ровесницы Брайди, в фартуках под горло и сеточках на волосах нарезали яблоки.

Мужчина в колпаке отвлекся от котла и вскинул темную бровь.

– Понятно, – сказал он, глянув на выпирающий живот Брайди. – Две по цене одной?

Женщина в пуговичном фартуке внимательно осмотрела Брайди, и брови ее съехались.

– Эта миссис Бохолт из агентства ослепла, что ли?

Брайди показалось, что нож в руке женщины угрожающе повернулся в ее сторону.

– Я не от агентства, – поспешно сказала она. – Я ищу Аделаиду.

– Это подсобница прачки, – отозвалась девушка у столешницы.

– Мы с ней землячки. – Брайди почувствовала, что краснеет, как яблоко, которое нарезала кухарка. Ужасно захотелось яблочка. Прям до одури. Нынче свежие фрукты перепадали редко. Нищая родина, где их было полным-полно, теперь казалась зажиточной.

– Чего ж сразу-то не объяснила? – раздраженно сказала женщина. – Скоро слуги придут ужинать. – Она показала ножом на дверь: – Жди в коридоре.

* * *

Брайди села на лавку из сосновых досок, с которой были видны ее оставленные у входа вещи. Узнает ли она Аделаиду? Уж столько лет не виделись. Но когда в кухню потек ручеек из мужчин в куртках с медными пуговицами и женщин в чепцах и передниках, в девушке, торопливо шагавшей в туфлях без каблуков, сдернувшей чепчик и тряхнувшей рыжими волосами, она легко узнала землячку.

– Аделаида! – окликнула Брайди. Девушка обернулась. – Я Брайди, из Килконли. Брайди Моллой.

– Бог ты мой! – Аделаида прихлопнула ладонью рот, сдерживая радостный вскрик, и кинулась обниматься.

Брайди предпочла бы сидеть, чтоб как можно дольше сохранять свой секрет, но ей пришлось встать, и глаза Аделаиды округлились.

– Печальная история, расскажу потом, – проговорила Брайди, добавив ирландское слово, которое не переводится на английский или любой другой язык, – оно означает горечь от несчастья и вместе с тем готовность его принять. От этого ирландского «увы!» глаза Аделаиды набрякли слезами, и она вновь заключила Брайди в объятья. Показалось, от ее волос уютно пахнуло можжевельником.

– Пока соседка-горничная в отлучке, побудешь у меня, а там что-нибудь придумаем, – сказала Аделаида. Как утешительны ее слова и даже сам выговор уроженки Килконли!

Ее крохотная комната, рассказывала Аделаида, на самой верхотуре, и никого не прельщает перспективой всякий раз одолевать пять маршей по лестнице, с каждым этажом становящейся всё уже. А ей это очень удобно, поскольку стирка происходит на крыше. Начинала она подручной прачки, а сейчас, глядь, и сама уже прачка с хорошим жалованьем. Вот тебе Америка.

Брайди умолчала о том, что карьерный рост Аделаиды явно не заметили в кухне. Раз-другой она останавливалась на площадках, чтоб отдышаться, ухватившись за кованые перила. Аделаида терпеливо ждала, однако не прекращала болтать, стараясь подготовить ее к убогости своего жилища, которое делила с Мэри Джулией. Но комната поразила Брайди своим великолепием. Она обладала аж двумя окнами, выдававшимися за линию крыши. Брайди подошла к окну, и у нее возникло ощущение, будто она смотрит в ярмарочный калейдоскоп. Внизу расстилался город. На фоне закатного неба, расцвеченного малиновыми, пурпурными и розовыми облаками, темнели контуры разномастных зданий. Солнце садилось за дальний край огромного парка, разделявшего восток и запад, точно Красное море. Кроны деревьев были окрашены в желто-красные тона и все их промежуточные оттенки.

– Ой, до чего ж красиво! – воскликнула Брайди по-ирландски, опуская сумку на пол. Как приятно быть рядом с тем, кто понимает твой язык, способный столь точно передать восхищение красотой.

– Наверное, – сказала Аделаида. – Я-то вообще не смотрю в окно. Вот кровать Мэри Джулии. – Она плюхнула чемодан на койку, аккуратно застеленную тонким синим одеялом. Скрипнули потревоженные пружины, качнулись темно-красные четки, подвешенные к железной спинке кровати. – Если хочешь полюбоваться видом, завтра вместе поднимемся на крышу, поможешь выбивать ковры. Ну, пошли скорей ужинать.

* * *

Просьба Аделаиды не вызвала особой радости у миссис Таббс, но она разрешила Брайди сесть к столу, и вскоре та наслаждалась неизведанным великолепием: жарким из барашка с картофелем, горошком и маринованной свеклой. А на десерт отведала фрукт, который в жизни не видела, – банан. Нарезанный скользкими сладкими кружочками, он украшал ванильный пудинг. Ни на что не похожий вкус. Если уж так ужинают слуги, трудно представить, какие изыски подают в хозяйской столовой.

Оказалось, никакие. Семейство Хэтэуэй отбыло в свое загородное поместье на Лонг-Айленде, прихватив с собою горничную.

Хотелось спросить, надолго ли они уехали, но Брайди понимала, это будет неприлично. Четки, оставленные горничной на спинке кровати, говорили, что они ей понадобятся не раньше воскресной службы. А завтра еще только среда. Значит, есть где укрыться на несколько дней, прежде чем отправиться в приют. В кармане Брайди нащупала визитку, уколов палец об ее острый уголок.

* * *

Вечером она поведала свою историю Аделаиде. Узкий проход между их кроватями позволял говорить негромко. В темноте рассказывая невидимому слушателю, Брайди чувствовала освобождение от тяжкого бремени, словно в исповедальне. Но она не смогла бы признаться священнику в том, что поверяла Аделаиде, не осуждавшей ее, а только подбадривавшей: «Говори, говори». Обе знали девушек, с которыми такое случилось. Но это было дома. Эдит Фицджеральд и Бренда Макграт родили деток, и матери их выдали новорожденных за своих собственных. Город сделал вид, будто поверил, что младенцы приходятся девушкам младшими родичами. Хотя все знали правду, и девушки понимали, что все ее знают. Но ради малышей и их семей никто не нарушил тайну.

Брайди не хотела бы, чтоб ее мать поступила так же, она не могла представить, что покроет маму и семью этаким позором. Но чего она желала своему ребенку? Брайди не знала.

Она рассказала о погребении Тома, и ее накрыло печалью. Каково-то ему одному в темных водах? Парусина развязалась, бледное тело плывет, окруженное разноцветными рыбами. Том не умел плавать, Брайди тоже, но, может, смерть одарила его этим умением?

* * *

Утром по дороге на завтрак Аделаида сказала:

– Как жалко, что ты в положении. Нам требуется помощница. Прежняя-то сбежала с мойщиком окон. Но тебе, конечно, не под силу туда-сюда носиться с кучей всяких заданий.

Брайди была тронута подобной заботой, хотя понимала, что ее не возьмут. Во всяком случае, в такой вот приличный дом. Она совершила смертный грех, за который, наверное, уже никогда не получит причастия, и ни одна добропорядочная семья не даст работу безнравственной девице с ребенком в животе или уже появившимся на свет. И все равно, огромное спасибо Аделаиде за сочувствие и уважение, в котором она не отказывает, несмотря на очевидный грешный проступок.

* * *

Последнее время Брайди плохо спала ночами. Лунный свет, струившийся в комнату, помог отыскать ночной горшок под кроватью. Учитывая изменившийся центр тяжести, уравновеситься над посудиной было непросто, но Брайди сумела облегчиться бесшумно, чему научилась еще девочкой, и вернула горшок на его место в деревянном коробе. Аделаида, слава богу, все так же тихо посапывала.

Какая роскошь спать на отдельном матрасе. Хотя Брайди так расплылась, что он для нее узковат. Скоро придется выпускать в талии платья.

Брайди поворочалась, подыскивая положение поудобнее. О спинку кровати звякнули потревоженные четки. Брайди замерла, прислушиваясь к ровному дыханию Аделаиды, потом вновь тихонько заелозила.

И тут вдруг кольнула боль. Спазм. Как будто внутри что-то торкнуло. Что такое? Что случилось? Брайди перевернулась на спину, уже не заботясь о дребезжащих четках. Она положила руку на живот, пытаясь унять то, что в нем творилось. Что происходит? Выкидыш? Не дай бог! Да, она принимала блоховник и пила настой корня петрушки, но это было давно, когда зародыш еще не превратился в дитя. А сейчас она чувствовала ребенка, и теперь избавление от него было бы равносильно убийству мирно спящей Аделаиды.

Брайди заговорила с малышкой. (Она была уверена, что у нее девочка.)

– Что такое, маленькая? – прошептала она, холодея от страха.

Как быть, если что-нибудь случится на этой чужой белой простыне? Аделаида не поможет. Последыш в семье, она ничего не смыслит в младенцах. Вон, сама Брайди – старший ребенок, а что толку? Она прекрасно разбирается в уходе за малышней, но ничего не знает о еще не родившихся детях.

Ах, если б спросить маму о том, что раньше и в голову не приходило! Уж в этом-то мать собаку съела. Рожала восемь раз. Удивительно, она вела себя так, будто это легко.

Боль ушла. Брайди постаралась заснуть.

Мама еще не ответила на письмо. Брайди отписала всей семье, кроме папы, которому передала привет в письме к маме. «Я уехала в Америку искать счастья», – написала она. Старая песня: ирландцы покидали отечество и потом выписывали родню либо забывали о ней навеки. Том Флинн поехал вместе с ней, но в дороге умер от корабельной лихорадки, сообщила Брайди. О прочем умолчала. А что тут скажешь?

Порой, вот и сейчас, ощущение, что Том рядом, было так же сильно, как в те времена, когда от одного взгляда на него колотилось сердце. Наверное, то же самое чувствует человек, у которого отняли конечность. В детстве Брайди всякий раз пугалась, когда дядюшка, в Восстании фениев потерявший руку, просил ее почесать ему «невидимую кисть». Каждое утро удивляюсь, что она не выглядывает из рукава ночной рубашки, говорил он.[5]

Брайди написала даже Дейзи, младшенькой, которой было всего два года. В согнутый пополам листок она вложила маргаритку – однажды ехала на работу, и цветок этот упал ей на колени, вывалившись из петлицы какого-то господина. Брайди с грустью подумала, что, наверное, не увидит, как вырастает ее сестренка. «Американский цветочек красивому ирландскому цветику», – написала она на листке, на внешней стороне которого крупными печатными буквами вывела полное имя сестры, Дейрдре, надеясь, что это поможет малышке учиться читать.

На письмо ответила только Кэтлин. Маме писать некогда, объяснила она, у нее куча дел. Видимо, так оно и было. Ты вот уехала, писала сестра, и нам с мамой сильно прибавилось домашних обязанностей. Наверное, мама все еще злится на меня, думала Брайди. Вот уж, поди, взбеленилась бы, если б узнала, в каком я положении. Сказала бы, сама виновата, а всё твоя взбалмошность. Но это не так.

Брайди не навяжет матери еще одного ребенка. Мама есть мама, она не сможет злиться на дочку вечно, правда же? Брайди представила, как в один прекрасный день вернется домой, держа за руку свою красавицу-американочку. Мать увидит чудесную внучку и тотчас простит непутевую дочь.

Иногда мама снилась. Как будто она неожиданно приехала в Америку. «Только папе не говори», – шептала мать и, прижав палец к губам, растворялась в воздухе, точно призрак.

В отличие от соседок, нагнавших мать по числу детей путем рождения двойни, а то и, как миссис Керриган, тройни, мама рожала по ребенку за раз, и, видимо, эта сосредоточенность организма на единственной задаче способствовала тому, что за всё время она потеряла лишь одно дитя. А вот тройня Керриганов родилась мертвой. (Не дотерпели, сказала акушерка.)

Мама потеряла ребенка в родах. Джеремайя был крупный, почти десять фунтов. Брайди была в школе, когда мама рожала. Младенец задохнулся в пуповине, обмотавшейся вокруг его шеи, тельца и ножки. Никогда не видела такой длинной пуповины, сказала акушерка и добавила: братец твой повесился во чреве. Брайди передергивало, когда кто-нибудь повторял эти слова.

А Патрик родился благополучно, он умер полугодовалым. Утешая, священник бесконечно повторял, что в том нет ничьей вины, такова Божья воля.

Однажды мама, носившая под сердцем Пата, стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой в горшке. Вдруг она сморщилась, а потом улыбнулась и, взяв руку Брайди, прижала ее к своему животу. «Чувствуешь? Брыкается». Брайди тотчас отдернула руку, неприятно пораженная не только шевелением чего-то незримого, но и неожиданной твердостью маминого живота.

И тут Брайди сообразила: то, что сейчас было, – не спазм. Это ребенок лягнулся! Малышка брыкалась, напоминая о себе. Как же, забудешь о ней! На душе, переполнившейся благодарностью к доброму Богу, сразу стало легче. Брайди сунула голову под подушку, укрываясь от ночных страхов: вдруг она умрет в родах? а если всё пройдет хорошо, как жить дальше? а ну как ее ребеночек тоже умрет через полгода? Прочь эти мысли.

Она попросила Богоматерь ниспослать сон – единственное доступное ей облегчение.

* * *

Дикий перезвон, раздавшийся в предрассветных потемках, выдернул ее из упоительного сна, в котором Том вовсе не умер, – оказалось, всё это время он прятался в дупле старого дерева, посаженного дедом Брайди в ту пору, когда ферма принадлежала Моллоям.

Стон, шлепок, тишина.

– Зараза! – донеслось с соседней кровати. – Я забыла отключить будильник. Нынче можно поспать еще десяток минут. Мистер Ха в отъезде, не надо утюжить его дурацкие бумаги.

Вон уж до чего дошли – придумали замену петухам. Что ж, в городе это разумно. Брайди опять накрылась подушкой. В приюте ее будили стук в дверь и строгий оклик миссис Бойл: «Пора вставать, девушки!» Интересно, кто будил саму миссис Бойл? Наверное, специально нанятый человек, который по утрам длинной палкой стучит в окна.

* * *

Аделаида ушла на службу, и Брайди открыла глаза. На тумбочке высилась небольшая стопка книг в твердых переплетах. Брайди развернула стопку, чтобы прочесть названия на корешках. Маленькая Библия, переплетенная в кожу, католический молитвенник, уже читанный ею роман Арнольда Беннета и «Как вести хозяйство» миссис С. С. Пил.

Брайди раскрыла этот образец литературной продукции и была заинтригована уже первой главой под названием «Ведение дома».

С каждым годом домашние проблемы всё труднее поддаются решению.

Брайди и не знала, что существуют такие проблемы. Любопытно ознакомиться. Книга ее захватила, точно увлекательный роман.

Долг хозяйки дома – обеспечить слуг хорошим питанием и жильем.

Брайди узнала, что служба в доме дает и другие преимущества, кроме жалованья и чистого, прекрасного места работы. Интересно, подумала Брайди, может ли экономка, имеющая собственную гостиную, содержать в ней своего ребенка? Воображение нарисовало картину: пухленькая малышка так прелестна, что становится любимицей всей семьи, в которой служит экономка…

Но дальше встретилось вот что:

Хозяйка задает уровень нравственности в доме.

Брайди вспомнила о своем непоправимо безнравственном состоянии.

Однако прочла «Правила подачи блюд» и «Неумелость хозяйки» и лишь потом спустилась к завтраку.

Объеденье: яичница с ветчиной и горошком, толстые ломти поджаренного хлеба, щедро намазанные маслом и домашним грушевым джемом! Джем нужно доесть, сказала миссис Таббс. Холлингворты преподнесли его еще на прошлое Рождество, а сейчас уже октябрь, и в конце недели ожидается визит Сары Холлингворт, которая черт ее знает зачем лазает в кладовки (ну да ладно, ей, деревенской, простительно), поэтому подарок следует съесть весь, дабы не обидеть дарителей. Джем был пальчики оближешь. Столовым ножом Брайди густо мазала его на хлеб, жалея, что не может отправить такую вкуснятину родным. Дома ели только ягодный джем.

За время пребывания у Хэтэуэев Брайди при любой возможности уединялась в мансарде, дабы впитать уроки миссис Пил и постичь тайны мастерства, в котором считала себя докой, но, оказывается, разбиралась слабо, хоть кое-что и почерпнула от монахинь: как накрыть стол к чаю, как перевязать рану, как сложить салфетку и отчистить заварной чайник изнутри.

Попросив у Аделаиды карандаш и бумагу, она сделал кучу выписок из книги. Гуляя в парке, помогая Аделаиде в ее работах или ворочаясь в чужой кровати, Брайди повторяла наставления касательно найма и увольнения слуг, чистки сит и выведения пятен со скатерти.

Когда бумага закончилась, Брайди получила разрешение пополнить ее запас из мусорной корзины возле кухонного очага.

Там-то она и наткнулась на брошюру «Миссии Лукреции Белл для падших женщин и заблудших девиц» – организации, которая предлагала сбившимся с пути феминам убежище и руководящую помощь в восстановлении их жизней.

12

Сара

Пять углов, Манхэттен

Февраль, 1909

Пешком от Холлингвуда до веллингтонского вокзала было всего ничего, однако в ночь накануне первой акции нового филиала «Христианского благодеяния» опять повалил снег, а посему мистер Кэнфилд заехал за Сарой и другими девушками и на санях повез их на станцию, где уже дожидались миссис Кэнфилд и прочие дамы. Поезд на Нью-Йорк отходил в 8:13.

Забравшись в сани и усевшись рядом с Лил, Сара пожалела, что не взяла мамину муфту. Клара и Дотти прятали руки в муфтах, она же свою оставила дома, послушавшись совета Нетти поберечь ценную вещь от городской сажи и воров. А вот Клара и Дотти не убоялись закоптить свои муфты, причем собольи, а не кроличьи. С тех пор как мама купила эту муфту, моды изменились, но для Сары и Рейчел это не имело значения. Сестра не простит, если Сара вернется домой без муфты. Да она и сама себе этого никогда не простит.

Выбравшись из саней, Сара вместе со всеми прошла в нетопленое здание вокзала. Несмотря на две пары лайковых перчаток, пальцы ее заледенели, и она вновь подумала об уютной шелковой подкладке муфты, некогда согревавшей руки ее мамы. Наверное, Сара мерзла еще и от волнения. Последний раз она ездила в город год с лишним назад, а в том неблагополучном районе, куда направлялась сейчас, не бывала никогда.

В поезде девушки и сопровождавшая их миссис Пребскотт играли в карты – в безик, «пять сотен» и «красную и черную». Говорили о том, чем займутся и что посмотрят в Нью-Йорке в следующую поездку, поскольку нынешняя целиком посвящалась благотворительности. Путешествие отнимало целый день, и оттого подобное приключение могло происходить лишь раз в неделю. Девушки рассчитывали, что вскоре освоятся с поездками и их отпустят одних, без сопровождения. Клара хотела посмотреть обновленную экспозицию изящных искусств в музее Метрополитен; Дотти делилась планами о прогулке по Пятой авеню и посещении молочной фермы в Центральном парке; Сара мечтала увидеть настоящую бродвейскую постановку и затем сразить Эдмунда своим метким отзывом.

Потом Дотти собрала карты и спрятала их в твердый кожаный футляр, поскольку поезд въезжал в Центральный вокзал Нью-Йорка.

Когда Сара ступила на платформу, залитую светом сквозь стеклянную крышу огромного дебаркадера, ее охватил трепет перед человеческой изобретательностью и усердием. Она как будто очутилась в тоннеле из металла и солнца. Сколько же чудес уготовил нынешний век, думала Сара, стараясь не отстать от миссис Кэнфилд, пробиравшейся сквозь толпу пассажиров.

На вокзале еще сохранилось убранство к столетию Линкольна, которое отмечалось на прошлой неделе. Стена шириною с поле была целиком задрапирована американским флагом. Вдруг вспомнились гирлянды, которыми Сарин кружок вышивания украсил подиум в веллингтонской ратуше. Сейчас их творения выглядели мишурой по сравнению с красно-бело-синими сборчатыми полотнищами, растянутыми от потолка до пола, и вертушками размером с вагонное колесо, разгонявшими вокзальную духоту.

Миссис Фелпс из «Церкви земли и моря», крупная, сильно напудренная дама в мехах, встречавшая гостей под золотыми часами у расписания поездов, в ответ на восторги миссис Кэнфилд прихлопнула руками в перчатках:

– Видели бы вы, что здесь было неделю назад! Зрительские места стояли амфитеатром, а хор Метрополитен-оперы в красно-бело-синих одеждах изображал государственный флаг!

«Нью-Йорк воистину “сногсшибатель”», – подумала Сара, вспомнив последний приезд цирка в Веллингтон. Клоун вывез на тележке огромный красный конус, на боку которого было написано СНОГСШИБАТЕЛЬ. Перескочив через барьер, коверный собрал у публики всякие мелкие вещицы и одну за другой затолкал их в узкий конец конуса. Барабанная дробь, ахнули тарелки, взрыв – и из раструба вылетели предметы, невероятно изменившиеся в размерах: носовой платок стал простыней, монета – золотым слитком, бутоньерка Сариного отца – большим цветущим деревом.

Сара любила ездить в Нью-Йорк, однако с не меньшей охотой возвращалась домой к не столь лихорадочной жизни. Обитай она в Нью-Йорке, и, пожалуй, умерла бы от хронического перевозбуждения.

* * *

– Поедем подземкой, хорошо? – сказала миссис Фелпс, возглавив процессию. – В такую погоду это самый удобный вид транспорта. В двуколку мы все не поместимся, а трамвай весьма ненадежен. Стоит снегу слегка припорошить рельсы, как вожатому приходится поминутно выходить, чтоб лопатой расчистить пути.

В вагоне усевшись на плетеное сиденье, Сара расправила юбку, дабы не зацепиться за вылезший прутик, – однажды вот так вот отец порвал брюки. Клара и Дотти расположились по бокам от нее, но скрежет колес не давал разговаривать, позволяя только молча разглядывать других пассажиров, которыми в это время дня были в основном дамы. Оказалось, нынче в моде приталенные пальто без накладных плеч. А шляпки! Всевозможных форм, они были украшены не только лентой, но и перьями. Головной убор женщины, что сидела напротив, венчал целый веер ярких перьев. Похоже, кампания по защите птиц, развернутая миссис Рузвельт и Одюбоновским обществом, не убедила нью-йоркских модниц.

Над шляпками сияли рекламные плакаты, расхваливавшие превосходные свойства крахмала для стирки, тонизирующих напитков, виски, полироля для плит. Мужчина на рекламе сигар «Белая сова» весьма походил на Эдмунда.

После бала у Редфилдов Сара и Эдмунд несколько раз виделись. Сару взволновало, что вскоре после маскарада Эдмунд нанес визит в Холлингвуд. Предлогом стала необходимость консультаций с ее отцом по городским делам, но долгий взгляд Эдмунда на Сару раскрыл ей истинную цель его прихода. Похоже, ее понял и отец. Якобы за какими-то бумагами он ушел в свой кабинет, где пробыл неоправданно долго, оставив молодых людей наедине. В гостиной им никто не мешал, и только Нетти бесшумно подала чай.

Больше всего Сару впечатляла прямота ее избранника. Эдмунд не заигрывал, не хвастал, не льстил. Невзирая на лица, он всегда говорил, что думает. Видимо, это качество и направило его на стезю юриста.

Однако Сару тревожило, что их сухая беседа забиралась в столь высокие сферы, где невозможно укорениться любви.

Например, во время их уединения Эдмунд рассказал, сколько дюймов снега выпало в нынешнем году, и детально поведал о матушкином средстве от гриппа – настое хрена с засахарившимся медом. Слушая его, Сара впала в отчаяние, ибо разговор их уподобился заплутавшему кораблю и она, неопытный капитан, никак не могла выправить его курс.

Сара слышала о женских уловках направлять разговор, но сама ими не владела. В школе Кэтрин Бичер она постигала только академические предметы, необходимые для раннего умственного и духовного развития ее будущих детей. Кое в чем ей остро не хватало материнской подсказки, которую получали другие девушки. Хотя вот Рейчел спокойно обходилась без наставлений. На последнем благотворительном обеде Сара поразилась, увидев, как мужчины, окружившие сестру, завороженно внимают ее рецепту фруктового печенья.

Вдруг Эдмунд сочтет ее провинциалкой? Ведь он побывал в Европе. А она не осмелилась отъехать дальше Хартфорда, где располагалась школа Кэтрин Бичер.

Сара была рада еженедельным поездкам в Нью-Йорк, позволявшим найти новые, интересные Эдмунду темы для бесед.

* * *

На станции «Спринг-стрит» они вышли из вагона и поднялись на улицу, где, огибая сугробы, сновали толпы прохожих, стояли лошади, привязанные к бетонным поилкам, пустым или с замерзшей водой (бедные лошадки! как им утолить жажду зимой?), и торговали яйцами, приправами, живыми курами и утками зычные лоточники.

На углу Мотт-стрит миссис Кэнфилд попросила полицейского быть их провожатым. После пересечения с Кэнал-стрит дорога стала немощеной, тротуары исчезли. Под ногами хрустели устричные ракушки, бутылочные осколки, посудные черепки. Возвышались смерзшиеся кучи конского навоза. На каждом углу маячил салун. Дамы приподнимали юбки, старались не запачкать кисточки бот. Нетти намучается, отчищая мои ботинки, подумала Сара.

– Доходные дома теперь принято называть съемным жильем, – сказала миссис Фелпс, шагая вдоль длинного ряда безликих строений, где дыры в разбитых окнах были заткнуты старыми газетами. У Сары сжалось сердце, когда она увидала детские лица, маячившие за стеклами. Близился март, но было не по сезону холодно.

Полицейский вдруг остановился и показал на окно над китайским рестораном:

– Вон там несчастная Элси Сигел нашла свою смерть.

– Кто? – переспросила миссис Пребскотт. Она была туга на ухо, но, отправляясь в Нью-Йорк, слуховую трубку оставила дома.

– Элси Сигел, миссионерка, которую два ее подопечных нехристя задушили и спрятали в сундук, – пояснила миссис Фелпс, после чего Сара прибавила шагу, стараясь быть ближе к полицейскому.[6]

Группа свернула за угол и увидела надпись краской на кирпичной стене: МИССИЯ ЛУКРЕЦИИ БЕЛЛ ДЛЯ ПАДШИХ ЖЕНЩИН И ЗАБЛУДШИХ ДЕВИЦ.

– Я покидаю вас, милые дамы, – сказал полицейский, коснувшись блестящего козырька фуражки. Миссис Фелпс вложила монету в его обтянутую перчаткой руку, полисмен благодарно кивнул и, насвистывая, зашагал прочь.

Рослая Сара почувствовала себя мелюзгой, следом за внушительной миссис Фелпс поднимаясь по ступеням крыльца. Она приготовилась увидеть темное неопрятное жилище, пропитанное зловонием и полнящееся оглушительным плачем голодных младенцев. А все его обитательницы, наверное, жуткие неряхи.

Однако дверь открыла женщина в накрахмаленной униформе в розовую полоску и кокетливой розовой шапочке. Пригласив гостей в чистую прихожую с натертыми полами, она предложила им передать пальто служанке, осведомившейся, не желают ли дамы чаю.

– Нет? Тогда прошу прямо в детскую, – сказала женщина в униформе и провела их в сияющий чистотой коридор, где стояла группа заблудших девиц с большими животами – некоторые выглядели этакими бочками. Сару поразило, что все очень молоды, ненамного старше Ханны.

При мысли, что столь юные существа изведали столь взрослый опыт, который и привел их сюда, Сара покраснела. Против ожидания, особы эти не выглядели ожесточенными, их лица ничем не отличались от лиц Сариных подруг школьной поры. Пропуская благотворительниц, одна заблудшая девица, прикрыв рукою рот, что-то шепнула товарке, и обе рассмеялись. Сара подивилась их мужеству: надо же, в такой тяжелой ситуации они еще находят повод веселиться!

Уже на лестнице, одолевая третий пролет, делегация расслышала младенцев – сквозь половицы проникал неудержимый крик человечков, пока не умеющих говорить. Этот пронзительный плач Сара помнила по тем временам, когда ее сестры и брат были новорожденными, – они как будто жаловались, что маленькие тельца их не позволяют им выразить свои желания. Удивительно, но крох было слышно во всех уголках просторного Холлингвуда.

На двустворчатых дверях с матовыми стеклами красовалась трафаретная надпись: на одной створке слово «детская», на другой – «комната». Женщина в розовой шапочке распахнула дверь, явив младенцев. Прелестные карапузы сидели и лежали в железных кроватках. Некоторые, чуть постарше, тянули ручонки сквозь прутья ограждения, но большинство детишек по трое лежали в колыбелях.

В одной колыбели вся троица спала. Неужто оглушительные вопли им не мешали? Сара присела на корточки и просунула палец в кроватку. И тут вдруг ближайший к ней младенец, не просыпаясь, крепко за него ухватился. Наверное, мальчик, подумала Сара. В отличие от лысых сожителей, он обладал богатой рыжей шевелюрой – не огненно-рыжей, но темной, цвета красного кирпича. Во сне румяный малыш вытянул губы трубочкой, как для поцелуя. Красавец, просто красавец.

Если мы с Эдмундом поженимся, размышляла Сара, я не стану затягивать с рождением детей. Хочу четырех. Двух мальчиков и двух девочек – именно в таком порядке, чтобы у девочек были старшие братья, как у меня – Бенджи.

– Это наш Томас, – сказала нянька, стоявшая по другую сторону кроватки. – Милый, правда?

– Он чудо, – шепнула Сара, разглядывая спящего малыша.

– А вот его мамочка.

Обернувшись, Сара увидела девушку моложе себя, но уже познавшую то, что для нее пока оставалось тайной, – плотскую любовь, беременность и грубость родов, не исключавших печальный исход.

Конечно, для Сары они не станут таким уж тяжким испытанием. Женщинам ее круга помогают врачи, вооруженные научными знаниями.

– Ее зовут Лулубель, – представила нянька.

Девушка смотрела в пол, но Сара заметила, как чуть дернулись ее губы. Что это было? Улыбка? Усмешка?

Сара встала и, как всегда, перед невысоким визави почувствовала себя великаншей.

– Я Сара. – Она поклонилась и протянула руку.

Однако девушка ее не приняла. И даже не подняла взгляд. Обойдя Сару, она взяла малыша на руки и вышла из комнаты, стуча каблуками по натертому полу.

13

Брайди

Миссия Лукреции Белл для падших женщин и заблудших девиц

Январь, 1909

Брайди была уверена, что родит девочку. Округлый живот и утренняя тошнота на ранней стадии беременности не оставляли сомнений в поле ребенка.

А гадание на кольце окончательно поставило точку в этом вопросе. Однажды вечером девушка, которую здесь называли Лизой, велела Брайди лечь на койку и поднесла к ее огромному животу обручальное кольцо, подвешенное на нитке. Остальные девушки разной степени одетости, с пузами всевозможных форм и размеров, сгрудились вокруг и, зябко ежась, следили за движением кольца-маятника. Дешевое оловянное колечко, описывавшее круги над фланелевым халатом Брайди, заворожило ее своей силой, ибо принадлежало той, кто познал супружество. Муж Лизы, работавший в порту, погиб в результате несчастного случая, но она оставалась «миссис» и останется ею до конца жизни, даже если больше не выйдет замуж.

– Кружит, значит, будет девочка, – вынесла вердикт Лиза.

В миссии никто не знал настоящих имен и фамилий друг друга. Здешние знакомства не предполагали долговременности, а безымянность давала возможность начать новую жизнь, никогда не вспоминая о позорном прошлом. В доме на видных местах висели плакаты с девизом «Иди дальше и боле не греши». Заведение это основал человек, дочь которого умерла от скарлатины.

Миссия Лукреции Белл была протестантским учреждением. А протестанты были добрее католиков к женщинам, которым, как говорила Аделаида, «ветром надуло». Это выражение она переняла от сестры жены садовника, работавшей подсобницей в приюте для незамужних, куда Старшая сестра направила Брайди. Там постоялиц подвергали ежедневной епитимье: будили ни свет ни заря, заставляли драить полы и молельные скамьи, приказывали подолгу мыть руки, и так уж обветренные и красные. А в плату за пристанище забирали ребенка, которого пристраивали в добропорядочную семью, раз уж этакая мамаша сама не смогла ее создать.

В миссии Лукреции Белл не было никаких епитимий, поскольку протестанты их не применяли. Кроме того, после родов женщине давали шесть недель на раздумье, что делать с ребенком – оставить или отдать.

Брайди понимала, что ей, наверное, придется отдать малышку. А разве был иной выход? У нее ни жилья, ни работы, как им с маленькой существовать?

Порой она фантазировала, что вновь пересечет Атлантику и ошарашит родных своим появлением с дитем и байкой о муже, умершем в Америке. Но даже если вдруг найдутся деньги на билет, новорожденному ребенку не выдержать тяжелого путешествия. А она не вынесет еще одних похорон в море.

В свой выходной день Аделаида сопроводила ее в миссию. И без того долгая поездка конкой на Бликер-стрит показалась нескончаемой, поскольку они заняли передние места, где их не только трясло и качало, но еще удушало зловонием лошади, пускавшей ветры. Всю дорогу Брайди зажимала платком рот и нос, глуша рвотные позывы.

Впервые в жизни она переступила порог протестантского заведения. Аделаида отважно постучала в дверь, которую открыла приветливая женщина в белой униформе. Вещи Брайди она поставила в уголок и повела девушек длинным коридором с натертым до блеска полом. Проходя мимо домовой церкви, сквозь стеклянные филенки закрытых дверей Брайди заглянула внутрь: скамьи, алтарь, распятие. Удивительно, как всё это похоже на католический храм. Конечно, посещение протестантской церкви – грех, но этот грех ничто по сравнению с тем, который привел ее сюда. Уж сильнее-то душу не осквернишь.

Девушек провели в кабинет и усадили на стулья перед огромным столом красного дерева, за которым восседала сурового вида дама, направившая свой лорнет на Брайди.

Аделаида хихикнула – это был признак волнения. Брайди и сама боялась жутко. Если протестанты ей откажут, придется идти к монахиням, которые не только не простят, но еще заставят пострадать за грехи, уж с них станет. Не дай бог, суровая дама погонит прочь. В брошюре-то сказано, что миссия дает убежище и надежду всякому, кто в них нуждается. Брайди положила руку на выпиравший живот, словно напоминая, что невинное дитя тоже взывает к милосердию.

Дама осведомилась, откуда Брайди родом. А когда улыбнулась и спросила, какое имя она хотела бы взять на время пребывания в миссии, Брайди едва сдержала радостный вскрик. Девушки, пояснила дама, не раскрывают своих истинных имен, дабы потом начать жизнь с чистого листа.

– Может, Мэри? – сказала Брайди, решив назваться в честь подруги.

Оказалось, Мэри уже имеется.

– Лулубель! – выпалила Аделаида. Брайди усмехнулась. Дома так звали корову, которая, выбравшись из хлева, бродила по улицам и заглядывала в открытые окна.

Брайди кивнула, и дама, обмакнув перо в чернильницу, записала ее новое имя. Ну и ладно. Оно же ненадолго.

* * *

В спальне Брайди (Лулубель) выделили койку. Как все, она получила работу – ее откомандировали на кухню. Встав еще затемно и одевшись, по каменной лестнице Брайди спускалась в цокольный этаж, где под руководством сестры Марты (вообще-то не монахини), здоровенной женщины в фартуке, обучалась чистить, нарезать, шинковать и крошить. Пальцы наставницы напоминали сардельки, но со всем этим справлялись вдвое быстрее Брайди.

Через два месяца ее попросили заменить подсобницу прачки, которая отправилась «наверх». Наступила зима, и Брайди обрадовалась работе в теплом парном подвале, где старшая прачка посвящала ее в секреты мастерства: как деревянными щипцами ухватить прокипяченное белье, как заправить его в каток, как сваренное мыло превратить в бруски и прочим хитростям, не упомянутым в книге миссис С. С. Пил.

* * *

Брайди казалась себе такой огромной и тяжелой, словно проглотила гору. Она раздалась вся, не только в поясе – оплыло лицо, налившуюся грудь приходилось утягивать, чтоб застегнулась блузка. Даже щиколотки, которыми она так гордилась, утратили форму, и теперь ноги смахивали на столбы.

– Ты наверх? – спросила рябая лифтерша.

Брайди помотала головой:

– Нет.

«Наверх» означало «рожать». Но ей еще рано. Пока что к фельдшерице на осмотр.

Задумчивым лифтом разрешали пользоваться только для подъема на последний этаж, где принимали роды. Брайди порадовалась неспешности подъемника, ибо не любила врачей и боялась всего связанного с медициной. Один такой врач угробил дядю Марта, неправильно отмерив ему дозу лекарства. А из-за другого тетя Полли ослепла на один глаз.

Казалось, лифт недоволен непомерной тяжестью пассажирки – ехал еле-еле, скрежеща цепями и валами. Временами кабина замирала, точно скалолаз, собирающийся с силами перед последним броском к вершине. Стенки ее были расписаны цветастыми птицами, благодушно взиравшими из одинаковых бамбуковых клеток. Птицы же были разные: павлины, попугаи, синешейки, вьюрки. Их нарисовала обитательница миссии, размашисто подписавшаяся в углу картины: «Томасина». Томасина! Прекрасное имя для дочки, подумала Брайди, в нем будет увековечен ее отец. Конечно, художница такая же Томасина, как я Лулубель. Интересно, что с ней стало? Она отказалась от ребенка или оставила себе?

При виде белого фартука и белого чепца фельдшерицы Брайди напряглась, но вскоре расслабилась, почувствовав себя в добрых заботливых руках. После осмотра фельдшерица отменила отвар из листьев малины, которым здешние будущие мамы укрепляли мышцы матки.

– Уже пора подстегивать ребеночка к выходу на свет, – сказала она.

У Брайди перехватило горло, она знала, что это будет больно. Но еще большая мука – необходимость принять решение.

В глубине души Брайди хотела, чтобы всё так и оставалось: ребеночек сидит внутри, она исполняет предписания, и не надо ничего решать. Потому что выбор ее определит курс двух жизней – ее собственной и еще одной.

* * *

В миссии роды принимала акушерка. Да, богатым дамам помогали врачи, но девушки говорили, что акушерка – гораздо лучше. Врачам-мужчинам веры нету, ибо что такое рождение ребенка, можно понять лишь через личный опыт. Здесь врача вызывали в самом крайнем случае, и часто, рассказывали девушки, с его приходом всё становилось только хуже.

Вот, к примеру, всем известный случай с Мэри-Кэтрин. Схватки начались, а потом вдруг прекратились. Акушерка сообщила о том, что роженица и сама уже поняла. Ребенок умер во чреве. Чтоб его извлечь, вызвали врача. А тот приехал пьяный. Дело было в субботу. Врач рухнул на свободную койку, проспался и лишь потом начал ковыряться в Мэри-Кэтрин. Да так грубо, точно мясник, рассказывала акушерка. Уходя, он сказал, что девица вряд ли выживет. Каждый день медсестры обмывали ее карболкой, и Мэри-Кэтрин поправилась, но стала совсем другой – всё время плакала. Сама не понимаю, отчего я плачу, говорила она, ведь моя драгоценная дочка блаженствует на небесах. Потом она уехала на родину, в Голландию. Теперь на ее койке спала Брайди (Лулубель).

Вспоминая эту историю, она всякий раз пугалась и гадала, не помешает ли этот страх появиться на свет ее ребенку.

Мать и тетки говорили, что ходьба – лучший способ заставить младенца выбраться наружу. Будь Брайди дома, гуляла бы себе по холмам и гористым улочкам, вдыхая солоноватый воздух, а ветерок играл бы полами ее плотно застегнутого пальто.

Сейчас приходилось довольствоваться прогулками по черно-белым плиткам коридоров, окаймленным крашеными плинтусами. Брайди ежедневно наматывала круги по всем этажам, кроме последнего четвертого – вход на родильный этаж был запрещен, да ее туда и не тянуло.

Выйти на улицу она, разумеется, не могла. И не только потому, что вновь разыгралась метель, злобно стучавшая в окна. С пузом ни одна приличная женщина не покажется на люди. (А она, Брайди, приличная. Себя уважает. И это еще одна причина отдать девочку на удочерение, которое сразу выведет ее из разряда незаконнорожденных.)

В таком виде она бы не вышла на улицу, даже если б Том был жив и они, венчанные, жили в славной квартирке, снятой на его заработок плотника. Этому мастерству он обучился у старого мистера Долларда. С десяти лет Том был его подмастерьем. После уроков приходил в его мастерскую. Собственных сыновей мистера Долларда ремесло это не прельщало. В Килконли старик был лучшим мастером. Он мог всё: выстругать дверные наличники, стенные панели и люльки, сделать красивую резную мебель. Помог Тому вырезать из полена миску в подарок матери. Знает ли он, что Тома больше нет? Брайди представила, как стало печальным брыластое лицо старика. Он столько вложил в парня, надеясь, что тот применит свои навыки в еще не вполне обустроенной Америке, но всё оказалось зря.

Брайди вообразила, что качает раскрашенную колыбель, сделанную Томом для их малышки.

* * *

В тот вечер была ее очередь искупаться в ванне, и она блаженно окунулась в теплую воду, в которой до нее уже вымылись двое. Груди ее, прежде маленькие, стали огромными. Живот вздымался белой величавой горой в синих прожилках, испещрявших и грудь. Некогда розовые, соски увеличились и устрашающе потемнели. От пупка к лобку тянулась темная полоска, словно деля живот пополам.

Брайди руками его обхватила, как будто обняв ребенка. Может, он это чувствует. Она воспринимала дитя как человека, которого не знает никто, кроме нее. Иногда на животе взбухал бугорок, выдавленный крохотной ручкой или ножкой существа, обитавшего внутри. Живот стал твердым, как дверь, в которую можно постучать.

– Стучи, стучи, – шепнула Брайди, пытаясь наладить контакт с человечком.

Молилась ли она? Да, когда выбиралась из ванны (в дверь уже колотили, мол, время-то истекло). Молилась о том, чтоб не умереть в родах. Чтоб ребенок не родился калекой или с синдромом Дауна. Такой родилась дочь маминой кузины и прожила сорок два года. «Счастливое было время! – говорила ее матушка. – Господь дал ее мне на радость». Но для ребенка Брайди был только один вариант – никаких изъянов, перекрывающих путь к приемной семье. Иначе придется оставить его себе либо навеки заточить в ужасный дом инвалидов.

Натягивая плотную белую сорочку, на груди которой синими нитками было вышито название миссии, Брайди неожиданно почувствовала, как внутри нее что-то забурлило, точно в бутылке с газированной водой.

Скоро они с малышкой встретятся. Что-то о ней подумает дочка? Как было бы хорошо принести ее к домашнему очагу и уложить в колыбель-качалку, которую загодя смастерил Том.

– Прости меня, – сказала Брайди, осторожно проводя полотенцем по холму живота. Жалко маленькую, которую вытолкнут на свет в январе, самом холодном месяце.

* * *

Одна девушка, прежде работавшая в парикмахерской, припасла флакон дорогого шампуня. За три цента с носа она мыла головы тем, кому подошел срок, дабы своих младенцев они встретили в наилучшем виде. Нынче она вымыла голову Брайди, и теперь та, стоя у окна гостиной, под утренним солнышком сушила волосы. Том их обожал, называл «медовой струей». Отросшие до пояса волосы сохли долго, но Брайди прям чувствовала, какие они стали блестящие. Малышку она встретит во всей красе.

Брайди подошла к журнальному столику и просмотрела кем-то брошенную газету «Геральд». Ее увлекла заметка о странном явлении. В Нью-Джерси на крышу дома уселась невиданная крылатая тварь с лошадиной головой и песьей мордой!

И тут вдруг как будто что-то лопнуло внизу живота.

Охватило морозом.

Брайди боялась посмотреть под ноги, однако глянула. На холодном полу дымилась лужа.

Но ребенок, слава богу, не выскочил. И что теперь делать? Что делать-то?

Мысли путались. Брайди скрутила еще влажные волосы, затолкала их под воротник, взяла из мусорной корзины старые газеты и, нагнувшись, стала промокать лужу. В пояснице возникла тупая боль. Брайди опустилась на четвереньки. Сразу стало легче. Поясницу отпустило. Ой, как хорошо, подумала Брайди, так бы и стояла, и плевать, что выгляжу парнокопытной скотиной.

– Ты что, Лулубель? – окликнула ее заглянувшая в гостиную девушка и, сразу всё поняв, сказала, что сбегает вниз к дежурной – пусть вызывают акушерку.

Брайди стояла на четвереньках, наслаждаясь покоем во всем теле, – так, наверное, себя чувствует дикая лошадь, сбросившая седло.

Дожидаясь помощи, она мысленно разговаривала с ребенком, что уже вошло в привычку: «Ничего-ничего, маленькая моя Томасина». Хотелось подготовить малышку к тому, что предстояло. А что предстояло-то? Поди знай.

Она никогда не видела родов, хотя после нее мать родила еще семерых. Три года назад, когда ожидалась Дейзи, мать взглядом попросила Брайди быть рядом, но она так же безмолвно отказалась.

– Ступай за миссис Макгинн, – велела мама. Она стояла у плиты, но вдруг погасила огонь и, схватившись за живот, прошла к кровати.

Брайди села на велосипед, оставленный им повитухой, и покатила на другой конец поселка. Миссис Макгинн развешивала белье на веревке. Увидев Брайди, она отставила корзину и скрылась в доме, через минуту появившись с саквояжем в руках. Оседлав велосипед, повитуха предложила Брайди сесть на багажник. «Нет, одна вы доберетесь быстрее», – сказала Брайди и пошла пешком, нарочно выбрав кружной путь. Придя домой, она узнала, что Дейзи, слава богу, уже родилась.

* * *

Ну вот и Брайди отправилась «наверх». Акушерка миссис Гарелли и ее дочь Тэсс помогли ей дойти до лифта. В кабину все не вместились, Тэсс побежала по лестнице. Стараясь отвлечься от боли в пояснице, Брайди считала ее шаги, гулким эхом отзывавшиеся в лестничном колодце. Быстроногая Тэсс наверх добралась раньше лифта. Брайди препроводили в родовую палату, где помогли снять юбку, чулки и облачиться в чистую белую сорочку длиной чуть ниже колена.

В комнате, которой Брайди побаивалась, не было ничего особенного: кровать, стол, маленькая печка на угле. Сквозь окно лился серый свет зимнего дня. Комната выстудилась, и Тэсс сразу затопила печку.

Первым делом акушерка связала влажные волосы Брайди в конский хвост (она про них уж и забыла) и мазнула ей за ухом лавандовым маслом, которое, по ее словам, уменьшало боль. Тэсс помогла забраться на кровать. Тонкие руки этой четырнадцатилетней девчушки обладали недюжинной силой. Плоский тюфяк был застелен простыней и резиновой пеленкой, державшейся на английских булавках.

Акушерка поставила греться воду в большой кастрюле. Тэсс дала Брайди глотнуть отвар блошиной мяты. Брайди уже стонала. Ей казалось, сейчас она лопнет. Акушерка осторожно помогла ей встать, потом велела туда-сюда пройти и сесть на корточки, ухватившись за прутья кроватной спинки. Брайди в них вцепилась, подумав, что они похожи на тюремную решетку. Тэсс, следуя указаниям матери, кулаком надавила Брайди на поясницу.

– Сильнее, – приказала акушерка.

– Крепче, со всей силы, – попросила Брайди. Казалось, нажим кулачка отвлекает от сверлящей боли, как будто собранной со всего света.

Но вот и кулак перестал помогать.

Боль накатывала, отступала и вновь накатывала. Акушерка вложила гребень в руку Брайди.

– Сожми его, – сказала она. – Перенаправь боль.

Брайди стиснула гребень, сосредоточившись на несравнимо меньшей боли от костяных зубьев, впившихся в ладонь.

Потом у нее начался бред. Чудилось, что в ней засела та самая крылатая тварь из газетной заметки. Теперь она рвалась на волю, круша всё вокруг себя.

Брайди умоляла акушерку отсечь ей ноги, чтобы выпустить ребенка наружу. Она не представляла, что бывает такая боль. Этот опыт ее состарил, и она вряд ли его переживет.

Она молилась святому Джерарду, покровителю материнства. Взывала к Деве Марии и святому Иуде, покровителю отчаявшихся. Просила Тома забрать ее к себе. Пусть всё это закончится, и они будут вместе.

Удивительно, Тэсс ничуть не испугалась. В ее возрасте Брайди со страху давно бы напрудила. А девочка вместе с ней молилась. Брайди была ей благодарна и радовалась, что она среди единоверцев. Тэсс перекрестилась, потом пальцем нарисовала крест на лбу Брайди, что ту привело в ужас: всё так плохо и она умирает? Она умоляла дать ей опий, который, как говорили, приберегался на крайний случай, определяемый врачом. Но ведь сейчас тот самый случай и требуется врач, верно?

Акушерка уложила Брайди на кровать.

– Тужься, тужься, – велела она.

Собрав остатки сил, Брайди направила их в сердцевину между ног, и в руках акушерки оказался мокрый извивающийся комок.

– Парень, – сказала она.

– Точно? – простонала Брайди.

– Мальчик, – подтвердила Тэсс.

Не Томасина. Микен. Второе имя Тома. У Брайди сердце подскочило к горлу, когда акушерка перевернула ее сыночка вверх тормашками. Руки ее были перемазаны кровью Брайди. Она держала малыша за ножки, точно цыпленка, ощипанного в суп. Невероятно, что этакая кроха сумела пережить такое испытание.

– Он живой? – спросила Брайди.

Акушерка промолчала и только шлепнула бедолагу по попке, словно в наказание за неудачный выбор матери. В ответ послышалось нечто среднее между плачем и меканьем барашка, скорее жалоба, нежели крик. Ребенок весь был в чем-то похожем на оболочку мягкого сыра.

– Чудесный мальчуган, – сказала акушерка. Обтерев ребенка, она смазала его оливковым маслом и положила Брайди на грудь. Та вздрогнула, почувствовав прикосновение голого тельца. Красный и сморщенный младенец выглядел, как и полагается новорожденному, и вместе с тем смахивал на древнего старца.

Двумя кусками бечевки акушерка перевязала синюю пульсирующую пуповину, напоминающую буксировочный трос, притороченный к младенцу. Один узел она затянула возле его живота, другой – меж ног Брайди, как будто делая колбасу. Потом окунула ножницы в кипяток. Брайди зажмурилась, изготовившись к боли, и ладонью прикрыла глаза ребенку.

– Да он еще ничего не видит! – рассмеялась акушерка.

Зря только потратилась на шампунь.

Перерезали пуповину, теперь Брайди и малыш уже не были одним целым. Акушерка накрыла младенца муслиновой пеленкой. Его запах переполнял благодарностью и еще каким-то неизведанным чувством. Брайди крепче прижала к себе сына, согревая его. От счастья она была как пьяная.

– Микен, – проговорила она. – Мой маленький.

Как жаль, что нет Тома. Но его образ в светлой коже их малыша, в ямочке на подбородке и рыжем завитке на затылке.

Глазки младенца были закрыты, а вот губы подрагивали, словно что-то искали. Брайди подставила грудь. Губы нашли сосок и сомкнулись. Пронзило острой болью, когда ребенок начал сосать. Потом в груди что-то екнуло и как будто выправилось.

Брайди стала матерью иного человека.

* * *

Она бессчетно видела, как щенки, ягнята и телята сосут мать, и потому считала, что у нее всё получится само собой. Часто бывало, что во время кормления ее мать делала еще что-нибудь – помешивала в кастрюле или заваривала чай. Оттого-то Брайди и удивилась, когда в следующий раз дала грудь малышу, а он сморщился и отвернулся, словно зная, что лучше от нее держаться подальше.

Миссис Гарелли довольно долго наставляла его на путь истинный, и вот наконец он уступил, прихватив губами сосок с набрякшей каплей. Брайди радостно вскрикнула, наслаждаясь этим весьма чувствительным воссоединением.

Следующие дни она провела в послеродовой палате, где молодые мамаши одаривали младенцев живительной силой своего молока, дабы те в должной мере окрепли перед ударом разлуки. Брайди пела сыну колыбельные, которые ей пели мать и бабушка, а позже она сама напевала младшим сестрам и братьям. Но только сейчас она вдумалась в слова, которые ее поразили:

Баю-бай, чужое дитятко,

Баю-бай!

Ты никто мне, сладкий мой,

Поскорее засыпай!

«Ты никто мне, сладкий мой», – напевала Брайди, на руках укачивая малыша, и, глядя, как тяжелеют его веки, старалась не думать о смысле этих слов. Она прикидывала вариант, в котором сын останется с ней. Куда там! Жилья нет. Работы нет, и для женщины с незаконнорожденным приплодом никаких шансов ее найти.

Приходила Аделаида. Вдвоем они изыскивали способ сохранить малыша; ничего не придумав, гадали, как выяснить, к кому он попадет. Брайди предложила положить запеленутого младенца в корзину и оставить на пороге дома, в котором служит Аделаида. Нет, сказала подруга, хозяйка от него избавится. У нее и так уже трое детей, и она не из тех, кого называют «женщина-мать».

Ты никто мне, сладкий мой!

Отдать ребенка убедила Сара. Уговоры начались почти сразу после ее знакомства с Брайди.

– Вы кто – падшая женщина или заблудшая девица? – спросила она.

Брайди опешила, но потом поняла, что Сара лишь пытается прояснить ситуацию, но ничуть не осуждает, не в пример ее спутницам, пылавшим праведностью.

Позже Сара решила, что лучше быть заблудшей, нежели падшей.

– Не так высоко карабкаться обратно, – улыбнулась она, а в серьезных разговорах убеждала подумать о будущем ребенка. Брайди долго сопротивлялась, хотя в душе понимала, что иного выхода нет. Как ей вырастить сына? И всё равно молилась святой Бригите, своей главной святой, покровительнице новорожденных.

Начальство миссии на нее не давило. В брошюре говорилось, матерям с детьми кров предоставлен на тот срок, который им требуется. Но Брайди понимала, что всему есть предел, даже милосердию добрых протестантов.

В Страстную пятницу она пошла на службу в католическую церковь Святой Марии в Полях, что неподалеку от миссии стояла в мрачном квартале без единого деревца и олицетворяла собою желание очутиться в ином месте.

Под «Стояниями Крестного пути» молились прихожане, в проходе медным кадилом размахивал священник. Запах ладана, колокольный перезвон и с детства знакомые латинские слова молитвы наполнили Брайди спокойной уверенностью в том, как надо поступить.

Она отдаст сына. Для него так будет лучше. Примером ей Отец небесный, отдавший своего единственного сына.

Вернувшись в миссию, Брайди прошла в детскую и взяла Микена на руки. В два с половиной месяца крупный малыш, он делил колыбель только с одним соседом. Брайди перенесла его на свою кровать и ласково поведала, что ей придется сделать. Осторожно распеленав, огладила его пухлые щечки, животик и ножки. Сынок был вылитый Том: рыжий, синеглазый, с ямочкой на подбородке.

Похоже, от нее он не взял ничего. Вдруг ужасно захотелось оставить на нем какую-нибудь метку как память о себе. Но ребенка нельзя пометить, не причинив ему боль, и это лишний раз доказывает, что Бог сам никогда не был матерью.

* * *

На другой день, в Великую субботу, она стояла в длинной очереди на исповедь. Наконец зашла за бархатную штору, опустилась на колени и в душной темноте исповедальни дождалась, когда откроется оконце в перегородке, разделявшей ее и священника. Скороговоркой перечислила свои грехи, получив наказ покаяться и прочесть полный набор молитв по четкам. Первый десяток она прочитала, встав коленями на бархатную подушечку перед алтарем, оставшиеся четыре, перебирая четки, – по дороге в миссию.

В следующую среду пришла Сара, и Брайди, известив ее о своем решении, попросила подыскать католический дом малютки. Она хотела быть уверенной, что Микена окрестят. Иначе его не допустят в рай даже после самой праведной жизни.

Через неделю Сара сказала, что нашла католический приют для сироток. Брайди испросила разрешения самой отнести туда сына, но ей не позволили. Нянька забрала у нее малыша. Последнее, что видела Брайди, – его покрасневшее от крика лицо, похожее на багровую луну, то исчезавшую, то появлявшуюся над белым плечом.

14

Сара

Веллингтон, Коннектикут

Апрель, 1909

Мисс Сара Стентон Холлингворт была польщена, получив из рук посыльного отпечатанное приглашение на вечер по случаю Достижения Эдмундом Фитчем Портером четвертьвековой вехи.

Празднество, назначенное на послепасхальную субботу, проходило в доме Портеров на Вайн-стрит, и Сара обрадовалась тому, что Эдмунд не замедлил выхватить ее из кучки беседующих гостей и увлечь в коридор, где им никто не мешал.

– Я хочу кое-что тебе прочесть. – Эдмунд повернулся к высокому, до потолка, стеллажу, полки которого прогнулись под тяжестью томов в кожаных переплетах. Раздвинув стеклянные дверцы, он достал тонкую книжицу. – Только что получил от парижского книготорговца. Слава богу, удосужились издать на английском. Через сто пятьдесят лет! – Он раскрыл «Рубаи Омара Хайяма»:

Проснись! Уж утро швырнуло камень в чашу ночи,

И брызги звезд росой осели на траве.

Звезды! Наконец-то Эдмунд заговорил о звездах!

До чего же он хорош: темная прядь свесилась на лоб, рука опирается о полированные перила, нога покоится на лестничной ступеньке. Сара надеялась, что Эдмунд отметит событие подарком – преподнесет ей свое кольцо выпускника Йельского университета, предтечу кольца более важного.

Но тут в коридоре возник ее брат Бенно:

– Вы слышали?! Пири добрался до Северного полюса! Он наш! Там водружен американский флаг!

Эдмунд отвлекся и стал говорить о невозможности территориальной юрисдикции в международных водах. Пока он цитировал законы, Сара представила свое безрадостное будущее: престарелая тетушка, вместе с племянниками она провожает в порту счастливую супружескую пару, брата с женой, отправляющуюся в круиз по европейским столицам, которые сама Сара, превратившаяся в вековуху наподобие тети Герты, никогда не увидит.

Эдмунд заговорил о морских милях, но Сара, перехватив нить разговора, попросила его поделиться впечатлениями о Париже, надеясь, что Бенно уберется прочь.

– О, Париж! Город любви! – воскликнул Эдмунд и пустился в воодушевленный рассказ о фонтанах, городских округах и выставке современных средств передвижения, где представлены не только автомобили, но и аэропланы.

Сара поняла, что брат никуда не уйдет, а также всю глупость своих надежд нынче получить кольцо. Долгий извилистый путь к обручению опровергал прямые тропы ухаживания, проложенные женскими газетными колонками.

Потом Сару втянули в разговор дамы из «Христианского благодеяния», дискутировавшие о бедности как добровольном выборе. Миссис Пребскотт считала, что если человек прислушивается к верным рекомендациям, он не примет опрометчивого решения быть бедным.

– Однако в бедной семье рождаются не по собственному выбору, – возразила Сара, но тут Рейчел похлопала ее по плечу – мол, отцовский экипаж ждет у крыльца.

Внезапно появившийся Эдмунд сказал, что поможет Саре одеться. Он весь сиял, когда сквозь толпу гостей нес шубку, некогда принадлежавшую Сариной матери. Подав ее Саре, он попросил проверить, на месте ли перчатки. Сара достала из кармана пару белых лайковых перчаток; одну сунула под мышку, другую натянула и стала расправлять на пальцах – большом, указательном, среднем, безымянном…

– Что это? – Сара сдернула перчатку, встряхнула, и на ладонь ей выпало… обручальное кольцо.

В вестибюле было человек пятьдесят, но Сара видела только Эдмунда, который светился гордостью за нее и, конечно, за себя, поскольку справился с тем, чего никогда не найдешь в юридических талмудах.

15

Брайди

Веллингтон, Коннектикут

Май, 1909

Брайди обрадовалась улыбке судьбы, узнав, что Сара уговорила отца взять ее служанкой.

– Только не говори, что была постоялицей миссии, – в поезде предупредила Сара. – Пусть думает, ты там работала.

– Но ведь меня видели другие дамы. – Брайди представила их изящные шляпки и напудренные лица.

– Они тебя не вспомнят, потому что каждую неделю посещают другую миссию. Только я попросилась регулярно бывать в твоей.

* * *

Сара настаивала, чтобы Брайди поселилась на втором этаже по соседству с Нетти, однако она предпочла мансарду, куда вела непарадная лестница. Там нет печки, предупредила Сара, но это не пугало, оно привычно. До чего же ей нравилась эта маленькая скромная комната! Теперь у нее была собственная кровать! Узкая, но застеленная чистыми простынями (сама их выстирала) и стеганым одеялом. (Ей выдали одеяло! С узором из звезд ее любимого синего цвета.) Рядом с кроватью стояла сосновая тумбочка, напротив – сундук, исполнявший роль платяного шкафа, а цветастый лоскутный коврик весьма оживлял широкие половицы. В изголовье Брайди повесила распятие из Лурда, то самое, которое ей дала и не захотела взять назад миссис Ахерн. Проснувшись утром, Брайди дотрагивалась до деревянного креста, последней вещи, которой в своей земной жизни касался Том, и, поцеловав пальцы, вставала на колени для молитвы. Затем поднималась и поворачивалась вокруг себя: сначала лицом к кровати, потом к окну, сундуку и стенке с отрывным календарем, зная, что в какой-то момент смотрит в ту сторону, где сейчас ее сынок.

Потом надевала платье с пуговками на груди. Молоко у нее наконец пропало. А вот любовь к малышу не иссякла. Такую любовь познаёшь, только став матерью. Забота о чужих детях не считается, даже если они твои кровные родичи. Братьев и сестер она любила всем сердцем, но это не материнская любовь. Да вот только теперь она не была матерью, что оказалось непредвиденной мукой.

Брайди оторвала листок численника. Воскресенье, девятое мая. В доме она уже почти три недели. А малышу почти четыре месяца. Какой он стал? Что его окружает? Наверное, вырастает из одежек, возится с красивыми игрушками и ест вкусные пюре, размятые серебряной толкушкой.

Оштукатуренный потолок местами был так низок, что даже невысокой Брайди приходилось сгибаться, но ей нравилось, что комната не годится никому другому. Холлингворты, как истинные протестанты, были тощие и высокорослые. Все они хорошо относились к Брайди, но именно эта возможность уединения грела ей душу. В ее комнату заходила только Нетти, и хоть ростом была выше, ей тоже не приходилось сгибаться в три погибели.

Признаться, Брайди не ожидала тепла с ее стороны. По словам Аделаиды, давние слуги зачастую принимают в штыки новичков. Видимо, девушек сближало то, что обеих на службу взяли из милости. Однажды Брайди спросила, не хотела бы Нетти поменять свою жизнь.

– Я дала обещание миссис Холлингворт: если с ней что-нибудь случится, я останусь в доме до тех пор, пока Ханна, младшая в семье, не выйдет замуж. – Нетти пожала плечами. – Здесь мне хорошо. И куда еще идти-то?

Нам обеим больше некуда идти, подумала Брайди. Она представила себя дряхлой старухой, еле-еле взбирающейся в свою комнатку. Ладно, ей всего семнадцать, до старости еще далеко.

Брайди спустилась в кухню.

– Доброе утро, – поздоровалась она с Нетти, которая вынимала из духовки поднос с сахарным печеньем. Ужасно захотелось съесть хоть штучку, но до причастия нельзя. А вот Нетти – баптистка, у них собрания по вечерам.

Брайди натянула перчатки, черным ходом вышла на улицу и зашагала к церкви Матери печалей. Она любила эту дорогу к храму. Совсем как в детстве, воздух полнился ароматами древесной коры и трав, разогретых солнцем. На полях, обнесенных каменными оградами, высились скирды сена и стожки овса. Слышались пересвист боболинков, меланхоличное блеяние овец. Утоптанная тропа огибала озеро, где неизменно встречался мальчишка с бадейкой бурых рыбин, потом бежала вдоль грушевой рощи в цвету и молочной фермы, взбиралась на пригорок, пересекала монастырскую лужайку и выводила к распахнутым, крашенным суриком дверям церкви в белой дощатой обшивке и колокольне, взметнувшейся над парком на стрелке двух дорог.

Ответно поклонившись священнику, Брайди окунула пальцы в чашу, перекрестилась и села в первых рядах, но не на переднюю скамью. Она любила эти мгновения в безлюдной тишине, когда можно полюбоваться цветными витражами стрельчатых окон и красиво раскрашенными резными статуями святых, полуобнаженных и в одеяниях. Святой Иосиф с молотком в руке всегда напоминал о Томе. Эта церковь выглядела гораздо веселее той, в которой они хотели обвенчаться. Там никаких витражей, одни мутные стекла, а блеклых святых лишь на время поста облачали в лиловые одежды.

Брайди безмолвно помолилась за себя и сына. Потом за Тома, который, возможно, в чистилище. Потом за всех родных, включая усопших Джеремайю и Патрика. Братья виделись ангелочками на облаках. Подумать только, уж больше года, как она уехала из дома.

Некогда тугая нить, связующая с родными, ослабла и провисла, приняв образ нерегулярной переписки с Кэтлин. На письма отвечала только сестра, хотя Брайди писала всем (кроме папы) и всех поздравляла с днями рождения, накрепко отпечатавшимися в памяти, поскольку каждое появление очередного прелестного малыша означало еще и новый рот, утихомирить и накормить который надлежало ей, старшей дочери.

К сожалению, в письмах была ложь. Ну, может, не ложь, а утаивание правды, что, по мнению монахинь из монастыря Святой Урсулы, еще хуже откровенной лжи.

Меня взяли на работу в большой загородный дом, недавно писала Брайди. Усадьба очень красивая. Прекрасная семья обеспечила меня жильем, питанием и хорошим жалованьем.

Она умолчала о визитах «мрачных демонов», некогда терзавших ее мать. Когда это случалось, мама весь день лежала в кровати, отвернувшись к стене. Тогда Брайди не понимала, что она страдает не от душевной, но самой настоящей физической боли. А сейчас поражалась, что мать вообще сумела выбраться из-под тяжеленной наковальни тоски, которую сама она впервые изведала после смерти Тома.

Только тетке, маминой сестре, удавалось с помощью отваров и зловонных припарок вывести ее из этого состояния. Интересно, что это за припарки? Вот бы узнать. Давеча Брайди поранилась о гвоздь, торчавший из подставки бельевого катка, но заметила это, лишь увидев кровь на выстиранном белье. Она перевязала руку и перестирала простыни. Не дай бог, узнают об этих ее приступах бесчувствия, так отправят в сумасшедший дом. Неподалеку был «Приют умалишенных», поименованный в честь Сариной бабки, которая пожертвовала деньги на его открытие. Нищих и безумцев там содержали вместе, и потому Брайди изо всех сил скрывала, что временами ее с головой накрывает тоска. Однако нынче, слава богу, день был хороший.

В проповеди отец Кэллагэн говорил о матерях, называя их невоспетыми героинями веры. Сегодня важная дата, сказал он, мы впервые отмечаем День матери, который отныне будет праздноваться ежегодно.

День матери! Очередная выдумка американцев, которые вечно хотят чего-нибудь новенького, в отличие от ирландцев, предпочитающих, чтоб всё оставалось, как было спокон веку. По рядам передали корзины с белыми гвоздиками, чтобы каждая мать взяла себе цветок. Когда корзина добралась до Брайди, рука ее застыла над ароматной пеной белых лепестков…

– Матери владеют тайнами, непостижимыми для мужчин! – с амвона гудел священник.

Брайди всё не могла расстаться с корзиной, которую, наконец, сосед деликатно высвободил из ее рук и передал сидевшей рядом монахине, а та отправила дальше.

В соседе Брайди узнала Оскара Энгеля, кучера-немца Холлингвортов. Почему он здесь? Разве он католик? После службы кучер предложил подвезти ее до дома, но Брайди досадливо отказалась от непрошеной любезности.

16

Брайди

Веллингтон, Коннектикут

Июнь, 1909

Утро в кухне. Пользуясь лопаточкой, Нетти уже перекладывала пирожки со сковородки на серебряное блюдо. Брайди поспела вовремя, чтобы поставить его на поднос, рядом пристроить кувшинчик с кленовым сиропом и четыре невысоких стакана сока (два с апельсиновым, два со сливовым), пройти через кладовую и узким коридором добраться до распашных дверей, что вели в столовую. Почти все семейство уже было в сборе: Сара, Бенно, Ханна и мистер Холлингворт. Рейчел к завтраку выходила редко, предпочитая около полудня звонком вызвать Брайди и откушать в постели.

Бенно о чем-то возбужденно говорил, потрясая утренней газетой. Казалось, голос его стал еще басовитее за те шесть недель, что Брайди провела в доме. Ровесник Тома, которому тоже исполнилось бы восемнадцать, он имел вид взрослого лощеного мужчины. Может, оттого, что носил представительный костюм-тройку. Каждые каникулы он работал на фабрике Холлингвортов, готовясь к тому дню, когда примет ее под управление.

– Но почему не приобрести «Гачо», отец? – горячился Бенно. – На дворе 1909-й! Зачем жить, как в начале прошлого века?

Что еще за Гачо? – подумала Брайди, изнывая от желания вытереть струйку пота, сбегавшую по спине. Здешние старожилы не припоминали такого июньского пекла.

– Это «очаг» задом наперед. – Бенно ткнул пальцем в рекламу. – Он гонит холод вместо тепла!

– Кэнфилды его уже купили, – вставила Сара.

– Никчемная блажь, – сказал мистер Холлингворт, не отрывая глаз от страницы с биржевыми новостями. – Мистер Хейден говорит, этой штуковине требуется прорва льда. – Он взглянул на Брайди с подносом: – Ну что, вы настроены взять урок плавания, мисс Моллой?

В доме все называли ее по имени, и только мистер Холлингворт обращался так официально. Пускай, он же человек прошлого века, думала Брайди, хоть и сама родилась в предыдущем столетии. Однако девяностые годы, когда уже начались перемены, ей казались скорее началом нового века, нежели концом старого, этакой прелюдией симфонии.

– Всенепременно, – ответила Брайди. Правда, она жутко боялась воды и сердце ее частило от одного только слова «плавание». Однако мистер Холлингворт требовал, чтоб в его доме все умели держаться на воде.

* * *

Еще раньше Сара объяснила, что так на него повлияла смерть утонувшего сына. Однажды Брайди подавала ланч семейству, и тут случайно выяснилось, что она не умеет плавать. Это удивило всех без исключения: как так, она же выросла на берегу моря?

Вот этак Брайди познакомилась с американским восприятием ирландцев: все они там, в своей Ирландии, поголовно живут у моря. Она не стала утомлять Холлингвортов рассказом о том, что от Килконли до залива Голуэй полдня пути, да и то в повозке, а местное озеро захватили рыбаки, не желавшие, чтобы кто-то своим бултыханьем распугивал их пропитание. Брайди на всю жизнь запомнила охвативший ее ужас, когда в три года вывалилась из лодки и уже хлебнула темной воды, сомкнувшейся над головой, но сильные отцовские руки схватили ее и вытащили на свет божий. Какое счастье было вновь увидеть голубое небо и папу, от которого несло виски.

* * *

Нетти показала фото утонувшего мальчика. В библиотеке она обучала Брайди, как стирать пыль со стеклянного купола, укрывавшего восковые цветы на каминной полке. Рядом стояла складная медная рамка, Нетти ее раскрыла. В одной ее половинке под стеклянным пузырем хранился темный локон, в другой была фотография мальчика и девочки.

– Это Сара, – сказала Нетти.

В облике девочки, одетой в платье с фестонами и рюшами, Брайди распознала знакомые черты. Девочка держала за руку малыша в белом костюмчике. Она стояла, а мальчик сидел в большом черном кресле, в котором выглядел совсем крохой. В позе его было что-то странное.

– Он мертвый, – прошептала Нетти. – Фотографа позвали уже потом. Мать не соглашалась предать его земле, пока не получит хоть какую-то память о нем.

Брайди ошпарило ужасом, который вдруг сменился сожалением, что у нее нет фотографии Тома, пусть даже мертвого. Это было бы утешением, а то вот минул год, и она, страшно сказать, уже почти не помнит синевы его глаз.

* * *

Брайди сильно сокрушалась, что не с кем поговорить о Томе и малыше. Нетти, наверное, ее поняла бы. У нее доброе сердце. Хоть на десять лет старше, не была замужем и бездетна, она понимает, что к чему. Но беда в том, что она болтушка. Пожалуй, доверить ей секрет всё одно что дунуть на одуванчик, который вмиг разнесет семена тайны молочнику, торговцу льдом, зеленщику (что сейчас с коробкой протискивался через сетчатую дверь кухни), и тогда весь город осудит Холлингвортов, взявших в услужение этакую девицу – мало что ирландку, так еще и шлюху. (Нетти говорила, к ирландцам здесь относятся с подозрением.) Молва дойдет до мистера Холлингворта, и что он подумает о той, кого взял в дом, уступив просьбам дочери? Страшно представить.

И с Сарой не поговорить по-настоящему. Пусть на пять лет старше и образованная, тягот жизни она не знает. Сперва больше всего боялась, что младшая сестра Рейчел выйдет замуж раньше нее. Но вот свадьба с Эдмундом назначена на июнь следующего года, так теперь она паникует из-за кометы Галлея, которая, говорят, в мае врежется в Землю, чем нарушит все планы на супружество.

Однажды вечером они вдвоем готовили Сарино приданое. Вдруг Сара выронила крючок, которым плела кружево, кровь бросилась ей в лицо.

– Если комета отравит нас своим газом, что толку в этих салфеточках? – вскричала она.

Брайди как могла ее успокоила, но сама подумала, что для нее, наверное, было бы благом сгинуть в пламени кометы, лишь бы сынок ее уцелел. И еще мысленно помолилась, чтоб родные ее купили разрекламированные пилюли, спасающие от ядовитых газов небесного тела.

17

Брайди

Холлингвуд

Июнь, 1910

Знай Брайди о кошмарной американской традиции выставлять свадебные подарки, словно товары в витрине, заподозри она хоть на секунду, что из спальни вынесут кровать, комоды, книжные полки и поставят столы, застеленные скатертями и украшенные цветами, дабы создать выгодный фон для даров, предположи она, что каждое подношение снабдят карточкой, на которой витиеватым почерком жены хозяина писчебумажного магазина, славящейся своей каллиграфией, будет означено имя дарителя, то свой подарок преподнесла бы уже после свадьбы.

Сара сказала, ей претит старомодный мещанский обычай демонстрировать дары, но незаметно убрать их не могла, поскольку всякого гостя препровождали в спальню на обзорную экскурсию.

Чтобы освободить комнату, ушло целое утро. Брайди снимала книги с полок и укладывала их в коробки, которые Оскар и наемные грузчики относили в сарай. Рабочие сделали много ходок, а потом еще намучились с тяжелой мебелью, пока протаскивали ее сквозь двери и спускали по узкой лестнице, маневрируя, чтобы не отбить лепные карнизы.

Когда они ушли, Брайди задержалась в пустой и оттого гулкой комнате, представляя себя ее хозяйкой, которая оглядывает свои владения, прежде чем взяться за уборку.

* * *

– Брайди, отведи Дакси наверх, пусть всё быстренько посмотрит, хорошо? – попросила Сара.

Остальные девушки уже сидели за столом, накрытым к обеду для подружек невесты, а вот Дакси опоздала. Светленькая, худенькая, она смахивала на суетливую птичку, которой на всё про всё времени отпущено меньше, чем другим. Часто так оно и было, но лишь по ее собственной вине. Известная копуша, она всегда и всюду опаздывала. Хозяек это бесило, и оттого в приглашениях, адресованных ей, они нарочно указывали начало мероприятия на час раньше. Так поступила и Сара, вот почему Дакси поспела к супу. Но она упросила сперва показать ей подарки – видимо, для того, чтобы затем поучаствовать в их застольном обсуждении.

Приняв ее шляпку и парасоль, Брайди положила их на банкетку к прочим головным уборам и зонтам и повела гостью наверх. Неспешно поднимаясь по винтовой лестнице, она спиной чувствовала нетерпение Дакси.

Брайди трепетала перед этой комнатой, излучавшей сияние, от которого даже в сумрачном коридоре как будто становилось светлее.

Пустая, она казалась просторной. А сейчас была тесно заставлена фарфором, полированными шкатулками, гравюрами в золоченых рамах, турецкими коврами в скатках, слегка развернутыми, дабы виднелись яркое шитье и золотая бахрома. И бессчетно столового серебра! Брайди знать не знала о существовании блюдец для фрикаделек и вилок для устриц, щипчиков для спаржи и мешалок для шоколада, ложечек для бульона и еще таких, с длинной рукояткой и дырочкой в лопасти, чтоб стекал маринад маслин. Дакси преподнесла набор серебряных вилок для ягод.

Здесь же был выставлен подарок Брайди, гадкий утенок в лебединой стае. Над ним она работала по ночам, при свете маленькой керосиновой лампы на прикроватной тумбочке. Мисс Бригита Моллой, обвиняла надпись на карточке. Буквы «М» и «Б» как будто вопили. Брайди надеялась, ее подарок останется незамеченным, но…

– Какая прелестная вещица! – сказала Дакси и рукой в перчатке взяла (о господи!) скромную кружевную салфетку.

Жаль, она была связана крючком, а не иглой, позволяющей через тысячи стежков сочинить хитроумные узоры, которым на своих уроках обучила сестра Гортензия. Да вот беда, не было льняной нити, только хлопковая, пришлось вязать стальным крючком. Эта долгая кропотливая работа выражала благодарность, для которой не находилось слов.

– Где ты ее раздобыла? – спросила Дакси, разглядывая ажурный узор на просвет. Восторг ее показался неумеренным, когда, получив ответ, она воскликнула: – Сама?!

Но, как ни странно, Брайди удостоилась похвал и других девушек, когда, стараясь не греметь подносом, убирала со стола ушастые миски и подавала устрицы в соусе, салат из лобстера и треугольные сэндвичи с оливками.

Позже рукоделие, которому Брайди обучилась у монахинь, считавших, что им непременно должна овладеть всякая женщина, стало для нее источником денег на булавки. По городу разошлась слава: она почти задаром сотворит то, что на Дамской миле стоит бешеных денег.

18

Сара

Веллингтонская конгрегационалистская церковь, Коннектикут

Июнь, 1910

Недавно установленный орган заиграл свадебный марш из «Лоэнгрина», и с первыми его тактами процессия парами двинулась по проходу: впереди шаферы (как хорош Бенно в визитке!), за ними восемь подружек невесты в розовых платьях, оттенок которых у каждой последующей пары всё светлее, затем свидетельница Рейчел в бледно-бледно-розовом наряде и маленькая племянница Эдмунда в платьице из белого тюля. И вот она, Сара: охваченная смятением, скромно потупила взор, устремив увлажнившиеся глаза на свои белые атласные туфли, ступившие на самую главную в ее жизни дорогу.

Какое счастье чувствовать надежную руку отца! Боже мой, ее всю колотит. Дрожит каждая клеточка. Колышется даже брошь, свадебный подарок Эдмунда, – жемчужины и бриллианты в виде кометы. Наверное, и бутоньерка трясется, как овечий хвост.

Сара чуть успокоилась, увидев Эдмунда, ожидавшего ее перед алтарем. До чего же он красив в черном сюртуке с белым бантом в петлице!

– Помедленнее, дочка, – шепнул отец, и Сара виновато поняла, что ускорила шаг.

Для нее этот день знаменовал головокружительное начало, а для него – своего рода конец. Старший ребенок в семье, она помнила мать, что было не дано младшим сестрам и брату. Все вокруг говорили, во многом Сара – копия покойной матери, и это означало, что с ее уходом из дома отец как будто снова теряет жену. Хорошо, что вместе с Бенно он отправится в турне по Европе, эта поездка – его подарок сыну к окончанию школы.

Сара трижды легонько пожала отцовскую руку, что с детства было их тайным знаком, означавшим безмолвное «Я… тебя… люблю», и сквозь рукав сюртука почувствовала его ободряющий ответ.

Она отметила, что шнуры на торцах передних скамей превращены в гирлянды и не выглядят обычной загородкой. Сара мысленно возблагодарила миссис Кэнфилд, знатока всех тонкостей и подарка судьбы для невесты, лишенной, к несчастью, материнского руководства.

В первом ряду рыдала мать Эдмунда, но даже ее черные пелерина с мантильей не сумели затмить счастья Сары.

Отец передал ее Эдмунду. Сара взяла под руку своего без пяти минут мужа (супруга!), и они встали перед преподобным Биервертом во фраке, приступившим к благословению. Эдмунд погладил дрожащую руку Сары, словно передавая ей часть своей силы.

– …Да будет жена во всем опорой мужу и народит ему детей…

Потом жених и невеста повернулись лицом друг к другу, чтобы дать клятву верности. На миг Сара отвела взгляд – Эдмунд ослеплял, точно солнце. Слова клятвы она повторила за священником, а вот Эдмунд сам отчеканил ее без запинки, ибо наизусть выучил обет, соединяющий их на всю жизнь.

Видела бы это мама! Как жаль, что ее здесь нет. Нет и бедной тети Герты, так много для них сделавшей. Весной пришло сильно опечалившее их известие, что она погибла на пароходе, перевернувшемся в Чесапикском заливе. Саженец клена, который тетушка привезла в память о Сариной матери, вырос в красивое раскидистое дерево и теперь напоминал и о самой Герте.

Сквозь слезы, застившие глаза, Сара разглядела сверкающее кольцо в руке Эдмунда. Во времена ее матери в церемонии всегда возникала заминка, пока невеста мучительно стягивала перчатку, Сара же просто оттянула шелк с безымянного пальца. (Для облегчения древней традиции на левой перчатке имелся специальный разрез – еще одно хитроумное новшество в ряду современных достижений.) Эдмунд надел ей кольцо. Они стали мужем и женой.

В следующий раз Сару допустят в алтарную часть уже с ребенком на руках. Она представила младенца в ворохе кружев длинной сорочки, в которой крестили поколения Холлингвортов.

19

Сара

Ниагарский водопад

Июнь, 1910

По кожаному верху экипажа простучал град из зерен риса и атласных туфелек от восторженной толпы провожающих, сгрудившихся на крыльце Холлингвуда. Но вот захрустел гравий под колесами, Сара бросила прощальный взгляд на дом. Там были все, кого она любила, и на секунду возникла мысль: зачем я их покидаю?

В следующий раз она проедет через эти каменные ворота замужней дамой, которая вьет семейное гнездо в большом несуразном особняке на Вайн-стрит, принадлежащем Портерам уже более ста лет. Сара постаралась представить себя в пустых темных комнатах с бархатными шторами на окнах, но не смогла. Ладно, до возвращения из свадебного путешествия об этом можно не думать.

Экипаж миновал сторожку, и Сара приготовилась, что сейчас Эдмунд заключит ее в объятья и осыплет поцелуями, как многажды обещал в своих письмах.

Сердце ее забилось сильнее, когда он взял ее руку в свои ладони. Каким страстным он выглядел в письмах, этих омытых чернильными морями бесчисленных страницах цвета слоновой кости с признаниями в любви и душевными излияниями, порой приходившими дважды на дню: Доселе я не изведал тот совершенный восторг любви, какой вызываешь ты…

– Слава богу, вся эта кутерьма закончилась. Правда, милая? – сказал Эдмунд.

Кутерьма? Вот, значит, чем для него была свадьба – вершина ее годовых трудов. Уйма времени потрачена на пригласительные билеты, приданое, чаепития и подарки подружкам невесты, платья для них и для нее, вуалетки, цветы, распределение мест на застолье, меню, музыку, цвет лент на коробках, в которых гости унесут куски свадебного торта. Одно, другое, третье до поздней ночи, да еще кошмарные сны, в которых она упустила что-то неимоверно важное или не явилась в церковь, напрочь перепутав время венчания.

– Тебе не понравилось? – спросила Сара. – Наверное, твоя мать была бы рада, если б мы просто зарегистрировались в ратуше.

Эдмунд выпустил ее руку и смахнул невидимую соринку с котелка, который держал на коленях.

– Пожалуй. Ты же знаешь, она носит траур.

На венчании миссис Портер была во всем черном, хотя современный обычай позволял недавним вдовам по такому случаю облачаться в серое. Однако она не только пренебрегла послаблением, но всю церемонию громко рыдала, порой заглушая речь преподобного Биерверта, знаменующую самый счастливый день в жизни Сары.

– Но твой отец скончался больше двух лет назад. Ты уже год не носишь траурную повязку!

– Давай сменим тему. – Эдмунд опять взял ее за руку. – Сегодня день нашей свадьбы. Я не хочу, чтобы у тебя испортилось настроение еще до того, как мы… как мы приедем к дяде.

Для брачной ночи его дядюшка предоставил свой дом, откуда утром они отправятся к Ниагаре.

Сара была поражена разницей между тем человеком, который в ежедневных письмах к ней безудержно разливался о своей страстной любви, и нынешним напряженным тихоней, что сидел рядом.

– Будем говорить только о приятном, любимая! – Эдмунд вдруг оживился и яростно потер ее руку в белой перчатке, словно удаляя грязное пятнышко. – Это ж надо, сколько великолепных подарков мы получили!

А кто, как не его мать, сетовал, что Сара еще не отправила благодарственные открытки? Обычно невесты это делали до свадьбы. Да вот только им не приходилось всё организовывать самим.

– По последнему пересчету, более пятисот, – сухо сказала Сара.

– И всем тебе, бедненькая, придется написать. Сочувствую всей душой. Хотя для тебя это, наверное, не в тягость, а вот я бы не осилил.

Эдмунд всё говорил и говорил: о деревьях за окном, о нежелательности плохой погоды, о том, что на Ниагаре они посетят не только водопад, но и совсем не интересные Саре форты и памятники Гражданской войны, а также фабрику по производству новомодных сухих завтраков, работающую на электричестве от гидростанции. Глядя на его шевелящиеся усы, Сара думала о том, что за ними скрыты не только губы, но мысли и чувства, которые он прекрасно излагал на бумаге, но, как оказалось, не мог или не хотел облечь в слова. Теперь нужда в письмах отпала, так проявится ли в нем тот мужчина, в которого она влюбилась?

Приехали в Бостон-Корнерс. Вопреки ожиданиям Сары, дядюшкин дом оказался не спичечным коробком, но романтическим каменным коттеджем.

– Ну что, внести тебя на руках? – спросил Эдмунд.

– Не надо, – сказала Сара, однако огорчилась, когда он не стал ее уговаривать, а просто большим ключом отпер массивную дверь. Без всяких церемоний Сара переступила порог дома, в котором ей предстояло расстаться с девственностью.

* * *

Поселковая девушка, присланная дядей, оставила им холодный ужин. Предполагалась трапеза у камина, но вечер выдался чересчур жарким, да Сара и не могла есть. А вот Эдмунд жадно поглощал сэндвичи с рубленой ветчиной, запивая их пивом из высокого стакана. В усах его застряла крошка, и Сара, прихлебывая чай, впервые за всё время подумала, что лучше бы он их сбрил.

Эдмунд уговаривал ее поесть, но она отказалась.

После ужина Сара надолго уединилась в ванной, удобно расположенной прямо напротив спальни. Маминой щеткой в серебряной оправе она расчесала волосы и мыльным порошком, вкус которого не оставлял сомнения, что дядюшка пользуется старомодным сортом с примесью пороха, почистила зубы. Потом сняла блузку, юбку, корсет и через голову натянула новенькую ночную сорочку, на которой Брайди вышила ее инициалы – СХП.

«Шелковый пеньюар и красивое белье произведут неизгладимое впечатление на вашего мужа», – говорилось в пособии, которое в прошлом году прислала тетя Герта, получив известие о помолвке с Эдмундом. Руководство прибыло на дне коробки с солеными ирисками, поскольку Закон Комстока считал почтовую пересылку подобной литературы уголовным преступлением. Сара была признательна тетушке за ее доброту, но была разочарована, когда глава «Что надлежит знать новобрачной», уклонившись от упоминания частей тела, ограничилась расплывчатым советом: «Если следовать указаниям мужа, обычно всё получается хорошо».

Расспросить замужних подруг было нельзя, такой интерес сочли бы неприличным. Только мать могла посвящать в подробности брачной ночи. И все-таки однажды вечером, вместе с миссис Кэнфилд сооружая бумажные цветы, которые в корзинах украсят застолье, Сара отважилась поднять сию тему.

– Я вот думаю о ночи после нашей свадьбы… – начала она.

Миссис Кэнфилд на секунду оторвалась от проволочного стебля розана и, покровительственно улыбнувшись, заверила ее, что Эдмунд, человек славный и умудренный опытом, всё ей растолкует, но только всему свое время.

* * *

Когда Сара вошла в спальню, Эдмунд встал из-за стола, за которым что-то писал, и, поцеловав ее в лоб, отправился в ванную. Сара заглянула в листок, надеясь, что послание адресовано ей, но это оказалось письмо к дядюшке с благодарностью за его щедрость: «Лучшего убежища для молодоженов нельзя и придумать, это неоценимый вклад в начало нашего удачного супружества».

Откуда он знает, что их супружество будет удачным? Каждый день женится куча людей, и все, конечно, надеются, что их союз будет успешным. Но случается всякое. Бывает, кто-нибудь из супругов умрет, как произошло в их семьях. Или один бросит другого – так вот в прошлом году муж одной женщины сбежал с предсказательницей из передвижного цирка, приехавшего в город. (Слава богу, Эдмунд не любит цирк.)

Сара забралась в постель и, укрывшись плотными белыми простынями и старым стеганым одеялом, стала дожидаться Эдмунда. Руки сцепила над кружевной вставкой сорочки. Июнь, однако ноги просто ледяные, хорошо бы к ним горячую грелку. А вот всё тело в липкой испарине. Ой, вдруг на чудесной шелковой сорочке останутся разводы пота?

Вошел Эдмунд в длинном темном халате. Задул свечу на тумбочке. Снял и положил на книжку очки. Потом улегся, отчего дрогнули и напряглись кроватные стяжки под набитым конским волосом матрацем. Впервые Сара и Эдмунд вместе лежали в постели. Она боялась шевельнуться. Боялась случайно его коснуться, что стало бы проявлением инициативы. Боялась того, что вот-вот произойдет. Кто его знает что, только будет, наверное, больно. Но она хочет ребенка, они оба хотят. А Бог так устроил, что иначе его не получишь.

Эдмунд повернулся на бок, рука его обежала ее формы под шелком. Сара обрадовалась, учуяв, что от него тоже пахнет мыльным порошком. Удивительно, мурашки шныряли даже там, где еще не побывала ласкающая рука.

– Милая моя, – прошептал Эдмунд. – Любовь моя, жена, моя славная маленькая миссис Портер…

Сара вздрогнула, услыхав имя его матери. Ах да, теперь это и ее имя тоже.

Эдмунд приник губами к ее губам, рука его скользила по ее животу, плечам, груди, шее. У обоих сбилось дыхание. «Люблю тебя», – выдохнула Сара и крепко обняла своего мужа, своего любимого мужчину, сейчас уверенная, что союз их будет удачным… Но ласки вдруг прекратились. Одну руку Эдмунд просунул ей под зад, а другой стал задирать подол ее рубашки. Все выше и выше, и вот уже ноги ее непристойно оголились до самого верха. Потом он навис над ней, и в лунном свете она увидела его совсем не ласковое лицо, искаженное ухмылкой то ли гримасой; нечто упрямое и твердое грубо протаранило ее сокровенное место и, не замечая оскорбительности своего напора, туда-сюда заходило во всё убыстряющемся ритме, отчего кроватная спинка так билась о стену, что, наверное, отлетала штукатурка. От боли Сара вскрикнула – и на том всё закончилось.

– Тебе хорошо, дорогая? – спросил Эдмунд.

– Да, – машинально сказала Сара и тотчас услышала его размеренное сопение.

А она не могла уснуть. Стоило прикрыть веки, как накатывавшие слезы струйками сбегали к вискам. Но она не проронила ни звука. Не хотела, чтобы Эдмунд догадался, что она плачет. Он же ничего не понял. Сара себя чувствовала одинокой, отринутой им от того, что всего крепче связывает двоих. Казалось, Эдмунд забыл о ней и помнил только себя. Ему было всё равно, кто под ним.

Сара еще долго не спала и слушала тиканье маятника в дядюшкиных часах. Потом стала подсчитывать на пальцах: если триста шестьдесят пять дней в году помножить на двадцать пять лет брака, то к годовщине серебряной свадьбы наберется более девяти тысяч раз исполнения супружеского долга.

* * *

Утром Сара вернулась из ванной в тот момент, когда Эдвард сдергивал с кровати пеленку с пятнышком крови.

– Мать велела подстелить, чтобы на дядиной постели не осталось… следов нашего пребывания, – пояснил он, бросив пеленку в камин.

«Господи, как унизительно», – подумала Сара, вся пунцовая. Она была рада покинуть это место. Ноги ее больше не будет в доме дядюшки Эдмунда. Хотя теперь он и ее дядюшка тоже.

* * *

В условленный час прибыл экипаж, чтобы отвезти их на вокзал. В поезде ехали весь день. Сара ерзала на жестком сиденье, стараясь найти удобное положение. Временами иглой кололо воспоминание о прошлой ночи. Слава богу, никто не догадался, что они новобрачные, разве что супружеская пара, часть пути соседствовавшая с ними в купе. Сару покоробило, когда попутчица спросила, куда они едут, и, получив ответ, понимающе переглянулась с мужем.

Оставшись в купе вдвоем, Сара и Эдмунд раскрыли книги. Она читала последний роман Арнольда Беннетта, он – «Историю Пелопоннесской войны». Отрываясь от книги, Эдмунд рассуждал о движении поезда и скоростных качествах недавно изобретенного роторно-поршневого двигателя. Сара пожалела, что не взяла с собою его письма. Хотелось оживить образ того человека, чья душа проглядывала сквозь строчки на листе: Я страстно мечтаю о том, что в нашу первую ночь огонь, порою вспыхивающий в твоих глазах, разгорится невиданно ярко.

– Черт, тут страницы не разрезаны, – сказал Эдмунд. – У тебя нет ножа для бумаги?

Из конвертика на задней обложке Сара достала сувенирный ножик, который ее мать купила в своем свадебном путешествии. Интересно, какую книгу читала новобрачная? В голову не приходило спросить.

Отец, предприниматель, распоряжавшийся своим временем, мог позволить себе двухмесячное путешествие, а вот юридическая фирма Эдмунда отпустила его на жалкие две недели. Однако сейчас Сара была рада короткой поездке.

Она передала нож Эдмунду и сморщилась, видя его небрежное обращение с предметом, освященным прикосновением ее матери. Эдмунд полоснул ножом, и соединенные страницы мгновенно распались.

* * *

Перед «Домом у водопада» их встретили служители в красивой униформе; подхватив чемоданы, они препроводили гостей в круглый вестибюль под куполом. Уже стемнело, однако был слышен шум водопада. В рекламном проспекте говорилось, что до него рукой подать. Ваш багаж прибыл, сказал портье, и ожидает вас в номере. Через залы приемов, читальни, изящно меблированные гостиные коридорный в белых перчатках и тужурке с эполетами и медными пуговицами провел их к лестнице, устланной плюшевой дорожкой. Дверь номера на втором этаже украшала табличка «Апартаменты Линкольна». Здесь проживали президент и первая леди, сказал коридорный. Сара в жизни не видела таких огромных кроватей. Внутри у нее что-то екнуло.

К ужину они опоздали. Наскоро сочиненные блюда принесли в номер и поставили на полированный круглый столик перед камином: вареные яйца, холодный картофель, банановый крем. Теперь уж Сара поела.

Дальнейшее весьма напоминало прошлый вечер. Ватерклозет был в коридоре, но, к счастью, никто другой не мог им воспользоваться. Сара спокойно переоделась ко сну. Следом ванную занял Эдмунд. Потом он вошел в номер, бесшумно запер дверь, задул свечу, снял очки и улегся в кровать. Но уже через секунду взгромоздился на Сару и, опершись на локти, вновь затеял свое неудержимое туда-сюда. Нежностей и прелюдий не было и в помине.

Второй раз оказался менее болезненным. Эдмунд отвалился на свою половину кровати (это была лишь вторая их совместная ночь, но Сара знала, что у них уже появились «его» и «ее» половины) и почти моментально уснул.

Если ребенок уже зачат, то родится к следующей Пасхе. А пока он вынашивается, эти испытания, наверное, прекратятся.

* * *

Весь следующий день они осматривали достопримечательности, малоинтересные Саре, но увлекавшие Эдмунда, – поля сражений и памятники, арсеналы и погреба, а также самую гигиеничную в мире фабрику по производству новомодных сухих завтраков.

У Сары немного отлегло от сердца, когда в ближайшую и следующую ночь ее не обшаривали пронырливые руки.

– Скромница моя. – Эдмунд погладил ее по щеке, и они, взявшись за руки, мирно уснули. Сару, как будто вернувшуюся в безмятежную пору девичества, необъяснимо переполнило любовью к мужу, чего не произошло во время супружеской близости. Что же с ней такое?

* * *

В день экскурсии к водопаду туристы собрались в гостиничном холле, где всем выдали клеенчатые плащи. Эдмунд был необыкновенно весел и оживлен. В катере он наперекор ветру развлекал пассажиров, речитативом исполняя песенку из путеводителя, и при этом не сводил глаз с Сары, словно история о юных влюбленных индейцах посвящалась ей. Сара сгорала со стыда. Не дай бог, попутчики сообразят, что они новобрачные, и начнут насмешливо переглядываться – мол, знаем-знаем, чем в медовый месяц занимаются молодожены.

Катер приблизился к водопаду, и все, включая Эдмунда, умолкли, сраженные величавостью бурлящей котловины. Мощь воды, падающей сплошной стеной, ошеломляла. Несомненно, это было одним из чудес света, хоть пока не вошло в их перечень, поскольку принадлежность к слишком молодой стране еще не обеспечила ему заслуженную репутацию.

Катер двигался сквозь дымку из водяных брызг, и Сара порадовалась, что ее дорожное кашемировое платье прикрыто клеенчатым плащом.

А затем они въехали под водопад и как будто очутились в аду. Вокруг пенилась, вздымалась, скакала вода, стараясь лизнуть незваных гостей. Наверное, здесь и пахнет, как в аду – серой и прелью, подумала Сара. Она ухватилась за руку Эдмунда, и тот ободряюще обнял жену.

А потом произошло нечто необъяснимое: Сару вдруг заполонило желание броситься в воду, чтобы, слившись с этим бешеным злобным вихрем, отдаться убийственному наслаждению.

Она еле справилась с тягой перепрыгнуть через леерное ограждение.

Эдмунд ужаснулся бы, если б знал, какие мысли бродят под капюшоном ее плаща. Да она и сама ужаснулась. Сара крепче вцепилась в руку мужа и не выпускала ее, пока судно не отошло от водопада.

На причале Эдмунд, стряхнув плащ, повернулся, чтоб отдать его матросу, и она впервые обратила внимание на его тело – не на него, а именно на тело. Выпиравшие на загривке сухожилия показались ей трогательными.

Вечером намечался бал туристов. Эдмунд сказал, что им совсем не обязательно посещать все предлагаемые мероприятия, и уж особенно бал, на котором не будет никого знакомого, но Сара, горевшая желанием потанцевать, напомнила ему, что новобрачной отпущен только год, чтоб покрасоваться в свадебном платье, прежде чем оно отправится к портнихе на переделку.

После ужина в столовой они пошли в свой номер переодеться в вечерние наряды. Сару, поднимавшуюся следом за Эдмундом, вдруг заворожил вид его задницы, обтянутой брюками. На площадке он остановился, поджидая ее, и Сара, одолев последнюю ступеньку, прильнула к нему и прямо там, в людном коридоре, поцеловала. А затем ошеломила еще больше – прошептала ему на ухо, что им, пожалуй, вовсе незачем идти на этот был.

Все оставшиеся до отъезда вечера они провели в своем номере, проникнувшись пониманием, почему Ниагарский водопад так популярен у молодоженов.

20

Сара

Дом Портеров на Вайн-стрит

Декабрь, 1911

Через полгода супружеской жизни Сара стала бояться, что Рейчел родит прежде нее.

Осенью сестра вышла за француза по имени Феликс, с которым у нее был бурный роман. Отец и брат познакомились с ним прошлым летом, когда навещали родственников в Оларге. Семья Феликса владела виноградниками, по делам хозяйства он приехал в Нью-Йорк и в один из уикендов поездом прикатил в Холлингвуд.

Рейчел влюбилась в него моментально – ее покорили не только темные вьющиеся волосы и красивая европейская внешность, но еще решительная и страстная натура, не характерная для кавалеров из Новой Англии. Свои мысли Феликс излагал, не стесняясь в выражениях, что порой создавало напряженность за столом.

– Уксус! – заявил он, отведав поданное Брайди вино, которое к обеду принес один из гостей.

Сара сочла благом для семейных отношений, что Рейчел и Феликс, без помпы поженившись (никто из его родных не смог приехать на свадьбу), отбыли к виноградникам в Лангедоке. Однако она опасалась, что благодаря страстной натуре мужа Рейчел родит первой в их поколении Холлингвортов. Прадед Титус, желая предотвратить распри между своими шестью детьми, установил обычай, по которому основа семейного состояния отходила старшему в поколении ребенку, а уж он, по своему усмотрению, мог выделить доли остальным родичам.

Эдмунд уговаривал Сару не тревожиться раньше времени. Кроме того, перспективы скобяной фабрики Холлингвортов были неясны. Через юридическую фирму Эдмунда проходили патенты, говорившие, что вскоре станки вытеснят ручную обработку меди.

Как такое возможно? – недоумевала Сара. Ведь всегда будет спрос на медные пуговицы для форменных тужурок, медные колокольчики, чернильницы, дверные ручки, кроватные ограждения, каминные щипцы и пепельницы для каждой комнаты в доме.

Она осторожно расспросила отца, и тот заверил ее, что фабрика шагает в ногу со временем.

– Мы приступаем к выпуску медных карнизов для новых оконных украшений!

Но Сара всё равно недоумевала.

* * *

В конце января, когда минул второй месяц без «нездоровья», Сара наведалась к доктору Спенсеру. Задав пару вопросов, он подтвердил ее подозрения, и за ужином Эдмунд, Сара и другая миссис Портер отметили это бутылкой шампанского.

Внезапно Сара стала видеть то, что прежде ускользало от ее внимания: младенцев в вязаных конвертах, на столешницах дожидающихся, пока их матушки обследуют магазинные полки, младенцев в плетеных колясках, оставленных перед входом в мясную лавку, малыша на руках няньки, которого хозяйка дома украдкой поцелует, прежде чем пригласит гостей к столу.

Теперь она разглядывала предлагаемые журналами особые модели одежды под названием «Мамочкин наряд». Хитро скроенные платья скрывали интересное положение дамы, а прорезь в блузке с кружевными оборками позволяла кормящей матери дать грудь младенцу, не раздеваясь.

Раньше женщины прекращали показываться на люди, когда живот становился заметен. Сарина мать до последнего носила жесткий корсет, а потом заточала себя в доме.

Но доктор Спенсер был противником корсетов, даже современных, позволявших в них сидеть. На восковом муляже с табличкой «Зло от корсета» он убедительно продемонстрировал, как у женщины, стремящейся обрести форму песочных часов, деформируются все внутренние органы и собственно плод.

Сара ужаснулась. Так вот что стало причиной маминой смерти?

– Нет, ее сгубило предлежание плаценты, – сказал врач. – Наконец-то медицина разобралась в этой аномалии, и я не допущу, чтоб подобное случилось с вами.

* * *

Больше недели свекровь ежедневно изводила Сару вопросом:

– Какой у тебя срок?

– Три месяца, – всякий раз отвечала Сара, после чего следовало неизменное продолжение:

– Три? О господи! Вот тогда-то я потеряла дитя, которое носила до Эдмунда. Пожалуйста, будь осторожна, дорогая. Ты даже не представляешь, сколько женщин не могут выносить ребенка, и выкидыш у них случается именно на этом сроке.

Перепуганная Сара бросилась к доктору Спенсеру, но тот сказал:

– Чепуха!

Однако Сара облегченно выдохнула, когда февраль закончился, то есть пошел четвертый месяц. (Но пошел ли? Вдруг она ошиблась в подсчетах? Надо было вести дневник, как делала Лил. Увы, подруга поделилась опытом, когда поезд уже ушел.)

* * *

Если родится мальчик, она хотела назвать его Эдмундом, невзирая на протесты мужа, мол, три Эдмунда Портера – это уже перебор. Если будет девочка, она назовет ее Мэй, в честь своей мамы, или Агатой, в честь трагической героини нового романа. Но Эдмунд возражал против Агаты, в сокращенном варианте превращавшейся в Агги. Тогда решили подыскать красивое имя, у которого нет уменьшительной формы.

21

Сара

Холлингвуд

1911

У Сары возобновились мигрени, от которых она мучилась в юности, отекали ноги и руки, и посему доктор Спенсер рекомендовал ей вернуться в Холлингвуд. В доме, где две миссис Портер, сказал он, неизбежны стрессы и волнения, совсем нежелательные в ее положении.

Лишь кровать Желтой комнаты была достаточно большой для роженицы, однако Сара не захотела спать на ложе, ставшем смертным одром ее матери. Она опять заняла Розовую комнату, их с Рейчел бывшую детскую, окна которой выходили на запад, предлагая вид на озеро, а подъемные фрамуги обеспечивали доступ свежего воздуха.

Эдмунд остался с матерью на Вайн-стрит. Вдовствующая Альма Бригг-Портер не могла обойтись без сына, поскольку, как она говорила, одна везла на себе весь дом. Подобные заявления обескураживали ее многочисленных слуг, но она имела в виду, что все работники – кухарка, прачка, экономка, разнорабочий, садовник – приходящие и в доме не живут.

– Жду не дождусь, когда ты вернешься к нам, дорогая, – говорил Эдмунд, ежедневно навещая Сару по дороге со службы домой, и неизменно добавлял: – Мама тоже по тебе скучает.

Конечно, это была неправда, но Эдмунд хотел, чтоб оно стало правдой, и надеялся, что когда-нибудь так и случится.

Сара старалась представить, каково это будет – с ребенком вернуться на Вайн-стрит. Похоже, дом безраздельно принадлежал свекрови, никогда не считавшейся с ее желаниями. Например, Сара захотела переставить мебель в их с Эдмундом спальне. Конечно, воля ваша, с несчастным лицом сказала свекровь, но до чего жалко трогать шкаф, который прадедушка Эдмунда сам смастерил, постаравшись вписать его именно в этот угол.

Даже выбор хозяйственных товаров Саре не доверялся. После помолвки она преподнесла миссис Портер мыло, которое Брайди сварила с добавкой мяты, выращенной Нетти. Минул год, а перевязанная лентой коробка с брусками так и стояла нетронутой. Миссис Олсен, приходящая прачка-шведка, сказала, что получила указание хозяйки не пользоваться этим мылом, слишком грубым для ее белья.

* * *

Дом, в котором прошло детство Сары, был воистину родным, и особняк Портеров не мог вызвать подобного чувства, пока в нем обитала свекровь. Но Альме Бригг-Портер исполнилось всего сорок четыре года, и она была из рода долгожителей. В прошлом году свекровь устроила прием в честь золотой свадьбы своих родителей, на который дед Эдмунда прибыл в форме участника Гражданской войны. Сара пыталась представить, как они с Эдмундом отмечают пятьдесят лет совместной жизни, но 1959-й казался невообразимо далеким.

По своей матери она тосковала постоянно. Хотелось о многом ее спросить. Сара хранила флакон ее духов с ароматом сирени и временами, откупорив, проводила крышечкой по запястью – запах напоминал о маме и как будто наделял маминым мужеством. Рождение ребенка казалось подвигом сродни покорению горной вершины, чем занимались только мужчины – потому, видимо, что подвиг деторождения им был недоступен.

* * *

С каждым днем Сара всё больше уставала. Полдень ощущался полночью. Даже простейшее дело вроде очистки яблока казалось титанической задачей. Подъем по лестнице отнимал последние силы.

Как-то в воскресенье Сара потихоньку пошла в церковь, чтобы хоть ненадолго сменить обстановку, но главное, показаться в новом «мамочкином платье», заказанном по каталогу. На скамье перед нею сидела супружеская пара, недавно приехавшая в поселок, мужчина баюкал на руках ребенка. Уродца. У него что-то было с лицом. Родители этого как будто не замечали – только ворковали над ним и укачивали, если он принимался плакать. Не дай бог, думала Сара, у нашего ребенка будет какой-нибудь изъян, Эдмунд потребует сдать его в приют. Смогу ли я пойти на это?

Господи, избави нас от такого! – мысленно взмолилась она. До конца службы Сара старалась не смотреть на уродца, вспомнив поверье бабок (скорее всего, выдумку): если женщина на сносях поглядит на безобразное дитя, ее плод станет таким же.

* * *

По утрам Брайди приносила ей кофе, завтрак и читала новости в газетах.

– Впервые в истории аэроплан поднял в воздух более десятка человек, – прочла она однажды. – Во французской коммуне Музон тринадцать пассажиров совершили десятиминутный полет…

– Интересно, далеко ли Музон от Лангедока? – Сара помешивала ложкой в тарелке, остужая горячую овсянку. – Может, Рейчел и Феликс были среди этих смельчаков?

– Я надеюсь, им хватило ума не рисковать жизнью в крылатой машине, выдуманной человеком, – пробурчала Брайди и вдруг, ахнув «Матерь Божья!», издала вопль раненого зверя, какой Сара никогда и ни от кого не слышала.

– Что? Что случилось? – всполошилась она.

– Ой-ой-ой… – стонала Брайди, выронив газету на колени и закрыв руками лицо. – Ой-ой-ой-ой…

Сара отставила поднос и, перегнувшись с кровати, схватила газетный лист.

Три заметки под общим заголовком.

Трагедия на швейной фабрике… 146 работниц погибли в огне… Почти все они недавние переселенки в возрасте от 16 до 23 лет…

– Мастера запирали двери в цеху… – проговорила Брайди, – чтоб мы не бегали на перекуры…

– Ты там работала? – ужаснулась Сара. – Гадкое место!

Порой она тревожилась, не оказала ли медвежью услугу, забрав Брайди из города, где у приезжих гораздо больше возможностей проявить себя. Но теперь все сомнения отпали.

22

Брайди

Холлингвуд

Март, 1911

Список погибших еще не опубликовали, однако Брайди знала, что в нем будет Мэри Райан. Чувствовала кожей.

Уткнувшись лицом в ладони, она четко представила, как всё это произошло: Мэри учуяла дым, крикнула напарницам, бросилась к двери и забарабанила по железным листам, скоро так раскалившимся, что уже не дотронешься. В комнате почернело, и вопли сменились молитвами, когда женщины осознали свою злосчастную судьбу.

Мэри сорвала с шеи и зажала в кулаке мягкие иконки скапулярия, подаренного Брайди. Говорили, того, кто с ним умирает, оберег спасет от геенны огненной.

23

Сара

Холлингвуд

1911

На сроке в шесть месяцев осмотр провел не доктор Спенсер, а его сын. Перк Спенсер был не намного старше Сары и для врача выглядел слишком юным, но отец, похвалявшийся, что его парень – лучший на курсе в питтсфилдской медицинской академии, взял его в ассистенты.

Доктора вызвали в больницу на сложный случай, и он доверил визит Перку.

Сара постаралась изгнать чувство неловкости от присутствия в ее спальне постороннего мужчины. Всё еще напряженная, она села возле окна в кресло с высокой спинкой и открыла рот, безропотно покорившись шпателю, прижавшему ее язык, а затем стеклянному термометру.

Объявив ее здоровье превосходным, Перк спросил, не желает ли она узнать пол ребенка.

– Разве это возможно? – удивилась Сара. Хотя чему удивляться в нынешний стремительный век невероятных достижений.

– Вполне, по сердцебиению плода. – Перк откинул медные застежки черного кожаного саквояжа. (Наверняка их сделали на нашем заводе, подумала Сара. Странная, однако, мысль в тот момент, когда предстоит узнать пол ребенка. Видимо, сказывалось ее состояние.)

В кармашках синей бархатной подкладки сидели молоточек с красной каучуковой головкой, глазное зеркало и другие инструменты, а также закупоренные пузырьки всяких размеров. Перк достал стетоскоп, ухватив его за стальные дужки, и вставил резиновые оконечности в уши.

– Если пульс превышает сто тридцать ударов в минуту, родится девочка. Если он ниже этой границы, у вас будет мальчик.

Попросив Сару плотно приложить мембрану стетоскопа к холму ее живота, Перк деликатно отвернулся. Она расстегнула блузку и, задрав шелковую комбинацию, прижала холодный металлический кружок к пупку. Резиновая трубка, протянувшаяся от живота, напоминала змею.

Перк считал пульс, глядя на циферблат золотых наручных часов. Молодой врач, он следил за новинками. Говорят, наручные часы скоро вытеснят карманные.

– Девочка! – провозгласил Перк, вынимая резиновые оливы из ушей.

– Точно?

Врач улыбнулся:

– Вы сомневаетесь в медицинской науке?

Девочка! А она была уверена (и надеялась?), что родится мальчик.

* * *

Сара не хотела по старинке рожать на своей кровати. Ее ребенок появится на свет в новом родильном доме – памятнике щедрости видных горожан и целеустремленности председательниц Ассоциации женской вспомогательной службы, проявленной во время их негласных визитов.

Родильные дома возникали по всей стране, предлагая последние достижения санитарии. В брошюрах по сбору средств говорилось, что они способствуют нарождению более крепкого и здорового населения. Обученные врачи избавляли рожениц от услуг невежественных повитух. Здесь была доступна анестезия, поскольку, как выяснилось, женщины со средствами крайне нуждались в обезболивании родов. Вот как это излагала одна брошюра:

Малоподвижный образ жизни, калорийная пища и жилье с паровым отоплением так ослабили организм женщин среднего и высшего классов, что деторождение может для них обернуться полным нервным истощением. Женщины из простонародья, привычные к физическому труду, с этой проблемой не сталкиваются.

Сара была чрезвычайно рада, что ей посчастливилось родиться в то время, когда разнообразные изобретения облегчали жизнь.

* * *

Некоторые женщины ложились в роддом уже на третьем месяце беременности, но Сара хотела до последнего оставаться в уюте родного жилища. Брайди и Нетти дотошно следовали указаниям доктора Спенсера: готовить блюда без жиров и сахара, ограничить потребление мяса, не потакать болезненному влечению беременной к нерекомендованным продуктам. Иногда Сара сходила с ума по рисовому пудингу или сахарному арбузу, но почти всегда получала отказ в этих и прочих подобных желаниях, вызванных ее состоянием.

– А мне безумно хотелось лакрицы, аж ночью просыпалась, – сказала Брайди однажды вечером, когда тайком принесла Саре тарелку с арбузными ломтями. – Даже чай пила с ней вприкуску. И это ничуть не повредило ни мне, ни ребеночку.

Казалось, Нетти и Брайди лучше Сары разбираются во всем, включая роды, хотя Нетти никогда не рожала. С ними было спокойно и надежно.

Однако июль выдался таким беспримерно знойным, что из-за жары отец закрыл завод, термограф возле ратуши показывал сто десять градусов и мужчины заключали пари на завтрашнюю температуру; вечерами Мэйн-стрит заполняли изнуренные мамаши с колясками, в которых лежали их мучимые бессонницей отпрыски, почту не доставляли, а хулиганы угоняли машины в надежде прокатиться с освежающим ветерком; Сару переселили в Желтую комнату, через балкон которой всегда проникала прохлада с озера, но теперь здесь стояла такая же духота, как во всем доме, и отец, сказав Оскару, что сам сядет за руль, вместе с Эдмундом отвез Сару в роддом.

24

Брайди

Лаверстокский родильный дом

Июль, 1911

Родильный дом оказался еще величественнее, чем на картинке в брошюре, не предназначавшейся для глаз Брайди и потому спрятанной в комодном ящике с носовыми платками Сары. Там говорилось, что «американская нация в опасности, ибо изнеженные аристократки, страшась родовых мук, рожают мало, и посему прирост населения отдан на откуп представительницам низших классов и переселенкам, не чувствительным к страданиям». Обидные слова задевали, но Брайди уже успела привыкнуть к такому. Сталкиваясь с хулой (весьма часто) в адрес своих соотечественников и единоверцев одного с ней социального статуса, она всякий раз говорила себе, что это не про нее. В карикатурах, якобы шутливых, сородичи Брайди и Нетти порой смахивали на обезьян. Удивительно, однако в отношении тех, кто на них не похож, граждане Нового Света были столь же дремучи, как обитатели Старого.

Брайди взошла по каменным ступеням крыльца и толкнула арочную деревянную дверь. В коробке она несла книги, иллюстрированный журнал Макклюра и не довязанные Сарой пинетки. Экие крохотные башмачки!

Ее направили к лифту на второй этаж. В здании работал кондиционер! Брайди впервые ощутила его прохладу. Видимо, тут установили «Гачо». Пока ждала лифт, Брайди прикрыла глаза, наслаждаясь чудесным избавлением от зноя. Последнюю неделю она спала не в комнате, но вместе с Ханной, Бенно и Нетти ночевала на леднике, укрытом толстым слоем соломы, ничуть не хуже тюфяка. Однако ей снились кошмары, в которых она падала с этой импровизированной постели, приложившись головой о лед.

В отдельной палате Сара сидела в кресле у окна, карниз которого украшал ящик с цветами. Полотняная сорочка, что была на ней, выглядела ослепительно белой, и Брайди даже заинтересовалась, каким же это мылом ее стирают.

Сара читала газету, прихлебывая из кружки горячий тонизирующий напиток.

– Этот овощной сбор укрепляет стенки матки и контролирует спазмы, – сказала она. – Удивительный вкус. Хочешь попробовать?

Брайди отказалась и, поставив коробку в изножье кровати, показала всё, что принесла.

– Пинетки! – обрадовалась Сара. – Как хорошо, что ты про них не забыла!

Поговорили о погоде. Прогноз не обещал ослабления жары, гудрон на нью-йоркских улицах пузырился, точно кипящая патока.

– Вот в газете пишут, на этой неделе в Нью-Йорке от жары погибли семьдесят детишек, – огорченно сказала Сара.

– Бедные, – прошептала Брайди.

– Да, дети бедняков, что живут в подвалах без солнечного света и свежего воздуха.

Видишь? – говорил взгляд Сары. Отдав своего малыша, ты его спасла.

Если только он попал в богатую семью, подумала Брайди.

При мысли, что сынок ее, возможно, живет в нищете, подступили слезы; Брайди высморкалась в носовой платок с ее вышитыми инициалами БММ. На Рождество платок подарила Кэтлин. Они с сестрой всё время обменивались маленькими подарками. Брайди почувствовала себя виноватой, что еще не ответила на ее последнее письмо.

* * *

От Сары она вышла налегке и в коридоре, задержавшись возле детской палаты, прижалась носом к ее стеклянной двери. Каждый младенец имел отдельную кроватку на колесиках, родившиеся нынче лежали в мягких колыбелях, точно драгоценные камушки. Двое спали, а третий, выпростав ручонки из пеленок, молотил ими по воздуху, словно боксер.

Вновь накатили слезы, и Брайди, не дожидаясь лифта, бегом спустилась по лестнице. На другой день она предложила Нетти вместо нее навестить Сару, и та охотно согласилась, предвкушая прохладу «Гачо».

Брайди никому не сказала об истинной причине своего нежелания возвращаться в роддом. Ей было невыносимо видеть младенцев, дожидающихся часа, когда вместе с мамами они отправятся домой.

25

Брайди

Холлингвуд

Июль, 1911

Удушающая волна июльского пекла, накрывшая весь северо-восток и одних убивавшая, а других подводившая к грани безумия, произвела перемены в Холлингвуде не только тем, что отправила Сару в роддом, но и тем, что принесла француженку, поселившуюся в Желтой комнате.

Бенно приехал домой на каникулы и с головой погрузился в работу над статьей для университетского журнала. Как-то раз ему понадобились кое-какие материалы, и он отправился в новую нью-йоркскую библиотеку на Сорок второй улице. По дороге от Центрального вокзала к величественному мраморному зданию, возведенному там, где некогда высилась пирамида, в толпе изнуренных жарой пешеходов он разглядел знакомое лицо в обрамлении парасоля цвета лайма. Это была мадам Брассар.

Мистер Холлингворт и Бенно познакомились с ней в Париже. Она часто приезжала в Нью-Йорк по делам, связанным с ее профессией, которая на визитной карточке, исполненной изящным шрифтом, значилась как модельер интерьеров. Родственники Холлингвортов, обитавшие в Оларге, наняли ее для новой отделки их особняка двенадцатого века.

(Брайди восхищалась протестантами, которые поддерживали родственные связи. У ирландцев не так. Стоило родичам перебраться в другой приход, и в следующий раз вы встречались на их похоронах.)

* * *

«Если б меня предупредили, что я еду в небывалую жару, я бы отложила покупки на осень» – так, по словам Бенно, заявила мадам.

Не желая показаться невежливым, он умолчал о том, что «Фермерский альманах» предсказывал аномально жаркое лето.

«Виктория» – прекрасный отель, сказала мадам, но даже там постояльцы вынуждены спать на крыше, точно цыгане!

Вечером мадам Брассар и Бенно сели в поезд до Веллингтона.

* * *

В кухне Брайди оловянным резаком нарезала из теста кружки для печенья и от неожиданности вздрогнула, услыхав треньканье колокольчика в прикрепленном к стене деревянном ящике, который в первый день службы она приняла за раку с мощами. С отъездом Рейчел колокольчик умолк, и Брайди уже отвыкла от его голоса.

Она отерла руки о полотенце, висевшее на крючке. Нетти растирала клубнику в летней кухне, располагавшейся в подвале, и потому было ясно, кому откликаться на вызов. Брайди прошла через буфетную дворецкого (вот уж нелепое название, дворецкого-то в доме не было отродясь), толкнула распашную дверь со стеклянной нажимной пластиной, миновала бельевую (дамаст цвета слоновой кости все еще ждал глажки) и добралась до библиотеки, где мистер Холлингворт и мадам Брассар стояли перед камином, уставившись в его топку.

Зачем звали-то? Что им нужно? Ну не камин же разжечь, в такую-то жару. Может, хотят воды? Нет, запотевший графин на столике полон доверху. Пепельницы, что ли, опорожнить?

– Скажите, дорогая, сколько времени вам требуется, чтобы надраить эту штуку? – спросила мадам Брассар, показывая на медную каминную решетку. Француженке было за сорок, но она сохранила стройную фигуру, а золотистые волосы ежедневно укладывала в замысловатую прическу. Как она исхитряется этак собрать их на макушке и затылке? – подумала Брайди, представляя искусное маневрирование зеркальцами.

– Нисколько, – сказала она. Кто же драит решетку? И так блестит. Брайди старалась припомнить, когда последний раз ее начищала. – Сбегать за суконкой?

– Нет-нет. Мы просто хотим узнать, сколько времени у вас уходит на эту бесполезную работу.

– Точно не скажу, мэм, – промямлила Брайди.

– Ну примерно – час, два?

Хотят ее уволить, что ли? Да нет, мадам пустилась в рассуждение о муках американских слуг, которым приходится начищать то, что должно быть сделано из материала, не требующего каждодневной чистки, – например, из стали.

Каждодневной чистки? – удивилась Брайди. Когда это от нее требовали ежедневно драить медь? А мадам уже говорила о каминных экранах.

Но тут мистер Холлингворт вскинул руку:

– Дорогая моя, я не желаю, чтобы мой дом выглядел пансионом.

– Ах, Бенжамен! (Мадам Брассар произносила имя на французский манер, да еще сглатывала окончание, так что получалось этакое блеянье барашка: «Бен-жа-ме-е-е».) Я не предлагаю вам уродливую ширму, обклеенную куском стенных обоев. Я говорю об экране, красиво расписанном в старинном стиле. Во Франции даже лучшие художники не считают зазорным расписать каминные экраны.

* * *

И вот опять стол накрывали на четверых: во главе мистер Холлингворт, по бокам от него Ханна и Бенно, а напротив – мадам Брассар, словно не гостья, но хозяйка дома. С восхитительной легкостью пренебрегая американскими застольными правилами, она ела в европейской манере: вилка в левой руке, нож в правой (Брайди же, следуя совету Аделаиды, отучилась от этой привычки).

Что и говорить, у нее был стиль. Утреннюю газету она читала не через лорнет на цепочке, потом весь день болтавшийся на груди, но через увеличительное стеклышко в серебряной оправе на указательном пальце. Носила смелые фасоны, какие увидишь только в журналах мод, и даже обычная одежда на ней выглядела незаурядной благодаря всяческим деталям: белые перчатки были не чисто белые, но с узкими черными полосками и рядом крохотных черных кнопок на запястье. Соломенные шляпки были отнюдь не желтые, но одна розовая, а другая персиковая, и обе украшены не только лентой, но еще и вуалеткой. Плюс тюрбаны с перьями! В своих узких юбках она почему-то не семенила в манере других женщин, и Брайди долго гадала, как ей это удается, пока во время стирки не разглядела скрытые складки, обеспечивавшие свободную поступь.

* * *

Мадам Брассар занималась новой гимнастикой под названием «йога». Об этом Брайди узнала совершенно случайно.

С тех пор как мистер Холлингворт научил ее плавать, утром она просыпалась по звону колокола на Матери печалей и (если не было срочных дел) травянистой тропкой шла к озеру. Брайди наслаждалась прелестью утреннего покоя, рассветной дымкой и прохладой воды, дарившей не только свежесть, но и уединение – в этот час даже рыбаки еще не выезжали в своих лодках.

Частенько она брала с собою корзинку и на обратном пути набирала ягод, которые подавала к завтраку либо оставляла Нетти на джем.

Однажды утром на полпути к озеру ее вдруг окликнули. Брайди испуганно огляделась. Обычно свидетелями ее ранних прогулок были только кролики, олени и голубая цапля, устроившаяся на каменной ограде.

«Брайди!» – послышалось снова, и на неприметной опушке за кустами ежевики она разглядела мадам Брассар. Француженка, одетая лишь в странное черное трико, оставлявшее открытыми плечи и ноги ниже колен, стояла на расстеленном полотенце. Лоб ее перехватывала широкая шелковая лента. Цветастые туфельки облегали ступни, будто носки. На голых руках играли пятна солнечного света, пробивавшегося сквозь листву. Брайди смутилась, словно застала мадам в ванне.

– Я делаю упражнения, – сказала француженка. Брайди глянула по сторонам, удостоверяясь в отсутствии других зрителей конфузной сцены. – Гимнастика йога! Я обучилась ей в Индии. Она сохраняет молодость. Еще, говорят, дает просветление. – Мадам усмехнулась. – В этом я, правда, сомневаюсь. Не желаешь присоединиться?

Мадам Брассар согнулась в поясе и раскинула руки, словно изображая аэроплан.

– Нет, спасибо. – Брайди плотнее запахнула халат и поспешила обратно к дому. С той поры она отказалась от утренних купаний, опасаясь вновь столкнуться с заморской гимнастикой.

Или вот как еще чудила мадам: посылала в Париж открытки, адресованные ее собаке! Пса по кличке Пабло она называла своим обожаемым сыночком и писала, как тяжело ей оставлять его под чужим приглядом на время ее отлучек. По дороге на почту Брайди читала эти открытки, упражняясь во французском. Угрызения совести ее не мучили, поскольку послания, адресованные всего-навсего собаке, были без конвертов. Вероятно, мадам думала, что Брайди не сможет их прочесть, но ей пригодились весьма оригинальные уроки сестры Жозефины: монахиня расхаживала по классу и без конца повторяла J’entre dans la classe, je trouve le livre[7], пока ученицы не начинали различать слова, поначалу казавшиеся абракадаброй, и лишь тогда разрешала открыть учебники.

Мадам посылала открытки с видами местных достопримечательностей: озера, школы Троубридж, Мэйн-стрит с ее живописными магазинами и старыми зданиями. Что самое трогательное, красивым витиеватым почерком она ярко подавала детали, наверняка интересные собаке: деревья, ландшафт и зверушки, за которыми можно погоняться, – сурки, кролики, суслики.

Брайди вдруг подумала, что нечто подобное стало бы утешением для нее самой. Она могла бы писать Тому и малышу, и пусть никогда не отправит свои послания, хоть на секунду возникало бы ощущение, что разлука с любимыми лишь временная. Однако в аптеке, перебирая цветные открытки, она поняла, что не заставит себя потратить даже цент на такую легкомысленную затею.

* * *

И только Нетти не приняла мадам. Ее раздражало, как француженка ест, – мол, сил нет смотреть, как она всё обкусывает по краям, до конца ничего не доедая. Кроме того, мадам никогда не просила добавки даже фирменных блюд Нетти вроде запеченных устриц или картофельного пудинга, которые все другие едоки нахваливали, уплетая за обе щеки.

* * *

Через две недели после приезда мадам Брассар разразилась гроза, положившая конец жаре. Ветви тюльпанового дерева бились в окна всех трех этажей, ветер уносил всё не закрепленное и даже разломал стенку сарая.

Зной сгинул, но мадам Брассар осталась. Вдруг понадобились ее услуги. Холлингвуд ожидал гостя, еще необычнее француженки.

* * *

Президент Соединенных Штатов собирался посетить Веллингтон! Мистер Тафт покидал свой загородный дом в Беверли, Массачусетс, и отправлялся в поездку по стране. Местный республиканский комитет, в который входил мистер Холлингворт, созвал специальное совещание, чтобы решить, кто из горожан выступит в роли гостеприимного хозяина. Многие члены и советники комитета выставили свои кандидатуры (выступление Альмы Портер, матушки Эдмунда, было самым громогласным), мотивируя это исторической значимостью их жилищ: в доме одного квартировал полковник из бригады Итана Аллена, двор другого затеняли вязы, посаженные бойцами Революционного полка, особняк третьего стоял на месте судьбоносной битвы, пусть не[8] упомянутой в учебниках истории. Рассматривался вариант «Черного оленя», самой старой в стране гостиницы, вполне оборудованной для приема высоких гостей, однако обстоятельство, что самым знатным ее постояльцем был Бенедикт Арнольд, могло быть расценено как пощечина Тафту, в чьем патриотизме частенько сомневались демократы.[9]

На совещании Бенджамин Холлингворт отмолчался, но вопреки, а может, благодаря этому его дом сочли наиболее подходящим для размещения президента. Во-первых, особняк построил республиканец, губернатор Коннектикута, во-вторых, имелась, так сказать, связь однокашников. Три поколения Холлингвортов учились в Йельском университете, который окончил и Тафт – первый его выпускник, ставший президентом. Бенно этим гордился, однако представлял презрительные ухмылки одноклассников, поступивших в Гарвард – альма-матер уже двадцати семи президентов.

И тут как нельзя кстати оказалась профессия мадам Брассар. Ей поручили подготовить Холлингвуд к приему выдающегося гостя, какого еще не бывало в его стенах. Из «Виктории» доставили сундук мадам, и дом начал преображаться. Первостепенное внимание уделялось Желтой комнате, где стояла самая большая в доме кровать – деталь немаловажная, поскольку Тафт был самым тучным из американских президентов. Брайди видела его фотографии в журналах. Ему подошли бы растянутые от стены до стены рекламные брюки в универмаге Кэррингтона. Интересно, уберет ли их хозяин из уважения к гостю?

– Жалюзи надо закрыть гардинами, дабы утренний свет не резал глаза, – сказала мадам Брассар, до сей поры занимавшая Желтую комнату. Однажды Брайди заправляла кровать и на тумбочке обнаружила черную шелковую маску. Теперь ее предназначение прояснилось.

Чтобы стачать гардины из ткани, хранившейся у мадам в сундуке, наняли швею. Брайди предложила свои услуги, но мадам Брассар ответила, что для работы с гобеленом, сотканным в уединении испанского замка, требуется профессионал. Для окон в библиотеке были также заказаны гардины с обилием фестонов, сборок и доселе неведомым Холлингвуду ламбрекеном – хитроумным изобретением, скрывавшим карниз и неприглядные складки задернутых штор. Идею подали ночи, проведенные мадам в средневековых замках.

Брайди и Нетти ломали головы, чем президента кормить на завтрак. В доме он проведет только ночь, отобедает и отужинает в другом месте (что позволяло облегченно выдохнуть, хоть вместе с тем обижало).

Но однажды утром в кухню влетела Ханна с известием, что президент не приедет:

– Он посетит Стокбридж и остановится в гостинице «Красный лев».

Подражая мадам, теперь она укладывала волосы в замысловатую прическу, что для шестнадцатилетней девушки было, пожалуй, слишком вычурно.

– Почему? – спросила Брайди.

Ханна не знала, но за завтраком всё разъяснил мистер Холлингворт:

– Гостиницей владеет дядя сенатора, которому обещан вечер по сбору средств в его поддержку.

Выходит, отец Брайди был прав, когда в давнем разговоре у камелька сказал: политики одним миром мазаны, что в хваленой Америке, что у нас.

* * *

Однако мадам Брассар осталась и продолжила новую отделку дома: на мебель шились чехлы из тканевых запасов ее сундука, ковры перемещались из одной комнаты в другую, дабы прикрыть «чересчур агрессивный» узор паркета.

Мистер Холлингворт на удивление легко воспринимал перемены в доме, где годами ничего не менялось. Но однажды вечером всё разъяснилось.

Из окна своей комнатки под крышей Брайди, любуясь восходящей луной, в беседке разглядела силуэты хозяина и мадам Брассар. Мистер Холлингворт стоял и смотрел на озеро. Француженка встала со скамьи, взяла его под руку, и они замерли, глядя на темную воду, мерцавшую под лунным светом.

В другой раз Брайди принесла выглаженное постельное белье в Желтую комнату, после несостоявшегося визита президента вновь занятую мадам Брассар, и тотчас заметила, что в постели не спали, хоть простыни были умышленно сбиты. Однако на своем веку она перестелила столько постелей, что ее не обманешь. А в спальне мистера Холлингворта обнаружились светлые волоски на подушке.

Брайди даже удивилась, что сия новость породила в ней не осуждение, но радость. Протестант мистер Холлингворт не ведал о смертном грехе. А душу падшей католички мадам Брассар сильнее, наверное, уже не осквернить.

Брайди их не укоряла, поскольку сама совершила тот же грех. Вместе с Томом покидая Ирландию, она перешла Рубикон, но осознала это уже на борту корабля.

* * *

Порой Брайди задавалась вопросом, захочет ли она вновь испытать подобное счастье. Со смерти Тома прошло уже три года. Но он незримо присутствовал в ее жизни, как будто поделенной надвое: реальная – без него и воображаемая – с ним. Брайди представляла, как они жили бы в сторожке, которую сейчас занимал Оскар. Том мог бы получить его место и служить шофером. И жили бы они в милой комнатке на втором этаже, а не в той захудалой каморке на задах, где обитал Оскар. Брайди ее видела, когда во время его отпуска ей велели сделать там уборку.

Оскар. Каждое воскресенье он пешком сопровождал ее в церковь и обратно, поскольку Брайди отказалась ездить с ним в машине. Она отговорилась полезностью ходьбы, но истинная причина была в том, что ей не хотелось оставаться наедине с мужчиной в замкнутом пространстве.

Хоть по национальности немец, в чем-то Оскар ужасно напоминал Тома: такие же широкие плечи, такой же выразительный взгляд. В детстве он тоже был церковным служкой. И тоже любил мастерить. Он тоже увлекался часами, но, в отличие от Тома, умел их разобрать, а потом собрать. В комнате Брайди не было часов, пока Оскар не нашел в подвале и не починил старые ходики. В ответ на благодарность он легонько поцеловал Брайди в щеку, от чего в ней что-то шевельнулось. Она стала замечать, насколько Оскар хорош собой: светлые волосы, густые и вьющиеся, рельефный профиль, отменно читавшийся, когда его обладатель поворачивался к пассажиру на заднем сиденье.

Иногда, думая о Томе, Брайди вспоминала слова и поступки Оскара, и эта нечаянная измена наполняла ее страхом, что она не сумеет сдержать обещания, данного ее телом, нарушит обет, позволявший считать себя женой, которая в любых обстоятельствах обязана хранить верность мужу.

26

Сара

Лаверстокский родильный дом

Август, 1911

Эдмунд приходил каждый день, приносил цветы. Но его не было рядом, когда настал срок. Ночью Сара проснулась и, ощутив под собою насквозь мокрую простыню, поняла, что время пришло. Ей говорили, что в этом нет ничего страшного, и все равно от стыда обдало жаром. На зов колокольчика, прикрепленного к перильцу по краю кровати, прибежала ночная медсестра.

– По ночам врач не дежурит, но ассистент здесь, – сказала она.

Ассистент всегда был на месте, поскольку жил в комнате цокольного этажа. Сестра отправилась за ним, и тут Сару пронзила боль, да такая, что показалось, будто они с ребеночком умирают.

Под аккомпанемент Сариных стонов два санитара выкатили ее кровать из палаты.

– Не волнуйтесь, – сказал один. – Сейчас вам чего-нибудь вколют.

Коридор заполнили чьи-то вопли, и Сара не сразу поняла, что кричит она сама.

– Тихо, тихо, – уговаривала ее медсестра, качая головой в чепце, похожем на свернутую столовую салфетку.

Въехали в родовую палату, знакомую Саре после экскурсии по роддому.

Там уже стоял, вскинув руки, человек в белом халате – видимо, ассистент. Сестра поднесла ему бачок с жидкостью, в которую он окунул бороду – наверное, продезинфицировал.

– Что вы собираетесь делать? – спросила Сара.

– Собираемся подарить вам чудесного ребенка. – Врач так и держал руки в воздухе, словно вот-вот исполнит некое волшебство.

– Вот проснетесь и увидите своего ребеночка, – сказала сестра.

– Я не хочу спать, – возразила Сара. Может, отказаться от анестезии? Хотелось как можно скорее увидеть ребенка. Но тут ее снова скрутила боль.

– Сейчас захотите, – пообещала сестра. – Считайте назад от ста.

В белой-белой комнате сверкали металлические инструменты. Для чего они? Думать о том не хотелось. Сара начала считать:

– Сто… девяносто девять…

На лицо ее опустилась темная чашка, укрывшая рот и нос.

– Дышите ровно, – велела медсестра, но Сара вообще задержала дыхание. В нос ей ударил невообразимо гнилостный запах, напомнивший случай из детства: банан, завалившийся за кондитерский пресс, через пару недель источал зловоние, достигавшее верхних комнат.

Сара постаралась не вдыхать этот запах, но безуспешно. Он как будто обрел плоть, и теперь его пальцы лезли к ней в ноздри, проникали в носовые пазухи и вонзались в мозг.

И вдруг оказалось, что, привалившись спиной к желобчатой колонне, она сидит на выкрашенном серой краской полу боковой террасы. Рядом в старой плетеной качалке раскачивается мама. На террасе полным-полно людей: вон улыбается покойная бабушка, вон Эдмунд, отец, сестры и брат, ее подруги, все они болтают и угощаются сэндвичами с яйцом и пикулями, персиками и кремом. Появляется человек с шарманкой, он играет «Эмелину», все встают и начинают танцевать (как они здесь умещаются?), Эдмунд протягивает руку, но Сара не может встать, она как будто приросла к колонне.

* * *

Очнулась она в палате, залитой дневным светом. На запястьях ее были резиновые манжеты, притороченные к кроватным перильцам. Девушка в розовом фартуке подметала пол.

– Где мой ребенок? – спросила Сара.

Девушка вздрогнула и обернулась:

– Как быстро вы пришли в себя!

– Где мой ребенок? – повторила Сара. По спине ее пробежал холодок. В груди почему-то стало тесно.

Девушка выскочила из палаты, но тотчас вернулась с незнакомой медсестрой.

– Где мой ребенок? – в третий раз спросила Сара.

– Крепитесь, миссис Портер, – сказала сестра, высвобождая ее руки из манжетов.

Вошел Эдмунд и почти упал на стул с прямой спинкой возле кровати.

Выглядел он очень усталым.

Эдмунд поцеловал Сару в лоб, взял ее руки в свои ладони. Опять прохватил озноб. Сестра безмолвно вышла из палаты.

Сара вдруг поняла: о ребенке говорить нельзя. И тогда с ним всё будет хорошо.

– У тебя измученный вид. – Она погладила руку мужа.

– Сара… – начал Эдмунд и осекся. Глаза его заволокло слезами.

У Сары всё болело – ломило спину, саднило живот. Как будто она грохнулась с лошади.

– Как там на улице? – спросила Сара. – Жара еще не спала?

Закрытое окно оберегало прохладу палаты, но впускало солнечный свет, золотивший квадратики натертого паркета. На клене за окном ни один листок не шелохнулся. Попрошу сестру открыть раму, подумала Сара.

– Они сделали всё возможное, – проговорил Эдмунд.

– Молчи, молчи, молчи! – Отдернув руки, Сара спрятала лицо в ладони.

Эдмунд встал и, перегнувшись через перильца, обнял ее.

– Мы еще молоды. Попробуем снова.

Сара зарыдала и уткнулась лицом ему в грудь. От слез размякла его накрахмаленная рубашка. Сара подняла голову:

– Кто у нас был, мальчик или девочка?

– Я… не спросил.

Потом появился врач – патрон ассистента, принимавшего роды. Он выразил глубокое сочувствие по поводу столь печального исхода.

– Мы сделали всё возможное, – сказал он, хотя не был на родах.

Выходит, Сара сама виновата. Зачем предпочла безболезненное разрешение от бремени? Зачем трусливо отказалась от проверенного веками – младенец появляется на свет через муки матери – и тем самым нарушила естественный ход событий?

Эдмунд спросил о поле ребенка.

– Девочка, – сказал врач.

– Роза! – вскрикнула Сара.

Эдмунд обнял ее крепче.

Дочку хотели назвать в честь Сариной сестры, умершей вместе с их матерью. Может, выбери они другое имя… Или вот – Сара вспомнила, как огорчилась, когда юный врач сообщил ей пол ребенка. Огорчение возникло всего на миг, но, видимо, этого хватило, чтоб отравить младенцу желание жить.

– Где она сейчас? – спросила Сара.

– Кто? – не понял врач.

– Наша дочка. Можно ее увидеть?

Врач снял температурный график со спинки кровати, бросил взгляд на Эдмунда. Тот погладил Сару по голове, приговаривая:

– Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Но попытка успокоить возымела противоположный эффект – Сара его оттолкнула.

– Я хочу увидеть своего ребенка! – Она повысила голос.

Мужчины переглянулись.

– Не следует воспринимать его как живое существо, – сказал врач. – Рождение не зарегистрировано.

Но Сара воспринимала его именно живым. Она помнила, как он брыкался и вертелся у нее в животе. Она столько времени с ним разговаривала. Ребенок был живым не менее ее.

– Где она? – Сара повернулась к мужу: – Куда они дели нашу маленькую Розу?

Беспомощный взгляд Эдмунда переметнулся на ботинки врача, который кивнул медсестре и через минуту сделал Саре укол, бормоча, что, мол, сон – самый короткий путь к выздоровлению.

* * *

– Пора сменить одеяние, – произнес бодрый голос, словно приглашая переодеться к рауту. Он принадлежал Мейбл, самой противной медсестре.

Сара села в кровати и задрала сорочку. Чувствуя себя катушкой ниток, она позволила рукам в резиновых перчатках размотать муслиновую повязку, перехватывающую ее грудь, и снять промокшие марлевые тампоны с сосков.

– Когда такое случается, оно случается не просто так, – уже в который раз сказала сестра, прикладывая охлажденные салфетки к ее груди, и Сара вспомнила уродца в церкви. Может, сбылось поверье бабок. – Через день-другой молоко пропадет, – пообещала Мейбл, накладывая новую тугую повязку.

Но оно не пропало. Не помогли никакие ухищрения из справочников: ни отвар шалфея в безмерных дозах, ни компрессы из капустных листьев, ни настой жасмина с перечной мятой перед сном. Словно тело, как и душа, пребывало в отчаянии, не желая расстаться с последним доказательством того, что ребенок был.

Сару изводила мысль: потеряно не просто дитя – больше нет маленького человека, кому предстояло бы расти, дочки, что играла бы в ее старые куклы, раскрасневшейся девчушки, с кем катались бы на коньках, и невесты, которая в переходящей по наследству фате прошествовала бы по церковному проходу.

По ночам сквозь открытые окна палаты вплывали звуки, прежде сто раз слышанные и ничуть не беспокоившие, а теперь рвавшие душу и не дававшие уснуть. На ферме за холмом мычала корова, разлученная с детенышем, и плакал теленок, звавший маму.

Маленькой Саре объясняли, что теленка разлучают с коровой, чтобы ее молоко, укрепляющее кости и зубы, получили человеческие дети. Но теперь она задавалась вопросом: господи, а что плохого, если б теленок остался с матерью?

В залитой лунным светом палате Сара смотрела на свою сорочку, опять промокшую на груди, и вспоминала о Брайди, которую разлучили с сыном.

* * *

Одно она знала точно: о возвращении на Вайн-стрит, где всё готово к прибытию младенца, не может быть и речи. Бывшую детскую Эдмунда на третьем этаже снаряжали долго, и теперь там была не только обновленная фамильная мебель (сверкающая колыбель из ореха, собственноручно изготовленная прадедом), но великолепный комплект пеленок, распашонок, ползунков и всего прочего, необходимого новорожденному: жестяная коробка с тальком, мягкая морская губка, кувшинчик с прованским маслом, бутылка виски (для притираний, когда начнут резаться зубки). А еще желтая деревянная погремушка, обкусанная маленькой Сарой, а также ее сестрами и братом. Стоило обо всем этом вспомнить, как набегали слезы.

27

Брайди

Лаверстокский родильный дом

Сентябрь, 1911

На тридцатый день закончился назначенный Саре курс уединения, и Брайди, прихватив охапку гортензий с клумбы Нетти, заставила себя пойти в роддом.

На крыше, где были установлены лежаки, Сара дремала, проводя предписанные ей два часа на свежем воздухе. Брайди осторожно положила душистые стебли на плед, но Сара проснулась и впервые заключила ее в объятья – в эту секунду они были не госпожой и служанкой, но просто женщинами, горюющими по своим детям.

– Я так вам сочувствую, – сквозь слезы проговорила Брайди. – Очень, очень сочувствую.

В палате Сара поведала ей о своих страданиях, не столько физических, сколько душевных, порожденных уговорами забыть о том, что тело ее запомнило навеки.

– Я выполняю указания врача и чувствую себя предательницей, – плакала она.

– Вы ее ни за что не забудете, – сказала Брайди, утирая глаза. – Ребенок навсегда поселяется в сердце матери.

Наверное, повитуха спасла бы малышку, но зачем о том говорить?

* * *

Сара просилась домой, однако ее не отпускали без медсестры, которая о ней позаботится. С этим прекрасно справится Брайди, уверяла Сара, и та, быстро сообразив, заявила, что в Ирландии работала сиделкой.

Монахиня из общины сестер милосердия проинструктировала ее о важности проветривания помещения, сидячих ванн, пилюль для печени, предваряющих сон в установленное время, и Сару отпустили домой, в Розовую комнату, в названии которой теперь был трагический смысл.

28

Брайди

Холлингвуд

Сентябрь, 1911

Сара тотчас заметила, что с входной двери исчез массивный медный молоток.

– А где лев? – спросила она, и кто-то из встречающих, столпившихся на крыльце, сказал, что его отправили в подвал. Холлингворты никогда ничего не выбрасывали.

Мистер Холлингворт заключил дочь в объятья, но Брайди подметила, что через его плечо Сара смотрит на француженку, одетую в восточное платье персикового цвета.

Много ли она знает о мадам Брассар?

Кое-что ей, разумеется, известно.

«В этом городе все про всё знают», – сказала Нетти, когда о приезде француженки сообщила местная газета. Слава богу, обошлось без недостойных намеков, свойственных светской хронике.

Навещая Сару, Брайди воздерживалась от разговоров о мадам Брассар, но поговорить о ней хотелось, чтобы подготовить хозяйку к произошедшим в доме переменам. Однако что-то подсказывало ей держать язык за зубами. Сара и так уже вдоволь хлебнула мук, перемен и печали. Кроме того, Брайди терялась в догадках, чем можно поделиться с Сарой, а о чем лучше помолчать.

– Сара, познакомься с мадам Брассар. – Мистер Холлингворт отступил в сторону, представляя француженку. – Ты, наверное, помнишь, прошлым летом мы с Бенно о ней рассказывали…

Сара напряглась, глядя на шагнувшую к ней женщину. Она подала руку, но мадам Брассар обхватила ее за плечи и, расцеловав в обе щеки, проворковала:

– Милая моя!

Взгляд Сары затвердел.

– Милости прошу в наш дом, – сказала она и прошла поздороваться с ожидавшими ее Ханной, Бенно, Брайди и Нетти.

В прихожей Сара огляделась и ахнула:

– Другие обои?

– Вам нравится, душенька? По-моему, хорошо.

Не ответив, Сара заглянула в гостиную.

– Куда делся столик под столовое серебро?

– Мадам оказала любезность и осовременила наш дом, – промямлил мистер Холлингворт.

– Сейчас не модно выставлять напоказ барахло, требующее чистки, – рьяно вмешалась Ханна. – И потом, на старье это никто даже не смотрел!

Во взгляде Сары читался вопрос: с каких это пор ты так заговорила?

Мистер Холлингворт сделал еще попытку:

– Вот хорошенько отдохнешь, и мадам Брассар устроит тебе экскурсию по дому.

– Жду не дождусь. – Тон Сары полнился презрением.

Экскурсию! По собственному дому! Порой мужчины не понимают, как сильно ранят их слова, подумала Брайди.

О ребенке не произнесли ни звука. Врачи велели воздержаться от напоминаний о том, что лучше всего забыть.

Брайди помогла Саре подняться по винтовой лестнице. Помощь была необходима, поскольку с отполированных деревянных ступеней исчезли дорожки. Винтовая лестница создает из них зигзагообразный узор, утомительный глазу, сказала мадам.

– Она решила нас прикончить? – пробормотала Сара, хватаясь за перила.

Брайди, готовая в любую секунду ее поддержать, не спускала глаз с хозяйки, которая впервые за долгое время медленно одолевала лестницу.

Она решила, что не стоит рассказывать Саре об уровне отношений ее отца с мадам. Кроме нее и Нетти, полагала она, больше никто не знает, что интерес этой пары друг к другу выходит за рамки декора интерьеров.

Но вот Сара одолела лестницу и вошла в свою комнату.

– Зачем передвинули туалетный столик? – простонала она. – И почему кровать в другом углу?

– Согласно творческим замыслам мадам Брассар, – сказала Брайди, умолчав о том, что некоторое время француженка занимала эту комнату.

Сара присела на пуфик, Брайди так и стояла, и мизансцена эта знаменовала их возвращение к прежним ролям госпожи и служанки. Брайди водила пальцем по резному ананасу на спинке кровати и думала о том, что, видимо, нафантазировала себе возникшую близость с хозяйкой.

Ирландки считали, что в американском доме служить гораздо лучше, нежели в английском, поскольку американцы дружелюбнее к прислуге и не смотрят на нее как на пустое место или предмет мебели. Но вот теперь казалось, что англичане, пожалуй, предпочтительнее, ибо ты знаешь, чего от них ждать. У американцев же грань между хозяином и работником менялась непредсказуемо, причем исключительно по прихоти первого.

– Почему ты мне ничего не сказала? – Взгляд Сары был холоден. – Что происходит?

– По-моему, это признательность вашему отцу и вашему дому.

– Признательность? Или желание захапать и то и другое?

– Как это?

– Через замужество, как еще! – вспыхнула Сара, и стало ясно, что ею мгновенно подмечены все перемены не только в доме, но и в отце.

Она же хотела, чтоб ничто не менялось, чтоб дом был святилищем ее матери, этаким мавзолеем, где всё остается нетронутым. Но справедливо ли это по отношению к мистеру Холлингворту? Он-то живой. И притом мужчина, со всеми мужскими потребностями.

* * *

Если б активность мадам Брассар ограничилась легко отменяемыми новшествами вроде перестановки мебели, Сарина неприязнь к ней, наверное, рассосалась бы. Но однажды вечером Сара застала Ханну за чтением «Мадам Бовари», полученной от француженки для практики в ее родном языке, и тогда заявила отцу, что гостья должна немедленно их покинуть не только ради покоя в доме, более не нуждающемся в ее услугах, но ради нравственного здоровья шестнадцатилетней девушки, которой слишком рано погружаться в амурные страсти, преподнесенные на заморском наречии.

* * *

Вскоре мадам Брассар объявила, что дела, к сожалению, требуют ее отъезда. Она зашла в кухню и вложила в руку Брайди купюру столь большого достоинства, что зардевшаяся девушка отказалась ее принять. Позже Нетти растолковала ей, что так заведено и обижать гостей отказом от чаевых нехорошо, и потому она вот берет что дают. Брайди сокрушалась, что проморгала свою удачу, чем лишний раз доказала: она ирландка, а никакая не американка. Однако потом, к вящей радости, обнаружила ту самую купюру в кармане фартука, куда ее незаметно сунула мадам Брассар.

* * *

И вот одним утром француженка со всеми распрощалась в вестибюле, где снова был виден агрессивный паркет, и в автомобиле под управлением Оскара отправилась на вокзал. Огромный сундук в машине не поместился, его погрузили в старомодный семейный экипаж, запряженный одолженной лошадью, которой правил мистер Холлингворт. То и дело он оборачивался, проверяя, что поклажа не соскользнула с кожаного сиденья, и ехал медленно, точно катафалк, везущий гроб.

После этого мистер Холлингворт как-то попритих, но ко Дню благодарения вновь обрел былую жизнерадостность.

29

Эдмунд

Центральный вокзал

Осень, 1911

Вскоре после возвращения Сары в Холлингвуд Эдмунд оставил родительский дом и переехал в ее бывшую девичью спальню. Сара в нем нуждалась. Ей всюду мерещилась гибель.

Ханна, обитавшая над ее комнатой, жаловалась, что сестра часто встает по ночам. Она это поняла по шуму снизу, ее будившему. В первую же ночь после переезда Эдмунд увидел, что Сара выбирается из своей постели, на цыпочках перепрыгивает по коврикам, точно по мосткам, и тщательно проверяет каминный экран. Днем она обходила дом снаружи, выискивая потенциально опасные предметы. Велела работнику убрать ковровые дорожки в вестибюле, опасаясь, что кто-нибудь о них споткнется. Отключила все газовые лампы, и Брайди пришлось просить Эдмунда вновь их подключить, дабы иметь возможность по вечерам заниматься мелкой работой. Сару еле-еле уговорили не спиливать старое тюльпановое дерево – она вдруг решила, что оно непременно упадет на дом.

Поначалу Сара отмахнулась от предписанных Старым доктором работ в саду, но однажды появилась в соломенной шляпе и великоватых ей замшевых перчатках, а потом уже постоянно ковырялась в неподатливой земле. Эдмунд заскочил на Вайн-стрит и привез ей книги популярных садоводов, некогда купленные по случаю в Лондоне. Сара постигала науку ландшафтного дизайна и ухода за садом, зимовки цветочных луковиц и создания клумб амфитеатром. Она увлеклась новомодным ландшафтным направлением, стремившимся усилить природную красоту.

К середине осени Сара вроде бы совсем оправилась и получила разрешение вернуться к хлопотам молодой хозяйки дома.

И тогда вдруг Эдмунд отведал вкус скорби, прежде осаждавшей его жену.

Накрыло его без всяких уведомлений. Вместе с партнером фирмы Филлипом Боггсом он ехал на деловую встречу в Нью-Йорке. (Филлипа тоже назвали в честь его отца, дабы название юридической фирмы нерушимо отражало преемственность поколений.)

Поезд медленно въезжал в сумрак заново крытого дебаркадера Центрального вокзала. Эдмунд и Филлип говорили о патенте на рессорную детскую коляску. Филлип перечислял достоинства изобретения, обеспечивающего комфорт младенцев, и тут вдруг Эдмунд всхлипнул, что вызвало чрезвычайное смущение и растерянность его коллеги. Глаза Эдмунда увлажнились, и он, пытаясь это скрыть, высморкался в большой носовой платок. Филлип смолк и, отметив дрожание двойной золотой цепи, пересекавшей жилет его спутника, стал сосредоточенно собирать бумаги в кожаный портфель с медными уголками.

Заскрежетали тормозные колодки, состав рывками остановился.

– Ступай, встретимся под часами «Билтмора», – просипел Эдмунд. Он тер платком глаза, словно в них попала сажа из паровозной трубы, хотя поезд был на современной электрической тяге.[10]

В здании вокзала, залитом ярким светом, Эдмунд укрылся за мраморной колонной и, уткнувшись лицом в рукав, неудержимо расплакался. Вокруг сновали пассажиры, никто на него не обращал внимания, но потом неподалеку остановился какой-то человек в фетровой шляпе. Эдмунд повернулся к нему спиной, надеясь, что незнакомец уйдет. Через минуту-другую, немного успокоившись, он оглянулся и с досадой увидел, что тот никуда не делся и даже подошел чуть ближе.

– Сочувствую вашим горестям, сэр, – заговорил человек, стараясь перекрыть вокзальный шум. – Я и сам в несчастье. Не окажете ли помощь посильной суммой?

Эдмунд закатил глаза к потолку, усеянному тысячами рукотворных звезд, и, пошарив в жилетном кармане, выдал просителю медяк. Тот поклонился и ушел.

Вечером, готовясь ко сну, Эдмунд глянул на изящные обнаженные руки жены, и его вдруг охватило желание поделиться тем, что с ним нынче произошло. Укрывшись одеялом, он ждал, когда Сара закончит возиться с флаконами на туалетном столике. Но вот она выключила свет и забралась в постель.

– Спокойной ночи, – сказала Сара, умащиваясь рядом.

– Спокойной ночи, – ответил Эдмунд. Безмятежный голос жены заставил его отказаться от своего намерения. Он понял, что напоминание о том, с чем ей только-только удалось справиться, вернет ее в прежнее состояние. Нет, не приведи господь.

30

Сара

Веллингтон, Коннектикут

1912–1914

Однажды утром тренькнул дверной звонок – посыльный «Вестерн Юнион» доставил каблограмму из Лангедока. Феликс извещал родных о рождении дочки, Розэ (ударение как в сорте вина) Холлингворт-Шарбонно.

Новость, обрадовавшая всё семейство, в Саре породила зависть и отчаяние.

Ей никогда не стать матерью – доктор Спенсер подтвердил, что нет никакой надежды. Пережитое в роддоме испытание привело к закупорке труб и непоправимому смещению матки. Все мечты о том, как она будет качать малышку на колене, поддерживать за ручки, помогая сделать первые шаги, и поглаживать по спинке засыпающее дитя, развеялись в прах. Вспоминалась детская комната в миссии, уставленная кроватками с нежеланными детьми. Сара не сумела исполнить того, что другим далось без всякого труда.

* * *

А потом на воскресной службе преподобный Биерверт предоставил кафедру приглашенному оратору – социальной работнице из «Общества помощи детям», которая горячо говорила о тысячах беспризорников на улицах и сирот в приютах, нуждающихся в отчем доме.

Без шляпки, но в перчатках цвета фуксии, порхавших в воздухе, точно яркие птицы, активистка взывала к пастве с призывом излечить социальную язву, порожденную разрушительным сплавом двух «и»: иммиграции и индустриализации. Пока мелькали ее перчатки, по рядам шел дьяк с корзиной брошюр, предлагая их заинтересовавшимся прихожанам.

– Очень надо вникать в чужие проблемы, – буркнула Сарина свекровь, передавая корзину дальше.

Но Сара взяла брошюру и, прикрыв молитвенником, просмотрела, пока шла служба. Там были фотогравюры с именами кандидатов в приемыши.

Все дети в возрасте от двух до двенадцати лет, здоровые и весьма развитые, бесплатно предоставляются на девяностодневный испытательный срок. Вот они, нуждающиеся в приемной семье.

Лица разные, но во всех распахнутых глазах застыла мольба.

У нас всего в достатке, думала Сара, рукой в перчатке снимая с плеча мужа пушинку, выпавшую из страусового пера на ее шляпе. Нет только ребенка, с которым всем этим можно поделиться.

Вернувшись домой, она показала брошюру Брайди.

Та взглянула на детские портреты, и ее затрясло.

– Нужна лупа. – Брайди кинулась к буфету, достала увеличительное стекло и вновь посмотрела на фото. – Кажется, это он.

Сара вгляделась в портрет малыша.

– Но его зовут не Микен, а Винсент.

– Им дают другие имена. Возраст совпадает – пять лет. – Брайди поднесла лупу ближе. – И дата рождения! И он рыжий! – Глаза ее увлажнились.

Пока что эти дети казались Саре ангелами, сошедшими с неведомых небес, об их корнях она не задумывалась. Но ведь все они были откуда-то родом.

– На лицо вылитый Том. Почему же до сих пор он не в семье? Может, с ним какая беда случилась? – Брайди расплакалась.

Сара ее обняла и погладила по голове.

– Возможно, подходящая семья еще не нашлась.

Наверное, так оно и было. Активистка обмолвилась, что самых красивых и смышленых сирот богатые семьи увозили в загородные особняки, дабы дети росли на свежем воздухе.

Брайди высвободилась из объятий и краем передника отерла глаза. Сара смотрела на нее и видела по-новому. Чистая кожа, ясный взгляд. Красивая фигура, никаких физических изъянов. По рассказам, и Том был хорош собой. Оба ирландцы, но в брошюре об этом не сказано. И потом, ирландская кровь не делает ребенка ирландцем.

Согласно последним теориям, характер формирует не кровь, но среда, утверждала брошюра.

Усыновленный ребенок унаследовал бы не только фамилию Сары и Эдмунда, но также их национальность.

И он был бы американцем больше, нежели взращенная во Франции дочь Рейчел – девочка, которая начнет гулить на иностранном языке.

Идея захватила Сару. Как же она раньше об этом не подумала? Усыновление ребенка Брайди (если это он) соединит ее с малышом, в которого она влюбилась с первого взгляда, и станет для его родной матери даром, навсегда избавляющим ее от тоски. Кроме того, малыш будет старшим ребенком в новом поколении Холлингвортов. Сара предполагала (позже Эдмунд это подтвердил), что по букве завещания мальчик считался бы первым наследником.

* * *

Но Эдмунд был против усыновления. Раз уж нам не суждено иметь своих детей, я предпочту остаться бездетным, говорил он, и свекровь его в том поддерживала, рассказывая истории, плохо закончившиеся для этаких милосердных благодетелей. Дальний родственник Портеров усыновил мальчишку, чтоб помогал на ферме, а тот закурил в сарае и сжег его дотла.

Шло время, Сара продолжала упрашивать, и теперь Эдмунд отмалчивался, что означало раздумье над устранением препятствий на пути к исполнению ее желания.

Часть вторая

31

Винсент

Нижний Ист-Сайд, Манхэттен

1967

Ему исполнилось пятьдесят восемь, но память о событии в четырехлетнем возрасте была жива и мгновенно откликалась на звук, запах и вид вспыхнувшей спички, которой чиркнул сосед в вагоне подземки.

Это случилось перед Великой войной.

Было утро. Они с Лоло стояли у окна и, нетерпеливо ожидая завтрака, смотрели, как во дворе мать развешивает белье. Двор представлял собой заросшую сорняками узкую полоску земли, что разделяла зады двух домов. Он любил там играть.

И сейчас хотел бы оказаться во дворе, а не стоять рядом с сестрой. Набрал бы щепок, камешков и всякого мусора, из которых построил бы крепость. Большие мальчишки всегда ломали его крепости, но это неважно. На то они и большие, чтоб делать чего захотят. Все равно приятно, что его постройки привлекают внимание.

На столе лежал спичечный коробок. Лоло хотела его цапнуть, но он шлепнул ее по руке. В отсутствие родителей он оставался за главного. Отец был на работе, внизу мать взяла из корзины влажную простынь, встряхнула и, вынув изо рта деревянную прищепку, пришпилила к веревке, уже провисшей под тяжестью соседского белья.

Нельзя баловаться со спичками, предупреждали родители, но ему стало интересно, что будет, если одну взять и чиркнуть. Кроме того, хотелось щегольнуть перед Лоло. Она была на два года младше. Он звал ее Лоло, а она его – Тодди. Он забыл это свое прозвище, и когда много лет спустя она о нем напомнила, перед ним, сорокалетним мужчиной, сидевшим напротив нее за обеденным столом, возник образ девочки с пухлыми ручонками в ямочках и мягкими блестящими кудряшками. Она разыскала его по записке, обнаруженной в вещах матери. Он удивился, узнав, что ее настоящее имя – Алиса.

* * *

В ушах зашумела кровь, когда он медленно выдвинул коробочку из-под крышки с чеканным лицом индейца в перистом головном уборе и, просунув два пальца в образовавшуюся щель, вытащил спичку. К нему прижалась Лоло, сгоравшая от любопытства. Он ее отпихнул и осторожно провел красной головкой по темному боку коробка. Зашипело, восхитительно пахнуло серой, и спичка ожила. Лоло задохнулась от восторга. Обоих заворожило пламя, плясавшее у его пальцев, – желтое, потом голубое и опять желтое. Затем оно съежилось и превратилось в извилистую дымную струйку, вознесшуюся к потолку.

Он выглянул во двор – мать все еще занималась бельем. Это хорошо. Теперь она развешивала отцовские воротнички от рубашек, на что уйдет время. Он вынул вторую спичку и чиркнул головкой по коробку. Лоло сунулась вперед, и пламя едва не подпалило ей волосы.

– Не лезь! – Он оттолкнул сестру и зажег новую спичку. Пламя вспыхнуло и погасло. В комнате стоял сильный запах серы, от которого слегка горчило во рту. Вкус этот нравился. Он чиркнул очередную спичку, и тут ветерок колыхнул занавески. Казалось, тюль решил поиграть – подхватив огонь, перекинул его другой занавеске и обоям. Мальчик выронил коробок, высунулся в окно и позвал мать. Та обернулась, бросила воротничок и, подхватив подол, одним махом взлетела на крыльцо.

Он схватил Лоло за руку и оттащил от окна в огненном обрамлении. Пламя пожирало обои с узором из чайников, словно надумав вскипятить в них воду. В комнате, наполнившейся густым черным дымом, стало трудно дышать. Надо вывести сестру, но как отыскать дверь?

– Не реви, – сказал он ей и себе. Хоть бы она перестала вопить, и он смог бы подумать. Свободной рукой он нащупывал дорогу из комнаты: вот стол, рядом стул, вот диван, буфет, шкаф, ага, батарея, теперь вешалка, а вот и дверь, за которой (какое счастье!) была их мать. Он никогда не видел ее такой: выпученные глаза, взмокшее лицо, перекошенный рот. Она схватила Лоло в охапку и крепко взяла его за руку. Как хорошо, что он больше не главный.

По лестнице спускались бегом, он боялся упасть. Мать тащила его за руку. Миновали площадку.

– Горим! – кричала мать. – Пожар!

Соседи выскакивали из дверей, несли детей на руках, волокли вещи, давились в тесной прихожей и вываливались на улицу, крича, чтоб вызывали пожарную команду.

Запомнилось, как с железной лестницы дома напротив он наблюдал за происходящим. Пожарные размотали огромный белый рукав, подсоединенный к паровой помпе на задах повозки. Лошадей в шорах отвернули от огня. Рукав изрыгнул струю, которая через окно проникла в квартиру и наполнила ее водой, точно аквариум.

На ночь их приютили соседи. Впервые в жизни он отведал удивительный хлеб, называвшийся хала, который не резали ножом, но разламывали руками. Перед сном они переоделись! Ему дали рубашку и штаны под названием пижама. Штаны были великоваты, а шнурок на поясе все время развязывался. По дороге в клозет он руками придерживал штаны, чтоб не свалились.

На другой день они с матерью пошли посмотреть, что уцелело. Ключ от парадной не понадобился. Дверь была распахнута. В нос ударил жуткий запах. Пахло пригоревшей капустой. Они лишились всего. Промокшие черные комнаты. Мать заплакала. Он тоже. Вчера отец его выпорол. Он не хотел признаваться, но слова выскочили сами собой.

– Я играл со спичками, – сказал он, когда отец спросил, как это случилось.

В закопченной комнате мать рыдала, присев на корточки. Он осторожно прошел по их неузнаваемо изменившемуся жилью: обгорелые книги и кастрюли, осколки тарелок и стаканов. В спальне, которую он делил с Лоло, на кровати так и сидел игрушечный мишка. Одеяла и подушки стали золой, а медвежонок, почерневший и насквозь промокший, уцелел. Он потянулся к игрушке, но его остановил крик матери:

– Не трогай!

Кричала она редко. А если сердилась, то, наоборот, говорила злым шепотом. Сейчас этот крик его всполошил.

– Уходим, – сказала мать, не глядя на него. – Взять нечего.

Следом за ней он шагнул к выходу, и тут на полу что-то блеснуло. Мраморный шарик. Он нагнулся и сунул его в карман. У него сжалось сердце, когда он бросил прощальный взгляд на мишку. Потом отвернулся и стал осторожно пробираться через руины, в которые превратилось их жилище.

Вскоре Макналти вернули его в приют. Он этого не ожидал. Никто ничего ему не сказал. Просто однажды утром мать велела облачиться в его праздничную одежду, полученную от Общества святого Викентия де Поля, – твидовые бриджи и белую рубашку с черной бабочкой. В таком наряде он себя чувствовал взрослым. Ему это нравилось. Мраморный шарик он положил в карман бриджей. Лоло оставили с соседкой по общежитию, в котором теперь обитала их семья, а они с матерью вышли на улицу и сели в трамвай. Поездка показалась долгой. Проезжали незнакомые места, он увидел парк, в котором охотно погулял бы, и постарался запомнить его приметы (черные кованые ворота, фонтан в виде рыбы, извергающей воду), хотя понимал, что вряд ли туда попадет.

Потом они вышли из трамвая и, прошагав по улице, поднялись на крыльцо мрачного каменного здания. Он испугался, увидев статую, из разверстой груди которой выглядывало сердце. Мать стукнула железным молотком в дверь, и на пороге возникла высокая женщина в длинном синем платье с белым воротничком и диковинном белом чепце со свисающими краями, напоминавшими лошадиные шоры. Она провела их в тускло освещенную комнату почти без мебели. Там было зябко, хотя погода стояла теплая. Жестом предложив им сесть на скамью перед огромным деревянным столом, женщина спрятала руки под накидку и, обойдя стол, опустилась в кресло, похожее на трон. В комнату вошла еще одна женщина в таком же платье и таком же чепце. Как они умудряются на что-нибудь не наткнуться? – подумал он. Вторая женщина тоже подсела к столу и вместе с первой заговорила с его матерью о чем-то непонятном, но явно касавшемся его. То и дело все трое на него поглядывали. Потом женщина на троне подтолкнула вперед бумажный лист, мать встала со скамьи и, нагнувшись над столом, стала читать. Из медного стакана рядом с чернильницей торчала ручка с пером. Мать ее взяла и, обмакнув в чернила, подписала бумагу. Потом поцеловала его в щеку и в макушку, что обычно делала только перед сном.

– Будь хорошим мальчиком, – сказала она, и тогда он понял: мать уходит! Он остается совсем один. Даже не простившись с сестрой. Он заплакал.

– Поначалу все они плачут, – сказала одна зашоренная женщина, и мать поспешно вышла из комнаты.

Другая зашоренная женщина встала с трона и подошла к нему.

– Ты мальчик толковый, пора тебе учиться, – сказала она. – Знаешь, как здорово вместе с ребятами ходить в школу?

– А вечером меня отпустят домой? – спросил он.

– Нет.

Без дальнейших разговоров женщина взяла его за руку и привела в просторную комнату, где играли дети, большие и маленькие. Он немного успокоился. Дети были приветливы и научили его новой игре – в тачки. Один берет другого за ноги, и тот наперегонки с прочими тачками на руках спешит к финишу. Он оказался лихой тачкой и почти победил в веселой гонке, желая понравиться взрослой девочке, что держала его за ноги.

Вечером его уложили в малышовую кроватку. От несправедливости этого он расплакался, уперев голову в прутья ограждения, выкрашенного в белый цвет. Он скучал по сестре и матери, да и по отцу тоже. Он вспомнил обгорелого мишку, оставшегося на его постели, и затосковал по его мягкому тельцу. Единственной вещью из дома был мраморный шарик. Приподнявшись, он вынул его из кармана бриджей, висевших на кроватной спинке, и крепко сжал в кулаке. Так и уснул. Ночью проснулся от мокрости. Он описался, чего с ним уже давно не случалось. И что было делать? Так и лежал, мокрый и несчастный. Потом перевернулся на спину и, глядя на полоску лунного света на потолке, стал крутить шарик между ладоней, представляя, что он волшебный и перенесет его в прошлое.

Утром его отругали, искупали и переодели в комбинезон в серо-белую полоску, какие здесь носили все дети. На завтрак была овсянка. Он не мог есть. Живот закаменел, точно мраморный шарик, который он поминутно нащупывал в кармане, проверяя, на месте ли его сокровище.

После завтрака вышли на прогулку. Двор представлял собою забетонированную площадку, отделенную от улицы железной решетчатой оградой с острыми пиками, не позволявшими через нее перелезть. Другие дети старались его утешить, но он не нуждался в их сочувствии. И не желал играть, хотя мальчишки пытались втянуть его в свои забавы. Он стоял у ограды, сквозь прутья глядя на улицу. И всякий раз, заслышав стук каблуков, надеялся, что это мать за ним вернулась.

Так тянулись его дни, а потом началась школа, и он с головой ушел в то, чему предстояло научиться: письмо, катехизис, счет и чтение, которое стало его любимым предметом, ибо весь урок ученики внимали монахине, которая читала вслух, время от времени показывая картинки в книжке.

Приближалось Рождество, и он надеялся, что Макналти его навестят. В эту пору, говорили ребята, многие приемные родители проведывали своих бывших подопечных.

* * *

Наступил сочельник. В столовой стояла большая елка, украшенная свечами, под потолком протянулась гирлянда цветных фонариков, которые зажгут после праздничной службы. Явились приемные родители, но Макналти среди них не было. Он ужасно соскучился по Лоло и гадал, скучает ли она по нему и что ей про него сказали. Они пели рождественский гимн, когда монахиня взяла его за руку: «Винсент, к тебе пришли». Сердце его ухнуло. Шагали длинным коридором, «Тихая ночь» звучала всё глуше. Наконец-то родители пришли! Не терпелось увидеть Лоло. Вот и комната, где он распрощался с матерью. Там сидели две незнакомые женщины. Одна светловолосая, другая темненькая, которая встала, подошла к нему и поцеловала в щеку. От нее исходил приятный цветочный запах.

– Меня зовут Сара, – сказала она. – Я твоя новая мама.

Она отстранилась, разглядывая его, и он смотрел на нее. Голова не работала, никаких мыслей не было.

Светловолосая женщина издала какой-то странный звук, и он понял, что она плачет.

Темненькая повернулась к ней и сказала:

– А это твоя няня Брайди.

Потом впервые в жизни он сел в автомобиль, черный и блестящий, как панцирь жука.

32

Винсент

В дороге

Декабрь, 1914

Он сидел между женщинами и вдыхал их аромат.

На переднем сиденье мужчина в белых перчатках крутил руль, машина подскакивала на заснеженной дороге.

То и дело одна из женщин (он не запомнил их имена) целовала его или поправляла плед, укрывавший его и их колени. Под пледом он ощупывал карман. Все в порядке. Шарик на месте.

– Ты, наверное, проголодался и ждешь не дождешься праздничного ужина? – спросила дама в шубке. Когда она шевелила спрятанными в муфту руками, та меняла свой контур и казалась ловушкой, откуда хотят выбраться плененные зверьки.

– Да, – сказал он, хотя не был голоден. Он привык, что в желудке, постоянно готовом к лишней тарелке супа или куску хлеба, всегда посасывало, но в приюте все получали справедливо равные порции. Если тебе не нравилась какая-то еда (свекла, скажем, или капуста), ты мог отдать ее другому ребенку, и тот становился твоим должником. На прошлой неделе один мальчик рассчитался с ним засахаренным инжиром, который прежде он не пробовал. Инжир пришелся по вкусу, и он охотно съел обе порции, о чем позже пожалел.

– Будет много вкусностей, – сказала вторая женщина.

Ее представили няней, на кого она совсем не походила. Няни носят всё белое, а она была в коричневом пальто и красном шарфе, который сняла и обмотала вокруг его горла. Он обрадовался, потому что в машине было холодно. Ветер задувал сквозь щели в окошках, хлопавших непристегнутыми клапанами.

– Ростбиф с картофельным пюре, пудинги, сладкие пирожки, – подхватила дама в мехах. – А еще колбаски, устрицы, заварной крем…

Устрицы он не любил, но об этом вежливо промолчал.

– Впереди крутой подъем, – через плечо сказал шофер. – Будем заезжать задним ходом.

– Ореховый хлеб и тянучки…

Когда машина накренилась вперед и, переваливаясь на ухабах, двинулась вверх, он ощутил во рту вкус утренней каши, то поднимавшейся к горлу, то спускавшейся обратно. Потом она поднялась и уже не спустилась. Похоже, сейчас его вырвет. Но куда? Погубить блестящее сиденье нельзя. Иначе его опять вернут в приют.

Машина дернулась, и он опростался на руки няни. Как ни странно, она ничего не сказала, а вот другая дама всполошилась:

– Оскар, остановите машину! Мальчику плохо!

Такого белого снега он еще не видел. Няня сунула руки в сугроб, очищая перчатки.

Когда опять сели в машину, дама в мехах придвинулась ближе к дверце. Он понял, что она, как и он сам, опасается повторного извержения.

Пришлось ждать, пока шофер заведет мотор. Машина просела под ногой, ступившей на подножку. А он встал коленями на сиденье и, развернувшись к заднему окошку, сквозь мутный целлулоид смотрел на круговые движения шофера; машина туда-сюда покачалась, потом вновь затарахтела. Шофер ее обежал и запрыгнул на свое сиденье.

– В следующий раз сядешь рядом со мной, – сказал водитель, выезжая на дорогу. – Я научу тебя заводить эту малышку.

Это к нему обращаются? Невероятно! Прикрыв глаза, он вообразил себя за рулем машины. Рядом сидит Лоло и напевает «Греби, греби на лодочке». Вдруг передние колеса отрываются от земли, машина задирает нос и, точно птица, устремляется к облакам.

– Куда мы едем? – удивительно спокойно спрашивает Лоло. Она всё повторяет и повторяет его имя, и он просыпается.

– Винсент, Винсент, мы дома.

Он поднял голову с няниного плеча, на котором остался мокрый след от его слюны.

Сквозь ветровое стекло он увидел дом, не меньше его последнего пристанища, и испугался, что его привезли в новый приют.

Распахнулась дверца, мужчина помог выйти даме в мехах, а потом схватил его.

– Добро пожаловать, дружище. Я твой дядя Бенно. Залезай ко мне на плечи, я тебя понесу, как Санта-Клаус – мешок с подарками.

Сильные руки его подняли, и он оказался на плечах мужчины; столь высокая обзорная точка ему очень понравилась.

Дом был чересчур роскошный, в таких сироты не живут, – угловая башня, стены цвета шоколада.

Распахнулась парадная дверь, какие-то люди кричали, чтоб они скорее заходили в тепло. Поднялись на крыльцо, и он крепко вцепился мужчине в волосы, когда тот пригнулся, проходя через дверной проем.

– Ого! Ну и хватка! – сказал мужчина, и ему стало приятно, что он своей силой впечатлил взрослого.

В доме было тепло и хорошо пахло.

Мужчина снял его с плеч и поставил на ковер с цветочным узором; он себя чувствовал тоже этаким цветком, который разглядывали окружившие его люди.

– Я твоя тетя Ханна, – сказала женщина с красивыми золотистыми волосами. На туфлях ее были вышиты цветастые птицы.

– Я твоя тетя Рейчел, – сказала другая женщина. Боа из белых перьев защекотало ему лицо, когда она наклонилась его поцеловать. На руках у нее была маленькая светловолосая девочка, улыбавшаяся ему совсем как Лоло. – А это Розэ, твоя… твоя…

– Кузина, – из-за его спины подсказала дама в мехах.

Чьи-то руки сняли с него шапку и пальто. Впервые за зиму в помещении ему было тепло и без них.

– А я твой отец. – Мужчина к нему не пригнулся. Глаза его скрывались за дымом сигары. Мужчина протянул руку. Большую, в темных курчавых волосках. Он ее пожал, как учили.

– Пойдем знакомиться с дедушкой, Винсент. – Дама сбросила меха и теперь была в жемчужном платье.

Они шли коридором, где горели лампы, и вместе с ними по стенам в обоях с бархатными шишечками двигались их тени. Миновали диван с ножками в виде львиных лап.

У камина старик в кресле-качалке курил трубку и читал журнал.

– Вот наш рождественский подарок, папа, – сказала дама.

Это он подарок? Кому?

Старик вынул трубку изо рта и подался к нему, а он разглядывал салфетку на подголовнике его кресла. Миссис Макналти вязала такие же.

– Вам всучили заморыша?

Конечно, некрасиво так говорить, но старик улыбался по-доброму.

– Сколько тебе лет, сынок?

Он поднял правую руку и как можно шире развел пальцы, демонстрируя возможности своей пяди.

– Пять? А растопырил на все десять.

– Да. – Он кивнул, довольный, что его поняли.

– Как тебе новая мама?

– А где она? – Он огляделся.

Старик опять улыбнулся.

– Похоже, ты не произвела большого впечатления, Сара.

Дама взяла его за руку и присела перед ним, теперь их глаза были на одном уровне.

– Я твоя новая мама, милый.

Он понял, что улыбку она снимает и надевает так же легко, как свои меха. Но ласковые слова в него попали. У него есть мама! Она называет его «милым», как в книжках мамы обращались к своим детям! Он не сделает ничего такого, что заставит ее вернуть его в приют.

Потом его увела няня. Они поднялись в его комнату. Его комнату! Теперь у него была не просто кровать, а целая комната!

– Раньше здесь жил Бенно, – сказала няня, зажигая настенную лампу. – Она самая маленькая в доме, но только в ней окна выходят на три стороны, здесь можно любоваться и восходом, и закатом.

В комнате было много интересных игрушек: красный конь-качалка со стеклянными глазами, войско оловянных солдатиков, деревянные кубики и паровозик. Раз комната его, то игрушки, наверное, тоже? Или их потом отдадут? Однажды в приют доставили мешок игрушек. Их расставили на полках, чтобы все ими играли. Пожалуй, так лучше, когда старые игрушки переходят другим детям, однако он лелеял надежду, что эти останутся при нем.

Няня подвела его ко всем окнам и, потянув за веревочки, подняла бумажные шторы, чтоб он познакомился с открывавшимися видами. В сгущавшихся сумерках он разглядел белую дорогу, уходившую к воде, мерцавшей под лучами закатного солнца.

– Видишь ветки, похожие на огромные скрюченные руки? Это тюльпановое дерево, – сказала няня. – Весной на нем распускаются желтые цветы, напоминающие тюльпаны. Увидишь. Вон там озеро, куда ни в коем случае тебе нельзя ходить одному, пока не научишься плавать. А вон сторожка, где живет шофер, который привез нас сюда. Его зовут мистер Энгель. (Няня почему-то покраснела.) Теперь мы с тобой оденемся и спустимся к ужину.

Но я уже одет, подумал он, оглядывая свои рубашку и бриджи от Общества святого Викентия де Поля.

– Вот старые вещи Бенно, они выстираны и выглажены. – Няня показала на одежду, разложенную на кровати: темные короткие штанишки, под ними чулки, сверху белая рубашка с жестким воротничком и бантиком. Казалось, на одеяло улеглась невидимая кукла.

Наряд приемлемый, вот только рубашка с девчачьими рюшками не понравилась. Хорошо, еще была курточка, которая их прикроет.

Перед одеванием няня показала, как пользоваться уборной, расположенной в коридоре. Он попросил оставить его одного и пробыл там довольно долго – трогал гладкий фарфор, поворачивал краны, наполняя водой раковину. Но всего сильнее впечатлила штуковина, которую няня назвала унитазом. Сверкающая белизной чаша. Дернешь за цепочку – и всё, что в чаше, смоется начисто. Вдруг показалось, что он уронил туда шарик. Проверил карман – слава богу, шарик на месте. Он крепко сжал его в кулаке.

* * *

Он обрадовался, когда его посадили рядом с няней.

– Зови меня Бидди, – сказала она.

Ему подложили толстую книгу на стул, чтобы он легко доставал до тарелки. Все блюда выглядели очень вкусными, но он был так возбужден, что не мог есть. Няня сказала, после ужина будут подарки!

Улыбчивой крохи за столом не было, а разговор шел совсем неинтересный – о бронхите, подорожании почтовых услуг и погоде на далекой родине малышки. Женщина по имени Нетти сновала туда-сюда, подавая и унося серебряные тарелки.

Наконец тетя Ханна всех позвала в гостиную. Он соскользнул с книги, но сообразил, что выскакивать из-за стола неприлично. Все за ним наблюдали.

Двери в гостиную были закрыты. Старик велел всем собраться перед ее арочным входом. Принесли малышку, наряженную в красивое платьице. Но вот двери распахнулись, и от невиданного зрелища он задохнулся. В центре комнаты стояла елка под самый потолок. На лапах ее мерцали свечи в серебряных подсвечниках, сверкали гирлянды и позолоченные картонные игрушки. А под ней сгрудились коробки, обернутые коричневой бумагой и перевязанные красной лентой.

Он, конечно, надеялся получить подарок, однако новая мама, улыбаясь, одну за другой поставила ему на колени целых три коробки:

– Это тебе!

Он начал с самой маленькой, но так долго возился с лентой, что кто-то не выдержал и помог ему сдернуть коричневую обертку. В руках у него оказалась небольшая округлая вещица, железная и блестящая.

– Губная гармоника, – сказал чей-то голос. Видя его недоумение, мама взяла у него и поднесла к губам эту вещицу, из которой вдруг пролился печальный нежный звук. Он попытался его повторить, но у него не вышло.

Хоть он еще не наигрался с первым подарком, все требовали, чтобы он открыл и другие, пришлось подчиниться.

Из следующих коробок появились серебряный перочинный ножик и настоящее духовое ружье. Не успел он толком их рассмотреть, как его попросили снять чулок. Он взялся за резинку на своем чулке, и все вокруг засмеялись. Кто-то бросил ему на колени длинный чулок в красно-белую полоску, совсем не его размера. В нем оказались апельсины, пачка жевательной резинки и какой-то рулончик. Он распечатал фантик и увидел столбик белых кружков с дырочкой посредине.

– Спасательные круги, освежающие дыхание перед поцелуем с девушкой, – сказал дядя Бенно.

Он сунул кругляш в рот, и от его мятной сладости заслезились глаза. Вот бы Лоло попробовала такую конфету!

Раскрыли подарки для малышки: рукавички, ботиночки, ленты и куклы. Ерунда, завидовать было нечему.

Потом взрослые продекламировали, каждый по четверостишию, стихотворение, в конце которого святой Николас запрыгивал в сани и, свистнув, в мгновение ока уносился прочь.

Хотелось спросить, что такое «мгновение ока», но он боялся, как бы над ним опять не посмеялись.

* * *

Вскоре после Рождества он попрощался с малышкой, которая вместе с мамой возвращалась в свои далекие края.

Потом его осмотрел доктор, дабы он мог посещать городской детсад.

С доктором пришел его сын, тоже доктор.

Осмотр провели в кухне, самом теплом помещении. Его поставили возле плиты. Бидди и мама помогли ему раздеться до исподнего. Но потом пришлось спустить кальсоны, что его весьма смутило. Еще никогда его так не осматривали.

– Не тушуйся, у тебя нет ничего такого, чего мы не видели, – подбодрила его Нетти.

Доктор объявил, что у него все в полном порядке, кроме осанки. Вот ее надо исправлять.

– Искривление позвоночника! – ахнула мама и зажала рукой рот. Он понял, что у него весьма серьезный недуг.

Мама посмотрела на Бидди, та – на него.

– Существует лечебная мазь от сколиоза, – сказал молодой доктор.

А старый доктор нахмурился и возразил:

– Прежде всего – гимнастика, единственное надежное лечение. Иначе ребенку понадобится ортопедический корсет.

Ему прописали комплекс укрепляющих упражнений – наклоны к ступням, кувырки, стойка на голове с опорой ногами о стену. Утром до завтрака Бидди с ним занималась, то бишь страховала от падений.

33

Брайди

Холлингвуд

Январь, 1915

Темнело рано, поэтому уже в семь часов Брайди зажигала лампы – сперва двухрожковое медное бра в вестибюле, затем светильники поменьше на противоположной стене и спиртовые фонари на винтовой лестнице.

Она уже приучила Винсента: раз зажглись лампы, пора укладываться в постель.

Поднимаясь по лестнице, напомнила: держись за перила.

Едва миновали площадку, как светильник мигнул и погас, подъем закончили в темноте.

– Свечку-то я не взяла, – сказала Брайди. – Сумеешь довести меня до своей комнаты?

Окатило волной счастья, когда маленькая ладошка ухватила ее руку.

– В приюте были электрические лампы, – сказал Винсент, ведя ее по темному коридору. – А здесь такой великолепный дом и нет электричества.

Всякое его воспоминание о приюте было как удар в грудь.

– Приют-то в городе. – В кармане фартука Брайди нашарила спички и зажгла настенный светильник у двери в детскую. – А в деревню всё новое добирается медленно. Вон как долго ты сюда шел. Пять лет!

– Почти шесть, – сказал он, серьезный ребенок. В конце месяца у него был день рождения.

* * *

Закрыв дверь уборной, Брайди напустила ванну. Обычно она купала мальчика сразу после ужина и, расчесав ему кудряшки, переодевала в выглаженные рубашку и штаны. Но сегодня Сары и Эдмунда не было дома.

Всё это время Брайди выпытывала у него о его прежней жизни: что он делал, как с ним обращались, чем кормили. Однако отвечал он неохотно.

– Мама не велела об этом рассказывать.

И всякий раз ей хотелось крикнуть: Я, я твоя мама! Посмотри на меня! Неужто не помнишь мой голос, мой запах? Но их разделяли пять лет. Для него – целая жизнь.

– Тебя там не обижали? – спросила она, раздевая его. Винсент не любил расспросы о приюте, но вот не сдержалась.

– Нет, – сказал он.

– А что тебе больше всего нравилось?

Он помолчал. Брайди сняла с него белье и помогла забраться в ванну.

– Во дворе стояла красная лошадка на пружинах, – наконец сказал Винсент. – Я любил на ней скакать. – Вода плеснула через край, когда он запрыгал, изображая скачку. – Только к лошадке всегда была очередь.

– А что больше всего не нравилось? – Брайди напряглась, надеясь, что не услышит ничего страшного.

– Роба.

– Что? – испуганно вскрикнула она. Ей послышалось «у гроба».

– Полосатая роба, которую мы носили. Она кусачая.

– Ты ее больше никогда не наденешь, – пообещала Брайди, намыливая его. Какая у него безупречная кожа! Она поцеловала его в маковку, вдыхая запах волос.

Винсент заулыбался. За время, что он здесь, у него округлились щеки.

После купания Брайди закутала его в белое махровое полотенце, хорошенько вытерла и одела в ночную рубашку; расчесала густые кудряшки и поцеловала ямочку на подбородке, точно такую же, как у его отца.

34

Винсент

Веллингтон, Коннектикут

1915

– Скажи «эти». Скажи «девчонка».

Он повторял, и дети смеялись, передразнивая:

– Энти! Дефщонка!

Услышав, как это звучит в чужих устах, он смущался и краснел.

Воспитательница мисс Нельсон носила большой кружевной бант, закрывавший ее горло. Бант был на ней всегда – видимо, как часть униформы. В детсаду было холодно. Младшая группа располагалась на первом этаже, старшая – на втором. Когда класс сильно выстужался, воспитанникам разрешали взять чурбачки из кучи в углу и усесться на них, как на табуретах, вокруг печки в центре комнаты. Волны тепла, исходившие от печки, казались невидимыми ласковыми руками. Мисс Нельсон что-нибудь рассказывала, и они себя чувствовали ковбоями у лагерного костра.

Иногда воспитательница читала им книжки. Больше всего ему нравилась книжная серия «Мои маленькие родичи», в которой рассказывалось о детях в разных странах. «Маленькие родичи из Голландии» носили яркую одежду и деревянные башмаки, а «Маленькие родичи из Германии» маминого отца тоже называли дедулей.

Однажды мисс Нельсон прочитала о «Маленьких родичах из Ирландии». Оказалось, дети там ходят грязные и едят картошку прямо из земли. Одна девочка подняла руку и сказала, что в церкви ирландцы поедают тело и пьют кровь. Дома он расспросил Бидди и из непонятных ее слов уяснил одно: насчет тела и крови – всё правда. Какое счастье, что его новые родители протестанты! Неудивительно, что в названии церкви, куда ходит Бидди, есть слово «печали». Ноги его там не будет, хоть он и обещал няне как-нибудь пойти с ней на службу!

* * *

Каждое утро Нетти давала ему судок, в который укладывала сэндвичи (вяленое мясо на толстых ломтях хлеба) и овсяное печенье. Когда мисс Нельсон объявляла обед, класс наполняло шуршание оберточной бумаги, а он доставал свой судок. Но ничего не ел. Весь провиант он тотчас отдавал соседу по парте, которого звали Мэрион. Он-то всегда думал, это женское имя, но оказалось, нет. Мэрион кивком его благодарил и прятал подношение от всевидящих глаз мисс Нельсон, которая иногда останавливалась возле их парты и, глянув на пустой судок Винсента, говорила: «Свет не видел такого быстрого едока!» Шутливая похвала была приятна, но он мысленно заклинал воспитательницу поскорее отойти, дабы урчание в животе не выдало его секрет.

Он твердо решил в детсаду не пить и не есть. Если в него ничего не входит, то и выходить нечему.

Он не хотел посещать нужник. В свой первый день он туда наведался в сопровождении девочки из старшей группы, которой велели ознакомить его с местоположением сего заведения. Хибарка приютилась в рощице на задах детсада. Под ногами скрипел снег, с каждым шагом усиливалось зловоние.

– Для девочек с этой стороны, а для мальчиков с той, – объяснила провожатая и, выпустив его руку, скрылась во мраке женской половины. Он приблизился к темному бездверному проему. Вонь стояла одуряющая. Во дворе, где жили Макналти, был уличный сортир, но он им никогда не пользовался. В доме имелся ватерклозет: деревянный рундук с откидной крышкой и устройство с медной цепочкой, которое выпускало водяную струйку, смывавшую следы твоего пребывания.

Стараясь не дышать, он ступил в темноту. На стенном крючке висел ежегодник. Из опыта он знал, что страницы с глянцевыми картинками мягче.

По дороге сюда он вроде бы чувствовал какие-то позывы, но все как отрезало, когда он заглянул в темную блестящую пропасть под дырой в полу. Он отшатнулся, увидев, как там что-то шевелится.

– Ну долго еще? – С улицы донесся голос его провожатой. Он рванулся к этому голосу и, споткнувшись о порог, выскочил из тьмы на яркий свет, резанувший глаза.

После обеда выстраивалась очередь к ведру с талой водой из снега, набранного утром. Каждый окунал ковшик с блестящей ручкой в ведро и затем аккуратно подносил ко рту. Он же только делал вид, будто пьет.

* * *

Вернувшись из школы, он пулей летел в нижний туалет (который Нетти считала своим), потом отдавал пустой судок и неизменно радовал кухарку просьбой чего-нибудь поесть. «Маленький, а прожорлив, как мешок!» – восхищалась Нетти. Усевшись за круглый стол, в тепле кухни он приступал к своему запоздалому обеду; Бидди тотчас бросала все дела, занимала плетеный стул напротив него и, глядя, как он ест, одобрительно причмокивала, уговаривая не спешить, не набивать полный рот.

* * *

Родителей он видел только вечером, когда, умытый и переодетый, выходил к ужину.

* * *

Поначалу Оскар возил его в школу и обратно в санях, называвшихся «возок». Было здорово укрыться меховой полостью и, прижавшись к Бидди, смотреть на проплывающие дома и деревья. Ему разрешалось звонить в колокольчик, упреждавший об их приближении встречные повозки и пешеходов. Снегу навалило столько, что машины больше не ездили. Автомобиль Холлингвортов в сарае был поставлен на прикол до весны.

Весна пришла, однако на машине его не возили. Ему сказали, что в школу он будет ходить пешком в сопровождении десятилетних двойняшек Фанни и Фло. Девочки и одевались одинаково, и темные волосы заплетали в одинаковые толстые косы с большими бантами. Кроме него, никто не мог различить близняшек Гловер. Они отличались только россыпью веснушек на носах.

– Доктор говорит, ходьба полезна для твоей спины, – сказала Брайди, собирая его в школу. Она завязала шнурки на его высоких ботинках и застегнула уши шапки. – Если кто-нибудь предложит тебя подвезти, не соглашайся.

Ясное дело, ее напугала недавняя авария, на которую сбежался весь город. На повороте опрокинулась машина, никто не пострадал. Бидди вечно тревожилась по пустякам.

По утрам он встречался с двойняшками у «Камня мертвой птицы» в рощице, подступавшей к задам его дома. По дороге в школу самым волнующим моментом был переход через железнодорожные пути. Случалось, они пережидали, пока проедет поезд. Завидев паровоз, девочки бросали портфели, зажмуривались и затыкали уши, а вот он во все глаза смотрел на изрыгающее дым ревущее чудище.

Бывало, делали остановку у моста, и сестры, спустившись к ручью, пили воду, сложив ладони ковшиками. Иногда заходили на кладбище, и девочки учили его читать, водя рукавичкой по надгробным надписям. Возле кладбищенской ограды было надгробие мальчика, родившегося в один день с ним – 23 января 1909 года. Когда Фанни указала на это совпадение, он отошел от могилы подальше.

На обратной дороге они подчас задерживались у старых разломанных саней, валявшихся в рощице. Воображение превращало сани в крытый фургон, в котором они отправлялись на поиски золота. Ковырянье в земле означало промывку породы. Близняшки в этом знали толк. Дядя сестричек побывал в Монтане, откуда вернулся с золотым самородком, который их отец использовал как пресс-папье. Девочкам он тоже привез подарок – диковинный карандаш, наполовину стеклянный; наклонишь его в одну сторону, и в нем мул взбирается на гору золота, наклонишь в другую – мул спускается.

Отец близняшек был дантистом. Они жили в большом белом доме с верандой и эркером, сквозь который можно было видеть (если шторы были не спущены) врача за работой. Однажды девочки пригласили его к себе познакомиться с отцом. Матери у них не было. Она умерла. Близняшки показали ее надгробие.

В гостиной, служившей одновременно кабинетом, отец девочек сидел за столом, обмакивая перо в чернильницу. От сигары в медной пепельнице вилась струйка дыма, словно сигара курилась самостоятельно. Фанни представила гостя. Отец поднял голову и, улыбнувшись, поправил очки в железной оправе.

– Значит, ты и есть подкидыш?

Слово ушибло, точно камень, угодивший в грудь. Подкидышем он был в приюте. А теперь уже нет. Он Холлингворт. Винсент Холлингворт-Портер. Живет в Холлингвуде. Он сын, племянник, кузен.

– Ты выглядишь вполне здоровым, – сказал мистер Гловер. – Никакой явной заразы. Ну-ка, открой рот, я проверю по зубам.

Он машинально разомкнул губы, но Фанни и Фло хором воскликнули:

– Папа!

Фло усадила его в обитое гобеленом кресло. Потом откинула заслонку в стене, открыв горловину медного желоба.

– Хочешь посмотреть, куда он уходит?

Хочу, сказал он. По шатким ступеням спустились в подвал с земляным полом. Желоб нырял в бочку выше его роста. Его подхватили под мышки и приподняли, чтобы он заглянул через край. В нос ударил солоноватый запах. Бочка была наполовину заполнена выдернутыми зубами. Эти мертвые частицы живых людей потом долго являлись ему в кошмарах.

* * *

Первые дни в Холлингвуде он не мог заснуть. Из-за полной темноты. Брайди укладывала его в постель, спускала шторы, но проходил час, и он ее звал – просил впустить хоть капельку света от луны и звезд. Тьма не давала уснуть вкупе с тишиной, но тут Брайди мало чем могла помочь, кроме совета прислушаться к мычанию коров за холмами.

– М-м-му-у-у-уу! – изображала она, и он смеялся, потому что это было очень похоже на корову, зовущую теленка.

Прежде чем погасить керосиновую лампу, Брайди ему читала. Днем она предлагала ему зайти в библиотеку и, отодвинув стеклянную дверцу большого книжного шкафа, с нижней полки, где стояли детские книжки, выбрать любую для чтения перед сном. Он уже умел читать, но любил, чтобы ему читали, и сохранит эту любовь до конца жизни. С трудом разбирая тисненные золотом названия, он ориентировался по картинкам на обложках: «Аладдин и волшебная лампа», «Король Артур», «Али-Баба и сорок разбойников».

* * *

Иногда на ночь ему читала мама – Библию короля Якова. Она помогала заучить небольшие отрывки, которые за ужином он декламировал отцу. В Библии мир представал более мрачным, нежели в сказках. Бог устраивал потоп, сжигал города вместе с их обитателями, приказывал человеку принести в жертву сына, а потом, в последний момент передумав, заставлял его до самой смерти чувствовать себя виноватым.

Но по воскресеньям они ходили в церковь (что занимало много времени, поскольку после службы была еще проповедь), и в подаче преподобного Биерверта Господь уже не выглядел чудовищем из маминой Библии. Он был всё тем же старым добрым пастырем, кротким, как его овцы, каким его представляли приютские монахини.

* * *

Ему было всего шесть лет, но его часто спрашивали, кем он станет. Он любил трудиться.

Для него было радостью, когда миссис Макналти, из окна поторговавшись с фруктовщиком, давала деньги и отправляла его вниз за покупкой. А теперь ему нравилось, когда Нетти посылала его в курятник, зная, что он вернется с корзинкой целехоньких яиц. Он охотно помогал работнику поправить изгородь, а Оскару – натереть воском машину или смазать полозья саней.

А вот занятия Брайди и Нетти ему не нравились: готовка, уборка и заправка постелей – каждодневная, но никем не замечаемая работа. Хотя имелось одно исключение – он любил помогать Брайди в стирке. В подвале было тепло от воды в котлах, гревшихся на плите. Ему нравился поднимавшийся пар, когда Брайди наливала горячую воду в оловянный чан с медным днищем, укладывала в него грязное белье и, засучив рукава, длинной палкой начинала помешивать мыльное варево, от чего на руках ее взбухали мышцы. За работой она рассказывала сказки о вепрях, гномах, феях и пропавших кораблях, а потом палкой подцепляла выстиранное белье и перекладывала его в другой чан. Сказки ее очень нравились. Он шарил пальцами в мутной остывшей воде, проверяя, не осталось ли в ней чего-нибудь, и порой, выудив носовой платок или воротничок рубашки, ликовал, словно голыми руками поймал рыбу. Еще ему нравилось вместе с Бидди варить мыло. Подвальные окна запотевали, когда она бросала шматы жира в кипяток, а затем добавляла тщательно отмеренную порцию щелока. Разогретый подвал наполнялся восхитительным запахом пузырящегося месива, которое Бидди черпаком разливала по мелким квадратным формам. Дав ему остыть, они вместе нарезали его на бруски. (Чуть позже он увидел рекламу хозяйственного мыла и решил, что их доморощенное производство устарело.)

Кроме ухода за садом, мать ничего не делала, но казалась очень занятой – надевала шляпу и уходила на какое-нибудь собрание, званый ужин или чаепитие. Учуяв ее духи, он знал, что мама куда-то собралась.

Отец, видный юрист, уходил на службу, когда он еще спал. Муж тети Рейчел делал вино. Дядя Бенно работал на скобяной фабрике, основанной его дедом (и его, Винсента, прадедом). Главным там был его дедушка, которого он звал «дедуля», услышав, что так его называет Оскар (лишь потом он сообразил, что при дедушке шофер не произносит это слово). Фабрика выпускала подсвечники, дверные ручки, пепельницы и каминные решетки. «Но кормимся мы пуговицами», – однажды сказал Бенно и, увидев его испуг, пояснил, что имелось в виду.

«Когда-нибудь и ты войдешь в наше дело», – говорил дедушка. В семь лет ему позволили поработать на конвейере. Ранним субботним утром он вместе с дедулей пошел на фабрику, где подменил мальчика, свалившегося с ангиной, и пару часов отработал подручным его отца, сметая медную стружку в горшок. За труды он получил пять центов, которые спрятал в хранившуюся под кроватью коробку с мраморным шариком. Боясь его потерять, он уже не носил шарик в кармане. Утратить его было бы равносильно тому, чтобы лишиться руки или ноги.

* * *

Наступившее лето означало не только каникулы, но и тепло. Холод он ненавидел всей душой.

После ужина, состоящего только из солений и маринадов, если день был слишком жарким, они с дедулей шли к озеру на очередной урок плавания. Старые шерстяные плавки Бенно были ему великоваты, но Брайди их ушила в поясе. Дедуля облачался в старомодное купальное трико в полоску. Когда в воде он ложился на руки деда, жесткая материя корябала ему живот, но он не роптал. Дедуля учил его держаться на плаву: «Представь, что ты – машина, а руки-ноги – твои моторы». И вот пришел день, когда дед остался на берегу и велел ему плыть самому. Обмирая от страха, он поплыл к темной середине озера, самого глубокого в Коннектикуте. В нем затонул автомобиль. Шофер оставил машину на склоне, не заглушив мотор, а подложенный под колесо камень не сработал тормозом. Под водой он всегда держал глаза открытыми, выглядывая блик металла.

Когда они, мокрые, возвращались с озера, Брайди насухо вытирала его банным полотенцем, одевала в ночную рубашку и укладывала на хрустящие простыни. Потом, присев на кровать или в плетеную качалку, читала ему сказки либо напевала колыбельные, которые когда-то пела ей бабушка. Голос ее был уносящей в сон лодкой, и он пытался удержаться на краю яви, цепляясь за убаюкивающую мелодию, чувственный зной и ощущение своего взрослеющего тела в испарине. Всегда казалось, что всего через мгновение солнце вновь било ему в лицо. Он старался как можно дольше не открывать глаза, наслаждаясь первыми секундами нового дня, представавшего цветными пятнами под смеженными веками и прохладным ветерком из распахнутых окон, смотревших на три стороны света.

* * *

Летние дни посвящались походам, в которых он был вожаком и ведомым одновременно. В погожий день после завтрака и получасового фортепьянного урока его отпускали на прогулку, и вернуться он мог, по своему усмотрению, к обеду или ужину. О наступлении вечера его извещали куранты на ратуше, отбивавшие каждый час и перезвоном отмечавшие каждую его четверть.

В городе было полным-полно увлекательных зрелищ. В аптеке Брайта высились башни из стеклянных банок с конфетами, продававшимися поштучно, за коробками с монпансье, ореховой карамелью, ирисками и цветастым мармеладом солдатиками в стойке «смирно» тянулись черные лакричные палочки (его любимое лакомство). Перед кинотеатром весь день мерно покачивался фургон торговца попкорном, и он завороженно наблюдал, как в стеклянном шаре лопаются кукурузные зернышки. Иногда возле фургона появлялся человек с шарманкой на кожаном ремне и обезьянкой во фраке, танцевавшей под жестяные звуки инструмента своего хозяина. Случалось, он аккомпанировал им на своей губной гармонике, чем очень веселил и шарманщика, и обезьянку.

* * *

Однажды день выдался таким жарким, что, по выражению Нетти, на грядках сварилась морковь. Он бродил по городу, выискивая себе занятие. Зацокали копыта. Показался фургон ледовщика. Сердце екнуло, когда он представил прохладный кусочек льда во рту. Возчик, увлеченный срезанием кожуры с яблока, бросил поводья, лошадь шла еле-еле, и ему не составило труда забраться в фургон. Внутри было пусто, только солома и двузубые вилы, которых он сторонился, выискивая ледяные осколки. И тут вдруг щелкнул кнут, послышалось «Н-но!», фургон дернулся и резво покатил прочь из города, быстро набрав скорость, не позволявшую выпрыгнуть на ходу. Он похолодел. Его увозили неведомо куда. Что делать? Вдруг встретятся индейцы или медведи? Он заплакал. Но вот фургон остановился, вокруг были кукурузные поля. С земли его разглядывал мальчик, одних с ним лет.

– Чего ревешь-то? – спросил паренек.

– Я заблудился. – Он ладошками отер слезы. – Я городской.

– Вона! – сказал мальчик, будто услышав имя человека, которого давно не видел. – Теперь жди до следующей недели, когда папка опять туда поедет.

Он кивнул, смаргивая слезы.

Вот так он познакомился с Освортом Хейденом.

Осворт помог ему вылезти из фургона и повел в дом. Сразу за входной дверью была кухня, где миссис Хейден доставала булочки из духовки. Вместе с Освортом, его родителями и двумя непоседливыми братцами он, сидя за столом, укрытым клеенкой в черно-белую клетку, угостился чудесным ужином.

Мистер Хейден повез его в город, но уже не в фургоне, а в коляске. Рядом на сиденье подпрыгивал Осворт; один за другим коляска одолевала холмы, отделявшие их от города. Солнце садилось. По обеим сторонам дороги тянулись кукурузные поля, окрашенные розовым закатным светом. Но вот проселок сменился мостовой, коляска въехала в каменные ворота и, описав дугу по подъездной аллее, остановилась перед высоким известняковым крыльцом. Не успел он коснуться земли, как услышал свое имя – из дома выскочила Брайди.

– Мы тебя обыскались! – причитала она, тиская его в объятьях. Он смущенно отстранился.

Распахнулась дверь, из темного вестибюля выбежала мама – одетая во всё белое, она смахивала на привидение.

Делать нечего, второй раз поужинали. Пока ели, он увидел свой дом глазами сына ледовщика. Подцепляя вилкой холодную курицу и заливное, Осворт украдкой оглядывал потолочную лепнину, золотые часы на камине, тяжелые застекленные портреты на стенах. И он понял, что сам уже не замечает эту когда-то ошеломившую его роскошь, потому что дом стал ему родным.

* * *

С Освортом они встретятся только через восемь лет. Он поступит в Троубридж и в первый же вечер в стипендиате, обслуживающем его столик, тотчас узнает Осворта.

Но до той поры еще много чего произойдет. Ханна, а потом Нетти выйдут замуж и покинут дом. Он сломает ногу, свалившись с того самого клена во дворе. Сухой закон сделает его первую выпивку опасным приключением. Америка увязнет в войне, и Оскар, невзирая на мольбы Брайди, запишется во флот.

Как доброволец, Оскар мог выбрать род войск. Перед уходом он оставил им разрекламированную в газетах карту, которую они прикнопили к стене в кухне. Продукт типографии Рэнда-Макнелли позволял легко отыскать местонахождение «Брата, Родственника, Друга, читая его письма Оттуда».

35

Сара

Веллингтон, Коннектикут

1916

Сара хотела быть хорошей матерью, а потому изучала книги и пособия, рекомендованные специалистами.

– Кто эти специалисты? – спросил Эдмунд, и она пояснила, что речь о членах совета «Клуба современных матерей». В него входили женщины, чьи дети были старше Винсента, но Сара надеялась, что он их превзойдет.

По совету наставниц она уже прочла «Уход за ребенком и его питание», «Нравственное воспитание юных граждан» и теперь стояла в библиотечной очереди на «Исправление ошибок детства».

Обычно в клуб вступали матери младенцев, и еще не было случая, чтобы его членом стала новоиспеченная мамаша шестилетнего мальчика. Однако Сара Холлингворт-Портер была желанным приобретением, поскольку происходила из самого старого городского семейства, имела соответствующий социальный статус и, кроме того, просторную гостиную, в которой могли проводиться клубные собрания.

В клубе, разумеется, знали, что мальчик – приемыш, но никто, даже Лил, Сарина свидетельница на свадьбе, не осмелился прямо расспрашивать о его происхождении. На чаепитии своего первого заседания Сара нашла способ ответить на этот незаданный вопрос. Она обмолвилась о родственниках на Юге и по взглядам, которыми обменялись ее одноклубницы, поняла, что больше не надо ничего говорить. В песнях, бульварных романах и дамских газетных колонках женщины, обитавшие ниже линии Мейсона – Диксона, всегда трагически погибали, но перед тем успевали отправить детей к родственникам на Севере.

Однако Сара огорченно понимала: сколько книг и брошюр ни прочти, в отношениях с мальчиком ей никогда не достичь той простоты и естественности, которые были свойственны Брайди, интересовавшейся этими книжками, но ни разу не попросившей их почитать.

Наверное, легкость в общении Брайди и мальчика отчасти объяснялась их кровными узами, что Винсент, видимо, интуитивно чувствовал, но о чем, разумеется, никогда не узнает.

Эдмунд пытался уверить жену, что она всё делает хорошо и правильно.

– Как повезло мальчику с матерью, которая о нем печется, но не душит своей заботой, – сказал он однажды за завтраком, проглядывая газету. Они ждали, когда приведут Винсента, собранного в школу.

Но его похвалы было мало. Хотелось, чтобы ее усилия оценили Брайди и Винсент.

Брайди умела искренне включиться в детскую игру. Она могла запросто плюхнуться на четвереньки, не заботясь о задравшейся юбке. В играх с Винсентом она и сама становилась ребенком, чему, конечно, способствовала ее миниатюрность.

Вернувшись из бридж-клуба, или с заседания Национальной гражданской лиги, или с круглого стола по женским вопросам, Сара заставала Брайди и Винсента на полу, с головой ушедшими в сражение оловянных солдатиков или возведение города из кубиков.

Сара опасалась, как бы этакая дружба с прислугой не поубавила в мальчике благородства, привив убеждение, что любая женщина так же легко сойдет с пьедестала, на который ее возвели собственная честь и мужское рыцарство. Но она не знала, как об этом сказать Брайди.

* * *

Пособия утверждали, что долг матери – быть наставницей, а не напарницей в играх. Однако время от времени Сара пыталась последовать примеру Брайди и порезвиться с мальчиком.

– Давай поиграем? – предлагала она, но всякий раз Винсент оттопыривал нижнюю губу и, вздернув острые плечи, говорил:

– Не хочется.

Когда он все же выбирал игру («джекс», «сдуй перышко», «подковы» или «бутылочные гонки»), то быстро терял терпение из-за Сариного незнания игровых словечек и часто обвинял ее в нарушении правил. Да какие еще правила? Кем они писаны?

Однажды играли в прятки. Сара обыскала весь дом, но ни в одном обычном месте мальчика не нашла: ни под телефонным столиком, ни в нише на площадке второго этажа, ни под его кроватью (пришлось сесть на корточки, что в корсете, даже новом, без косточек, было очень нелегко), ни на четвертом этаже в каморке башни, куда вела крутая и узкая лестница, вынуждавшая подниматься боком. На обратном пути из башни у Сары захолонуло сердце: вдруг мальчик выпал из окна и разбился? Или, не дай бог, лежит где-нибудь в доме покалеченный и не может позвать на помощь? Она влетела в кухню, где Брайди мяла тесто. Видимо, все эти страхи были написаны на ее лице, потому что в глазах Брайди мелькнул смешливый огонек.

– Гляньте в корзине с грязным бельем.

Сара смотрела недоуменно, и тогда Брайди, приложив палец к губам, крутой лестницей отвела ее в подвал. Там на полках вдоль стен стояли банки с домашними консервами, и каждая имела приклеенный ярлычок, извещавший о ее содержимом. В надписях, сделанных аккуратным почерком, Сара узнала мамину руку, и у нее защипало глаза.

В подвале, куда свет проникал через два узких окошка под потолком, было сумрачно и сыро. Следом за Брайди Сара миновала бочки с яблоками, лари с картофелем и очутилась в прачечной, где уже сто лет не бывала.

В углу стояла плетеная корзина, некогда служившая колыбелью Ханны – во время прогулок малышка спала в ней в тени тюльпанового дерева. Сейчас ее использовали под грязное белье. Пригнувшись, Сара сунула в нее руки и замерла, ощутив тепло Винсента.

Обмотанный простынями, он напоминал восставшего Лазаря в саване.

– Я знал, что ты меня не найдешь! – ликовал он. – Тебе Бидди подсказала, да?

Саре стало горько от собственной никчемности, заметной даже ребенку.

* * *

Мать ее не играла в прятки со своими детьми. Ей было некогда. Всё ее время уходило на взрослые дела, которые Сара очень хотела освоить: составить букет, украсить вышивкой подушки, заштопать носки, с помощью английской булавки вставить резинку в панталоны. Вот этому мать ее и учила. В том-то и состоит задача матери – обучить ребенка, привить ему навыки и дисциплину. Но Винсент-то – мальчик. А чему мать учила маленького Бонно? Помнилось только, как она, усадив его на колени, читала ему сказки из большой книги, до сих пор стоявшей на полке в комнате Винсента. А вот отец учил его обращаться с ножом и ружьем, ловить и чистить рыбу. Она, Сара, этого не умеет. Надо будет напомнить Эдмунду о его отцовских обязанностях.

* * *

Часто перед сном она читала Винсенту из большой семейной Библии, и обычно под звук ее голоса он засыпал. Это был ее любимый момент. Услышав его ровное дыхание, она пересаживалась из кресла на кровать, гладила его по щеке, трогала мочку уха и вдыхала его яблочный запах, наслаждаясь лишь теперь возникавшим чувством обладания.

Иногда Винсент просил ее рассказать сказки, которые слышал от Брайди: о гномах и королях, о селянах, заточенных в пещере дракона. Умение Брайди сплетать фантастические истории восхищало. Как она умудрялась их запомнить? Видимо, у нее свободнее голова, занятая лишь хозяйственными делами. А вот у Сары лекции, симпозиумы, беседы (только на этой неделе «Домашняя боеготовность» и «Заем свободы»), собрания в клубах (не только «Современных матерей», но еще книголюбов, в бридж-клубе и недавно созданном «Обществе помощи жертвам бедствий»), да еще надо запоминать имена новых членов, их адреса и статус в клубе и обществе. Однако ж надо иметь такое воображение! Иногда Сара подслушивала под дверью и прерывала повествование, если только сказка становилась чересчур слащавой или склоняла к суевериям.

Католицизм – сплошное суеверие. К счастью, ее семья отошла от религии, примитивность которой иногда просто била в глаза: давеча преподобный Биерверт мягко убедил католического пастора убрать из церковного двора дар прихожанина – огромную резную статую Христа с кровоточащими ранами.

* * *

Кое-что в Брайди не нравилось. Например, ее речь. Ирландский акцент стал как будто заметнее. Странно, правда? Однажды Винсент, уронив игрушку себе на ногу, воскликнул «Мать честная!», после чего Сара заставила его с мылом вымыть рот и записала Брайди на занятия по культуре речи. Она неустанно напоминала о важности упражнений для спины Винсента, дабы избежать искривления позвоночника. Сара не стала говорить, что прямая осанка – знак принадлежности к высшему обществу, куда Брайди дорога заказана.

Для своих лет Винсент был невысок. Однажды, возвращаясь домой, Сара увидела, как Брайди несет мальчика на закорках! Винсент обхватил ее руками за плечи, ногами – за талию. Они выглядели парочкой дикарей. Что скажут люди!

– Ты превратишь его в калеку! – крикнула Сара, поравнявшись с ними. Брайди, красная от натуги, покраснела еще больше и разжала руки, Винсент соскользнул с ее спины.

Сара поняла, что воспитание ребенка вдвоем напоминает супружество. Только теперь она исполняла роль мужа, который распоряжается деньгами, и, в случае разногласий, последнее слово остается за ним.

* * *

С тех пор как Винсент появился в доме, Саре часто снился один и тот же сон. Как будто они сидят на плетеном сиденье нью-йоркской подземки, она держит Винсента за руку. Едут в дамском вагоне, поскольку мальчику всего шесть лет. Вдруг что-то происходит, поезд тормозит, пассажиры кидаются к дверям. Толпа выносит их из вагона. И уже на платформе она понимает, что держит за руку не Винсента, а покойного брата, утонувшего много лет назад. У нее обрывается сердце, когда поезд резко отъезжает от станции. Винсент остался в вагоне, и она понимает, что больше никогда его не увидит. Она кричала и просыпалась от собственного крика. Иногда своим воплем будила Эдмунда. Муж гладил ее по голове и успокаивал – мол, ей привиделся кошмар.

Сон этот она никому не рассказывала. Не должно такое сниться матери, да еще так часто. Но на душе было скверно. Она не настоящая мать. Она самозванка.

* * *

Как большинство ее знакомых, Сара не была суфражисткой и не сочувствовала этому движению. Она считала, мужчины поступают честно, голосуя за то, что во благо их женам, матерям, сестрам и дочерям. И требование права голоса для себя означало недоверие к мужчинам в своем окружении. Мужчин, естественно, это огорчало. Женщины, участвовавшие в демонстрациях протеста и пикетах, полагали, что хотят улучшить свою жизнь, но вообще-то действовали себе во вред, разрушая мир в собственном доме.

– Говорят, в прошлый раз на Пятой авеню их собралось двадцать пять тысяч, – сказала Летси, подруга Сары, на заседании клуба «Двадцатый век».

Собрание проходило в ее гостиной, где дамы заготавливали в помощь фронту лоскуты на пошив бинтов. Во многих клубах были созданы ячейки Красного Креста. Президенту Вильсону пока что удавалось удержать Америку от вступления в войну. Однако молва утверждала, что это неизбежно.

– И у нас они провели демонстрацию, – сказала Лил, возясь с неподатливым лоскутом. Подумать только, ведь совсем недавно она и Сара ходили на курсы кройки и шитья, где шили себе приданое. – В газете пишут, они пикетировали ратушу и требовали, чтобы члены городской управы подписали их петицию.

– Не понимаю, чего они так усердствуют, – сказала Милли. – Ведь право голоса повлечет за собой призыв на военную службу.

Сара об этом не знала.

– То есть женщин пошлют на войну?

– И мистер Кэнфилд так говорит, – кивнула миссис Кэнфилд. – Назвался груздем, полезай в кузов.

Сара не могла представить себя с винтовкой. У нее рука не поднимется в кого-нибудь выстрелить, даже в ганса.

Но ведь на войне женщин могут убить, и что будет с их осиротевшими детьми?

– Я читала, кучка этаких осаждала Белый дом, – сказала Дакси, как всегда опоздавшая на собрание. – Они держали хамские плакаты и стали оскорблять президента Вильсона, показавшегося в воротах.

– Что за манеры! – Миссис Кэнфилд покачала головой и взялась за иголку, своим примером призывая других вернуться к рукоделию.

* * *

Через некоторое время в Хартфорде состоялся большой диспут по суфражизму. На каждой станции в поезде всё прибавлялось пассажиров женского пола. Сара и другие активистки из Веллингтона посчитали везением, что им удалось найти сидячие места. Лацканы их пальто украшали красные розы, отличавшие их от суфражисток с желтыми розами в петлицах. В Хартфорде они наняли извозчиков, которые отвезли их к зданию законодательного собрания. Оказалось, что в части зала, отведенной противникам суфражизма, все места уже заняты. Сара опешила, поняв, что ей и подругам придется сидеть среди суфражисток. Направляясь на их половину, она поглаживала лепестки красной розы, дабы привлечь внимание к своему статусу. Чтобы не стучать остриями зонтиков по натертому полу, депутация из Веллингтона перехватила их повыше и широким проходом добралась до ряда, где имелись свободные места. В величественном зале, отделанном деревянными панелями, уже держала речь миссис Панкхёрст, известная лондонская суфражистка:

– Мы не требуем вознести нас на трон богинь или королев. Мы согласны на равноправие.

Сара пристроила зонтик под подлокотник сиденья, изрезанного инициалами.

– Но сейчас мы неполноценные граждане.

Сара подалась вперед.

Миссис Кэнфилд тоже вытянула шею:

– Какая-то невнятица, да еще этот английский акцент.

Но Сару-то потянуло к оратору, потому что вдруг стало интересно.

В других странах женщины уже получили право голоса. Австралийки, за исключением аборигенок, голосовали давно, как и датчанки, финки и норвежки.

– Нигде в мире… – миссис Панкхёрст энергично помотала головой, от чего заколыхались перья на ее шляпе, – наделение женщин правом голоса не увенчалось их воинской повинностью.

На половине, где сидела Сара, вежливо похлопали.

– Истинная причина, по которой американские женщины лишены права голоса, – лобби, проплаченное изготовителями спиртного. Владельцы винокуренных заводов страшно боятся того, что женщины проголосуют за запрет торговли спиртным!

На другой половине зала раздался смех. «Неужели это правда? – подумала Сара. – Что-то не верится».

Однако за ужином Эдмунд подтвердил эту версию. Мало того, он сказал, что не считает суфражизм злом.

– Если уж разрешили голосовать неграм, почему в этом отказано женщинам?

И что совсем невероятно – с другого конца стола Эдмунда поддержал ее старомодный отец!

– А что ты об этом думаешь, Винсент? – спросил мистер Холлингворт мальчика, доедавшего суп. Сара удовлетворенно отметила, что тарелку он наклонил, как учили, – от себя.

– Я всегда согласен с мамой. – Винсент глянул на Сару.

– Хитрец! – усмехнулся Эдмунд.

– Он еще будет баллотироваться в президенты, – сказал мистер Холлингворт.

– И за такого красавчика проголосуют все женщины, – вставил Бенно, оставшийся на ужин.

«Как быстро меняется мир, в котором ему предстоит жить!» – подумала Сара. Невозможно представить, что она заполняет избирательный бюллетень. Но ведь так оно и есть: женщины без права голоса – неполноценные граждане.

Вспомнилось, что миссис Панкхёрст сказала напоследок: «Если мои слова кому-нибудь запали в душу, знайте: нам нужны ваши энергия, время и самоотверженность».

Перед сном Сара подошла к окну задернуть шторы, но долго смотрела на полную луну.

За порогом Холлингвуда большой мир. Сколько добра можно сделать, покинув пределы дома. Нетти отвечает за готовку, Брайди приглядывает за ребенком, и получается, что она, Сара, здесь, в общем-то, лишняя.

Когда через несколько дней в дверь постучала суфражистка, собиравшая пожертвования, Сара попросила занести ее в список добровольных помощниц.

36

Брайди

Холлингвуд

Май, 1915

Ухажер Ханны наконец-то сделал ей предложение, был назначен день свадьбы, и тогда призвали мистера Таппера, дабы «электрифицировать дом».

Работа заняла много времени; в разных неудобных местах долбили стены, и семейству пришлось мириться с пылью на всем вплоть до пудинга Нетти.

Желая помочь Саре в выборе светильников, Винсент разглядывал рисунки в проспектах, разложенных в столовой. Предлагались два вида: рожковые и подвесные. Мистер Таппер сказал, что рожковые выгоднее, поскольку обладают универсальным патроном: вывинчиваешь лампочку и подключаешь нужный электроприбор. Он также предрек, что вскоре будет невозможно обойтись без электрических кофеварок, кастрюль, граммофонов, утюгов, пылесосов и швейных машинок.

Брайди не могла представить швейную машинку без педали. Ритмичное движение ногой способствует плавному ходу мыслей, без чего не прострочишь ровный шов.

Однако она в полной мере оценила преимущества электрического утюга.

Проводку тянули больше недели. Искусный двухрожковый светильник в прихожей не тронули, лишь снабдили переключателем: один рожок имел современное электропитание, другой – традиционное газовое.

Наконец мистер Таппер закончил работу: везде, где требовалось, были установлены лампы, снабженные выключателями на шнурках, а также розетки. Укладывая инструменты в большой железный ящик, электрик сказал, что наладчик счетчиков очень занят и придет не скоро. А до той поры можно бесплатно жечь электричество сколько душе угодно.

Это подало Ханне идею, которой она поделилась с Винсентом, а затем обнародовала за ужином в столовой, нынче залитой таким ярким светом люстры, что мистер Холлингворт пошутил: не дай бог, получим солнечный удар.

– Светопредставление в Холлингвуде! – объявила Ханна.

Винсент нарисовал входные билеты стоимостью в один цент. Их купили все, даже Оскар.

Зрелище назначили на восемь часов, как стемнеет. Винсент получил разрешение улечься позже, Нетти и Брайди – отложить мытье посуды.

Тем вечером всех пригласили на лужайку, где уже был устроен этакий зрительный зал из скамеек и стульев, расставленных вокруг клена.

Вечер выдался не по-весеннему жарким. В пруду, полном талой воды, квакали лягушки.

Первым пришел мистер Холлингворт. Раскурив трубку, он откинулся на стуле и воззрился на косяк гусей, курлыкавших в закатном небе.

Затем появилась Сара и постелила носовые платки на скамью, заняв места для себя и Эдмунда. Бенно оседлал стул верхом и принял выжидательную позу, устроив подбородок на скрещенных руках. Последними прибыли Брайди и Нетти и, торопливо вытирая руки посудными полотенцами, уселись на свободные места.

Спустились синеватые сумерки.

Распахнулась входная дверь, в проеме возник Винсент, облаченный в тюрбан и плащ. В руке он держал деревянный ярд, изображавший посох.

– Я чародей Винсент! Сейчас вы увидите волшебное светопредставление! – Он поклонился и закрыл дверь.

Все ждали.

Темные окна первого этажа одно за другим озарились золотистым светом. Сначала окошки над парадной дверью. Затем окна в гостиной и нижней комнате башни. В столовой. В кухне. В малой столовой для завтраков.

Винсент появился в окне второго этажа и поднял раму:

– Дамы и господа, теперь смотрите выше!

Одно за другим осветились окна второго этажа. Комната мистера Холлингворта. Затем комната Сары и Эдмунда. Желтая комната и ее гардеробная в башне. Швейная мастерская.

Винсент поднял раму на третьем этаже и объявил о перемещении волшебства.

Вспыхнуло окно комнаты Ханны. Окно прихожей в башне. Красным, синим, зеленым, желтым загорелись, точно церковные окна вечером, арочные витражи на башенной лестнице.

– Похоже на огромный корабль в гавани, – сказал Оскар. Он сидел рядом с Брайди и попытался привлечь ее внимание.

– Да, – прошептала она, вспоминая пароход в порту Мерси. Они с Томом могли бы создать семью.

Винсент вновь появился на крыльце.

– Та-дам! – пропел он, размахивая своим посохом, и под аплодисменты публики стал наматывать круги по лужайке.

Зрелище впечатляло. Эдмунд насчитал тридцать пять освещенных окон. Увидев, как он поднялся с места, Винсент закричал, что это еще не конец представления.

– Да нет, пожалуй, хватит, мой маленький волшебник, – улыбнулся Эдмунд. – А то, боюсь, перегорят наши новые лампочки.

Брайди проводила взглядом Сару, которая поймала и повела Винсента в дом.

Следом потянулись и другие зрители.

Брайди не шелохнулась. Оскар тоже. В дружелюбном молчании оба смотрели, как одно за другим гаснут окна.

Потом Брайди встала.

– Не уходи, – попросил Оскар. Пошарив в траве, он сорвал и преподнес ей фиалку. Брайди порадовалась, что сгущавшаяся темнота скрыла ее заалевшие щеки, но вставила цветок в петлицу блузки и снова села.

Тьма стала почти непроглядной, а они всё разговаривали, делясь мечтами. Оскар хотел попасть на радио и копил деньги на курсы звукооператоров. Брайди мечтала о собственной лавочке, где торговала бы кружевными изделиями своего производства. Она рассказала о родных, по которым сильно скучала. Писала им, к сожалению, редко, но деньги высылала аккуратно, каждый месяц. О Томе умолчала, но подумала: интересно, Оскар тоже помалкивает о своей милой? Он говорил о немецком городке, откуда был родом. Брайди спросила, по какой домашней еде он больше всего скучает. По булочкам на пару, сказал Оскар. Попробую испечь, обещала Брайди. Оскар сохранил мамин рецепт. Родители его умерли. Сейчас плохо быть немцем, вздохнул он. Как бы американцы не ополчились против немецких иммигрантов. Из-за войны немцев все ненавидят. Говорят, в некоторых библиотеках даже убрали книги немецких писателей. Здесь до такого не дойдет, успокоила Брайди. Может, еще придется воевать, кто знает.

– Я слыхала, война закончится прежде, чем в нее ввяжется Америка, – сказала Брайди.

Оскар покачал головой:

– Немцы так просто не сдадутся.

Наконец они встали. От близости Оскара ее охватило теплом, и вдруг проскочила мысль: что, если они поженятся и родят ребенка? Но разве это возможно? Она себя знает: не сможет таиться от мужа. Всё расскажет, чем погубит и себя, и жизнь Винсента. И потом, она не хочет новой любви – не дай бог опять потерять любимого, ей этого не перенести.

Молча подошли к дому. На крыльце Оскар пожелал ей спокойной ночи и зашагал по гравийной дорожке; привалившись к косяку, она смотрела ему вслед, пока силуэт его не растаял в темноте.

37

Винсент

Синематограф, Веллингтон, Коннектикут

1915

Читать он научился по книгам и титрам кинофильмов. Фильмы были разные, но все начинались одинаково: на экране возникали слова песни, а мелодию наигрывал тапер, в роли которого иногда выступала его учительница музыки.

Зрителей приглашали спеть хором.

Дедуля не любил хорового пения перед сеансом, а вот Брайди это нравилось. Она водила Винсента в кино, когда дед был занят. Обычно дедуля молча смотрел на слова, появлявшиеся на экране, Брайди же покачивалась в такт музыке и громко пела вместе со всеми.

Винсент придумал себе игру. Когда тень опоздавшего зрителя перекрывала титры песни и сопровождавшие их картинки, он старался по абрису угадать, кто сейчас вошел в зал. И почти всегда угадывал: близняшек было легко опознать по большим бантам, которые отбрасывали потешную тень, а фонтан из перьев на шляпе однозначно принадлежал миссис Кэнфилд.

Кино было этакой волшебной дырой: провалившись в нее, ты оказывался в потрясающих местах, которые иначе никогда не увидел бы, – в ковбойском лагере или обозе, в африканских джунглях или на луне. Черно-белое изображение в мельканье серых крапин переносило тебя в иные миры и как будто позволяло примерить на себя чужую жизнь.

Точно так же кино воздействовало и на других. Однажды Бидди повела его на «Иммигранта», где действие происходило на корабле. Ты смотрел на экран и чувствовал, что тебя самого качает. Когда Чарли Чаплин перегнулся через ограждение и его вырвало, Брайди сказала, что подождет Винсента на улице. После темного зала глаза не сразу обвыклись с солнечным светом, но потом он разглядел ее на скамье возле каменной поилки.

Родители не хотели, чтобы они с дедулей пошли на «Рождение нации». По отзывам, фильм совсем не детский, потом могут сниться страшные сны.

– Чепуха, – сказал дедуля. – Это наша история, которую парень должен знать.

Винсенту очень хотелось пойти на этот фильм. Он напомнил родителям, что смотрел «Франкенштейна» и никакие кошмары его не мучили. Как было бы здорово увидеть беспримерно долгий фильм, который идет целых три часа! И что немаловажно, премьерный показ его состоялся в Белом доме.

Двери кинотеатра были украшены красными, белыми и синими стягами. Окно кассы задрапировано американским флагом. К хоровому пению предлагались только патриотические песни вроде «Старого доброго флага» и «Поднять якоря!», слова которых Винсент уже знал. Нынче даже дед что-то тихонько мычал. Последним музыкальным номером стал национальный гимн, прежде никогда не исполнявшийся перед сеансом. Зрители встали с деревянных кресел. Одни повернулись лицом к знамени в углу зала, другие смотрели на флаг на экране, но все выпевали слова, которые Винсент выучил в школе. Пение сопровождалось жестом уважения к тем, кто отдал жизнь за этот флаг, – правая рука вытянута ладонью вверх, словно устремлена к звездам.

Фильм ужаснул. Утешало одно: всё это происходило далеко, на Юге. Негры вырывали младенцев из рук белых женщин. Убивали спящих белых детей прямо в постели. Держали в страхе безоружных жителей города, пока не появились всадники в белых балахонах на лошадях в белых масках. Винсент вслух прочел титр с их названием: «Великий Ку-клукс-клан».

Фильм шел с тремя антрактами. По дороге домой потрясенный Винсент всё время опережал деда, словно боялся опоздать к ужину. Однако на перекрестке дед присел на камень и предложил отдохнуть.

– Понравился фильм? – спросил он, поправляя подвязки носков.

– Да, – сказал Винсент, не желая выглядеть неблагодарным.

– Никаких вопросов не возникло? – Дед закурил сигару. Он явно решил, что ужин подождет.

Мысли спутались в клубок, Винсент не мог ухватить хотя бы одну.

– Этот фильм снят человеком, который считает себя лучше других, и адресован таким же, как он, – сказал дед. – Надеюсь, ты никогда не окажешься в их числе, сынок.

В груди потеплело. Дед назвал его сынком.

Продолжили путь, держась обочины, дабы не попасть под пролетавшие экипажи и автомобили. Винсент шел за дедом.

В голове его беспрестанно крутились пугающие кадры из фильма. Вошли в кухню. Увидев в руке чернокожей Нетти сверкающий мясницкий нож, Винсент вскрикнул и попятился.

В кино ему захотелось очень не скоро.

38

Холлингвуд

Веллингтон, Коннектикут

1915

Ханна вышла замуж и покинула дом (в дорогу она надела платье-чарльстон, открывавшее ее ноги гораздо выше лодыжек, и чрезвычайно длинную нитку жемчуга, всегда привлекавшую Винсента возможностью ее крутить, превращая в пропеллер аэроплана).

Вскоре и Нетти вышла замуж. На скромной церемонии венчания с мистером Тредуэллом, проходившей в местной баптистской церкви, она была в семейной фате Холлингвортов. Суженый ее работал кузнецом в городке штата Массачусетс. Его и ее родители на север перебрались из Кентукки. Нетти долго встречалась с ним по воскресеньям и своим выходным. Свадебное застолье Холлингворты устроили в садовом шатре, который Сара распланировала по рисункам, в рулонах найденным на чердаке. Брайди приготовила блюда по любимым рецептам новобрачной.

С отъездом Ханны и Нетти дом как будто опустел, и Брайди охотно взяла на себя обязанности кухарки, пока не найдут приходящую повариху. В постоянной не было надобности, поскольку в семье осталось всего три взрослых едока.

Поначалу она занималась и огородом Нетти. Однако у нее, выросшей на городском пятачке, слишком тесном для сада или курятника, не было ни особых навыков, ни тяги к земледелию. А потому для посадок, прополки и полива наняли работницу.

Девицу взяли по рекомендации, но работала она спустя рукава. Однажды Сара из окна увидела, как эта труженица, облокотившись на ограду, дует на одуванчик, наблюдая за полетом семян. Этого хватило, чтобы разъяренная хозяйка цапнула конверт с приготовленными деньгами, сбежала, подхватив юбки, по лестнице и уволила разгильдяйку.

До конца года земля стояла заброшенная, но весной появился работник, который очистил почву от сорняков и вскопал грядки под будущий «огород победы». С этой задачей справился бы Оскар, не уйди он на фронт.

Случилось то, чего все так опасались: война, тянувшаяся уже несколько лет, затронула и Америку.

Типографские станки работали день и ночь, печатая плакаты, призывавшие население внести посильный вклад в победу над врагом. Помощью фронту могли стать собственные огороды граждан, ибо тогда овощи, которые обычно покупались в магазинах, шли бы в действующую армию.

Сарина активность в помощь суфражисткам – организация чаепитий, обедов и бесед не только в Веллингтоне, но и в близлежащих городах – снизилась, поскольку округу лихорадило: мужчин срывали с рабочих мест и, переодев в военную форму, отправляли в дальние учебные полки.

39

Винсент

Веллингтон, Коннектикут

1917

Он понимал, почему Оскар записался добровольцем. Чтоб доказать: не всякий немец – ганс. Из-за гансов голодали дети в Бельгии. «Отдай голодным бельгийским сиротам», – говорила Брайди, когда он отказывался от свеклы или брокколи. Гансы потопили пароход «Лузитания», на котором были американцы, гансы воевали со всем миром.

Если ты американец, ты должен быть против гансов. Вот почему в Рождество больше не пели «О, елочка!» и не готовили сливовый суп. Вот почему на бочке с квашеной капустой в лавке мясника появилась другая надпись – «победная капуста». Вот почему дантист мистер Гловер больше не пользовался услугами своей ассистентки с длинной косой, уроженки Дюссельдорфа: газета опубликовала письмо пациентов, пригрозивших расставаться с зубами в других местах.

Оскар как-то сказал: сейчас он даже рад, что его родителей нет в живых. Иначе им бы пришлось встать на учет и сдать отпечатки пальцев, точно преступникам. Он сменил написание своего имени с Oskar на Oscar. Но в письмах Холлингворты обращались к нему по-прежнему – Винсент это заметил, ставя свою подпись внизу листа, который вложили в конверт с адресом Красного Креста.

В брошюрах маминого церковного клуба рассказывалось, как самим вырастить фрукты и овощи, дабы вся фермерская продукция шла на фронт и голодающим в других странах. Мама записала его в «Земельные бойцы», и он помогал ей сажать горох, фасоль, морковь и помидоры, чтобы потом Брайди их законсервировала и убрала в подвал.

Учеников распустили на летние каникулы, и потому после завтрака с дедулей и Бенно, который уходил на фабрику, они с мамой отправлялись на огород. Винсент надевал резиновые бахилы и наколенники, но быстро забывал о своей задаче делать лунки и закапывать в них семена, стараясь, чтобы грядка получалась ровной. Вместо этого он выковыривал червяков из земли или наблюдал за муравьями, строившими свои небоскребы.

* * *

Однажды за завтраком мама объявила, что сегодня их ожидает прополка. Он сказал, мол, сейчас вернется, а сам незаметно выскользнул из дома, для чего воспользовался не черным ходом, но боковой дверью с тамбуром, и рванул к Мохнатому дереву.

Так называлась ива, длинные ветви которой склонялись к земле, образуя этакий занавес. Ступив за него, ты оказывался в совершенно ином мире. Если снаружи свет был яркий и золотистый, то здесь – мягкий, зеленоватый. Тут была тишина, все звуки оставались за занавесом. Ничто не шевелилось. Здесь не росла трава. Старый огромный ствол в наростах располагал здоровенным дуплом, в котором ты запросто помещался. Это место показала Нетти. Он забрался в дупло. К верхней ветке прилепились коконы. Он уже знал, что придет день – и эти белые мешочки лопнут, выпустив желтое облако бабочек.

Он вообразил себя Али-Бабой в пещере, где стены испещрены древними знаками – на стволе были вырезаны инициалы: НУ (ребенком Нетти здесь часто играла), БХ, ХХ, РХ. Только мама не оставила свою метку. Говорила, ей было жалко ранить дерево. Свои инициалы она, используя бабушкино кольцо с бриллиантом, вырезала в доме, на подоконнике.

– Когда-нибудь это кольцо станет твоим, – пообещала она, показав надпись в Желтой комнате. – Только не вздумай вырезать инициалы на стекле, расколешь!

Могла бы не предупреждать. Он и не собирался, потому что почерк у него корявый, не то что мамин. Свои буквы он вырезал на стволе рядом с инициалами других Холлингвортов.

Мама вечно его поучала. Не бегай по лестнице. Не сутулься. Когда пишешь, держи локти на столе, иначе станешь кособоким.

Услышав скрип садовой калитки, он выбрался из дупла и сквозь занавесь ветвей глянул наружу.

Мама пришла на огород. Видимо, отчаялась найти своего помощника. Чтобы юбкой не сбить побеги на грядках, она подвязала подол и выглядела забавно.

Мама натянула перчатки и присела перед накренившейся белой решеткой, которую Оскар успел покрасить. Она предназначалась для пока еще не выросшего винограда. Мама поправила решетку, словно уже видела обвившие ее лозы.

Смотреть на это было скучно, и он, достав ножик, стал метать его в ствол ивы.

Опять скрипнула калитка. Он глянул сквозь ветви. В сад прошла Брайди. Зачем это? Огород – не ее забота. Ага, на сгибе локтя висит ведерко, значит, собралась по ягоды. Вот бы с ней пойти к озеру! Он любил собирать ягоды, из которых Брайди делала пудинг. Только ежевика ему не нравилась, но иногда он и ее собирал.

Не закрыв калитку, Брайди говорила с его мамой, причем обращалась к ней не «мэм», а по имени.

– Сара, вы ему нужны. Мальчику требуется внимание матери.

У него екнуло сердце. Почему Брайди так сказала? Он вовсе не обделен маминым вниманием, больше ему не нужно.

– Какой матери? – спросила мама.

Неужели она до сих пор сомневается? Прошло три года, но его могут вернуть в приют?

– Вы его не замечаете. Для ребенка это плохо.

Что-то не так, вот только что именно? Мама поднялась и сверху вниз посмотрела на Бидди. Сдернула перчатку, тыльной стороной ладони отерла лоб.

– Ты ясно даешь понять, кто из нас ему мать.

– Неправда. Он знает, что вы его мать. Я – няня. Разницу он понимает.

Теперь он сообразил, в чем тут дело. Бидди он любит больше, а это неправильно и обижает маму. Ну конечно, она же мама! Он дал себе слово, что постарается любить ее сильнее. Не надо обратно в приют!

Мама наставила палец на Бидди, что было знаком ее гнева, и повысила голос:

– Он чувствует мать в няньке, с которой так близок!

Что? Бидди ему не мама! Нет уж, спасибо. Это означало бы, что он – бедняк.

– Я ничего ему не говорила.

– А слова тут не нужны! Всё и так ясно, когда ты с него пылинки сдуваешь. Что современные психологи считают губительным, и я с ними согласна. Мы с Эдмундом хотим воспитать мужчину, а не размазню.

Он стиснул ножик в кулаке. Никакой он не размазня!

– И что мне теперь делать? – Бидди потупилась, носком башмака ковыряя землю.

– Делай что хочешь. Как я смогу тебе помешать? Уволить тебя?

Сердце у него билось как сумасшедшее. Ведь если Бидди уйдет, кто о нем позаботится?

– Не надо… пожалуйста…

– Мальчик мне этого не простит. Да я и сама буду казниться.

Горячий комок, возникший в груди, просился наружу.

– А-а-а-а! – закричал он и выскочил из своего укрытия, размахивая ножиком, точно кинжалом. – Я великий Али-Баба!

Как он и рассчитывал, разговор оборвался. Брайди поспешила к нему, придерживая болтавшееся на локте ведерко, но он ее обежал и кинулся к маме.

– Тебя караулило чудище! – крикнул он, еле переводя дух. – Я его прикончил!

– Спасибо, милый. – Мама его обняла. – Ты мой спаситель.

Они повернулись к Брайди, но увидели только ее удалявшуюся спину в перекрестье лямок фартука.

40

Винсент

Веллингтон, Коннектикут

1915–1923

Казалось, дедуля его любит больше, чем отец. Наверное, у отца не было времени узнать его хорошенько. Он уходил в свою юридическую фирму, когда Винсент еще спал, и возвращался домой, когда его уже уложили в постель. Кроме того, отец постоянно был в разъездах. Он ездил в Хартфорд, но чаще в Нью-Йорк, в зависимости от расписания поездов.

Однако трижды отец чуть-чуть приоткрылся, и эти моменты Винсент запомнил на всю жизнь.

Первый раз – когда он помог шестилетнему сыну облачиться во взрослый костюм. Утром в день свадьбы Ханны, на которой Винсенту доверили роль хранителя колец, отец пришел в его комнату и показал всю последовательность действий: просовываешь галстук под воротничок, который задней запонкой пристегиваешь к сорочке, надеваешь сорочку и застегиваешь воротничок на переднюю запонку, а затем вот так, так и так завязываешь галстук-бабочку. Восхищенный Винсент любовался собою в стенном зеркале, отец стоял за его спиной.

– Вот два образцовых примера со вкусом одетого мужчины, – сказал он, чем привел Винсента в неописуемый восторг. Он еще долго про себя повторял эти слова.

Второй случай произошел, когда Винсенту было девять, уже шла война. В виде подарка на день рождения отец повез его в Нью-Йорк. Поезд прибыл на Центральный вокзал, они вышли на холод Сорок пятой улицы и увидели пирамиду. Сооруженная из двенадцати тысяч островерхих шлемов немецких военнопленных, она поднималась выше здания вокзала и была знаком неизбежной победы над врагом.

И третий случай. В десять лет Винсент заболел ветрянкой, а через день-другой ее признаки проявились и у отца, что всех удивило, особенно бабушку Портер, утверждавшую, что в детстве он ею переболел. Однако доктор Спенсер сказал, что это невозможно, ибо рецидива данной хвори не бывает. И вот они оба изнывали от зуда болячек, которые нельзя почесать, их обоих обтирали губкой, смоченной в растворе хинина, обоим делали овсяные припарки и холодные ванны с добавлением соды. Когда они наконец поправились, мама записала их имена и даты недуга на странице «Болезни» в семейной Библии. Винсенту почему-то было приятно, что у них с отцом остались одинаковые неизгладимые оспинки на лбу.

* * *

Он вроде как хотел, чтобы война продлилась и он успел повоевать, но вместе с тем был рад, что еще слишком мал и может оставаться дома.

Увидев, как Оскар скатывает и приторачивает тощий тюфяк к ранцу, он представил всё неудобство сна на такой постели.

Но в письмах, приходивших в блеклых синих конвертах и написанных на столь тонкой бумаге, что просвечивали строчки с обратной стороны листа, Оскар не говорил о том, как ему спится. Он рассказывал о жаре в Балтиморе, битком набитом пехотинцами и матросами, о том, как интересно изучать азбуку Морзе, о подготовке к спортивному состязанию – забегу на полмили вдоль бортов корабля. Последнее давало представление о размерах судна, название которого не сообщалось – все равно цензура вычеркнет. Письма, адресованные в Холлингвуд, читали все обитатели дома, но сохраняла их Брайди.

А потом настал день, когда бесцеремонный стук медного дверного молотка в виде льва безошибочно известил о прибытии посыльного «Вестерн Юнион».

Дверь открыла Брайди.

Позже дедуля пришпилит телеграмму к карте на кухонной стене и желтым флажком обозначит Гибралтар, где «Радист третьего класса Оскар Энгель погиб в бою». Тело его не доставят, но в церкви, в которую по воскресеньям он ходил вместе с Бидди, по нему отслужат панихиду.

С тех пор Бидди перестала улыбаться. И больше не носила фиалки в петлице. Она как будто постарела. Карта с пришпиленной телеграммой еще долго висела на стене кухни.

* * *

Дедуля научил его плавать и ловить форель. Поделился секретами подледного лова. Научил кататься на коньках и определять, что лед достаточно прочен, а также находить места с темным льдом, где всего лучше скользили коньки.

Дедуля помог ему написать заявление о приеме в Троубридж – пансион на другом берегу озера. Среди первых выпускников этого учебного заведения был дядя Бенно, окончивший его в 1905-м.

Здание интерната построил мистер Троубридж, знакомый прадеда Винсента, сколотивший состояние на сигарных листьях. Дело это требовало частых поездок в Германию, и однажды в поезде до Франкфурта вдовец мистер Троубридж познакомился с некоей баронессой. Они поженились, и новая миссис Троубридж переехала в Веллингтон, где ее ждало большое разочарование, поскольку она никак не рассчитывала очутиться в колониальном захолустье. Чтобы порадовать супругу, мистер Троубридж выстроил замок, напоминавший о ее детских годах, проведенных в роскошном баварском поместье. Два их сына умерли во младенчестве, а потом родилась дочь, которую с малых лет приучали к грузу обязанностей великосветской особы. Но девушка отказалась от положения светской львицы веллингтонского общества (каким оно было в девятнадцатом веке) и стала учительницей. Унаследованную экстравагантную недвижимость она превратила в школу, где юная поросль Новой Англии получала образование, необходимое для поступления в колледж. Составленная ею школьная программа отражала строгость ее собственного обучения в Швейцарии, зиждившегося на заветах Фридриха Великого. Однако первый директор школы, которого переманили из Гарвардского университета, отговорил ее от высоких амбиций, убедив, что учеников нужно готовить к жизни в Америке, а не Германии времен прусских войн.

О приеме в Троубридж Винсента известили телеграммой.

Дядя Бенно поведал ему об «Адской ночи». Будь готов, сказал он, что тебя разбудят, распарят в горячей ванне, а затем вместе с другими первашами прогонят сквозь строй старшеклассников с полотенцами, завязанными узлом.

Тщедушного Винсента уведомление испугало, что привело к решению заняться своим телом. Готовясь к осеннему поступлению в школу, он усердно штудировал учебники по математике и грамматике, и теперь к ним добавилась найденная на полке старая книжка Бенно «Атлетическая мощь совершенного мужчины». Автор Бернарр Макфадден проповедовал здоровый образ жизни. Он часто выступал на страницах своего журнала «Физическая культура», который Винсент первым брал в библиотеке. Статьи рассказывали о путях максимального увеличения силы и мышечной массы. Винсента огорчало, что мама и Бидди не позволяли следовать предложенной Макфадденом системе лечебного голодания, хоть он показывал им фотографии «до и после», подтверждавшие положительный эффект такой диеты. Макфадден был противником белого хлеба, который он называл «посохом смерти». В угоду мальчику Брайди стала выпекать черный хлеб; вынимая из печи буханку с хрустящей корочкой, она всякий раз говорила, что точно такой же хлеб пекли у нее дома, откуда ей посчастливилось уехать.

Для сохранения силы Винсент спал с шелковым чулком на голове и ежедневно сорок пять раз выжимал специально заказанные гантели. Но когда в конце лета он вместе с шестьюдесятью другими мальчиками прибыл в Троубридж, то отметил, что у многих форменные пиджаки облегают несравнимо более мускулистые торсы, чем у него.

За ужином в одном из стипендиатов, помогавших ловким официанткам разносить подносы и тарелки, он узнал Осворта, сына ледовщика, обретшего ту физическую стать, о какой сам он только мечтал. Видимо, свою роль сыграли пятидесятифунтовые кубы льда, которые Осворт ворочал вместе с отцом. Винсент старался вспомнить правила этикета (с прислугой не здороваются, но Осворт-то не слуга, верно?), одновременно сокрушаясь, что его собственная беззаботная жизнь перевела его в разряд тех, кто пожертвовал физической удалью.

Но ему повезло: он избежал унижений, поскольку педагоги запретили «прописку» новичков в Троубридже.

41

Брайди

Холлингвуд

1924

Вскоре после отъезда Винсента мистер Холлингворт начал сдавать. Его мучил кашель. Он терял равновесие, и Брайди помогала ему спуститься по лестнице, а потом одолеть равнину укрытой половиками прихожей. Ему стукнуло шестьдесят семь, он был старик. На фабрике он почти не появлялся. Должность главного управляющего осталась за ним, но Бенно перенял все руководящие обязанности, которые прежде ему не доверялись. Мистер Холлингворт выходил к завтраку, однако потом вновь ложился в постель и порой оставался в ней до ужина, зачастую отказываясь от поданного на подносе чая.

Он начал жаловаться, чего прежде за ним не водилось, на скверные головные боли, на глаза, различавшие буквы только с помощью лупы, на зубы. Особенно его донимал один задний зуб, с которым мистер Гловер не мог справиться, хотя, по его совету, мистер Холлингворт съездил в Нью-Йорк и сделал панорамный снимок.

Брайди поняла, что дело плохо, когда он отказался от трубки. Мистер Холлингворт не говорил, что бросил курить, но это стало ясно, после того как Брайди начала находить его трубки в самых неподходящих местах. Обычно, выкурив трубку, он тщательно ее прочищал ершиком, затем мягким платком, выстиранным и выглаженным Брайди, полировал вересковую чашку, чубук и лишь потом устраивал обихоженную трубку в подставку рядом с зеленым кожаным бюваром на своем кабинетном столе. Иногда с незажженной трубкой во рту он расхаживал по дому – мол, так ему лучше думается. Теперь такого не случалось.

Сара и Эдмунд вернулись из экскурсионного тура по замкам Шотландии, повторив свадебное путешествие Сариных родителей. Состояние мистера Холлингворта их тоже беспокоило. Доктор Спенсер диагностировал у него желчную лихорадку и, сообщив, что больному нужен покой, прописал патентованные укрепляющие капли и снотворное.

А потом мистера Холлингворта накрыло временной слепотой, и Брайди сильно перепугалась, хотя Старый доктор предупреждал, что это вполне возможно.

42

Мистер Холлингворт

Холлингвуд

1926

Еще никогда он не был так зряч, как в периоды своей слепоты.

Он всегда считал себя бесстрашным, но понял, что смелым был только в отсутствие страха – то есть без страшного. Но вот теперь его, погруженного во мрак, охватывал ужас, как будто проникавший сквозь поры и морозом сковывавший тело, и он познал, что отвага – это нечто большее, чем бодрый оптимизм в отсутствие страха.

Он боялся смерти, которая, он понимал, была всё ближе. Но еще больше страшился, что родные узнают истинную причину его ухода, о которой сам он догадался еще до того, как о ней, притворив дверь его спальни, известил доктор Спенсер.

Сифилис! Вновь и вновь он мысленно повторял это слово, дабы протестующий мозг смирился с тем, что уважаемый человек знатного рода, каждодневно трудившийся на фабрике, созданной его дедом, – сифилитик.

Люэс! Знак-то был. Давным-давно, когда с тяжелым, как ее чемоданы, сердцем он отвез Камиллу на вокзал, а потом бессчетно слал ей письма на листках папиросной бумаги, не зная, получает она их или нет (у нее было много разных адресов, но она ни разу не ответила), он заметил у себя язвочку. Вскоре она пропала, и он о ней забыл.

Недавно в письмах к заморским родственникам он как бы невзначай справился о Камилле Брассар, и ему ответили, что несколько лет назад в Париже она умерла от пневмонии. Но от пневмонии ли?

Лишенный зрения, он больше не был самостоятельным пожилым мужчиной, но стал беспомощным, как малый ребенок, которому требуется содействие во всякой мелочи.

Он думал, слепота – это мрак, чернота. Однако он видел странный цвет, похожий на синяк и временами обретавший пурпурный оттенок, а потом желтевший, как настоящий фингал.

Незрячесть заставила его погрязнуть в размышлениях. Он понял, что страхи его копились годами и теперь им несть числа. Вспоминал свою неуверенность в судьбе фабрики и бесполезные совещания с коллегами, на которых все приходили к выводу: скоро их задавят крупные конкуренты вроде «Американской меди» или «Изделий Цинциннати».

Он боялся крушения своих надежд на то, что фабрика обеспечит благополучие семьи и, словно крепкий фургон, провезет ее по просторам нового века, доставив в следующий. (Двухтысячный год от рождества Христова казался чем-то невообразимым.) Его пугало непредсказуемое будущее: удастся ли сохранить дом, объединяющий семью?

Он боялся, что зрение не вернется, что он будет слепым до конца своих дней, хотя доктор Спенсер заверил: это дня на три, не больше. Слепота – результат скопления ртути в организме, неприятный побочный эффект от приема бромидов.

Он боялся, что лицо его покроется предательскими язвами сифилитика, о которых писали в книгах. Доктор Спенсер вновь успокоил: если до сих пор язвы не появились, то уже и не появятся – значит, болезнь выбрала иное русло. И все равно по утрам, когда Брайди приносила ему завтрак, он ждал, не вскрикнет ли она, увидев обезобразившие его гнойники.

Слепота оказалась сродни заключению в одиночную камеру, обостряла и множила страхи: вдруг он упадет и поранится? как выйти на улицу без провожатого? Смешно: теперь он боялся надолго оставаться один, хотя всегда гордился тем, что ни в ком не нуждается, – черта, которую он открыл в себе после смерти жены.

Он стал очень чуток на голоса. Одни вдруг раздражали, а в других слышалась мелодичность, прежде не замечаемая. Почему-то особенно ласкал слух ирландский выговор Брайди, на который раньше он не обращал внимания. И еще он мог определить визитера по запаху. О приходе Брайди извещал не только звук ее шагов, но и легкий аромат корицы.

Голос дочери казался молоком, белым и сытным.

Мебель стала врагом, одарявшим ссадинами. «Ты не ушибся?» – всякий раз спрашивали родные, когда он на что-нибудь натыкался. А предупредить, что сейчас он врежется в кресло, было нельзя?

* * *

Его отец Финеас, построивший Холлингвуд, был человеком практичным, однако склонным к спиритизму. Это нашло отражение в восьмигранной форме башенных комнат, рекомендованной ясновидцами, чтоб духи не утыкались в углы.

Обычно он избегал приемов с участием спиритов (чаще всего дам в кружевных вуалях и массивных украшениях), заявлявших о своей способности говорить с покойниками либо слышать их голоса, исходящие из предметов, которыми те владели при жизни. И вот оказалось, что неодушевленные вещи обладают явной магнетической силой, что они своего рода путепроводы. Раньше он слышал подобные разговоры, однако им, в числе многого прочего, не верил. Но однажды ночью он проснулся от желания посетить туалет. Никого не позвав на помощь, он двинулся ощупью, и неведомая сила привела его куда надо.

Через три дня зрение вернулось, но не разом, как он ожидал, а постепенно – светлые пятна неспешно обрели формы предметов.

Молодой доктор предложил заменить бромид ртути «препаратом 606» – новым синтетическим средством, представлявшим достижения современной медицины. Но Старый доктор навел о нем справки и выразил опасение. В некоторых статьях говорилось, что пациенты на поздних стадиях болезни плохо переносят это лекарство. Кроме того, снадобье таило в себе угрозу: рецептура исключала неточность, ибо одна лишняя драхма мышьяка в составе препарата могла привести к смерти больного. Имело значение и место производства лекарства, поскольку на воздухе изменялась его кристаллическая структура.

Молодой доктор заверил отца и больного, что поставщик вполне надежен. Его однокурсник, занявшийся фармакологией, производил средства, без которых в современной медицине уже не обойтись, – морфий и героин, пентобарбитал, хлороформ и кокаин для общей анестезии.

Старого доктора это не убедило. Он продолжил лечение ртутью, только внес изменения в дозировку, после чего, к общей радости, приступы слепоты не повторялись.

43

Брайди

Холлингвуд

1923

Старый доктор навещал мистера Холлингворта ежедневно – рано утром либо вечером, закончив прием больных. Брайди, когда приносила мясной бульон или вареное яйцо, подметила, что разговор у них идет не о состоянии здоровья хозяина, но о чем-нибудь другом. Они вспоминали, как вместе с Бенно отправлялись в горы и ловили форель, обсуждали зимнее время, вызывавшее путаницу в расписании поездов, и появление Безмолвного полицейского, о котором говорил весь город. На Мэйн-стрит установили фанерного регулировщика, дабы водители строго держались своей полосы, но многие пугались человека, внезапно возникавшего посреди дороги, и пытались его объехать. В письме редактору «Веллингтон рекорд» говорилось, что нововведение скорее провоцирует, нежели предотвращает дорожные происшествия.

Брайди заволновалась. Если о здоровье хозяина больше не говорят, а доктор больше не дает наставлений по припаркам, притираниям и прочему, не означает ли это, что болезнь неизлечима?

А хворь-то не заразная? А ну как она ее подцепит? Ей всего тридцать один. Она еще нужна Винсенту.

Сейчас ему четырнадцать, она была чуть старше, когда приехала в Америку. Парень – красавец с густыми рыжими кудрями. Глаза потемнели, однако синева их никуда не делась. Он худощав, но жилист и силен, как Том, которого уже перерос. Том-то высоким считался дома, а здесь его сочли бы среднего роста. Слава богу, Винсент не изведает того, что в его годы выпало ей и Тому.

Кашель мучил хозяина меньше, но он жаловался на «дурную голову»; когда головные боли стали нестерпимыми, его перевели в бывшую комнату Нетти, смотревшую на север, и Брайди на машинке стачала шторы из темного бархата. Даже слабый свет ему резал глаза.

Доктор Спенсер прописал курс лечения, но с глазами всё равно была беда.

Кашель опять усилился, к нему добавились боли в костях, и доктор определил чахотку.

Чахотка! Заразная и смертельная хворь, сгубившая деда с бабкой и сестру Тома.

Правда, доктор сказал, что недуг протекает в закрытой форме, не требующей заточения в особом санатории.

Слова эти, сказанные так, чтобы их не слышал больной, успокоили Сару, но растревожили Брайди. Ухаживать-то за чахоточным ей. А вдруг она заразится? Нет ли какого профилактического средства? – спросила она. Нету, сказал доктор. Но если мыть руки до и после посещения больного, всё будет хорошо. А марлевая маска и здоровый образ жизни (утренняя зарядка, прогулки на свежем воздухе и ежедневный прием витаминов) обезопасят ее совершенно. Доктор научил, как повязывать зеленую марлевую маску, чтобы надевалась и снималась легко.

Сара и Эдмунд масок не получили, поскольку общались с больным гораздо реже. Но, заходя к нему в комнату, старались держаться подальше. Брайди, хоть и в маске, тоже соблюдала максимально возможную дистанцию.

– Ты прям гангстер, – заметил мистер Холлингворт, когда она впервые появилась в этаком виде.

А вот Нетти, приехавшая в гости, его не чуралась, но, усадив больного в подушки, обтерла ему лицо полотенцем, смоченным в настое бузины. Причем даже перчаток не надела. Хорошо хоть, она уже вышла из детородного возраста.

Боли в костях усилились, особенно по ночам.

– Как будто меня сверлят ручной дрелью, – жаловался мистер Холлингворт.

Брайди желала хоть как-то облегчить его страдания, но оба доктора сказали, что между дозами опия помочь нечем.

* * *

Однажды с воскресной службы Брайди вышла вместе с монахинями-сиделками, жившими в сером дощатом доме напротив церкви. Они-то знали, как ухаживать за чахоточными. Был случай, когда занедуживший архиепископ уже ехал сдаваться в санаторий, но сделал остановку в монастыре и благодаря заботам монахинь вернулся домой.

С просьбой уделить ей минутку Брайди обратилась к сестре Одиль, самой доброй монахине, которая хотела отправиться на Территорию Гавайи и ухаживать за прокаженными, но епископ ее не отпустил. Сестра Одиль кивнула и сказала другим монахиням, что задержится. Брайди удивилась. Она хотела лишь получить совет и не рассчитывала, что монахиня тотчас решит осмотреть мистера Холлингворта. Но отказаться было бы невежливо.

По дороге Брайди забеспокоилась. Может, стоило спросить разрешения, прежде чем приводить незнакомого человека? Но дома был только мистер Холлингворт. Сара и Эдмунд уехали в Бостон-Корнерс проведать дядюшку.

Обычно Брайди пользовалась черным ходом, но, побоявшись, что это унизит сестру Одиль, через двор подвела ее к парадному крыльцу, где замешкалась: пожалуй, надо открыть обе створки, а то чепец монахини в дверь не пройдет. Но едва она распахнула одну створку, как сестра Одиль ловко пригнула крылья чепца и вошла в дом.

Поднялись по лестнице. Мистер Холлингворт дремал. Он так сильно исхудал, что одеяло почти не холмилось. Скрежет стула, придвинутого к кровати, его разбудил.

– Вот уж неожиданно – проснуться и увидеть подле себя католическую монахиню, верно, сэр? – ласково проговорила сестра Одиль. – Надеюсь, мое появление вас не шокировало.

Мистер Холлингворт улыбнулся, и Брайди облегченно вздохнула.

Сестра подала ей кувшин:

– Будьте любезны, принесите холодной воды.

Предлог, чтоб отправить ее из комнаты? Или нет? В кувшине вода теплая. Вместе с кувшином сестра подала стакан, и Брайди постаралась не дотронуться до краев, которых касались губы больного.

Когда она вернулась, мистер Холлингворт опять задремал. Брайди проводила монахиню в прихожую.

– В доме никого? – Сестра Одиль огляделась.

– Никого.

– Вот что я вам скажу. – Монахиня подалась вперед, едва не уткнувшись чепцом в Брайди. – Это не чахотка.

Ничего себе – опровергать ученого доктора!

– А что ж тогда?

Сестра Одиль натянула перчатки, бросила взгляд на галерею предков Холлингвортов, смотревших со стены, и глубоко вздохнула.

– Сифилис. Видимо, врач решил, что родным об этом лучше не знать. Так что помалкивайте.

Брайди обомлела. Французская болезнь! Она-то думала, ею хворают только закоренелые грешники.

– Заразная стадия болезни давно миновала, – сказала монахиня. – Говорю, чтоб вы не боялись ее подцепить.

И тут Брайди вспомнила мадам Брассар.

44

Винсент

Уорнерс-театр

Октябрь, 1927

Существовало мнение (Винсент его разделял), что всё полезное человечеству уже изобретено. Щелкни выключателем – и свет зальет комнату. Электричество поджарит гренок, согреет одеяло и даже подожжет сигару. Поднеси к губам черный бакелитовый рожок с дырочками на конце и разговаривай через полстраны, словно собеседник рядом, в той же комнате. Но, конечно, самое революционное и впечатляющее изобретение – автомобиль, который доставит до нужного места вдвое быстрее, чем туда добирался твой дед. В жаркий день летя по новенькому шоссе, можно поднять верх и насладиться освежающим ветерком.

Винсент считал, что это везение – родиться в эпоху моторизации. Вот пожалуйста: шофер правит машиной, в которой он, Винсент, сидит с друзьями, на скорости тридцать миль в час за окном мелькают здания, деревья и кукурузные поля, и для него, в отличие от деда, отца и даже дяди Бенно, всё это вполне естественно.

– Восемь цилиндров, – сказал Хо-Хо (Хорас Шервин), имея в виду новый мотор, разработанный на основе самолетных двигателей. Он расположился на откидном сиденье, уступив удобные места в серой бархатистой обивке своим спутникам – Вину (Винсенту), Гауди (Гарольду Минготту), Даду (Дервуду Уилсону) и Оззи (Осворту Хейдену).

Ехали в лимузине «Дюзенберг». Отец Хо-Хо, банкир, был знаком с голливудским продюсером, знавшимся со спонсором кинофильма, о котором все вокруг только и говорили, но никто пока не видел, – «Певец джаза». На премьере в Уорнерс-театре будет исполнитель главной роли Эл Джолсон. Они ехали в Нью-Йорк на премьеру первого звукового фильма!

Мистер Шервин не только достал билеты, но убедил директора Бьюэлла отпустить мальчиков из интерната в будний день – мол, первый звуковой фильм окажет просветительское воздействие, расширит их музыкальные горизонты. Ребята играли в школьном оркестре «Общество синкопистов», выступавшем на танцевальных вечерах, куда приглашали девочек из женской школы Фармингтона и учебных заведений Порции Манн и Беннеттс. Хо-Хо играл на саксофоне, Гауди – на кларнете, Дад – на аккордеоне, Оззи – на барабанах, Винсент – на фортепьяно (подвергал джазовой обработке пьесы, которые на стареньком пианино разучивал в гостиной Холлингвуда).

На лимузине «Дюзенберг», любимом авто кинозвезд, он ехал первый раз в жизни.

– Что у нас по истории? – спросил Хо-Хо.

– Ратерфорд Хейс, – сказал Оззи. – Победа в один голос выборщика.[11]

Гауди и Дад застонали – они даже не приступали к рефератам, а Оззи свой, конечно, уже закончил. Но он не пансионер, ночует дома, где легче сосредоточиться. И потом, он на стипендии, ради которой вынужден стараться. Винсент все еще корпел над рефератом. В воскресенье он собирался поговорить с дедом о Хейсе.

– Боже правый! – воскликнул Дад. – Жду не дождусь, когда мы закончим учебу. Еще семь месяцев, а потом все свои учебники я отнесу на стрельбище и продырявлю из револьвера. – Родом из Огайо, он был смелее и мыслил свободнее своих товарищей. Все передовые люди страны перебирались на запад.

* * *

Учеба в Троубридже весьма расширила кругозор Винсента.

В детстве его завораживал далекий замок на вершине холма – освещенные солнцем парапеты, пилястры, башенки и донжон. Теперь же он разглядывал суровый лик основательницы школы – портрет ее в золоченой раме висел на стене столовой, отделанной резными панелями. После уроков французского языка, которые в хорошую погоду проходили на кладбище (учитель считал, что на свежем воздухе знания усваиваются лучше, а надгробие – удобная спинка сиденья), ученики, спев «Марсельезу», воздавали почесть благодетельнице: поворачивались лицом к ее могиле, кланялись в пояс и хором произносили: «Мерси, мадам Троубридж!»

На уроках риторики Винсент обучился побеждать в диспутах на малознакомые темы, применяя простые стратагемы Шопенгауэра: ссылайся на авторитетный источник, не приводя доводы; принимай тезисы, но отвергай выводы оппонента; преувеличивай его возражения и так далее. На еженедельных воскресных обедах он отрабатывал эти приемы на домашних, чем приводил в замешательство отца и веселил деда.

Он научился ценить латынь не меньше музыки. Самое значительное достижение римлян – их язык, говорил доктор Лауэр, преподаватель философии и латыни. Даже в самые лютые зимы Квентин Лауэр ходил без пальто. И без шапки. Через заледенелый школьный двор он передвигался в развевающейся профессорской мантии, и это настолько впечатлило учеников, что многие (в том числе Винсент) до конца жизни отказались от пальто.

Учитель английского языка научил его не верить всему, что пишут в книгах. Роковой ошибкой отряда Доннера, говорил мистер Хокинс, стало то, что они не поверили горцу, встреченному на их пути. «Так вам не пройти», – сказал горец, взглянув на карту в «Путеводителе переселенцев по Калифорнии». Но ему не поверили. Книжку написал не он! Путешественники слишком поздно поняли, что автор путеводителя никогда не ходил тем маршрутом и просто-напросто всё сочинил.

Учитель математики возил учеников в Нью-Йорк слушать оперы Вагнера.

С помощью «волшебного фонаря» учитель физики устроил им полет на Луну.

Винсент был вечно благодарен за эти уроки, превзойти которые не смогла даже учеба в Йельском университете. Позже он сокрушался об упразднении классического среднего образования, что, на его взгляд, привело к нравственному упадку молодежи и прискорбному конфликту поколений.

* * *

На скорости машина вошла в поворот, Винсента бросило к целлулоидному окошку, и он рассмеялся. Сколько воды утекло с тех пор, как его, пятилетнего испуганного малыша, стошнило во время первой в жизни автомобильной поездки!

Хо-Хо глянул на золотые наручные часы. Карманные часы никто из ребят не носил. Это было старомодно.

– Почти семь, домой заехать не успеем, – сказал Хо-Хо, обращаясь к шоферу в фуражке и белых перчатках. – Сразу к театру, Кларенс. Опаздывать нельзя.

Он был из рода Шервинов, обитавших на Пятой авеню. Именно там хотел бы жить Винсент, переберись он в Нью-Йорк, но это казалось невозможным.

Одним из самых удивительных открытий, сделанных в Троубридже, было то, что пансионеры знать не знали о Холлингвуде, – факт, который вначале ошеломил, а потом стал этаким освобождением от бремени, прежде не ощутимого. О величественном особняке, расположенном на другом берегу озера прямо напротив замка Троубридж, кое-что слышали только ребята из местных. Для прочих он был все равно что на другом конце света. Остальные ученики на противоположный берег наведывались редко и лишь за тем, чтобы перетянуть струны теннисной ракетки или же постричься, в очереди к парикмахеру коротая время за содовой, сливочным мороженым и журналами, которые только проглядывали, не покупая. Никого не привлек даже лодочный причал, построенный отцом для Винсента и его друзей из клуба «Полярный медведь».

Безвестность стала ранее не изведанной свободой. Прежде, с кем-нибудь знакомясь, Винсент как можно дольше утаивал, что он – Холлингворт, дабы оттянуть неизбежную перемену, происходившую с лицом нового знакомца: либо вскидывалась бровь, либо подобострастно трепетали веки, либо осуждающе поджимались губы. Но любой такой отклик не имел отношения к нему, Винсенту.

Ведь он, по сути, не Холлингворт.

Маленький, он преисполнился благодарности, видя, как дед вписывает его имя рядом с именами всех Холлингвортов на странице семейной Библии. По пергаментной бумаге скользило то самое перо, что увековечило представителей прошлых поколений.

Иногда он позволял себе думать о женщине, которая его родила. Как ее звали? А как звали его отца? На пергаментной странице других ирландцев не значилось, и благодаря стечению обстоятельств, приведших его в Веллингтон, он тоже не ирландец. Смутные воспоминания о приюте не отличались теплотой, но он был благодарен монахиням за то, что его отдали американцам коренным, а не какого-нибудь там происхождения.

Он ужасно обрадовался, когда его волосы, в детстве огненно-рыжие, стали каштановыми. Перед отъездом в Троубридж новенькой безопасной бритвой, подаренной отцом, он сбрил ярко-рыжие волоски на руках, надеясь, что и они отрастут каштановыми. Не вышло. Больше он их не трогал – пусть прикрывают веснушки.

Еще малышом он понял, что должен соответствовать имени Холлингворт. Из старого фолианта, найденного в книжном шкафу, он узнал, что у Холлингвортов был собственный герб – оглянувшийся олень. И девиз: «Переноси, что выпало на долю». Подростком он заказал себе визитные карточки с гербом и девизом, но в прихожей дед случайно перехватил посыльного, их доставившего, и запретил ими пользоваться. Люди знатного рода не называют свои дома особняками и не присобачивают гербы на визитки, сказал он. Это свидетельство дурного вкуса.

Винсент задумался над словами деда и решил, что взгляды его, пожалуй, устарели.

Однако Троубридж подтвердил мудрость этих слов. Винсент был обескуражен, поняв, что имя «Холлингворт» не такое уж яркое. Его затеняла череда имен куда ярче: Дуайт, Гочкис, Бак, Вандерпул. А их, в свою оче[12] редь, затмевали такие имена, как Вандербильт, Уинтроп, Астор, Дюпон. Отпрыски этих семей учились не в Троубридже, но в Гротоне. Говорили, новоиспеченные папаши, сами выпускники этой школы, первой телеграммой извещали своих родителей о рождении внука, а второй – школьного директора о будущем ученике.[13]

Еще он понял, что Нью-Йорк – вовсе не однообразная глыба, какой представал во время поездок с отцом (по делам) и с матерью (за покупками). До поступления в Троубридж Нью-Йорк казался этаким крокетным полем, на котором сталкивается огромное число цветных шаров, пребывающих в хаотичном движении. Но после разговоров о воскресном комендантском часе для несовершеннолетних, школьных культпоходов, визитов в семьи одноклассников он понял, что Манхэттен больше похож на мозаику, где у каждого кусочка свое место и значение, и мельчайшее нарушение порядка обретает особый смысл. Мало жить на Пятой или Парк-авеню, иерархическое положение зависело также от номера дома и стороны улицы.

«Вы должны знать Тинсли, они живут в вашем доме!» После обмена адресами разговор мамаш либо оживлялся, либо мгновенно увядал.

Матери. И о них школа дала знания, от которых как-то легче вздохнулось. Многие одноклассники отдалялись от своих матерей, вовсе не похожих на матушек из романов. Наверное, иначе и быть не могло. Во-первых, они женщины, и потом, всё их время заполнено делами, чуждыми их сыновьям и мужьям, – собрания, бридж-клубы, волонтерство, составление меню, уборка и прочие домашние хлопоты, настолько неинтересные мужчинам, что они даже не ведают их названий.

С любой неурядицей Винсент шел к Бидди, своей няне, знавшей его лучше, чем он сам. Она заботилась о его пищеварении, отварами унимала простудный жар, раствором хинина смачивала ветряную сыпь. Стоило Бидди его увидеть, как глаза ее вспыхивали, лицо розовело. Ему уже стукнуло восемнадцать (шестой класс!), а она до сих пор баловала его вкусненьким: пончиками с повидлом, пирожками, теплыми ломтями картофельного хлеба. Обернутое плотным полотенцем, угощение лежало в корзинке, которую доставлял молочник, чей маршрут в Троубридж пролегал через Холлингвуд.

Бидди он любил, но старался изменить их отношения. С двенадцати лет не показывался ей голым. Не позволял целовать себя в губы. Перестал делиться интимными подробностями вроде работы кишечника, чем она периодически интересовалась. Он стал мужчиной, которому не нужна нянька.

Оказалось, многие одноклассники столкнулись с той же проблемой – как отдалиться от женщины, вытиравшей тебе попу. (Слава богу, Бидди этого никогда не делала: они встретились, когда ему было пять лет и он вполне мог себя обслужить.)

* * *

«Певец джаза» начался, как все другие фильмы: вступительная заставка под музыку. И тут вдруг Винсент сообразил, что мелодия льется не из оркестровой ямы, но с экрана.

Пошли титры. Это было необычно – титры в звуковом фильме. Потом Эл Джолсон запел. Титров не было, он пел по-настоящему! После первых же нот весь зал вскочил, зааплодировал, засвистел и восторженно заорал. Наконец публика успокоилась и уселась, чтобы слушать дальше. Слушать – фильм! О чудо! Вновь и вновь зрители опять вскакивали и разражались овацией. Когда Эл Джолсон, маша руками, точно крылышками, и по-птичьи посвистывая, спел «Пока, крошка», Винсент был сражен напрочь. Кто бы мог подумать, что кино способно на море звуков?

После того как бархатный занавес закрылся, на сцену взошел Эл Джолсон, дабы выразить благодарность «Вайтафону», но его слова потонули в криках и топоте восхищенной публики. Винсент пожалел, что этого не видит дед. Надо будет сводить его в кино, когда фильм привезут в Веллингтон. Правда, у деда чахотка, но сейчас ему вроде лучше. Если кашель отпустит, он высидит сеанс.

Потом мистер Шервин отвез ребят в знаменитый французский ресторан отеля «Никербокер» (любимый ресторан Карузо). Метрдотель, обращавшийся к нему по имени, усадил гостей за столик, где они отведали куропатку, фаршированную улитками, лягушачьи лапки и другие деликатесы, неведомые кухне Троубриджа. Затем подъехал лимузин, и ребята машинально расселись по тем же местам, какие занимали на пути в Нью-Йорк. Захлопнулись дверцы, машина двинулась по Шестой авеню, въехала в парк. Хо-хо достал из кармана серебряную фляжку, подаренную братом, и, сделав глоток, передал ее приятелям.

– Брат обеспечил и дозаправкой. – Он показал приятелям бутылку коричневого стекла. – Из родительских запасов. В подвале их столько, что пропажу одной никто не заметит.

Винсент уже был знаком с вином и пивом, но еще не пробовал крепкие напитки. О тайных частных складах он слышал. Сухой закон ввели семь лет назад, но перед тем состоятельные люди закупили спиртное впрок, дабы спокойно пережить годы засухи.

Прикладываясь к фляжке, ребята смеялись, обсуждали фильм и спорили о звуковом кино: есть ли у него будущее или оно останется мимолетным увлечением. Потом сморило всех, кроме Винсента. В одиночестве он прикончил фляжку, и его вырвало.

* * *

– Просыпайся! Тебя к директору! – Староста тряс его за плечо.

Утро. Голова разламывалась, во рту словно табун ночевал. Первое в жизни похмелье одарило пониманием, почему церковь призывала к воздержанию от спиртного.

Комната закружилась, когда он с трудом оторвал голову от подушки, но ему все-таки удалось встать, натянуть валявшиеся на стуле брюки и непослушными пальцами застегнуть пуговицы. Как же объяснить свое безобразное поведение? Наверное, мистер Шервин подаст иск за изгаженное сиденье. Какое счастье, что родители за границей.

Понурившись, он вошел в кабинет директора. Странно, мистер Бьюэлл смотрел не сердито, но печально. Он вышел из-за массивного стола и обнял Винсента за плечи:

– Мальчик мой, в вашем доме несчастье. Машина ждет тебя на улице.

– Что? – Винсент старался, чтоб его не качало. – Что случилось?

– Несчастье с твоим дедушкой.

Винсент похолодел.

Директор с прискорбием сообщил, что этой ночью скончался мистер Холлингворт.

* * *

День смерти деда показался рубежом, на котором закончилось детство и началась взрослая жизнь со всеми ее обязанностями, хлопотами и отрезвляющими открытиями. Теперь Винсент понимал, что само существование деда, его любовь, похвалы и серьезные беседы о том, что хорошо, что плохо, позволяли ему оставаться ребенком. Он потерял не просто дедушку, но человека, который наравне с Бидди, ухаживавшей за ним, как родная мать, пестовал его, точно родной отец.

Вместе с ним сгинул и тот Винсент, каким он был в глазах дедули, – мальчик, который не может поступить плохо.

Отец, конечно, любил Винсента, но его любовь была этакой оценивающей: можно ли гордиться тем, как парень себя ведет, какой он сейчас и каким станет? Для дедули всё это не имело значения, он просто хотел, чтобы Винсент был счастлив.

Может, теперь отношения с отцом изменятся к лучшему?

Но этого не случилось.

Наверное, из-за отсутствия кровных уз.

Однажды маленький Винсент услышал, как мама просит папу быть к нему внимательнее:

– Сходите в тир, на рыбалку, поиграйте в футбол. Он же твой сын!

– Приемный, – сказал отец, и Винсент покрылся мурашками. С тех пор он больше не подслушивал под дверью.

* * *

Самая увлекательная игра с отцом бывала под Рождество. Когда-то он подарил маленькому Винсенту электрическую железную дорогу, и у них стало традицией вдвоем собирать ее накануне праздника. По рельсам, разложенным на полу, черный паровозик тащил пассажирские и багажные вагоны, красный служебный вагон, платформы с углем и молочными бутылками в деревянных ящиках. Когда дорогу собирали в первый раз, отец соорудил декорацию: кипы книг изображали горы, миски с водой – озера, метелки – кукурузные поля, а разной высоты ряды кубиков – города. На следующий год Винсент, с нетерпением ожидавший Рождество, предложил построить горную деревню, но отец настоял на точном повторении прошлогодней декорации. Винсент не спорил. Он был благодарен отцу, который ради их совместной игры жертвовал тщательно отглаженными брюками.

* * *

Нынче железная дорога осталась на антресолях. Ну и ладно. Винсент вырос из этой забавы. Вообще-то он вырос из нее давно, но ради отца соблюдал их ежегодную традицию.

45

Сара

Озеро Комо

Октябрь, 1927

Октябрьским бодрящим утром Сара и Эдмунд сидели в зале, сквозь стрельчатые окна вызолоченном итальянским солнцем, и вместе с другими туристами слушали лекцию, предвкушая, сколько всего интересного расскажут дома. Нынешняя лекция посвящалась истории замка двенадцатого века неподалеку от Белладжо, куда после обеда намечалась экскурсия: осмотр замка и полдник с дегустацией плодов древних оливковых рощ и виноградников, производящих лучшее в мире красное вино.

В группу англоязычных туристов входили американцы и англичане, и супругам Портер неоднократно приходилось защищать свою родину от насмешек последних.

– Почему лидеры вашего Нового Света, бесцеремонно похваляющегося всевозможными свободами, уже почти десять лет отказывают приличному человеку в его праве на выпивку?

Тема сухого закона в Америке возникала постоянно. Всякий раз Сара предоставляла ответить Эдмунду.

– Закон запрещает не потребление, а покупку и продажу спиртного, – объяснял он, стараясь, чтобы его страна выглядела не столь примитивной в глазах граждан просвещенной державы. Недавно его фирма выиграла дело, защищая владельца подпольного бара, утверждавшего, что он просто делится с друзьями запасами своего подвала. Запрет подразделял выпивох на две категории: законопослушных, предусмотрительно запасшихся алкоголем, и нарушителей закона. Восемнадцатая поправка выглядела нелепицей, однако существенно обогатила фирму Эдмунда.

Назойливая дама из Арлингтона, сидевшая рядом с Сарой, пользовалась такими крепкими духами, что от них разламывалась голова. Дождавшись перерыва, Сара сказала, что поднимется в свой номер, велев Эдмунду дослушать лекцию, одну из последних перед отъездом домой.

В мраморном вестибюле к Саре обратился коридорный в великоватой ему униформе с золотыми пуговицами:

– Синьора Портер?

Сара кивнула, он вручил ей конверт.

Каблограмма. Сара торопливо вскрыла и прочла сообщение.

– Я могу продиктовать вам ответ? – спросила она.

– Si, – сказал коридорный, но бессмысленный взгляд его уведомил, что он не понимает английский.

Сара дала ему монету и, цокая каблуками по мраморному полу, вдоль стен, украшенных фресками из легенд, поспешила к портье, которого засыпала поручениями: вызвать с лекции Эдмунда, отправить каблограмму с ответом, сообщить руководителю группы о необходимости изменить маршрут, забронировать билеты на пароход из ближайшего к Белладжо порта.

Когда через несколько недель она, измученная дорогой, на веллингтонском вокзале вышла из поезда, ей показалось, что воздух родного города, которым больше не дышал отец, стал другим.

Брайди, встретившая их у дверей, приняла у нее меховую шапку и перчатки, и Сару вдруг переполнило странное чувство обиды, что отец надумал умереть на руках служанки, а не дочери. Глупость, конечно. Она была признательна Брайди за трепетную заботу об отце. В сентябре Молодой доктор заверил ее и Эдмунда, что состояние больного улучшается, и вместе с Брайди уговаривал не откладывать поездку. Да и сам отец настаивал, чтобы она отправилась в путешествие.

И вот теперь его нет.

Саре почудился запах трубочного табака, и у нее защипало глаза. Даже этот отцовский след скоро исчезнет.

Она думала, что уже выплакала все слезы в последнюю ночь в гостиничном номере и в бесконечные дни и ночи в каюте или на палубе, когда чей-нибудь голос или испещренные венами старческие руки напоминали отцовские, или в корабельной часовне, где искала уединения. Но теперь, войдя в отцовский кабинет и увидев его трубки, выстроившиеся в подставках, Сара опять расплакалась. Эдмунд под руку увел ее из комнаты.

* * *

Сара отправляла деньги за доставку багажа, и почтмейстерша миссис Когсуэлл, поздравив ее с благополучным возвращением и выразив соболезнования, пустилась в рассказ о прекрасной панихиде по мистеру Холлингворту, на которую пришло много людей, не только местных, но и приезжих, и о том, кто из них, невзирая на холод и дождь, проводил его до самой могилы, а кто – нет. Какая жалость, что Сара не могла присутствовать! И какие чудесные виды запечатлены на присланных ею открытках!

Сару кольнуло виной, но она лишь вежливо покивала, приведя в движение перья на шляпке, которую углядела в витрине римской модистки. Почтмейстерша сочла это знаком продолжить рассказ.

– Уж не знаю, как мистер Таппер придет в себя.

– От чего? – спросила Сара, получая квитанцию через оконце в медном ограждении, когда-то давно подаренном почте ее отцом. Всякий раз, как маленькая Сара вместе с мамой приходила на почту, почтмейстер просовывал в оконце конфету.

– Он жутко перепугался, увидев следы отравления вашего батюшки, упокой Господь его душу. Но Молодой доктор всё ему растолковал.

– Какие следы?

– Белые полоски на ногтях. От мышьяка! Правда, доктор сказал, мышьяк тут ни при чем.

И миссис Когсуэлл поведала обо всем, что узнала от электрика, пока вместе с ним дожидалась телеграфистку, заправлявшую новую ленту в аппарат.

* * *

Обычно после заграничных поездок Сара непременно находила время показаться врачу, дабы удостовериться, что никакая чужестранная хворь не проникла в ее организм. Сейчас прямо с почты она отправилась к Молодому доктору.

В сезон гриппа к нему была очередь, но медсестра тотчас провела Сару в кабинет.

Врач вышел из-за стола и взял ее руку в перчатке в свои ладони.

– Я вам очень сочувствую. Кончина вашего отца – потеря для всех нас.

Ласковым озабоченным взглядом он походил на Старого доктора. Сара вспомнила, что он тоже потерял отца – год назад тот умер от аневризмы аорты. Был учрежден благотворительный фонд его имени.

– Расскажите, что произошло. – Сара опустилась на стул с прямой спинкой.

Помедлив, врач вернулся к столу и сел во вращающееся кресло. Сара помнила этот стол Старого доктора, всегда пугавший ее анатомическими муляжами разных частей тела в натуральную величину. Сейчас они покоились на комоде за спиной Молодого доктора.

– Случай был сложный, – сказал он, оглаживая бороду. Фоном ему служила вывеска «Карантин», приготовленная для прошлогодней вспышки оспы, которая, к счастью, не вышла за пределы соседнего поселка. – Чахотка не всегда протекает руслом, проложенным в учебниках.

Доктор покачал головой и, не глядя на собеседницу, повел речь о непредсказуемости развития болезней.

– Перк… – перебила его Сара. Она обратилась к нему по имени, как в детстве, когда они вместе играли на берегу. Возникла картинка: маленький Перк бежит к финишу, стараясь не уронить ореховые скорлупки с вытянутых ладоней. – Возможно, что моего отца отравили?

Врач смолк и стал приглаживать волосы.

– С чего вы взяли?

– Мистер Таппер заметил…

– Ох уж этот мистер Таппер! – Перк оставил волосы в покое и начал крутиться вместе с креслом. – В каждой бочке затычка!

– По его словам, он заметил след мышьяка.

Врач встал. Потом опять сел.

– Сара, дорогая моя… – начал он, но тут же исправился: – Простите, миссис Портер, симптомы еще ни о чем не говорят. Если б было так просто поставить диагноз, я бы остался без работы. Лейконихия указывает на самые разные состояния организма, в том числе на присутствие в нем яда, но это очень редкий случай. Обо всем этом я сказал мистеру Тапперу и надеялся, что он передаст вам мои слова.

– Я просто спросила, возможно ли, что отца отравили.

Господи, чего я так вцепилась в эту абсурдную версию? – подумала Сара. Но внутри что-то не отпускало. Раз уж на эту тему заговорила почтмейстерша, которая наверняка обсуждала ее с другими, долг дочери развеять все сомнения.

Перк выдержал ее взгляд. Помолчали.

Она подвела отца, позволив ему умереть в одиночестве. Но больше не подведет.

Перк откашлялся и поправил авторучку в медном стакане письменного прибора.

– Медицина не такая уж точная наука, какой ее считают пациенты. Наверное, можно допустить вариант отравления. Но кто подсыпал яд? В последнее время ваш отец ни с кем не общался. Мисс Моллой окружила его исключительной заботой, давала все назначенные лекарства, следила за его диетой. И что могло бы подтолкнуть ее на такой поступок?

«Ничто», – мысленно ответила Сара на нелепый вопрос. Брайди молилась на ее отца. Говорила, что всегда мечтала о таком родителе.

– Разве что молва не врет, – сказал врач.

– Какая молва? – насторожилась Сара.

– Та самая. Об ирландцах.

Когда Брайди появилась в их доме, кое-кто отговаривал Сару брать ее на службу – мол, ирландцы чересчур вспыльчивы, да к тому же католики, им нельзя доверять. Дескать, «Рыцари Колумба» в церквях хранят оружие и только ждут сигнала папы к восстанию. Сара с отцом отмели досужую болтовню. Однако давешние итальянские лекции, поведавшие о том, как кельты, не брезгуя изощренно жестокими средствами, противостояли попыткам ввести их в лоно цивилизации, несколько поколебали ее уверенность.

Чуть позже в смотровой Молодой доктор расспросил Сару о поездке и, заглянув в ее горло, прослушав легкие, ощупав шею, фонариком посветив в уши, нос и глаза, объявил, что никакая заморская дрянь в нее не проникла.

* * *

Время от времени Сара заходила в комнату отца, но долго не могла заставить себя притронуться к его вещам.

Работы было много, и заниматься ею предстояло одной. Рейчел вернулась во Францию, Ханна – в Вермонт.

Всякая вещь вызывала потоки слез. Тапочки под кроватью. Запонки в плошке на комоде красного дерева. Сара собралась выдвинуть тяжелый ящик, но, услышав шаги Брайди, поспешно выпустила ручку, словно маленькая девочка, без спросу забравшаяся в отцовскую комнату.

– Помощь не требуется? – спросила Брайди, пряча заплаканные глаза. Она тяжело переживала смерть хозяина. Однако он ей не отец.

– Нет, спасибо. – Сара отвернулась к шкафу.

С отъездом Винсента между ними возникло напряжение. Как теперь быть с Брайди? До конца жизни держать ее в доме? Эдмунд спросил, что Сара намерена делать, поскольку нужда в постоянной няньке отпала. Нам все равно нужна домработница, сказала она. Муж завел речь о приходящей уборщице, что служила у его матери, но Сара напомнила об их частых поездках и выразила сомнение, что заботу о старом доме можно безбоязненно доверить постороннему человеку.

Она еще не знала, что делать с Брайди. Порой приходила мысль поселить в доме новую молодую служанку, с кем не будет совместных горестных воспоминаний.

Но сейчас ей было не до Брайди. Надо разобраться с вещами отца.

* * *

В ящиках Сара нашла кипу старых открыток, которыми они, дети, поздравляли отца с днями рождения. Манжеты, воротнички, подтяжки для носков, запонки. Нарукавную траурную повязку. Обувные рожки, шнурки, свитеры, часовые цепочки и шляпные ленты. Отец никогда ничего не выбрасывал. В ящике стола, где хранились папки с корреспонденцией, лежало вернувшееся письмо к мадам Брассар. На коричневом конверте стоял штемпель «Адресат выбыл». Сару подмывало прочесть письмо, но она сдержалась и бросила его в камин, похвалив себя за порядочность. Не любопытная, чай, кумушка. Но когда подобравшееся пламя лизнуло конверт, она передумала и кочергой вытащила письмо обратно. Вдруг в нем что-нибудь такое, что ей стоит знать об отце? Как-нибудь потом прочтет.

Через неделю, разобрав все ящики, она попросила Брайди принести из кухни табурет-стремянку, чтобы заглянуть в шкафчик над камином. Там в щели между запыленными грудами бухгалтерских книг сверкнула зеленая стекляшка. Пузырек с лекарством. За металлическую косынку пробки Сара вытянула его на свет. Этикетка с черепом и перекрещенными костями известила, что в пузырьке яд.

– Мышьяк, – прочла Сара. Брайди, сметавшая хлопья пыли в совок, подняла голову. – Откуда он взялся в этой комнате?

Вопрос прозвучал неожиданно резко для нее самой. Какая связь между конторскими книгами и ядом? Разве мышьяку место среди гроссбухов?

– Покажите. – Брайди потянулась к пузырьку и долго разглядывала этикетку. Лицо ее помрачнело, в глазах стояли слезы.

– Наверное, доктор прописал, – сказала она.

– Мышьяк? – Сара слезла со стремянки. – Врач лечил чахотку мышьяком?

Брайди еще больше помрачнела и уставила взгляд в пол.

– Может, какой новый способ…

Позже Сара поговорила с Молодым доктором, и он подтвердил то, что она и сама знала: ни один нормальный врач не пропишет мышьяк чахоточному больному.

А вот Эдмунд отмахнулся от ее тревог. В доме полно мышьяка, сказал он. В подвале, чтоб травить крыс, и в кладовой, чтоб добавлять в краски. Конечно, странно, что пузырек с мышьяком оказался в комнате больного, но это еще не доказывает злой умысел. Случайность – не улика, и потом, не ясен мотив.

– Чего Брайди могла добиться, отравив твоего отца?

Эдмунд наконец и сам навестил Молодого доктора для осмотра после поездки. Домой он вернулся с коробочкой успокоительных пилюль для Сары, страдавшей, по его словам, серьезным нервным расстройством. Это вполне естественно, сказал врач, ведь она пережила смерть отца, с которым была очень близка.

* * *

Распоряжение наследством Бенджамина Лаверстока Холлингворта затягивалось из-за осложнений в оформлении документов, старомодной бухгалтерской практики увязывания личных и деловых издержек и того обстоятельства, что кое-кто из наследников проживал за рубежом. Оглашение завещания состоялось лишь в июне. Дело о наследстве доверили фирме Эдмунда, но поскольку он был родственником покойного, вел его Филипп Боггс.

Оглашение завещания одарило двумя открытиями, весьма повлиявшими на жизнь бенефициариев. Первое: состояние Холлингворта оказалось значительно меньше ожидаемого.

И второе: в списке наследников значилась мисс Бригита Моллой, за долгую и преданную службу семейству Холлингвортов получавшая пять тысяч долларов.

Пять тысяч! Хватит на дом и машину! Теперь Эдмунд признал, что подозрения Сары, возможно, не совсем беспочвенны.

46

Винсент

Веллингтон, Коннектикут

1928

Винсент заметил, как после оглашения завещания родители стали перешептываться, а позже мать сказала ему, что Брайди – причина дедушкиной смерти. Похоже, она его отравила.

Винсент этому не поверил. Бидди любила деда. Ни за какие деньги она не пошла бы на хладнокровное убийство. Такого немеркантильного человека еще поискать. Она жила не ради денег и была вполне довольна тем, что обитает в крохотной, скупо обставленной комнатушке. Самой большой ее драгоценностью было распятие! Винсента оно всегда пугало. Хотелось выдернуть гвозди из рук и ног распятой фигуры, но он боялся, что крест сорвется со стены.

Если б вдруг Брайди отравила деда (что невероятно), она бы это сделала только из милосердия. Дед был очень мужественный. Наверное, он никому не говорил о нестерпимой боли. Возможно, он попросил Брайди положить ей конец. И всё равно вряд ли наперекор своему Богу она решилась бы оборвать жизнь, которую тот считал нужным продлить.

* * *

Он нашел Брайди в подвале, где она пропускала белье сквозь катки. Увидев его, она радостно вспыхнула и, бросив ворот, отерла руки о край передника.

– Чего пришел? – улыбнулась Брайди. – Охладиться?

В подвале всегда было прохладно. Маленький Винсент любил сюда приходить в жаркие летние дни. По земляному полу Брайди вела его через прачечную мимо полок, уставленных банками с вареньями и маринадами. Он крепче сжимал ее руку, минуя титан – чудище, пялившееся из темноты. Перешагнув бревенчатый порог, они оказывались в его любимом месте – таинственном нутре башни, всегда полнившемся прохладой.

– У меня новость, – сказал Винсент. – Дед оставил тебе изрядно денег.

– Вот как?

Она как будто не удивилась, хотя должна бы.

– Знаешь сколько?

– Откуда ж мне знать? – Брайди опять склонилась к валкам. Прячет глаза?

– Пять тысяч долларов.

Неподдельное изумление на ее лице развеяло все страхи.

– Но ты же не помогла ему умереть, правда?

– Что?! – Брайди вскинула брови. И сощурилась: – Кто так говорит?

– Мама. Дескать, деда отравили мышьяком. Мистер Таппер видел его следы.

Странно, однако Брайди не возмутилась.

– Винсент…

Он не сводил с нее взгляда, ожидая, что сейчас она скажет: «Ну что ты, как я могла его отравить?» Кровь гудела в ушах. Брайди уставилась в пол, потом перевела взгляд на полку с годовым запасом мыльных брусков, перевязанных бечевкой.

Разумеется, она не способна на убийство. Но что-то не так. Вот только что?

Брайди посмотрела на него. Взгляд виноватый. Потянулась рукой к его щеке:

– Винсент…

Он ее оттолкнул.

– Знать тебя не желаю, – проговорил он сквозь слезы.

– Неправда, ты меня знаешь как никто другой.

* * *

Несколько дней спустя он услышал разговор матери по телефону. Она так орала, словно хотела докричаться до собеседника без посредства проводов.

Мать собиралась привлечь Брайди к суду.

– На этот раз я не подведу отца! – вопила она, обращаясь, похоже, к тете Ханне.

Винсент уведомил Брайди о грозящей опасности. Однако та и не думала бежать.

– Я тебя не брошу, – сказала она.

Винсент в ней не нуждался. Он стал взрослым. И скоро первокурсником Йельского университета уедет в Нью-Хейвен. Но для нее он всегда будет беспомощным малышом.

– Послушай, мой отец юрист, причем хороший, – убеждал Винсент. – Если мать захочет, тебя посадят.

Мысль о тюрьме резанула его точно ножом.

Прошло еще несколько дней, и Брайди, получив телеграмму о предстоящем вызове на допрос, согласилась, что ей нужно уехать.

Винсент позвонил Хо-Хо Шервину, тот поговорил со своим отцом, финансовым воротилой со связями. Не прошло и недели, как Винсент прощался с Бидди в каюте парохода «Кливленд», отплывавшего в Ирландию.

Чтоб быть с Винсентом вровень, Брайди встала на железную приступку перед койкой и взяла его лицо в ладони.

– Спасибо тебе, – сказала она. Глаза ее блестели от слез. Она приложила палец к его губам, Винсент недовольно отпрянул. Никак не получалось выйти из роли его няньки. – Я хочу кое-что сказать, хотя, наверное, не должна об этом говорить.

– Тогда не говори, – пожал плечами Винсент. Только исповеди ему не хватало. У него и так сердце разрывалось от потери двух самых дорогих людей.

– Ты всегда был моим сынком.

– Я знаю.

Брайди то ли кашлянула, то ли всхлипнула и вскинула подбородок. Под чересчур ярким светом каютной лампы хорошо читалась мольба, застывшая в ее увлажнившихся глазах.

– Ради тебя я готова на всё. Помни об этом. Ради тебя и твоего деда, упокой Господь его душу.

– Я знаю, – опять сказал Винсент. Но так ли?

Брайди заплакала.

– Вот, возьми. – Она вложила ему в руку книжицу – свой католический молитвенник.

И чем помогут ему эти молитвы?

– Оставь себе. – Он хотел вернуть ей книжку, но Брайди ее не взяла.

– Может, в этих словах ты найдешь утешение.

Выходит, она его совсем не знает? Возникла злость на эти запоздалые и нелепые попытки обратить его в свою веру.

Взвыл долгий гудок.

Брайди мягко оттолкнула Винсента:

– Ну ступай. Ступай себе.

Он поцеловал ее в щеку. Глаза его набрякли слезами. Наверное, они больше никогда не увидятся.

Вдоль борта со спасательными шлюпками Винсент прошел к сходням, доски которых пружинили под ногами, точно клавиши пианино. На случай, если Брайди смотрит с палубы, он отошел подальше и, привалившись к фонарному столбу и уткнувшись лицом в рукав, безудержно разрыдался, ничуть не стесняясь незнакомых прохожих.

47

Брайди

Килконли, Ирландия

Сентябрь, 1928

Дорогая Аделаида,

Спасибо за газетную вырезку о Винсенте. Сердце мое возрадовалось, когда я увидела его на фото, такого красивого, в конфедератке, и прочла, что он удостоен премии ректора. Я пишу ему письма, но только мысленно. Не хочу быть обузой. Дай-то Бог, чтобы Хэтэуэи сохраняли добрые отношения с Холлингвортами и ты держала меня в курсе дел.

А ты-то! Выросла до старшей экономки! С собственной гостиной! Теперь тебя не разглядишь из той комнатушки, что послужила мне прибежищем. Я перед тобой в неоплатном долгу.

Ты не поверишь, как у нас тут всё изменилось. Похоже, из прежнего остались только камни в оградах да галки на деревьях. Помнишь картофельные поля Макгиннов? Теперь там стрекочут тракторы и брызжут поливалки. По всей округе машины пугают овец. Так странно видеть триколор вместо старого флага с золотой арфой на зеленом фоне. Даже деньги стали другие – в них столько красного, что достоинство купюры прям просвечивает сквозь карман.

В Килконли я добралась после долгого морского путешествия. Спасибо щедрым знакомцам Винсента, оплатившим второй класс, что так облегчило мою поездку. Целые дни я проводила на палубе в шезлонге, точно английская королева. Однако было тяжко десять дней плыть над могилой Тома, мир его праху. Я всё представляла его в темной глубине.

Минуло двадцать лет, как мы с тобой уехали из дома. Глупо было думать, что всё здесь осталось, как раньше: мама у плиты, отец за бутылкой. Но мне мечталось, что в день моего отъезда время остановилось и всё замерло до той поры, когда я вновь ступлю на родную землю.

Я откинула щеколду на калитке и прошла к черному ходу – мол, не шибко-то барыня. Но там не было звонка, а на стук никто не ответил. Хоть я вернулась в отчий дом, я сочла себя не вправе вламываться без уведомления. Пошла к парадному входу. Дверь открыла Кэтлин, и я маленько обомлела, увидев перед собою женщину средних лет. Наверное, и мой вид ее слегка ошарашил. Она не упала ко мне в объятья и не заплакала от радости, хоть именно этого я ожидала, ведь когда-то мы были очень близки. Может, сдержанность ее объяснялась тем, что она боялась сбить бигуди, накрученные к завтрашнему выходному. Сестра повернулась ко мне спиной и крикнула вглубь дома: «Мам, Брайди приехала!» Вот так я узнала, что мама, слава Богу, жива.

Кэтлин отошла от двери, и я это поняла как приглашение в дом. В прихожей старая вешалка исчезла, я положила пальто и шляпку на стул и прошла в гостиную, где в кресле у камина сидела мама. Тут-то я и увидела, что с ней сделалось. Бедная мама выжила из ума. Ты помнишь кондитерскую Куигли, где их старая матушка сидела, привязанная к стулу? Вот такой же стала и моя мама.

Я спросила Кэтлин, как давно это случилось. Сестра сказала, что писала мне и про маму, и о смерти папы. Даже если так, этих писем я не получила. Что толку писать в пустоту, сказала Кэтлин, и я ее не виню, поскольку сама писала неаккуратно.

Заботы о маме легли на сестру, ибо Дэн поступил в лимерикскую семинарию, Куинн работал на фабрике в Туаме, Маргарет училась в школе медсестер в Шанноне, Нелл уехала в Дублин, где вышла замуж за галантерейщика. Дома жила только Дейзи, записавшаяся на курсы секретарш.

Кэтлин была замужем, но приехала домой, чтобы приглядывать за матерью. Муж и дети остались в доме свекрови в Конге.

Сестра предупредила, что мама никого не узнает. У меня сжалось сердце. Ведь я могла бы ухаживать за собственной матерью, но вместо этого опекала чужого американского отца. Знаешь, Кэтлин ошиблась. Мама-то меня узнала. Узловатыми пальцами она перебирала бахрому шали, укрывавшей ее колени, но, увидев меня, потянулась рукой к моему лицу.

Мама назвала меня по имени, и я едва не расплакалась. Ощутив на щеке ее заскорузлые пальцы, я как будто перенеслась в детство, и все мои годы в Америке показались сном.

Поначалу Кэтлин со мною держалась сухо. Мол, я вся такая из себя культурная, а подарков-то никому не привезла. В доме теперь было газовое освещение, и она всё время за мною выключала свет – мол, счетчик-то крутится. Но я не обижалась. На ее месте я бы вела себя так же. Возвращение блудного дитятки – несказанное счастье лишь для родителя.

Сестра оттаяла, поняв, что я приехала насовсем. И тотчас попутным грузовиком рванула к собственной семье, которую целый год видела лишь от случая к случаю.

И вот теперь я, воплощение дочерней преданности, забочусь о больной матушке. Мне хорошо. Я ей читаю и веду по дорогам ее прошлого, радуясь, что могу не вспоминать события, произошедшие после моего отъезда. Мама онемела, но я знаю, что она меня слушает. Когда я говорю о своем детстве, в глазах ее вспыхивают искорки.

Спасибо, что ты не поверила сплетням. У миссис Холлингворт-Портер свои резоны думать обо мне плохо, но только тебе я открою всю правду. Бог даст, когда-нибудь сядем с тобой в кофейне О’Хёрли (да, она еще существует, хозяйкой там его дочь-хромоножка) и я тебе всё расскажу, ничего не утаивая.

Засим желаю тебе здоровья и благополучия. С твоими родными всё хорошо, я вижусь с ними в церкви, и они постоянно превозносят тебя за щедрые вложения в письма, позволяющие твоим племяшкам учиться в монастырской школе.

Бихмор, Ирландия

Рождество, 1933

Дорогая Аделаида,

Спасибо за заметку о выпускных торжествах Винсента. Я плакала, разглядывая фото. Какой он стал взрослый и красивый! Я и подумать не могла, что ему так повезет. Я никогда не забуду твоей роли в устройстве его жизни. Если б ты не отвела меня в ту миссию, я бы оказалась неведомо где и Холлингворты не усыновили бы моего мальчика.

Даже здесь газетные заголовки вопят о невзгодах Америки. Я ужасно рада, что вопреки всеобщему развалу Хэтэуэи сохранили дом на Пятой авеню. Представляю, как тяжело тебе и горничным, вынужденным исполнять мужскую работу. Мир меняется, но вовсе не к лучшему.

Пожалуйста, прости мое долгое молчание. Но ты всё поймешь, узнав мои новости.

Два года назад мама скончалась, упокой Господь ее душу, и на панихиде я сама перепугалась чуть не до смерти. Мне показалось, я вижу Тома, преклонившего колени! Но еще больше призрака меня поразило, что кто-то из Флиннов пришел проститься с покойной из семьи Моллой.

А потом вспомнила, что раздрая уже нет.

Конец ему положила война. Флинны и Моллои бок о бок сражались в окопах, и когда не все из них вернулись домой, брешь между нашими семьями исчезла. Бывшие солдаты не пожелали работать на земле и подались в города.

Ты, может, помнишь, что мы с Томом отправились в Америку благодаря его брату Дэнису, который прислал нам билеты. Я знать не знала, что он вернулся из Покипси. У нас тут многие фермеры состарились, а молодежь к земле ничем не заманишь. А вот Дэнис другой. После стольких лет на кожевенной фабрике, где отравленный воздух – что твоя газовая атака на фронте, он был рад-радешенек пасти коров.

Мы поладили сразу. И разве могло быть иначе? Нас объединяли Том и Америка, которая каждого из нас по-своему подвела. С Томом я была ослепленной любовью девчонкой. Дэниса я встретила женщиной с грузом прожитых лет. Но для любви это не помеха.

Вот и вышло, что наша старая ферма опять стала фермой Моллоев. У нас поля, луга, яблоневый сад и огород, на котором я применяю навыки, полученные от Нетти.

И самое главное, Бог дал нам ребенка, вот почему мне было недосуг писать письма. Алиша родилась два года назад, когда мне уже стукнуло сорок. Вообрази, сколько молитв я вознесла святой Анне. Дочка такая же рыженькая и синеглазая, как Винсент. Не надышусь, не налюбуюсь на нее. Мне как будто вернули пропущенные годы с маленьким Винсентом.

Несчетно раз меня подмывало сказать Дэнису, что у него есть племянник, вылитый он, который окончил один из лучших университетов Америки. Но, как говаривала сестра Джером, я борюсь с искушением. Винсента я вырастила Холлингвортом, путь он им и остается, если только Господь Бог не рассудит иначе. Как бы ни было тяжело, я обязана хранить обет молчания.

Прости, нужно заканчивать. Алиша проснулась и зовет меня. Желаю тебе веселых праздников и много радости в новом году. Пусть 1934-й принесет в мир добро.

P. S. Спасибо за рецепт рисового пудинга, только здесь днем с огнем не сыщешь хорошего риса.

48

Винсент

Манхэттен

1938

Винсент, как и вся семья, думал, что карьера его будет связана со скобяной фабрикой Холлингвортов. Но в 1932-м, когда он окончил университет, Великая депрессия уже набрала полные обороты. Спрос на скобяные изделия снизился катастрофически, а надежных партнеров, десятилетиями закупавших продукцию для универмагов, сменили молодые управляющие, не желавшие раскошеливаться на товар ручной работы. Градообразующее предприятие, в 1842-м основанное прадедом Винсента, было вынуждено сократить столько рабочих, что об этом писали в передовицах веллингтонских и даже хартфордских газет.

Незадолго до смерти деда руководство фабрикой перешло к дяде Бенно; Винсент был готов войти в число управленцев, но дядюшка посоветовал ему искать счастья на стороне.

– Примени свои таланты подальше от этого затрушенного городишки, – сказал он, когда дипломированный Винсент на Рождество приехал домой.

А перед тем был 1929-й.

Газеты писали, как в Черный вторник мистер Шервин, отец Хо-Хо, облачившись в опрятный синий саржевый костюм, лайковые перчатки и гамаши, на Пятой авеню бросился под трамвай. Впавшего в истерику вагоновожатого госпитализировали. На похоронах был уже не Хо-Хо, а Хорас. В университет он не вернулся.

Дядя Бенно заранее подыскал племяннику должность в хартфордской страховой фирме, но перспектива конторской работы померкла, когда в студенческом городке появился представитель рекламного агентства с Мэдисон-авеню, отбиравший кандидатов для работы нового типа – исследования рынка. Джордж Гэллап (Винсента и других студентов, приглашенных на собеседование, впечатлила его визитка, на которой значилось «Д-р Гэллап, магистр психологических наук») служил в агентстве «Янг и Рубикам», размещавшем рекламу в знаменитых журналах и радиопрограммах, хорошо известных Винсенту. Доктор Гэллап искал людей, желающих быть на передовой нового фронта – то есть убеждать покупателей в достоинствах таких американских товаров, как сгущенное молоко Бордена, граммофоны «Коламбия», мыло «Фелс» и прочих.

Несколько лет Винсент работал у «Янга и Рубикама», а потом его старый друг Осворт Хейден, тоже подвизавшийся на рекламном поприще, сообщил о вакансии в фирме «Джеймс Уолтер Томпсон».

– Здесь ты будешь администратором, а не мальчиком на побегушках, – сказал он.

Винсент отважился на переход и был вознагражден прибавкой к жалованью. И вот нынче по платной дороге он направлялся в штаб-квартиру «Крема красоты Ля Бланш» в Нью-Джерси. С ним ехал Осворт, который теперь стал Озом Хейденом, автором рекламных текстов. За рулем был Винсент. Водить машину он любил. Это было кстати, поскольку в рекламном бизнесе существовало любопытное неписаное правило: в поездках на встречи с клиентами роль водителя исполняет администратор. Он же получал служебную машину. Компания «Дженерал моторс» была в числе клиентов фирмы Уолтера Томпсона, и потому Винсенту выдали шестицилиндровый «олдсмобил». Машина стояла в гараже агентства, располагавшегося в небоскребе «Грейбар-билдинг», что избавляло от расходов на парковку. В доме из бурого песчаника в районе Шестидесятых улиц, где Винсент занимал половину верхнего этажа, гаража не имелось. Когда Винсента навещали родители или тетушки, он встречал их в вестибюле и препровождал на свой пятый этаж. Гости пыхтели, на площадках останавливались отдышаться и ахали над тяжелыми условиями, в каких приходится жить представителю рода Холлингвортов. Но Винсент считал, ему повезло найти квартиру за приемлемую цену в хорошем районе. Он получал приличное жалованье, однако боялся чрезмерных расходов. Если раньше в стране деньги текли рекой, то теперь стали оазисом в пустыне.

Осворт расположился на полу и, используя пассажирское сиденье как стол, правил текст в макете рекламы. Вообще-то это был даже не макет, а большой блокнот, где на листе тонкой бумаги художник изобразил девушку перед зеркалом, в котором ее отражение сияло, точно солнце.

– Какое слово для цвета лица точнее – «лучащийся» или «яркий»? – спросил Осворт.

Винсент уже усвоил: со своим мнением лучше не лезть. Считалось, что администраторы, а уж младшие и подавно, мало что смыслят в творческом процессе создания рекламы.

– А сам ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Винсент, хотя, на его взгляд, слово «лучащийся» полнее передавало эффект от пользования кремом, в состав которого входил новомодный ингредиент радий. Но, может, это слишком в лоб? По непонятным причинам авторы рекламных текстов часто предпочитали иносказания.

– Радий стимулирует жизнеспособность клеток и способствует циркуляции крови, от чего кожа приобретает блеск, – сказал Осворт. – Пожалуй, возьмем «блестящий».

– В точку! – согласился Винсент, сбавляя скорость перед будкой приема платы. Он доверял решениям Осворта, уже получившего золотую статуэтку за рекламу сельтерской с бромом. Винсент приготовил мелочь, но, увидев новый пятицентовик с Джефферсоном, заменил его на старый с буйволом и лишь тогда отдал плату кассиру.

Осворт закончил правку и уселся на пассажирское сиденье.

– Закурим? – Он достал целлофановую пачку «Олд Голд».

Винсент предпочитал «Лаки Страйк», клиента «Янга и Рубикама», но теперь ему приходилось демонстрировать лояльность клиентам нового хозяина. Приняв угощение, он вынул из приборной доски зажигалку и поднес ее красный глазок к сигарете Осворта, а затем прикурил сам. Потом вставил металлический цилиндр обратно в гнездышко и, притопив его до щелчка, выдвинул прямоугольную пепельницу. Винсент смутился, увидев, что пепельница полна старых окурков, половина из которых со следами губной помады.

– Кто она? – спросил Осворт, пуская дымные кольца в ветровое стекло.

– Никто.

Осворт улыбнулся:

– Я-то думал, машина предназначена только для деловых поездок.

– Это наш клиент.

– Случайно, не Леота? – Осворт говорил о пышногрудой секретарше маникюрной фирмы «Кутекс», в них обоих пробуждавшей фантазии.

– Нет. – Винсент предполагал, что он не в ее вкусе.

Осворт стряхнул пепел, Винсент покосился на его завидно мускулистую руку. Осворт уже был женат и стал отцом. Он женился на Фанни, дочери дантиста, одной из двойняшек посимпатичнее. Чета Хейден с сыновьями-близнецами жила в Бруклине. А что с ним-то, Винсентом? Ему скоро тридцать, но мысль о собственной семье пугала до холодного пота.

Что же с ним не так? Был только один способ исправить настроение.

– Там под сиденьем бутылка, – сказал Винсент. – Плесни-ка нам по чуть-чуть.

49

Брайди

Бихмор, Ирландия, и Веллингтон, Коннектикут

Август, 1955

В тот день, когда Брайди Моллой-Флинн тихо скончалась во сне (это произошло, едва Дэнис и Алиша вышли из комнаты, разве могла она покинуть своих любимых, пока держала их за руки?), за океанской ширью, в четырех тысячах восьмистах километрах от старой семейной фермы в Бихморе, разразилась страшная гроза. Ливень вызвал невиданное в истории штата Коннектикут наводнение. Падали вековые дубы, по улицам плыли машины, спасатели на лодках и вертолетах снимали людей с крыш и деревьев. Веллингтонское озеро вышло из берегов и вынесло «универсал», затонувший в 1908 году. Холлингвуд не пострадал, а вот особняк Портеров на Вайн-стрит лишился половины террасы, что было весьма некстати, поскольку после смерти матери Эдмунда опустевший дом выставили на продажу.

50

Винсент

Верхний Ист-Сайд, Манхэттен

Август, 1955

В доме с консьержем на правильной стороне Парк-авеню Винсент склонился над фарфоровым корытцем в так называемой нянькиной ванной. Няньки-то не имелось. Мать вот не представляла, как без нее обойтись, но сейчас времена изменились. Жена Дороти ловила каждое слово Бенджамина Спока, советовавшего родителям доверять собственному чутью, не прибегая к наемным услугам. Винсент своему чутью не доверял. Он доверял отчетам по исследованиям.

Нынче Дороти, несмотря на проливной дождь, ушла на заседание своей женской ассоциации. Домработница Би взяла отпуск и уехала к родственникам в Кентукки.

Утром звонила мать, сказала, их затопило. Небывалая гроза, не дай бог, дерево упадет на дом. Винсент пожалел, что еще не изобрели устройство, позволяющее находиться в двух местах одновременно.

– Остались мы с тобой вдвоем, детка, – сказал он.

Рут, пока что единственное дитя, радостно залопотала.

Второй ребенок уже был на подходе, и для него выбирали имя: либо Абигайль (в честь бабушки Дороти), либо Бенджамин (в честь деда Винсента). Сберечь хотим мы имена любимых. Из какого это стихотворения? Или это рекламный слоган? Теперь все поэты работали в рекламе и богемой становились только после пяти вечера. Иногда казалось, что полученное классическое образование в его профессии излишне. Но закваска Троубриджа клиентов впечатляла. И потом, иначе он бы не встретился с Освортом, который свел его с нынешним боссом и будущей женой.

У него есть всё, о чем может мечтать человек. Прекрасная квартира. Неподалеку в гараже стоит «шевроле-импала». Красавица жена из массачусетского рода Стербридж гораздо моложе его (ему сорок шесть, ей двадцать семь). Мать, поначалу тревожившаяся из-за разницы в возрасте, души не чает в невестке. Прелестный ребенок, скоро родится второй.

Так почему же он застыл, уставившись на мочалку в руке и вцепившись в край ванночки?

Взбитая малышкой туча брызг смыла тлеющую сигарету, которую он пристроил на полке с флаконами, и та упала в ванночку, тихонько зашипев, чем привела кроху в неописуемый восторг. Смех у нее был заразительный. Улыбаясь, Винсент выловил намокший окурок и бросил его мусорный бачок, расписанный ветками сирени.

Потом снял очки в роговой оправе, протер забрызганные стекла и, вновь водрузив очки на нос, взял стакан с виски, поставленный на крышку толчка. Надо же – толчок! Словцо Нетти, мир ее праху.

51

Рут

Веллингтон, Коннектикут

1964

Десятилетняя Рут не хотела переезжать из Нью-Йорка в Веллингтон. Не хотела расставаться с подругами и учителями из частной школы-пансиона на Пятой авеню и переходить в маленькую дневную школу для девочек.

– Подруги будут приезжать к тебе в гости, – обещала мама. Она как будто извинялась, потому что из-за нее-то и происходил переезд.

Мама болела. Рут узнала об этом в тот день, который запомнят миллионы людей. Она училась в третьем классе, Абби – в первом. Директриса Тэтчер отменила уроки, услышав по радио, что в президента Кеннеди стреляли. Он при смерти. Вся страна разошлась по домам и замерла в тревожном ожидании.

Рут и Абби вернулись домой гораздо раньше обычного. На глазах мистера Келли, самого доброго консьержа, блестели слезы. Он отворил им стеклянную дверь, и сестры, не дожидаясь лифта, побежали по лестнице. Черным ходом они влетели в кухню, где за пластиковым столом сидела мама. Она кашляла. На белом носовом платке алело пятно, явно кровавое.

Увидев девочек, мама поспешно спрятала платок в карман юбки и встала им навстречу.

– Что с тобой? – спросила Рут.

– Ничего, – сказала мама.

Рут уже знала, что всё, связанное с кровью, постыдно.

Однажды на уроке музыки в доме учительницы она пошла в туалет и увидела окровавленные трусы, замоченные в раковине. Оторопевшая Рут застыла в дверях. Следом примчалась учительница.

– Извини, – выдохнула она, схватила трусы и, отжав воду, завернула их в полотенце.

Урок продолжился, как будто ничего не случилось. Рут с максимальным старанием исполнила пьесу, дабы уверить учительницу, что зрелище в ванной не произвело на нее отталкивающего впечатления.

Однако вскоре произошел еще один случай, укрепивший ее во мнении, что кровь связана с чем-то постыдным.

В их доме собрались мамины подруги по бридж-клубу, и после их ухода в мусорном бачке, расписанном ветками сирени, Рут обнаружила пропитавшийся чем-то алым тампон. Она углядела его, сидя на унитазе, и тампон так ее растревожил, что ей не удалось исполнить задуманное. Рут натянула брючки и пошла искать мать. Та была в кухне – сидела за столом и курила «Пэлл-Мэлл», болтая с Би, которая раскладывала столовое серебро по фетровым кармашкам полотняного свитка.

Услышав о находке, мама загасила сигарету в керамической пепельнице, которую на уроках ваяния для нее сделала Рут, и поспешила в ванную комнату. Когда Рут снова туда наведалась, тампон исчез.

После этого случая мама дала ей брошюру «Превращение в женщину». Дала не в руки, а деликатно положила под подушку.

– Я там на кровати оставила тебе кое-что почитать, – сказала она, добавив, что готова ответить на любые вопросы, если что-то будет неясно.

Мама попросила не показывать книгу сестре, которая до нее еще не доросла. Рут кинулась в их с Абби спальню. На белом стеганом покрывале ничего не было. Рут подняла подушку и увидела брошюру, на обложке которой довольно взрослая девушка, глядя в зеркальце, красила губы яркой помадой. Рут заперла дверь, хотя такая предосторожность была излишней – с балетного урока сестра вернется не раньше чем через час.

Улегшись на живот, Рут стала читать, и с каждой страницей ее кидало в жар всё сильнее. Схематичные рисунки, изображавшие отличия в строении тел девочек и мальчиков, и доселе незнакомые названия вроде «маточных труб», «яичников», «вагины» обеспокоили не особенно.

Главы под обманчиво бодрыми названиями «Твоя чудесная брачная ночь» и «Подготовка твоего организма к материнству» не вызвали интереса, поскольку до всего этого было еще далеко.

Что растревожило, так это менструация, которую в книжке называли «твоим периодом». Неужели это происходит каждый месяц? Из-за будущих предательств тела по двенадцать раз в году в животе возник камень. Рут выдвинула нижний ящик комода и спрятала брошюру между кляссерами с коллекцией монет. Пусть не попадается на глаза до той поры, когда наступит неизбежное.

* * *

Врачи считали, матери станет лучше, если она перестанет дышать ядовитым нью-йоркским воздухом с порхающей в нем сажей. И мать с дочерьми перебралась в Холлингвуд, не на лето, как обычно, а насовсем.

Отец приезжал только на выходные; всю неделю он жил и работал в Нью-Йорке, где занимался рекламой сигарет.

Первое время подруги навещали Рут. Втроем-вчетвером под приглядом чьей-нибудь матери они приезжали к полудню, а первым вечерним поездом отбывали обратно. Визиты эти сбивали с толку. Девочки отпускали такие реплики, словно Рут уехала в чужую страну. Слова лучшей подруги как будто доносились с другого края земли: «Не страшно жить в доме без консьержа? Ух ты, у вас тут как на ферме».

А потом визиты прекратились, ибо реализовалась-таки давняя угроза: прямое железнодорожное сообщение с Нью-Йорком отменили, и теперь до ближайшей станции Брайдуэлл было добрых двадцать минут езды на машине. Путешествие стало чересчур хлопотным, и гости рассудили, что повидаются с Рут, когда она приедет в Нью-Йорк за рождественскими покупками, а также полюбоваться украшенными витринами и елкой перед музеем Метрополитен.

В декабре отец повез дочерей в Нью-Йорк, но всё их время ушло на стояние в очередях, поскольку уже началась предпраздничная суматоха. Лучшая подруга обещала встретиться с Рут в гардеробе Метрополитен, а сама не пришла, и Рут, прождав почти час, опоздала на кукольное представление, проходившее на третьем этаже.

* * *

Поначалу врачебный план сработал. Мама совершала долгие прогулки и, греясь на солнышке, в беседке читала журналы. Воздух Коннектикута вернул ей румянец.

Прежде всё ее время было расписано. В воспоминаниях Рут о жизни на Парк-авеню мать представала вечно спешащей: уже в дверях натягивает перчатки, торопливо прощается с Би и дочками и убегает на очередное заседание бридж-клуба, общества книголюбов или на благотворительную распродажу в пользу больниц. Теперь же ее основным занятием стал ежедневный моцион по склону холма к озеру.

В памяти запечатлелась картинка: в прихожей мать сидит в кресле и разговаривает по ядовито-зеленому телефону, потом вдруг долго-долго кашляет, зажимая рукой рот, и лишь затем продолжает беседу.

* * *

В местной школе, некогда монастырской, а теперь просто женской, Рут и Абби неожиданно стали знаменитостями. Их прапрадед был губернатором Коннектикута всего год, но до самой смерти его величали Губернатором, кем он и останется до тех пор, пока в здешних краях живут его потомки.

– Неужели праправнучка губернатора Холлингворта забыла обстоятельства дела Дреда Скотта? – подтрунивал учитель истории.[14]

Ради еще большего уважения к себе Рут подготовила доклад о своем знаменитом предке, трудившемся во благо горожан, – он не только выстроил дом, ставший местной достопримечательностью, но обеспечил Веллингтон железнодорожным сообщением, а также, идя навстречу нуждам фермеров, повысил допустимый уровень воды в ирригационных канавах. Информацию она черпала из отпечатанной на машинке истории Холлингвуда – подарка отца на первое Рождество без мамы. Рут сильно огорчилась, обнаружив в рождественском чулке эти скрученные в рулон страницы, но оценила подарок позже, когда настало время доклада по истории.

52

Сара

Холлингвуд

1968

Сара дергала медную дверную ручку и одновременно туда-сюда крутила ключом в замке. Неподатливую дверь оранжереи можно было не запирать вообще, но древняя ручка категорически не желала поворачиваться без ключа, вставленного в скважину.

Раньше это была терраса, примыкавшая к библиотеке, но уже давным-давно Эдмунд превратил ее в оранжерею, сделав Саре подарок на день рождения.

Не верилось, что ей перевалило за восемьдесят. Она просила Винсента не устраивать никаких торжеств. Кто придет-то? Из любимых почти никого не осталось. Нет Бенно, Рейчел и даже Ханны, самой молодой из них. Почти тридцать лет назад рак желудка свел в могилу Эдмунда. Без него она живет уже дольше, чем с ним, но только сейчас, кажется, начала его понимать.

Похороны и поминки, поминки и похороны – вот из чего теперь состоит ее светская жизнь. Давеча в закрытом гробу хоронили Дакси. Она пришла бы в ужас от того, что на панихиде звучал не орган, а гитары. Вместо обычного извещения внуки ее подготовили цветную программку с кошмарными фото. «Отмечание», – гласил заголовок крупными пляшущими буквами, словно приглашая на бродвейское шоу. Похоже, Дакси всё это видела, ибо после панихиды отплатила той же монетой. Катафалк приехал на кладбище, но водитель не смог открыть задние дверцы, потому что оставил ключи в замке зажигания, а машина захлопнулась. И Дакси, значит, полеживала себе в гробу, а снаружи на солнцепеке топтался народ, обмахиваясь программками и дожидаясь водителя, побежавшего за дубликатом ключей. Вот так оправдалась давняя шутка, что вечно опаздывающая Дакси опоздает даже на собственные похороны.

Сара хотела, чтобы ее хоронили по-старомодному: поставили гроб в гостиной, а потом на лошадях отвезли в церковь. Она оставила распоряжения Винсенту.

Дверь оранжереи наконец-то открылась.

Саре нравился здешний сытый сладкий дух. Иногда она приходила сюда вечерами – просто посидеть. Послушать, как в пруду, теперь занимавшем половину двора, квакают лягушки, крякают утки, как режут воздух крылья летучих мышей. (Со слухом, слава тебе господи, был порядок.) Сара уверяла, что слышит даже шелест побегов, пробивающихся из земли.

Она пошла будить внучек. Кактус, прозванный Персефоной, цвел только одну ночь в году. Прошлой весной Сара, уведомленная новым садовником, наблюдала это чудо и обещала, что в следующий раз позовет девочек.

– Ничего не видно, – сказала Рут, входя в оранжерею. Близорукая, она не хотела носить очки и копила деньги на новинку под названием «контактные линзы». Винсент растолковал, что нынче это повальное увлечение – стекляшки присобачивали прямо на глазные яблоки. Сару корежило, когда она это представляла.

– Погоди, я включу свет, – сказала Сара.

– Он и так уж горит, – заметила Абби, и Сара объяснила ей, что это круглосуточно горящие лампы, которые способствуют росту посадок. Мистер Таппер, поди, не мог и представить, сколько появится всяческих светильников. Они-то переносили настольную лампу из комнаты в комнату, подключая к розетке, единственной в каждом помещении.

Сара нашарила и дернула шнурок.

– Ну вот, извольте.

Яркий свет, заливший оранжерею, мигнул, но тотчас успокоился, явив девочек в ночных рубашках, которые бабушка сострочила им на старой швейной машинке. Одной внучке одиннадцать, другой тринадцать. Похоже, здесь всё, кроме меня, на пороге юной красоты, подумала Сара.

– Ну, где он? – спросила Рут, озираясь.

Обычно вход сюда девочкам был запрещен.

– Идемте. – Сара повела внучек вдоль строя цветущих стеблей.

– Надеюсь, мы не опоздали, – сказала Абби.

– Он цветет почти час, – успокоила Сара. – Садовник говорит, это произойдет не раньше одиннадцати. – Она щелкнула крышкой отцовских карманных часов, подвешенных к длинным жемчужным бусам. – Сейчас еще только без десяти.

Рут зевнула, и Сара удержалась от замечания, что нужно прикрывать рот. Девочка-то с норовом. Маленькой была тихоней и ластилась. Абби была боевитей. Но со временем они как-то поменялись ролями.

– Ну вот! – сказала Сара.

– Ой, обыкновенный кактус, – разочарованно протянула Абби.

– Погоди, сама увидишь, что ради этакой красоты стоит полуночничать. – Сара надеялась, цветок ее не подведет, представив ошеломительное зрелище, не хуже прошлогоднего.

– Он весь в огромных мурашках. – Рут потянулась к кактусу, но Сара перехватила ее руку:

– Ты ему помешаешь. Это не мурашки, а лепестки, которые вот-вот раскроются.

Всякий раз Сара чуть вздрагивала, глянув на изящные пальчики внучки – один в один пальцы Брайди. А в некоторых ракурсах и вся Рут была вылитая Брайди. Интересно, Винсент замечает это сходство? Правда, он не видел свою няньку молоденькой девушкой. Нынче всю неделю сын проводил в Нью-Йорке, домой приезжал только на выходные, но ему постоянно звонили по работе, даже когда они с Сарой садились за стол. К телефону подходила Би, однако звонивший требовал по неотложному делу Винсента. Сара считала это дурными манерами и плохим примером для девочек, но стоило наедине сказать об этом сыну, как он отговаривался тем, что в его бизнесе не работают от сих до сих. (Сара не стала напоминать, что у Эдмунда тоже был ненормированный рабочий день, однако он никогда не позволял служебным делам нарушить семейную трапезу.)

Внучки, изящные, как балерины, расхаживали по оранжерее, постукивая носками тапочек по ящикам с розами, орхидеями, лилиями и красным гибискусом, экзотическим растением с Гавайев, колонии прокаженных, которую Сара всё еще считала полноценным штатом.

– Руками не трогать! – остерегала она.

Девочки отличались как день и ночь: Рут светленькая, а темненькая Абби – копия матери. Ясно, что она станет такой же рослой: уже сейчас Абби выше Рут, из-за чего та сильно злилась.

После смерти Дороти Сара старалась быть как можно внимательнее к внучкам. Она знала, каково в этом возрасте лишиться матери. И прежде она оплачивала их дополнительные занятия – уроки танцев и музыки, школу хороших манер и летний лагерь, – но теперь хотела стать для них добрым ангелом, каким некогда для нее была тетя Герта.

Абби согревала ей душу. Они очень сблизились и вместе проводили вечера у камина. Сара учила внучку вязать крючком и на спицах, вышивать и прочему женскому рукоделию, которое нынче, к сожалению, постепенно забывалось. Рут в их посиделках не участвовала – из ее комнаты во всю мощь гремело то, что у нынешней молодежи считалось музыкой. В этом Сара винила только себя. Она сама купила внучке проигрыватель и коллекцию пластинок «Классические произведения для юношества», которые так и остались в нераспечатанных целлофановых конвертах. Возникало опасение, что по части вкусов Рут пошла в Брайди.

Прошлой осенью внучка сбежала из дома. Мало того, деньги на побег она украла из сумочки Сары, оставленной в прихожей. Когда Сара это обнаружила, она уже знала, что с внучкой всё в порядке. Из Нью-Йорка позвонила мать бывшей одноклассницы и сказала, что Рут у них. Но как она добралась до вокзала? Голосовала на шоссе, точно бродяга! Сара содрогнулась, представив, что могло произойти.

Этот случай всколыхнул злость и боль от давнего предательства Брайди. Подумать только! Ее взяли в дом, ей доверились, нерушимо хранили ее постыдную тайну, помогли удержаться на плаву и позволили сблизиться с теми, кто был дорог Саре. Она получила не только работу, но возможность видеть, как растет, ни в чем не зная отказа, ее рожденное в позоре дитя. Ей даже разрешили участвовать в его воспитании. И чем же она отплатила? Из-за денег ускорила смерть Сариного отца! А бегство лишь доказывало ее вину в случившемся.

К счастью, в жилах девочек течет кровь Стербриджей, и есть надежда, что она перебьет дурную породу Моллой. К тому же Сара всеми силами старалась привить им традиции Холлингвортов. Вот только Рут ловко уклонялась от любых попыток внедрить дисциплину, а мягкосердая Би ей в том потворствовала. Слава богу, на будущий год внучка отправится в пансион. Правда, плата за обучение там устрашающая. Судя по тому, что творится в стране, все хорошие школы сговорились разорить добропорядочные семейства.

* * *

И вот оно случилось.

– Девочки, смотрите! – позвала Сара.

Все «мурашки», от корня до макушки, одна за другой медленно раскрывались, словно взрезанные невидимыми ножницами.

– Тсс! – шикнула Абби, хотя никто не проронил ни слова.

Из разрезов появлялись лепестки.

– Прямо как «Фантазия»! – сказала Рут, вспомнив мультфильм, на который в детстве ее водил отец.

Неказистый зеленый кактус оживал, покрываясь бледно-розовыми цветками.

Воздух загустел от пьянящего аромата.

Вся троица хором охнула.

– Как красиво! – проговорила Рут.

Один великолепный розовый цветок размером с голову младенца медленно закрылся.

– Боится нас, – сказала Абби. (Она станет поэтессой и всю жизнь будет стараться воспроизвести восторг, охвативший ее в эти минуты.)

– Особенность данного вида, – пояснила Сара. – Он чувствует человека и прячется, считая нас хищниками.

Они смотрели, как цветки распускаются, а потом сворачиваются. Рут восторженно скакала вокруг кактуса, пока Абби не попросила прекратить издевательство над растением.

Девочки еще немного полюбовались цветением, и Сара отправила их спать. Завтра в школу.

* * *

Утром Сара встала с восходом солнца (теперь это было ее обычное время пробуждения) и собрала опавшие лепестки для саше, которое сошьет вместе с Абби.

53

Рут

Холлингвуд

Декабрь, 1970

Новенький четырехдверный «шевроле» цвета аквамарин с обивкой салона из искусственной кожи был подарком отца на шестнадцатилетие Рут. Одна рука ее лежала на руле в кожаной оплетке, другая вынула из гнезда зажигалку и поднесла разгоревшийся глазок к сигарете. Рут курила «Вирджинию Слим». Накануне Рождества Мэйн-стрит украсилась елками в гирляндах из цветных лампочек, загоравшихся по вечерам. По решению городского оргкомитета расходы на ежегодное украшение улиц вменялись владельцам магазинов. Народ совершал покупки, тревожа дверной колокольчик скобяной лавки или бакалеи, грелся на солнышке, усевшись на деревянную скамью перед бесперебойно наполнявшимся старым каменным фонтаном с поилкой, болтал со знакомыми возле белой островерхой церкви, в которой завтра пройдет панихида по бабушке Саре.

Рут предложила сигарету сидевшей рядом Конни, но та ожидаемо отказалась. Она не курила даже сигареты, а уж тем более что-нибудь другое. Говорила, табак неприятно дерет горло, но, скорее всего, просто боялась попасться. А вот Рут небрежно держала сигарету в губах, которые, остановившись на светофоре и глядя в зеркало заднего вида, накрасила модной перламутровой помадой.

По радио ведущий Кейси Кейсем беспрерывно гонял композиции недавно умерших Джими Хендрикса и Дженис Джоплин. Нынче все повадились умирать. Во Вьетнаме погиб брат однокурсницы. Умерла вторая близняшка из канадской пятерни Дион. А теперь и бабушка.

Конни прибавила звук радиоприемника. Хорошо, что у нас совпадают музыкальные вкусы, подумала Рут.

– Похоже на городок Бедфорд-Фоллз из фильма «Эта замечательная жизнь», – сказала Конни, глядя в окно.

Веллингтон впечатлял приезжих. Но Рут знала и отвергала то, что скрывалось за живописной декорацией.

– В отличие от Джорджа Бейли, я сбежала, – ска[15] зала она.

Рут и Конни были первокурсницами Школы Порции Манн. (Со дня основания этого женского учебного заведения в 1875 году студентки шутили над словом «мужчина» в его названии.) Их обеих отпустили на похороны Сары, умершей от сердечного приступа.

– Мне нужна спутница, – говорила Рут, упрашивая мисс Бикон выделить ей в попутчицы именно Конни. С лучшей подругой Поттси она опять не разговаривала и хотела назло ей показать, что теперь дружит с новенькой. – До Веллингтона два часа езды, а я за рулем недавно. Кто-то должен подсказывать мне дорогу по карте.

Мисс Бикон выдала им пропуска и освободила от экзамена по французскому языку.

Рут считалась местной, а Конни перевелась из чикагской школы. Сейчас все лучшие пансионы принимали таких воспитанников. Рут с подругами выражали нововведению громогласную поддержку. Негров сюда привезли насильно, а потому справедливо дать им шанс на образование и в дальнейшем на достойную работу.

Курс устроил Конни официальную встречу с чаепитием, но толком Рут пообщалась с ней на заседании общества меломанов, где новенькая показала незнакомый им танец «гринд». Скинув свитер, Конни так вращала задом, что вмиг стало понятным предназначение этого танца, в отличие от бальных «бокс-степа», «чарльстона» и «линди», которым Рут обучалась в нью-йоркском клубе и которые никто уже не танцевал.

* * *

Многие бабушки получали прозвища, но для Рут папина мама всегда оставалась бабушкой Сарой.

Она была строгая, строже маминой мамы Наны, умершей, когда Рут и Абби были совсем маленькие. Сестры подразделяли бабушек на добрую и злую.

Доступ в некоторые комнаты Холлингвуда девочкам был закрыт, им запрещалось трогать многие вещи. Сестры предполагали, что именно несгибаемость жены преждевременно свела в могилу дедушку Эдмунда, которого они никогда не видели.

Однако бабушка Сара не всегда бывала суровой. Случалось, совершишь какую-нибудь мелкую провинность (забудешь надеть комбинацию или отправить благодарственную открытку) и ждешь от бабушки испепеляющего взгляда, а она вдруг улыбнется, глаза ее станут добрыми, и ты узнаёшь, как сильно тебя любят и какое счастье иметь таких внучек.

Кроме того, она делала отличные подарки. Поразительно: стоило еще летом обмолвиться о том, что тебе хотелось бы иметь, и потом именно это найдешь под рождественской елкой. Рут навсегда запомнила свой восторг от фотоаппарата «Брауни» в целлофановой обертке, отражавшей цветные огоньки.

* * *

«Интересно, узнает ли кто-нибудь мою машину? – думала Рут. – Скорее всего, нет, ведь я обзавелась ею совсем недавно».

Старуха Филомена Спенсер, переходя через дорогу, нахально сунулась к пассажирскому окошку. Вот и хорошо, пусть народ знает, что Конни – цветная. На дворе 1970-й, пора уже выработать вкус к ассимиляции, которая идет повсюду, кроме городишек вроде Веллингтона. Мир меняется, в нем происходит нечто прежде немыслимое – национальные гвардейцы расстреливают студентов, из-за Йоко распадаются «Битлз», шествия и сидячие демонстрации перекрывают улицы, – а в здешнем болоте всё по-прежнему. Ничего, возрастной ценз для голосования снижен с двадцати одного года до восемнадцати лет, скоро Рут и ее единомышленники смогут выразить свою позицию.

* * *

Конни достала из сумочки и надела белые перчатки.

– Сейчас-то зачем? – сказала Рут. – Панихида только завтра.

– Ладно. – Конни сняла перчатки, поочередно сдернув их с каждого пальца.

Рут ей сочувствовала, понимая, что она волнуется. Наверное, для нее эта поездка – как путешествие в чужую страну. Рут тоже нервничала бы, если б ехала к ней в гости. Чтобы не ставить Конни в неловкое положение, она не расспрашивала о ее жизни в Чикаго, но догадывалась, в каких условиях обитала ее семья. Представлялись халупа со следами пожара, разбитые окна, стрельба на улице. Не дай бог, Конни пригласит ее в свое гетто.

* * *

Смерть бабушки казалась чем-то далеким, случившимся на другой планете. Не то что смерть мамы три года назад, ударившая в самое сердце.

Порой возникавшая мысль, что ее нет и никогда не будет, и сейчас подействовала как ожог. На прошлой неделе по телевизору показывали старый фильм, и Рут вышла из комнаты, когда Лана Тернер достала носовой платок. Полотняными платками уже сто лет никто не пользовался, а вот мама не желала расстаться с этим старомодным аксессуаром. Перед глазами возникла картинка, когда Рут последний раз видела маму: та прячет в рукав пижамы носовой платок с инициалами – подарок от дочек на Рождество. Теперь в маминой пижаме спит Абби.

* * *

– Я и не знала, что Троубридж от вас так близко. – Конни смотрела на другой берег озера, которое они огибали. Рут поняла, что спутница ее думает о Рое – парне, с которым недавно танцевала на дискотеке.

Троубридж был мужской школой, но даже если б в нее принимали девочек, Рут не стала бы там учиться. Прежде всего, это привязало бы ее к городу, из которого она отчаянно хотела сбежать, и, самое главное, школу эту окончил отец.

Винсент олицетворял собою всё, что она ненавидела: крахмальные воротнички, галстуки, лицемерную набожность того, кто зарабатывает на жизнь обманом людей. Он презирал современную музыку и моду, современный язык и еду. Терпеть не мог даже йогурт – полезное изобретение швейцарцев, доживающих до ста трех лет. Пытаясь хитростью приучить отца к новшеству, однажды за завтраком Рут полила йогуртом его клубнику – пусть думает, это взбитые сливки. «Еда пастухов, – сказал отец, оттолкнув тарелку. – Вот пусть они этим питаются, а я не обязан». Нашарив ногой кнопку под столом, он вызвал перепуганную звонком Би и приказал ей убрать клубнику.

Когда их семья перебралась в Веллингтон, Би переехала вместе с ними, что решило проблему хорошей служанки, какую, по словам бабушки, нынче не сыщешь. За последние годы Холлингвуд повидал череду местных девушек, которые либо уходили сами, либо их изгоняли. Дольше всех продержалась Лила, но и она с мужем, не желавшим жить на севере, уехала в Вирджинию.

Бабушке Би понравилась. Она умела следить за домом, готовила хорошую простую еду и, главное, не была ирландкой, кого бабушка в жизни не наняла бы.

* * *

– Напомни, как зовут твою сестру? – сказала Конни.

– Абигайль, но для тебя просто Абби.

На будущий год сестра, заканчивавшая восьмой класс, войдет в число пансионерок Порции Манн, если только не удастся прельстить ее иным учебным заведением. Рут считала пансион своей собственностью. Здесь она могла не таить скрытые черты своей натуры и быть собою. Но ей вовсе не хотелось, чтобы поиски своего «я» происходили на глазах у младшей сестры.

Иногда Рут мечтала, что они с сестрой подружатся. Но разве это возможно? Они похожи как гвоздь на панихиду. Рут интересуется всем, что происходит в мире, а вот Абби уткнет нос в тетрадку и ни с кем словом не перебросится.

* * *

Одну вещь Рут не продумала. Би и Конни – обе цветные. Надо ли об этом уведомить свою спутницу? Рут мысленно подыскивала слова, но все они как-то не годились. Уже въезжая в предусмотрительно открытые кованые ворота усадьбы, она решила, что не скажет ничего, проявив себя человеком широких взглядов, для которого цвет кожи не имеет ни малейшего значения.

Выронив кожаную сумку, Рут бросилась в объятья Би, которая после смерти Дороти стала ей второй матерью. Иногда Рут казалось, что она любит Би даже больше матери. Она всё понимала и могла подсказать, как себя вести с мальчиками, подругами, учителями и лагерными вожатыми. С ней было можно обсудить любую тему, даже такую, на которую и с матерью не поговоришь, и советы ее всегда оказывались дельными.

Как было хорошо вновь очутиться в ее ласковых объятьях, но Би вдруг первой отстранилась. Прежде такого не бывало. В чем дело? Она так сильно огорчена смертью бабушки? Ладили-то они не всегда, но, может, Би скрывала свою привязанность к покойной? Кто их разберет, этих взрослых.

Рут развернулась к Конни и представила ее:

– Это Конни, моя однокурсница. А это Би. – Обычно она добавляла «наша служанка», но сейчас что-то удержало ее от этих слов.

Конни протянула ей ладонь, однако Би повела себя странно: не ответив на рукопожатие, она пробормотала: «Входите, а то простудитесь» – и обеими руками закрыла резную дверь красного дерева, вовсе не требовавшую каких-то особых усилий.

Против обыкновения, она не помогла гостье раздеться, не повесила ее одежду на обитые фетром плечики. Это хотела сделать Рут, но Конни, помотав головой, осталась в своем клетчатом шерстяном пальто.

На стене прихожей задребезжала вычурная чугунная заслонка. Конни вздрогнула.

– Это обогреватель в подвале, – сказала Рут. – Тут отопление времен Гражданской войны.

Заслонка выпустила очередную порцию горячего воздуха, и Рут подошла к ней, но не слишком близко, чтоб не обжечься. Она была в короткой шубке, и ноги ее под ажурными чулками уже покрылись гусиной кожей.

– Абби с отцом поехали на вокзал встречать родственников, – сказала Би и, направляясь в кухню, бросила через мощное плечо: – Бабушка в гостиной, упокой Господь ее душу.

– Тебе необязательно идти со мной. – Рут хотела избавить гостью от тягостного зрелища. – Можешь пока тут посидеть. – Она кивнула на обитый шелком диванчик с гнутыми подлокотниками. Некогда стены прихожей были расписаны под мрамор, но теперь от прежней росписи остался лишь небольшой фрагмент над диваном, смахивавший на картину в стиле поп-арт.

– Ничего, всё нормально. – Конни тоже направилась в коридор.

Рут собралась с духом перед встречей с мертвой бабушкой. Заходящее солнце придало багровый оттенок истертым коврам и стенам гостиной. Девушки подошли к гробу.

Вот она, бабушка Сара. Темно-синее платье, на груди бриллиантовая брошь для особых случаев. Бабушка говорила, когда-нибудь она достанется Рут. Значит, теперь брошь закопают вместе с бабушкой? Рут преклонила колени на скамеечку, обитую красным бархатом. Конни так и стояла.

Женщина в гробу была похожа на бабушку и вместе с тем казалась чужой. Усохшее лицо сильно напудрено и нарумянено. Глаза под стеклами очков в золотой оправе закрыты. Губы накрашены пурпурной помадой, которой покойница никогда не пользовалась. Щеки неестественно обрамлены седыми локонами. В руки, сложенные на груди, вставлена орхидея. Вспомнились случайные визиты в оранжерею. Цветы бабушка любила больше людей.

Рут старалась вызвать в себе добрые мысли, но в голову лезли бабушкины наставления типа «необходимо возвыситься над собственной природой» и «походка вырабатывает характер».

Вспомнилось, как однажды бабушка привела их с Абби на чердак и показала коробку со своими детскими куклами, которые выглядели не игрушками, а дамами: фарфоровые лица, настоящие волосы, длинные негнущиеся платья, ботинки на кнопках. Эту невообразимую древность бабушка Сара получила в подарок от своей матери.

– Прощай, – шепнула Рут и поднялась со скамеечки, которую, к ее удивлению, тотчас заняла Конни. Склонив голову на молитвенно сложенные руки, она что-то беззвучно проговорила. Рут даже устыдилась – Конни выглядела такой печальной, словно горевала по собственной бабушке.

В гостиную вбежала Абби.

– Ты приехала! – воскликнула она, но осеклась, увидев Конни. Скамеечка испустила вздох, когда та поднялась с колен.

– Конни, познакомься с моей сестрой Абби. – Рут отвернулась от гроба. Как-то неловко вести беседу рядом с покойницей. – А это моя подруга Конни.

У Абби округлились глаза, и она вдруг сделала книксен, хотя этак приветствовала только школьную директрису.

В комнату вошел отец, от него за милю несло бурбоном. Он сердечно пожал руку Конни и познакомил ее со своими филадельфийскими родственниками. Те тоже поздоровались.

Рут была слегка разочарована тем, что цвет кожи Конни не произвел никакого впечатления на отца и его кузенов, питавших предубеждение к неграм. В свой последний визит они цитировали одно научное изыскание, утверждавшее, что чернокожие генетически глупее белых.

В столовой, освещенной свечами, Би накрыла ужин на шесть персон. По настоянию Винсента его застенчивый кузен Верн занял место бабушки в торце стола. Видеть его там было странно. Разговор в основном шел об организации похорон: закрытый гроб поставят в старомодный катафалк, запряженный лошадью, и скорбная процессия проследует за ним от церкви до кладбища.

Расправились с первым блюдом, и тут кузина Милдред окинула взглядом Конни, которая доедала суп, наклонив тарелку от себя.

– Какие у вас хорошие манеры, – сказала кузина, одарив ее покровительственной улыбкой.

– Спасибо, мэм, – ответила Конни, не поднимая головы. – У вас тоже неплохие.

Рут мгновенно пожелала, чтобы Конни навсегда заняла место ее лучшей подруги, вытеснив Поттси.

Позже Конни ошарашила сообщением, что ее семья владеет яхтой. Судно «Возмездие» стояло на причале озера Мичиган. Рут даже в голову не приходило, что Конни вовсе не из бедных, и она ужаснулась своему огорчению, возникшему из-за их равенства в социальном статусе.

* * *

После ужина Рут провела для Конни экскурсию по дому. Считалось, что всякому новому гостю просто не терпится его осмотреть.

Из множества комнат Рут с особым удовольствием показала ту, в которой убили ее прадеда. Теперь это была гостевая комната.

– Мне же не придется спать здесь, правда? – Конни переминалась на пороге Белой комнаты, где белым было всё, даже пол. – А как его убили?

Рут поведала много раз слышанную от бабушки Сары историю об ирландской служанке, которая подсыпала мышьяк в питье, дабы получить деньги по завещанию. Конни испуганно оглядела комнату, словно в ней и сейчас притаилась злодейка.

Экскурсию закончили в спальне Рут. Уселись на кровати. Рут собралась покурить, но зажигалка отказала. В поисках спичек Рут подошла к комоду, который после ее отъезда в пансион переставили в эту комнату.

Плотно забитый верхний ящик еле открылся, в нем было всё что угодно, кроме спичек: старые марки, авторучки, чернильницы с засохшими чернилами и украшенный самоцветами нож для бумаг в виде меча, на клинке которого виднелась почти стершаяся надпись старомодным шрифтом – сохранились только три буквы: «тор».

– Держи. – Рут бросила нож Конни. – Пригодится для греческой пьесы, которую вы ставите в драмкружке.

– Слишком маленький. – Конни бросила нож обратно. – Режиссерша говорит, реквизит должен быть крупным, чтоб его разглядели из последнего ряда.

Следующий ящик был забит старыми письмами.

– Вот спички. – Конни кинула коробок, который нашла в прикроватной тумбочке.

Рут закурила. Весь вечер они вслух читали письма. Послания дедушки Эдмунда полнились нежной любовью, и Рут недоумевала, как он мог влюбиться в столь суровую особу, как бабушка. Она пожалела, что никогда не видела этого теплого забавного человека.

Ничто не выразит любовь мужчины сильнее письма, отпечатанного на его новенькой пишущей машинке.

Под кипой писем обнаружились инструкции к древним устройствам вроде электрической зажигалки для сигар и сепаратора сливок. Заинтересовала и перевязанная лентой брошюра «Что надлежит знать новобрачной». Рут распустила ленту и пролистала наставления, уморительные в свете нынешней сексуальной революции.

Для женщины супружество связано с большими ожиданиями и надеждами на лучшее… Если мужчина ведет себя неправильно, стоит присмотреться к его спутнице жизни…

В щели на дне ящика застряло письмо, адресованное во Францию. Слегка обгоревший по краю конверт не распечатан. Красивый каллиграфический почерк, точно из прописи. Штемпель «Адресат выбыл».

– Может, не надо его читать? – сказала Конни, но старинным ножом для бумаг Рут уже вскрыла конверт.

Затейливые завитушки разобрать было непросто, однако она прочла вслух:

– Дорогая моя Камилла…

А потом вдруг смолкла, выпучив глаза.

– Ничего себе! Мой предок болел сифилисом! – Она перекинула письмо Конни.

– Господи, какой ужас! – Конни отбросила листок, словно боялась заразиться.

Однако Рут не считала это ужасным. Наоборот, это здорово! Когда в следующий раз отец опять заведет свою шарманку о необходимости блюсти приличия и честь Холлингвортов, будет чем сбить его с котурнов. Жаль только, прадед давно помер и теперь всё это похоже на сюжет романа.

Рут сложила письмо и засунула его в задний карман бархатных брючек.

А что, если служанка, отравившая предка, была его любовницей и вот так отомстила ему за кобеляж?

54

Эмма

Манхэттен

2002

В октябре 2001-го об этом сообщили во всех новостях. Поиск выживших прекращен. Говорили, даже собаки-спасатели с видеокамерами на ошейниках впадают в депрессию, потому что никого не находят.

Но Эмма никак не могла распрощаться с надеждой, что где-то в нагромождении оплавленного металла сохранился воздушный карман и в этом убежище отец ждет помощи. Сообщалось, что рабочие всё еще осторожно разбирают груду (теперь это так называли) и продвигаются медленно, дабы не вызвать обрушений. Последнего человека спасли три недели назад – его нашел полицейский, наручниками разгребавший земляной завал.

Если кто и смог бы уцелеть в бедствии, так это отец. Он самый сильный! Ест обжигающе горячее. Бегает марафон и всех дольше задерживает дыхание под водой. Он бы первый одолел все те лестницы.

В ноябре мать всё еще развешивала объявления на дверях магазинов, столбах, автобусных остановках и стенах подземки, уже обклеенных листками с фотографиями пропавших без вести и просьбой откликнуться тех, кто, может быть, что-то знает.

Кто видел этого человека? Питер Коннелли, 86-й этаж.

Розелла Мария Эрнандес, 98-й этаж.

Шатенка, карие глаза, 29 лет, над левым коленом родимое пятно.

Нельсон Херберт, 100-й этаж. Мойщик окон.

Рыжий, кареглазый. Любим и скучаем по тебе!

Объявлениями были завешаны и установленные на тротуарах столы, которые свечи, иконки и цветы превратили в святилища.

Мать тоже еще надеялась. Профессиональный фотограф, она водила знакомство с главами рекламных агентств, и оттого полиграфия ее объявлений была безупречна.

КТО ВИДЕЛ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА? (Крупный шрифт, заметный издалека.) ДЖЕК ДАФФИ, 47 ЛЕТ. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ЕГО ВИДЕЛИ В БАНКЕ «МОРГАН СТЭНЛИ», 46-Й ЭТАЖ, СЕВЕРНАЯ БАШНЯ 2.

Внизу объявления был указан семизначный телефон фотостудии (местный код 212 ввели позже). На фотографии, прошлым летом сделанной на встрече всего семейства в Холлингвуде, отец был в новеньких очках с красными стеклами, а губы его разъехались в широченной дурашливой улыбке, от которой всегда как будто становилось светлее. Для листовки мать обрезала снимок, и от Эммы, стоявшей рядом с отцом, осталось только плечо. Теперь, глянув на объявление, она всякий раз болезненно морщилась.

Утром, выходя из дома, мать брала с собою листовки, кнопки и скотч. Эмма тоже. А вдруг? На прошлой неделе кто-то из знакомых рассказывал, что чей-то знакомый, потерявший память, нашелся в больнице. Медсестра узнала его по фото на листовке. Это давало какую-то надежду.

* * *

Отец был готов ко всяким ЧП. Он был бойскаутом. Владел навыками выживания. Учил Эмму разводить костер, вязать узлы, накладывать жгут. Когда пришла пора летних лагерей, он хотел отправить ее на запад, но мать настояла на массачусетском лагере для девочек, в котором когда-то они с сестрой учились играть в теннис, ходить под парусом и стрелять из лука. Насущные навыки барынь, сказал отец.

* * *

Они сдались только в декабре, когда были найдены его часы. Банк преподнес ему хронометр в титановом корпусе. Судя по часам, сказали спасатели, он не мучился, умер мгновенно. Они объяснили свое умозаключение, но Эмма их не слышала.

* * *

Теперь, когда отец ушел безвозвратно, она уступила просьбам матери учиться в Троубридже, который окончил ее дед. Мать уже всё спланировала: они переберутся в Холлингвуд, тогда Эмма сможет жить дома и в школу ходить только на занятия. Еще неизвестно, думала Эмма.

Она всегда была отличницей, но теперь съехала в середняки. Что толку строить планы, если в любую секунду мир может разлететься вдребезги?

Лучшей подругой ее стала Изабелл, которая в прошлом году бросила пансион Тэтчер и поступила в государственную бесплатную школу в районе Стайвесант, что рядом с Башнями. Для этого ей пришлось сдать особый экзамен. Изабелл с ним справилась, сэкономив родителям тысячи долларов. Но после того вторника школа закрылась, и родители опять отправили ее к Тэтчер. Они опасались, что в районе, соседствующем с рухнувшими зданиями, воздух токсичен, хоть власти уверяли в его чистоте. Вопреки своим правилам пансион принял Изабелл обратно.

Теперь она называлась Иззи и говорила, что чувствует себя палиндромом.

Прежде их отношения не отличались особой теплотой, хотя обе жили не в пансионе, а в городе. Через пару дней после трагедии жителям близлежащих домов разрешили войти в свои квартиры и забрать нужные вещи. Эмма сказала матери, что после уроков съездит за Ари. Балийскую кошку, которой исполнилось уже девять лет, отец подарил Эмме на ее пятый день рождения. В честь персонажа «Русалочки» ее назвали Ариэль.

– И у меня это первый мультфильм, который я смотрела в кинотеатре, – сказала Иззи, когда они сели в автобус шестого маршрута.

Прибыли на место, и Эмма порадовалась, что она не одна. Спринг-стрит выглядела зоной боевых действий. Пыль ела глаза. В воздухе пахло электричеством. На пропускных пунктах вооруженные солдаты в камуфляже проверяли документы. Улицы, обычно забитые машинами, были странно пусты. На совершенно безлюдной Мерсер-стрит мужчина учил девочку ездить на велосипеде. Эмма вспомнила счастливый день в Вашингтон-парке, где этому ее обучал отец, и свое радостное удивление, когда ей наконец удалось самостоятельно сохранить равновесие.

В квартире всё, даже несчастная изголодавшаяся кошка, было покрыто белесой пылью. Эмма не могла отделаться от мысли, что в этой пыли, возможно, прах ее отца.

Целый месяц мать, Эмма и кошка обитали у маминой подруги Конни в Верхнем Вест-сайде. Две дочки Конни, Тай и Уитни, которые Эмме нравились, жили в пансионе, их комната была свободна.

Когда пропускные пункты убрали и жителям разрешили вернуться в свои квартиры, Иззи и Эмма стали вместе подземкой ездить в школу. Вдвоем было как-то легче, потому что в вагоне все только и говорили про то, о чем хотелось поскорее забыть.

Весной в школе отменили традиционную поездку в Вашингтон. Вместо нее устроили экскурсию в музей-жилище переселенцев. В квартире из трех комнат было только одно окно. Своей ванной не было. Общий туалет в коридоре и нужник во дворе. Там же и стирали, качая воду из колонки. В квартире же вовсе не было водопровода. Воду набирали в ведра и тащили наверх.

– Знаете, сколько весит ведро воды? – спросил экскурсовод. Никто не знал. Оказалось, десять фунтов. Как два пакета с наполнителем для лотка Ари. Невероятно: чтоб умыться, всякий раз с этакой тяжестью одолевать пять лестничных маршей. – Однажды здесь случился пожар, – рассказывал экскурсовод. – Вон черные отметины на стенах. Сохранилось несколько подлинных вещей: курительная трубка, чайное ситечко, плюшевый мишка и распятие, оберегающее от пожара и голода.

* * *

В марте на месте Башен устроили световую инсталляцию, и в небо ударили два мощных луча, словно разыскивая жертв трагедии. Мать с Эммой получили приглашение на церемонию открытия, но не пошли. Устали отдавать дань. На световые столбы Эмма смотрела из окна своей комнаты. Потом улеглась в постель и заплакала, вспомнив свой подарок отцу на день рождения – сертификат, где значилось, что его именем названа звезда.

Через несколько дней Эмма, вернувшись из школы, на кухонной столешнице увидела оставленный матерью толстый нераспечатанный конверт цвета слоновой кости. Письмо было адресовано Эмме, и она тотчас поняла, что это извещение о приеме в Троубридж. Эмма надеялась, что мать еще передумает покидать Нью-Йорк, но – нет.

– В этом году папе девяносто два, – говорила она. – Он нуждается в моей помощи.

При слове «папа» Эмма всякий раз старалась не заплакать.

* * *

Казалось, ей удастся уговорить мать на такой вариант: она живет в семье Иззи, а на выходные приезжает в Холлингвуд. В телефонном разговоре мать Иззи сказала, что Эмма их ничуть не стеснит, но всё было бесполезно.

В июне закончился учебный год и они уехали.

55

Эмма

Школа Троубридж

Сентябрь, 2002

Снаружи дом казался огромным. Длинный и узкий, он походил на корабль. Дед сказал, так задумано ради хорошей освещенности. С улицы смотришь – и дом кажется бесконечным, а войдешь внутрь и понимаешь, что он вовсе не так просторен, как другие загородные особняки. Но всё равно дом был большой. Больше, чем дома подруг по пансиону из очень богатых семей. Но те дома стояли на берегу океана, где земля весьма дорогая.

Сейчас в Холлингвуде обитали всего четыре человека: мать, дед, Арлетт и она, Эмма. Но ей почему-то казалось, что в доме не протолкнуться.

Пожалуй, лучше перебраться в пансион Троубриджа.

* * *

Пятый вечер подряд она приходила на кладбище. Побыть в обществе покойников. Подумать об отце. А то уж стала забывать его голос.

Порой она представляла, что отец жив и расхаживает по торговому центру в Нью-Джерси. Он в том же костюме, который надел в тот день, и ненавистных матери туфлях на каучуковой подошве. Но отец любил ходить на работу пешком, и в них ему было удобно.

Эмма с ним даже не попрощалась. Накануне он, вернувшись домой, постучался к ней, но она притворилась, что уже спит. Побоялась, что затеется бесконечный разговор. А она чатилась с подругами. Эмма приглушила звук сообщений. На разговоры с отцом не было сил. Да еще завтра контрольная по латыни. Утром она проснулась, когда за отцом защелкнулась входная дверь.

– Прости, папа, – сказала Эмма, глядя на луну.

* * *

Она смотрела, как в западном крыле замка загораются желтые квадратики окон. Никто из учеников не называл Троубридж замком. А вот местные звали их «богатыми детками из замка». Хотя богатыми были далеко не все. Например, соседка по комнате получала стипендию. И сама Эмма не была богачкой. По крайней мере, такой, как ее одноклассники.

Был вечер пятницы. Ученики разбредались по комнатам. Кажется, намечалась вечеринка, но Эмму не позовут. Все ее настоящие подруги в пансионе Тэтчер.

Мать прислала письмо – на выходные Эмма приедет домой? Но Холлингвуд – не дом. Дом остался на Грин-стрит, где она прожила всю жизнь, где в здании с чугунными пожарными лестницами по фасаду и лифтом, потолок которого представлял собою жестяное небо, усеянное звездами, у нее была комната на солнечную сторону. Вскоре рынок жилья придет в себя, тогда место это станет домом кому-то другому.

– Тоже любишь бродить по кладбищу?

Эмма обернулась. Этого парня она знала. Родес, он учился в мужской школе Хасбрука, что неподалеку от пансиона Тэтчер. Личность популярная. В кофейне, куда они бегали на переменах, его всегда окружала толпа приятелей. Ее-то он вряд ли замечал. Но, похоже, заметил.

Эмма кивнула. Не спрашивая позволения, он подсел к ней на гранитную скамью. Она не стала бы его приглашать, однако на будущее себе пометила: вполне нормально предложить парню посидеть с тобой.

– Только здесь я могу спокойно подумать, – сказал он. – И еще поговорить с мамой.

– Мобильник здесь ловит? – удивилась Эмма. Жители Веллингтона гордились отсутствием сотовой связи в их городе. Об этом говорилось и в рекламных брошюрах Троубриджа.

– Нет, – усмехнулся он. Улыбка была хорошая. И необычное сочетание светлых волос с темными глазами. – Несколько лет назад мама умерла. И здесь я с ней разговариваю.

– Прости, – сказала Эмма. Он как-то связан с Троубриджем? Надписи на старых надгробиях почти стерлись. На ознакомительной экскурсии говорили, что тут похоронены только основательница школы и ее родственники. – Здесь ее могила?

– Да нет, урна с ее прахом стоит на каминной полке в нашем доме на Парк-авеню. Сюда я прихожу вспоминать о ней, понимаешь?

В душе ее будто распахнулось оконце. Значит, он тоже потерял родителя. Сколько времени ему потребовалось, чтоб оправиться от утраты?

– Это твой отец был в Башнях, да?

Такая прямота – точно бальзам. Об этом знали все, но никто ничего не говорил.

Эмма только кивнула, боясь расплакаться. Зажала коленями сложенные ладони и потерла ими, словно пытаясь согреться. Солнце село. Становилось прохладно.

– Я видел тебя в церкви.

Она тоже его видела. В первую годовщину отслужили панихиду. Отец был в поминальном списке. Не верилось, что прошел год.

– Меня зовут Родес. Мама умерла три года назад. От рака. – Он пошарил в заднем кармане джинсов.

– Сочувствую.

И все-таки ему повезло. Если б она знала, что завтра отец умрет, вела бы себя иначе.

Родес достал косяк:

– Покурим?

Она согласилась. Прикурив от зажигалки, Родес спрятал сигарету в кулак – видимо, на случай, если староста смотрит в окно.

– Хорошая травка, – сделав затяжку, сказала Эмма, хотя не особо в том разбиралась.

– После летних каникул мы получаем наилучший товар. Из Дубая травку привозит Ризал. На будущий год он закончит учебу, и я ума не приложу, как нам тогда быть.

– А ты на каком курсе? – Эмма вернула сигарету. Хорошо, что он не выпускник. Не шестерик, как их тут называли.

– На пятом. Год страха и заявы в универ.

Эмма вздохнула, сочувственно и благодарно. Она уже поплыла. Ей нравилось это состояние, и всякий раз она думала, что надо бы курить почаще. Освобождаешься от забот.

– Мужик из приемной комиссии Йельского университета сказал, меня возьмут без проблем, если переберусь в Северную Дакоту. В «Лиге плюща» мало представителей этого штата. Ты же из Нью-Йорка, верно? Не хочу огорчать, но тебя ждет то же самое.

– Уж поверь, моя мать не поедет в Северную Дакоту. Она здесь выросла и живет вон там. – Эмма показала на другой берег.

– В лодочном сарае?

Обычно под кайфом Эмма начинала хихикать, а потом неудержимо смеяться. Сейчас она вообразила, как мать, не представлявшая жизни без своей коллекции обуви и удобной мебели, перебирается в сарай, где нет даже электричества и туалета.

– Тише ты, не свались. – Родес придержал ее за воротник отцовской ковбойки. Теперь Эмма носила его вещи. Опять вспомнив о нем, она успокоилась.

– Мать живет в доме за холмом, отсюда не видно.

Фото знаменитого дома публиковали в местных журналах, его арендовали для благотворительных мероприятий, однако в Троубридже, как ни странно, мало кто слышал о нем.

Молча докурили косяк. Верещали сверчки. Вдалеке бренчала гитара.

– Каким был твой отец? – спросил Родес.

Эмма обрадовалась вопросу – отец как будто оживал в разговорах о нем.

– Он учил меня разводить костер, ловить рыбу, находить созвездия. В свободное время любил подурачиться. Рассказывал классные страшные сказки. Когда мне был день от роду, он бросил курить. Просто выкинул пачку. Говорил, это было легко, потому что он представил мои новенькие розовые легкие.

Эмма замолчала, чтобы не расплакаться.

– Похоже, он был отличный отец. – Родес погладил ее по щеке. – Вот если б моя мать так сделала ради меня. Она не бросила курить, даже когда заболела. Всякий раз казалось, что я наблюдаю за тем, как она медленно накидывает петлю на шею.

Эмма не знала, что на это сказать, и просто положила голову ему на плечо. От него вкусно пахло кокосом.

Помолчали. Потом он ее поцеловал. У него сладкие губы. И умелый язык.

Позволить ему больше?

Она под кайфом и готова. Наверное, из их курса только у нее этого еще не было. Как и у большинства ее подруг в пансионе Тэтчер. Но там-то женская школа. А здесь такого оправдания нет. Она не желает быть единственной девственницей Троубриджа.

Его рука залезла к ней под рубашку, затем пробралась в лифчик.

Будем надеяться, небольшой размер того, что в чашке, его не разочарует.

Нет, похоже, не разочаровал. Он погладил ее грудь, коснулся соска, и ее всю прострелило током.

В любую секунду мир может разлететься вдребезги. Зачем беречь-то?

Он стянул свитер и, оставшись в белой майке, постелил его на траву меж надгробий. На фоне темного неба и лососевой луны, выглянувшей из-за башни замка, он читался силуэтом.

Он потянул ее за руку, и она легла на приготовленное им ложе.

Она не скажет, что у нее это в первый раз. А то еще отпугнет его. Пусть не знает, что этот вечер она запомнит на всю жизнь.

Он медленно стянул с нее джинсы и поцеловал там, где еще никто никогда ее не целовал. Это было так приятно, что сами собою поджались пальцы на ногах.

Она и не знала, что существует такая ласка.

А вдруг девственность чем-нибудь пахнет? Она оттолкнула его голову. Ой-ой-ой. Он не подумает, что она этого не хочет? Кто-то говорил, мужчины предпочитают не связываться с девственницами.

– Мне это нравится, – сказал он. – А тебе?

– Да, – ответила она.

Неведомо откуда в руке его возник презерватив.

Она боялась чем-нибудь выдать свою неопытность. Однако пригодились любовные сцены, которые она повидала в кино. Я отдаюсь парню из нашей школы, подумала она. Он лег сверху, на миг перекрыв луну.

Вопреки предостережению Иззи, было не больно. Приятно. Только приятно. Не больше. Всего приятнее было его неуемное желание. Казалось, с ним случился припадок. Потом всё закончилось.

Он отвалился и локтем прикрыл глаза, как будто защищаясь от яркой луны. Несколько минут оба молчали.

Надо, наверное, что-нибудь сказать, подумала она.

Он чмокнул ее в щеку.

– Тебе хорошо?

– Да! – откликнулась она. Надо что-нибудь добавить?

Он резко выдохнул. Она не поняла, что это означает.

Оба слегка взмокли. Удобно ли обтереться? И надо ли обтереть его? Но чем? Папину рубашку осквернять нельзя.

Близость требует множества решений. В этом возрасте все постоянно говорят о сексе, но даже словом не обмолвятся о столь важных деталях.

Потом он встал и надел трусы. А где же презерватив? Свалился?

– Хочешь съездить на вечеринку в Хамлине? – спросил он.

Он уходит? Она-то думала, они проговорят до отбоя.

– Наверное, я еще побуду здесь. – Выгнувшись, она натянула джинсы. Он у нее первый! А ему и невдомек.

Он отошел в сторону. Чего это он делает? Навалился на надгробие и стал его раскачивать! Зачем он рушит могилу? По загривку поползли мурашки. С ним и впрямь припадок? Надгробие расшаталось, точно зуб. Родес привалил его к соседней плите, потом встал на четвереньки и, сунув руку в образовавшуюся дыру, достал бутылку.

– Гульнем! – Он воздел над головой бутылку, словно призовой кубок.

Так вот зачем он сюда пришел. Эмма проводила его взглядом, когда он перепрыгнул через ограду и исчез.

* * *

– Ты чуть не опоздала к отбою! – сказала Бекка. Банный несессер она держала на сгибе локтя, точно ридикюль.

Следом за ней Эмма прошла в душевую.

Интересно, я изменилась? В душевой было парно, она протерла запотевшее зеркало. Никаких изменений, только глаза покраснели. Будем надеяться, Бекка ничего не заметит. Курение травки – злостное нарушение дисциплины.

* * *

Что в пансионе было плохо, так это уроки по субботам. Каждой своей клеточкой Эмма ждала появления Родеса, но пятикурсники занимались по иному расписанию.

После уроков предстоял алтимат-фрисби. При выборе вида спорта она решила, что с этим как-нибудь справится – в парке Вашингтон-сквер отец учил ее бросать диск.

Эмма пожертвовала обедом, чтоб было время переодеться. В столовой она набрала в миску овсяных хлопьев, после заправки молоком приобретших сносный розовый оттенок, и отнесла их в свою комнату, где перед трюмо, подарком соседкиного отца, стала прикидывать варианты одежды.

На стадионе играли только парни, а девушки загорали на краю поля. Туда-сюда гонявшие ребята в шортах, майках и задом наперед надетых бейсболках напоминали резвящихся в парке собак.

Эмма подошла к девушкам. Кто-то улегся прямо на траву, кто-то подстелил свитер, но все приспустили шорты и до лифчиков закатали рубашки, подставив солнцу плоские животы. Эмма порадовалась, что не ошиблась с выбором наряда и ничем не отличается от других.

– Ты на алтимат? – не открывая глаз, спросила одна девушка.

– Угу. – Эмма улеглась на траву рядом с ней.

– Тренер задерживается. Отводит ребенка в детсад.

Вот еще одно отличие нынешней школы от прежней. Здесь учителя жили своей жизнью. У них были дома, супруги и дети, требовавшие заботы. В школе Тэтчер учителя как будто не существовали вне пределов классной комнаты.

Эмма хотела сказать «Ладно», но тут среди игроков разглядела Родеса. Сердце ее забилось так сильно, что соседки, наверное, ощутили вибрацию земли.

Нет, никто ничего не заметил. Девушки переговаривались:

– Ты подстриглась? Так ровненько.

– Перед отъездом мама наконец-то сводила меня к Луиджи. К нему не прорвешься.

Эмма никогда не была у Луиджи, хотя многие одноклассницы посещали этот салон. Она же стриглась за десять долларов в парикмахерской на Астор-плейс. Сейчас она впервые подумала, какой облик ей придал бы Луиджи.

Родес метнулся за диском. Или это не он? Солнце в глаза, не скажешь точно. Похожий силуэт подпрыгнул, поймал диск и мягко приземлился.

Упала чья-то тень.

– Кто заказывал суши?

Пузатый мужик с белым бумажным пакетом.

Девушка рядом с Эммой опустила рубашку, села и рукой зажала рот.

– Суши! Чей заказ?

Парень, поймавший диск, отбросил его и пошел к краю поля. Теперь это определенно был Родес. Какие у него мускулистые ноги. Эмме хотелось и не хотелось, чтобы он ее заметил. Вдруг при дневном свете она ему не понравится?

– Спасибо, – сказал он посыльному. Тот подал ведомость и ручку.

В Троубридже деньгами, похоже, не пользовались. Всё оплачивалось подписями.

Родес взял пакет и безуспешно попытался затолкнуть его в весьма обширный карман шортов. Потом глянул в сторону Эммы и широко улыбнулся. Вспыхнув, она запаниковала в ожидании… Чего, поцелуя? Встать или не надо? Нет, ни к чему выказывать радость. Однако Родес до нее не дошел. Он остановился перед соседкой Эммы и так по-хозяйски обнял ее за шею, что стало ясно: они не просто друзья. Парочка, не таясь, поцеловалась.

– Ой, кто б меня завалил в кусты! – простонала девица.

– А где тут ближайшие? – ухмыльнулся Родес и зашагал на поле. Пакет он бросил на кучу одежды возле пирамиды из бутылок с водой.

Эмма медленно встала.

– Не уходи, вон тренер пришел, – сказал кто-то.

Но Эмма, стараясь не бежать, уже шла к выходу со стадиона. За воротами она уткнулась головой в изгородь из прохладного известняка, и ее вырвало чем-то розовым.

* * *

Какой-то парень подал ей бумажные салфетки. Она их взяла, благодарно кивнув.

– Всё нормально? – спросил парень. Эмма видела его на семинаре. У него добрые глаза.

– Да. – Она выпрямилась. Голова слегка кружилась.

– Меня зовут Лиам.

– А меня Эмма.

– Я знаю.

56

Эмма

Холлингвуд

Октябрь, 2002

Эмма расположилась на отшибе общего разговора, чувствуя себя крохотной малонаселенной страной, соседкой великой державы, о чем извещала невидимая карта, существовавшая только в воображении самой Эммы и ее однокашников.

Она пансионерка, а вокруг приходящие ученики.

В просторном зале, предназначенном для приема гостей, на другом берегу паркетного моря группа парней в черных пиджаках и галстуках беседовала возле огромного камина, напоминавшего, скорее, вход в тоннель.

Эмма притворилась, будто читает, дабы создать впечатление, что островом стала по собственному выбору. Она уставилась на страницу обязательных к прочтению «Заснеженных кедров», повествующих о чужаке, которого обвинили в убийстве члена сплоченной общины.

Эмма застряла на слове «опоздала». Уже на неделю, если не больше. Примерно. Она не отмечала дни в календаре, поскольку раньше в том не было никакой нужды.

Опоздала. Слово окутывало, лезло со всех сторон.

Смотри опоздаешь на автобус.

Не опоздай на хор.

Черкни ей, что мы опоздаем.

Погребальным звоном – поздно, поздно, поздно, поздно, поздно – оно звучало в пятикратном бое напольных часов в углу зала. В будни их перезвон был не слышен за шумом голосов. Но сегодня суббота. Обед позже.

– Прости, что опоздала, – сказала мать, когда Эмма села в машину. – Заезжала за папиным лекарством.

От слова «папиным» у Эммы засосало под ложечкой.

– Может, пригласишь подругу к нам на ужин? – спросила мать. Годы в пансионе она считала лучшим временем своей жизни.

Я не хочу здесь учиться! – едва не выпалила Эмма, но обрадовалась невозможности продолжить разговор – мать сосредоточенно вела джип по подвесному мосту, визжавшему цепями и скрипевшему плохо подогнанными брусьями.

Чтобы мать восприняла известие, его надо смягчить по примеру того, как в Холлингвуде открывали законопаченные на зиму окна: оберегая раму, молоток обертывали полотенцем.

* * *

– Добро пожаловать, ягодка моя. Я приготовила тебе курочку с пюре, – сказала Арлетт. Для нее Эмма всегда оставалась пятилетней девочкой, за что та была ей признательна.

Ужин проходил почти в полном молчании. Звякали столовые приборы, мать пыталась завязать разговор.

– Ты сегодня гулял, папа? – громко спросила она.

Ей сорок девять, а у нее еще есть отец. Эмме скоро шестнадцать. В этом году день ее рождения выпал на понедельник. Ужасно провести его среди незнакомцев, которым до тебя нет дела. К тому времени уже будет известно, беременна она или нет.

Дед не откликнулся. Он увлеченно насаживал маленький помидор на вилку. Ему девяносто три, а он еще хоть куда, если не считать трости и слухового аппарата. Частенько дед приглушал или отключал его звук вообще.

– Гулял, гулял. – Арлетт поставила корзинку с хлебом на стол. – Мы хорошо погуляли.

– Спасибо тебе, – пробормотала мать, одарив ее теплым взглядом.

С дедом они не очень-то ладили. Будь ее воля, сидела бы в кухне и болтала с Арлетт. Что, кстати, предпочла бы и Эмма. А почему они не пригласят Арлетт к столу, предложив ей пустующий отцовский стул справа от Эммы? Да нет, в Холлингвуде, где всё заведено раз и навсегда, прислугу не сажают за стол вместе с хозяевами.

Дед переключил внимание на курицу. Ел он в европейской манере, пользуясь ножом и вилкой. А вот Эмму приучали обходиться без ножа.

Мать пыталась втянуть ее в разговор:

– А как… А когда…

Эмма жевала как можно медленнее и только кивала – с набитым ртом говорить неприлично.

Подали голос часы на камине, звон их слился с боем часов на лестничной площадке. Но всё заглушал сигнал тревоги, звучавший в голове Эммы. Он исходил из коробочки в ее рюкзаке. Она уже прочла инструкцию. Ответ будет достоверным только в том случае, если тест сделан утром.

– Ты подумала, как отметить свой день рождения? – протыкая вилкой брюссельскую капусту, спросила мать, хотя уже не раз задавала этот вопрос.

– Я не хочу никакого отмечания, мама.

– Может, пригласим твоих друзей в ресторан?

– У меня нет друзей.

– Впереди еще три недели, они появятся. Или пригласи свою соседку по комнате Бекки.

– Ее зовут Бекка, мама. И мы не дружим.

Вилка застыла в воздухе.

– С виду она милая. Нужно дать ей шанс, хоть она из Айовы.

– Она из Огайо. – Внезапно для себя Эмма выдала то, что хотела обсудить с матерью наедине: – Троубридж мне надоел. Я хочу в другую школу.

Хорошо бы вернуться в пансион Тэтчер. Она могла бы жить на Грин-стрит, их квартиру еще не продали. Только надо было дождаться удобного момента и один за другим разрушить защитные порядки матери, не пытаясь пробить их тараном.

Вопреки всему представилось, как в квартиру входит отец. Я пришел, говорит он, бросая свой кожаный портфель возле двери. Я дома.

– Милая, давай подождем до следующего семестра, – тихо промолвила мать. – Если и тогда тебе будет плохо…

– Будет. – Из остатков пюре Эмма вилкой строила бруствер. – Я ненавижу Троубридж и хочу в нормальную школу.

Дед оторвал взгляд от тарелки.

– Как дела у моей однокашницы по Троубриджу? – спросил он.

Мать глазами подала остерегающий знак. Только сейчас Эмма сообразила, что за ее обучение платит, видимо, дед.

– Что ни говори, скоро у школы столетний юбилей. – Салфеткой, которую так и не развернул, дед промокнул губы.

Он окончил Троубридж в 1928-м. В застекленном книжном шкафу стоял его выпускной альбом. На фото ряды учеников, выглядевших взрослыми дяденьками: короткие стрижки, напомаженные волосы разделены прямым пробором; все в белых рубашках с галстуками, бриджах, полосатых носках и ботинках на шнуровке вроде конькобежных.

Если б Эмма осталась в Троубридже, она бы училась в юбилейном классе. «Добро пожаловать на столетие в 2005-м!» – гласила растяжка, до сих пор висевшая над порт-кулисом, на фоне которого в первый день занятий сфотографировался весь класс, кроме Эммы. Тогда она еще не знала, что такое порт-кулис и где он находится, и опоздала на съемку. Возможно, ее отсутствие на фотографии было знаком.

– Всё хорошо, дедуля. – Эмма назвала его, как в детстве. У ее ребенка может быть прадед.

– Помню, как первое время на том берегу я тосковал по дому.

У Эммы навернулись слезы.

– Моя нянька пекла превосходные лепешки. Тонкие, но очень сочные. Пока не продали молочную ферму Бомонтов, нам доставляли отличное масло. Наряду с прочим я жутко скучал по этим лепешкам. Корзинку с ними нянька втихаря передавала молочнику, тот – школьным кухаркам, а те – мне. Легчало неимоверно. Еда – отменное снадобье от невзгод.

Словно вспомнив об укрепляющем свойстве хлеба, дед снял крышку с серебряной масленки и густо намазал маслом ломоть, который взял из хлебной корзинки. Вот еще чем отличались мать и Арлетт. Первая подавала масло, твердое как камень, прямо из холодильника. А вторая, думая о людях, давала ему оттаять.

– Сейчас там кормят хорошо, папа, – сказала мать.

Что правда, то правда. В столовой готовили пасту, панини, всевозможные салаты и бургеры, устраивали дни тайской, индийской, французской и итальянской кухни. Но кормежка – не повод остаться в этой школе.

– Твоего прапрадеда, построившего этот дом, отправили в пансион, когда ему было всего восемь лет, – сказал дед. – Ты знала об этом?

Эмма покачала головой – нет, даже не слышала.

– До школы в Эллсворте было одиннадцать миль. В первую же неделю Финеас сбежал домой и всю дорогу прошел пешком. Его только отругали и отправили назад.

– Ой, папа, когда это было! – вмешалась мать. – Но это жестоко – отправить его обратно. Восьмилетнего ребенка!

Может, этой историей деда просто пытались удержать в Троубридже? – подумала Эмма. Значит, он тоже хотел сбежать? Ему не пришлось бы топать одиннадцать миль. Всего-то обойти половину озера.

– Его не пустили опять пешкодралом. – Дед добавил масла на остаток хлеба. – Отвезли в бричке.

– В чем? – не поняла Эмма.

– Повозка такая, запряженная лошадью.

Эмма представила, что на месте их гаража стоит каретный сарай, заполненный экипажами.

Хорошо бы жить в те простые времена.

* * *

После ужина Эмма надела куртку с капюшоном и, сунув сигареты в карман, пошла покурить на причале. Спускаясь с холма к воде, она услышала звуки веселья в Троубридже. С того берега долетал смех. Эмма напрягла слух, надеясь расслышать разговоры. Родес и Мередит тоже там? Она старалась распознать его голос, который почти не помнила. С того вечера они больше не разговаривали. На прошлой неделе случайно встретились в холле, он задел ее рукавом и прибавил шагу, не прерывая разговора с приятелем.

Остаться в этой школе невозможно. Эмма себе не доверяла. Наверняка опять напортачит. Не с парнем, так в чем-нибудь другом. Там столько неизвестных правил. Как их узнаешь? Они нигде не записаны. Троубридж сродни соседнему полю. Издали-то оно ровное, а попробуешь его перейти – все ноги собьешь о корни и камни.

Если она беременна, придется ехать в Нью-Йорк. Мать, конечно, ее отвезет, но перед этим будет море слез, укоров и нотаций. Аборт – это очень больно? Сколько дней на него нужно? В пансионе у нее жесткое расписание. Скоро контрольные работы. Времени совсем нет!

Эмма достала сигареты, чиркнула зажигалкой. Виден ли огонек с того берега?

Стемнело. В замке на вершине холма светились окна – крестообразные, бойницами, прямоугольные и стрельчатые. С другой стороны озера опять долетел смех. Он был точно валюта, не имеющая хождения на этом берегу.

* * *

Утром Эмму разбудила кошка, прогулявшаяся по ее голове.

Сегодня всё решится.

В Троубридже ее друзьями были Лиам и Зак. (Зак и Лиам, говорил Зак, ставя себя на первое место.)

Но с ними этим не поделишься.

Эмма достала коробочку, лежавшую в рюкзаке.

Вдруг распахнулась дверь. Дед!

Вот еще беда – в доме ни одна дверь не запиралась. Часть ключей с большими бородками была потеряна, часть кучей лежала в ящике буфета.

– Виноват, Рути. – Дед захлопнул дверь комнаты, которая некогда была детской, в ней обитала мать.

Похоже, дедуля жил в прошлом, настоящем и будущем одновременно.

Эмма сняла с крючка халат, висевший на двери, сунула коробочку в карман и пошла в туалет. Пописав в горшок, отнесла его на чердак.

Дохлые мухи и мыши, обшарпанные чемоданы, ботинки с коньками, старые лыжи. Эмма поставила горшок на подоконник и, усевшись на чемодан, весь облепленный дорожными наклейками, снова прочла инструкцию. Надо выждать пятнадцать минут. Она включила таймер противоударных наручных часов.

Захотелось курить. Чердак был ее курилкой. Сдернув тряпку с тумбочки, она выдвинула ящик и достала спрятанную там пачку сигарет. Да нет, это вовсе не пачка, а маленькая, размером с ладонь, книжица в мягкой обложке.

Эмма снова пошарила в ящике и теперь нащупала сигареты со спичками, заткнутыми в целлофановую обертку пачки. Ну слава тебе господи. Поспешно закурив, она сделала глубокую затяжку.

Книжица оказалась молитвенником в кожаном, от старости ветхом переплете. На первой пустой странице виднелась выцветшая надпись тушью: «Бригита Моллой». Эмма пролистала страницы из тонкой папиросной бумаги: «Праздники и посты», «Перечень святых», «Молитвы о спасении».

Она глянула на часы – еще три минуты и шестнадцать секунд. Пластмассовый горшок на подоконнике сиял, точно хрустальный шар.

Линялая тесемочка закладки помечала страницу с «Молитвой для отчаявшихся».

Эмма решила помолиться. Хуже не будет.

– Взыскую Твоего заступничества и помощи Твоей, не оставь меня Своей милостью в крайней нужде моей…

Запищал таймер. Пора.

Полоска осталась голубой! Молитва помогла!

* * *

– Ты что-то рано поднялась. – Мать выглянула из-за газетной страницы с модами.

– Пансион приучает к режиму, – произнес дед, просматривая некрологи.

Эмма подошла к посудной полке, выкрашенной в странный зеленый цвет с отливом в синеву. Считалось, что именно такой оттенок отпугивает комаров. Видимо, так оно и было, поскольку комары редко залетали в кухню.

Из строя кружек, вверх тормашками стоявших на полке, Эмма выбрала одну и, поставив ее в углубление в сланцевой столешнице, налила кофе из кофейника. Затем перешла к столу и села на плетеный стул с прямой спинкой, давным-давно требовавший перетяжки.

На столе лежала кипа газет и журналов. Эмма взяла «Нью-Йорк таймс мэгэзин» с броским заголовком «Как мы теперь живем» на обложке.

– Дорогуша, подай, пожалуйста, ножницы, – попросил дед. Эмма поняла, что обращаются к ней. Дочь он вряд ли назвал бы «дорогушей». – Кристофер Грей написал о нашем старом доме на Парк-авеню. Я хочу послать вырезку твоей тете Абби.[16]

Дед постоянно вырезал и отправлял заметки, порой без всяких объяснений. Однажды в летнем лагере Эмма получила от него письмо. В конверте с адресом, нацарапанным будто курица лапой, была только загадочная статья о горных пластах.

Эмма выдвинула буфетный ящик, в котором хранился всякий хлам: бечевки, тесемки, спички, свечи… А вот и ножницы. Здесь же были невостребованные годами кляссеры для марок, магнитофонные пленки, фотокассеты, всевозможные провода. И еще уйма ключей, частично снабженных рукописными бирками. Эмма собиралась отыскать среди них ключ от своей комнаты.

Большие портняжные ножницы в форме птицы (лезвия раскрывались, точно клюв) Эмма подала деду кольцами вперед, как когда-то учила Арлетт.

– Папа, подожди, сначала я это прочитаю, – сказала мать.

Дед, будто не слыша, искромсал газету. Мать резко встала, взяла свою чашку с кофе и вышла из кухни. Она приучилась брать паузу, когда отец ее чем-нибудь огорчал. Эмма услышала, как мать спускается в подвал, где вместо прачечной теперь была ее фотолаборатория.

У деда сильно тряслись руки. Птичий клюв, нацелившийся на газетную страницу, ходил ходуном.

– Кто такая Бригита Моллой? – спросила Эмма.

– Что? – Клюв замер. – Кто тебе о ней рассказал?

– Никто. – Из кармана халата Эмма достала молитвенник и раскрыла его на странице с именем.

– Где ты это взяла?

– На чердаке. Я там… кое-что искала для школьного задания.

Дед протянул руку, взял молитвенник, уставился на надпись.

– Бригита Моллой. Мы звали ее Брайди. Она была моей нянькой. Это она… – Дед осекся.

– Я помню.

Старая семейная история, которую поведала мать: служанка-ирландка кого-то отравила мышьяком. С тех пор никто не хотел жить в той комнате.

– Она этого не делала. На нее возвели напраслину.

Слово «напраслина» в устах деда Эмму удивило. К просторечью больше склонна мать.

– Вина ее не доказана, – сказал дед. – Но кое-кто считает, человек должен доказать свою невиновность.

Эмма знала о его разногласиях с матерью в этом вопросе.

– А что стало с ее ребенком? – спросила она.

– У нее не было детей. – Дед сощурился. – Она никогда не была замужем.

Эмма забрала у него молитвенник и меж страниц отыскала сложенный листок.

– Вот справка о рождении мальчика в январе 1909 года.

– Покажи.

Из коридора донесся голос матери:

– Эмма, помоги вынести мусор. Сегодня воскресенье, в час мусорный фургон уедет.

57

Винсент

Холлингвуд

2002

Винсент выбросил книжицу дважды.

Первый раз – после того, как распрощался с Брайди. Прошагав по сходням, он кинул молитвенник в мусорную кучу на пристани. Ненужная улика. Выходит, Брайди его совсем не знает.

Но через минуту кто-то похлопал его по плечу. Мужчина в фетровой шляпе.

– Вы обронили. – Он протянул молитвенник.

Винсент взял книжицу. Протянутая рука ждала монету. Винсент не дал ничего.

Дома он бросил молитвенник в мусорное ведро.

* * *

Из-под обветшавшей кожи выглядывала марлевая прокладка обложки. Название было оттиснуто церковным шрифтом: «Ключ от царствия Небесного». Расположенные по диагонали буквы как будто устремлялись ввысь, призывая к мыслям о божественном. Бывший рекламщик, он оценил этот дизайн, скорее всего вынужденный – малый формат не позволял разместить слова поперек обложки.

Боясь, что книжка развалится прямо в руках, он осторожно открыл ее на первой пустой странице. Подпись выцветшей тушью. Он погладил имя, словно прикосновение к нему могло сотворить во плоти его владелицу.

Перевернул страницу, другую. Septuagesima. Quinquagesima[17]. До чего же красива латынь. Доктора Лауэра хоронили зимой, прибыли почти все его бывшие ученики. Было холодно, но от парковки до церкви они шли без пальто.

Что-то подчеркнуто: Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу[18].

Абзац помечен звездочкой, на полях надпись: см. стр. 193. Он пролистал страницы с облезшей позолотой по обрезу.

Книжица закончилась на 191-й странице. Ан нет, последние страницы слиплись. Он поддел их ногтем (Рут забыла постричь ему ногти). Чистые страницы, но на одной что-то написано. И даже чернила не выцвели.

* * *

Милый Боже, передавший своего единственного Сына в любящие руки Марии и Иосифа, не оставь мое дитя на его жизненном пути. Прими мою вечную благодарность за благодатный дом для него и защиту в лице Сары и Эдмунда. Аминь.

* * *

Давний разговор в саду: Ты ясно даешь понять, кто из нас ему мать.

Бидди была не просто няней. Она – его мать.

Какой же силы была ее любовь, если она сохранила это в секрете от всех, даже от него.

Его мать – Сара. И останется ею навсегда. Но взрастила его женщина, давшая ему жизнь.

Окатило нежностью к матери. Больно вспомнить, как он чурался ее ради Бидди.

Но разве сейчас это важно? Всё быльем поросло. Он встал и подошел к черному пластиковому мешку, приготовленному на помойку. Приказав рукам не дрожать, распустил шнурок, бросил молитвенник в мешок и намертво завязал горловину морским узлом, которому его научил дедуля.

58

Рут

Холлингвуд

2005

Ради отца, которому исполнилось девяносто шесть, она переоборудовала дом. И даже не помышляла о прекрасной городской богадельне, куда была длинная очередь. Пока есть возможность, отец останется дома и получит заботу, которую она ему недодала.

Рут не могла и представить, как хлопотно ухаживать за человеком в конце его жизни, однако не сдавалась. Эти хлопоты исцеляли душу.

Чулан в его спальне превратился в ванную, а комната горничной – в прачечную, для чего пришлось изменить схему проводки в западном крыле дома. Оказалось, старого человека нужно обстирывать просто в немыслимых объемах, а постоянно таскать грязное белье в подвал уже не было сил. Место подвальной прачечной заняла старомодная фотолаборатория. Удивительно, однако масса людей охотно платила за фотографии своих исторических домов, отпечатанные по старинке.

Сейчас в доме они обитали вдвоем, но было много приходящего народу: домработницы, медсестры, сотрудники хосписа и пастор конгрегационалистской церкви, оказавшийся женщиной, что неизменно приводило отца в смятение.

Близился вечер. Отец задремал. Рут читала, сидя в кресле-качалке.

Слава богу, он хоть немного отдохнет. А то ведь ночью не спал. Ночная сиделка сказала, что до утра читала ему детские книжки из застекленного шкафа в библиотеке. Боль его не донимала, однако и сон не шел.

На завтрак отец выпил сок, в который Рут растолкла таблетку и еще добавила порошок. Врачи говорят, скоро он не сможет глотать вообще. Как жаль, что он не увидит Эмму на торжествах по случаю столетия Троубриджа. Он бы порадовался за внучку, которая в бархатной мантии выступит с речью от имени выпускников. Но сейчас от всего этого он уже далек.

Пронзительно затренькал дверной звонок; Рут отложила журнал и на цыпочках вышла из комнаты, стараясь обходить скрипучие половицы.

Спустившись по винтовой лестнице, она пересекла вестибюль и открыла дверь заступавшей на дежурство сиделке, а потому не видела, как из разжавшейся руки отца выпал мраморный шарик; прокатившись по линялому узору покрывала, с тихим стуком он соскочил на покатый пол, добежал до щели между половицами из канадской сосны, скрылся под плинтусом, полавировал в оштукатуренной дранке, перепрыгнул через шляпку вылезшего гвоздя, ухнул в пыльный тоннель, образованный распорками, и закончил свой путь, точнехонько нырнув в горлышко старого синего флакона.

– Здравствуйте. Входите, – сказала Рут. Между двумя словами возникла крохотная пауза, во время которой за стенкой что-то тихо звякнуло. Обе женщины машинально глянули в сторону непонятного звука, а потом одна следом за другой прошли в длинный коридор и винтовой лестницей поднялись наверх.

59

Рут

Веллингтон, Коннектикут

2012

Супружеская пара, купившая квартиру на Грин-стрит, переслала им письмо, пришедшее на старый адрес. Это был официальный запрос нью-йоркского судмедэксперта на образец ДНК Эммы.

После окончания Миддлбери-колледжа она жила в Вермонте. Рут связалась с ней по телефону.

– Это нужно для подтверждения того, что останки принадлежат… – Она запнулась.

– Папе, – договорила Эмма.

Имелось несколько вариантов предоставить образец. Проще всего – по почте. Рут договорилась о доставке контейнера.

Ожидая результатов экспертизы, она снова и снова слушала голос Джека. Слова она знала наизусть, но это не имело значения. Джек как будто был рядом. Записи с автоответчика Рут сохранила в папке, озаглавленной «Целевые сердечные ритмы», чтобы Эмма не наткнулась на них, копаясь в ее компьютере. Может, когда-нибудь дочь их послушает, но сейчас это будет слишком тяжело.

Сначала говорил безликий женский голос робота: Сообщение… получено… одиннадцатого… сентября… в… восемь… часов… пятьдесят… девять… минут…

Затем звучал голос Джека, спокойный, ничуть не испуганный: Привет, Рути, это я. Звоню на случай, если ты дома. Тут был взрыв. В Первой башне. Это другое здание. Со мной всё в порядке, не волнуйся.

И второе сообщение, его последний разговор с ней: Привет, маленькая, это опять я. Похоже, мы тут застряли на какое-то время. Со мной всё хорошо. Не тревожься. Успокой Эмму.

Это был самый страшный день в ее жизни и жизни Эммы, но они всю ночь не ложились, не желая окончания последних суток, когда Джек был с ними.

* * *

Позвонил сотрудник фонда по выплатам компенсаций пострадавшим. Образцы совпали. Найдены останки Джека.

Теперь их ожидала процедура, выглядевшая бесчеловечной.

В соответствии с волей Джека, останки его должны быть кремированы.

60

Рут

Холлингвуд

2016

Рут поднялась с обитого муслином стула и вместе с другими двумястами десятью гостями приготовилась к шествию невесты по проходу.

Вообще-то не по проходу, а по укрытой белой шелковой дорожкой тропе меж рядов стульев, арендованных для торжества и установленных на лужайке Холлингвуда. Дорожку раскатали, едва подружки невесты и девочка с букетом заняли позицию в беседке.

С погодой повезло невероятно. Вопреки прогнозу, обещавшему дождь, июньский денек выдался чудесным: на небе ни облачка, под ярким солнцем озеро мерцало, точно бриллиантовое колье.

Как жаль, что здесь нет Джека. Завидное свойство мертвых – они не стареют. Если б Джек воскрес и повел дочь к алтарю, он был бы на пятнадцать лет моложе Рут.

Их-то свадьба была гораздо скромнее. Сорок гостей в арендованном зале в квартале Марри-Хилл. Несмотря на умеренный размер аренды, отец посчитал это зряшной тратой денег. Зачем, когда в Холлингвуде можно всё устроить бесплатно? Но в начале восьмидесятых люди, воспитанные в духе шестидесятых годов, восставали против чрезмерности.

Эмма, устроив свадьбу в Холлингвуде, исполнила то, что ее дед желал от своей дочери. Мы изо всех сил стараемся угодить родителям, когда их уже нет на свете. Как там в стихотворении Билли Коллинза? Проезжая мимо кладбища, ты видишь восставшего из могилы отца, который бросает на тебя мудрый неодобрительный взгляд. Долгие годы она притворялась, что отцовское неодобрение ей безразлично. Но в конечном счете показала и ему, и себе, что это далеко не так.[19]

* * *

Рут и Сильвия, мать Зака, обменялись взглядами. У обеих глаза на мокром месте. Со свекровью и свекром Эмме повезло. Сильвия и Сол несчетно приезжали из Бетесды, чтобы помочь с организацией торжества. Прошлым вечером они устроили большой прием в гостинице «Черный олень». Там было столько знакомых по Троубриджу, что всё это смахивало на родительский день. Вот только деткам уже тридцать. Эмме, правда, еще нет тридцати. Исполнится в октябре. «Впритирочку», – сказал кто-то, и все родители заулыбались, но отпрыски их никак не откликнулись на шутку. В поколении Рут было важным выйти замуж до тридцати. Нынешняя молодежь этим, похоже, не озабочена. Заморозь яйцеклетку и рожай хоть в пятьдесят. Будем надеяться, Эмма так не поступит. Рут частенько представляла, как сидит под тентом и наблюдает за внуками, которые с мостков сетью ловят рыбу.

До чего же хорошо смотрится Зак на фоне свежевыкрашенной беседки, столбики которой увиты гирляндами из лимонно-красных роз, – этот сорт в честь суфражисток вывела бабушка.

Рут никогда не видела Зака в костюме. Из Вермонта они с Эммой всегда приезжали в грубых башмаках и рабочей одежде, от которой чуть пахло яблоками. Пара восстановила унаследованный яблоневый сад и занялась производством сидра по фамильному рецепту. Во времена Рут выпускники колледжа рассылали резюме. А сейчас, похоже, они рассылают предложения финансировать их дело.

Подружки невесты выстроились в ряд, ветерок раздувал их разномастные цветастые платья, резко контрастировавшие с иссиня-черным одеянием священника. Эмма и Зак согласились на венчание с условием, что церемония не будет чересчур религиозной.

– Я делаю акцент на духовном, общем для всех конфессий, – заверила пастор Барбара.

Как только арфистка взяла первые аккорды «Свадебного марша», вступил скрипач, и в проходе появилась Эмма. Выглядела она потрясающе: спинка шелкового платья цвета слоновой кости, отыскавшегося в чердачном сундуке, из старинных кружев ручной работы, на корсаже прабабушкина бесценная бриллиантовая брошь. («В жизни не видела такой мелкой стежки», – сказала портниха.) Ветерок вздымал старую семейную фату, приоткрывая сияющее лицо невесты, которую под руку вел Ник. В прошлом году Рут, вместе с ним стоя в церковном приделе, следом за пастором Барбарой повторила слова брачной клятвы.

Сдерживая слезы, она смотрела на дочь и мужа. Рут встретилась взглядом с Ником, и перегляд этот безмолвно выразил столько всего, чему не уместиться в десятках томов. Даже сквозь фату Рут видела ярко горящие глаза дочери. Эмма и Ник шли к Заку. Навстречу непредсказуемому будущему. Однако шли радостно.

* * *

После обряда венчания гостей пригласили к столам под огромным тентом. Организатор свадебных торжеств Туайла Флоз, получившая советы матушек невест со всей округи, превзошла все ожидания. Столы под белыми скатертями, украшенные цветами в кувшинчиках и флаконах, которые Рут собирала где только могла, выглядели прекрасно. Туайла не ошиблась – розочки, пионы и полевые цветы стали этаким милым деревенским штрихом. Вставляя цветы в эти оригинальные сосуды, Рут с грустью вспомнила бабушкину оранжерею, уже давно превращенную в кабинет.

Она приступила к обходу гостей, очень надеясь припомнить, как кого зовут, и прониклась благодарностью к Туайле, увидев на столах именные карточки, выполненные каллиграфическим почерком.

– Какой прелестный флакон! – сказала Дженнифер с пятого стола. Рут поздравила себя с тем, что и без карточки помнит ее имя. Она была на последнем курсе, когда в Троубридже появилась новенькая, по программе обмена студентами приехавшая из Кореи. Сейчас Дженнифер закупала американские артефакты для аукциона Сотбис.

Место рядом с ней, отведенное для Уитни, дочери Конни, пустовало, и Рут обругала себя за беспамятство. На прошлой неделе подруга ей звонила и предупредила, что Уитни на Гавайях, агитирует за Хиллари. «Наверное, это награда сотрудникам предвыборного штаба за работу в Юте», – сказала она. Рут пожалела, что Уитни не будет на свадьбе, но, с другой стороны, пусть девочка поваляется на пляже. Какая там работа, если ее кандидат гарантированно станет президентом?

– Где вы его достали? – не отставала Дженнифер. – Такой оттенок синего стекла встречается редко.

– Правда? – удивилась Рут. – Перед свадьбой мы решили кое-что подремонтировать в доме, и подрядчик нашел его за стеной.

Она продолжила обход и обнялась с Конни. Бедная, за месяц ей пришлось дважды пересечь страну из конца в конец. Конни работала в Центре Гетти, где сейчас хлопотное время, и недавно приезжала на сорокалетие окончания школы Порции Манн. Они ночевали в своей старой спальне.

– Это флакон для яда. – Дженнифер осторожно его наклонила и осмотрела донышко. – Некоторые экземпляры стоят сотни долларов.

– Там что-то есть внутри, – сказал мальчик лет девяти, сидевший напротив нее. Рут его не знала. Наверное, он со стороны жениха.

– Для яда, серьезно? – Конни села на место. – Хочешь с нами разделаться, Рути?

– Для какого яда? – спросил сосед Дженнифер.

Рут рассмеялась:

– Мышьяк и старинное кружево – давние традиции Холлингвуда.

Дженнифер достала смартфон и спросила пароль вай-фая.

– К сожалению, мобильная связь здесь не работает, – сказала Рут. – Вы осчастливите вон ту женщину за соседним столом, если подпишете ее петицию об установке антенны на шпиле католической церкви.

Мальчик пересел на свободный стул рядом с Дженнифер.

– Давайте я разгляжу, у меня глаза молодые, – предложил он.

– Судя по штампу на стекле, в нем хранили «препарат 606», – сказала Дженнифер.

– Что-то вроде улучшенной «Формулы 409»? – спросила Конни. У нее были дом на холме и чудесный сад. – Прекрасное средство, чтоб избавиться от японских жуков.

– До появления пенициллина этим препаратом, содержащим мышьяк, лечили сифилис, – вмешался дядюшка Зака, гинеколог. Галстук, на котором узор из бутылок «Абсолюта» напоминал сперматозоиды, он надевал исключительно на свадьбы, дабы «напомнить молодоженам об их биологическом долге».

– В этом доме кто-то болел сифилисом? – рассмеялась Дженнифер. – Уж только не Холлингворты!

Рут и Конни переглянулись. На мгновение они перенеслись в тот день, когда девчонками искали спички в ящиках Розовой комнаты. Обнаруженное письмо сгинуло – Рут отдала брюки в стирку, забыв, что положила его в задний карман. Она так и не показала письмо отцу.

Но если мышьяк входил в состав препарата, которым лечили сифилис… Рут ухватилась за спинку стула. Значит, отец был прав. Выходит, служанка не виновата.

– Что такое сифилис? – спросил мальчик. Он уже вернулся на свой стул. Но тут появились официанты в черных смокингах, которые, лихо балансируя, несли тарелки с маринованной рыбой, и Рут поспешила занять свое место во главе стола.

По окончании трапезы, после того как Бекка возглавила вдохновенное исполнение старого школьного гимна, Иззи спела песню под гитару и Абби прокричала в микрофон душещипательный стих, после того как отзвучали последние тосты с пожеланиями здоровья и большого счастья новоиспеченной чете Портер-Коэн, гостей пригласили полюбоваться фейерверком над озером.

Мальчик развернул стул и, прибавляя себе росту, встал на него коленками. Потянулся к центру стола, обеими руками ухватил флакон и осторожно проманеврировал им меж тарелок. Выдернул букетик, бросил в траву. Перевернул флакон в подставленную ладонь. Вместе с водой в нее вылился мраморный шарик. Мальчик посмотрел шарик на просвет. Потом сунул его в карман и вслед за толпой гостей побежал к озеру.

61

Брайди

Холлингвуд

1928

Она пришла к озеру, где иногда по утрам купалась перед началом хозяйственной круговерти. Может, вода прояснит голову и подскажет, как ей быть. Страшно, если ее обвинят в убийстве. Но если поведать об ошибке Молодого доктора, это раскроет тайну мистера Холлингворта и погубит доброе имя семьи. И разрушит будущее ее сына.

Осторожно ступая по камешкам, она вошла в воду, замочив край юбки купального костюма. Гладь озера точно зеркало. Даже ни одной лодки.

Подсвеченная солнцем полная луна упрямо не желала уходить с небосклона.

На востоке розовое пятипалое облако накрыло солнце, словно божеская рука вознамерилась сдернуть его с небес. Но оно никуда не денется.

Телеграмму-то о предстоящем вызове на допрос послал Винсент. Об этом ей сказала почтмейстерша, решившая, что он затеял розыгрыш. Сын хочет, чтобы она уехала, и винить его в том нельзя. Останься она, навлечет кучу бед.

Но разве сможет она уехать? Разве сможет бросить его?

Она глубоко вдохнула и, превозмогая сумбур мыслей, поплыла к темнеющей середине озера.

А когда повернула обратно, решение уже созрело.

Взошедшее солнце слепило глаза. Берега не видно, но он там. Как учил мистер Холлингворт: гребок от груди, толчок ногами; она плыла, неуклонно приближаясь к тому, что ей уготовано.

Эпилог

2018

От: Бригита Флинн brflynn@msn.com

Отправлено: понедельник, 5 марта 2018, 19:24

Кому: emmaporter1968@gmail.com

Тема: Мы родственники

Здравствуйте, Эмма,

Пишу вам от имени семейства Флиннов из ирландского графства Голуэй. Наше с вами совпадение по гаплогруппе 36/37. Вам интересно узнать о вашей связи с родом Флиннов?

Меня зовут Бригита Флинн. Судя по нашим ДНК, у нас с вами общая прабабушка Бригита Моллой-Флинн.

Я – внучка Алиши, ее дочери, которая выросла в поселке Конг, что на границе с графством Мейо. С моим дедом она познакомилась, когда американская киногруппа приехала снимать «Тихого человека». Они поженились, и бабушка перебралась в Лос-Анджелес, где теперь я и живу.

Как и бабушка, я – единственный ребенок в семье, вот почему я была потрясена, узнав о нашей с вами родственной связи.

Мы не подозревали, что у Бригиты Флинн был еще ребенок.

Примечания

1

Роман Лаймена Фрэнка Баума (1908). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Уильям Говард Тафт (1857–1930) – 27-й президент США (1909–1913).

3

Лаймен Фрэнк Баум, «Дороти и волшебник в стране Оз». Здесь и далее перевод Т. Венедиктовой.

4

Линия, проведенная в 1760-е годы английскими землемерами и астрономами Чарлзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном, определила границу сразу нескольких штатов – Пенсильвании, Мэриленда, Делавэра и Западной Виргинии. Кроме того, эта граница отделяла свободные от рабства штаты Севера от рабовладельческих штатов Юга.

5

Фении – борцы за независимость Ирландии, в 1860–1870-х годах по Ирландии прокатилась серия разрозненных восстаний фениев, подавленных властями.

6

Неточность: тело Элси Сигел обнаружили 18 июня 1909 г., тогда как действие этой главы происходит в феврале 1909 г.

7

Я вхожу в класс, я нахожу книгу (фр.).

8

Итан Аллен (1738–1789) – герой Войны за независимость США, один из основателей штата Вермонт.

9

Бенедикт Арнольд пятый (1741–1801) – генерал-майор, участник Войны за независимость США, прославился в боях на стороне американских повстанцев, но позже перешел на сторону Великобритании; противоречивая фигура, которую одни считают героем, другие – предателем.

10

Неточность: отель «Билтмор» открылся 1 января 1913 г.

11

Ратерфорд Хейс (1822–1893) – 19-й президент США (1877–1881), одержал сомнительную победу с перевесом в один голос выборщика, эти выборы считаются самыми «грязными» в истории страны.

12

Тимоти Дуайт (1752–1817) – общественный и религиозный деятель, писатель, президент Йельского университета. Бенджамин Беркли Гочкис (1826–1885) – конструктор артиллерийского и стрелкового оружия. Хойт Бак (1889–1949) – основатель знаменитой фирмы по производству ножей. Эмили Вандерпул (1842–1939) – художница, писательница, филантроп.

13

Богатейшие семейства США.

14

Дред Скотт (1799–1858) – американский раб, оспоривший свое право на свободу в суде, но проигравший дело.

15

Главный герой фильма «Эта замечательная жизнь» (1946, режиссер Фрэнк Капра).

16

Кристофер Грей (1950–2017) – журналист, историк архитектуры. В газете «Нью-Йорк таймс» вел колонку «Городские пейзажи», посвященную истории Нью-Йорка.

17

Семидесятница. Прощеное воскресенье (лат.).

18

1-е Коринфянам, 13:12.

19

Билли Коллинз (р. 1941) – американский поэт-лауреат.

Content

Хелен Кляйн Росс
Опоздавшие

Уведомление автора

Пролог

Эмма

Часть первая

1 Брайди

2 Брайди

3 Брайди

4 Винсент

5 Брайди

6 Брайди

7 Брайди

8 Сара

9 Сара

10 Сара

11 Брайди

12 Сара

13 Брайди

14 Сара

15 Брайди

16 Брайди

17 Брайди

18 Сара

19 Сара

20 Сара

21 Сара

22 Брайди

23 Сара

24 Брайди

25 Брайди

26 Сара

27 Брайди

28 Брайди

29 Эдмунд

30 Сара

Часть вторая

31 Винсент

32 Винсент

33 Брайди

34 Винсент

35 Сара

36 Брайди

37 Винсент

38 Холлингвуд

39 Винсент

40 Винсент

41 Брайди

42 Мистер Холлингворт

43 Брайди

44 Винсент

45 Сара

46 Винсент

47 Брайди

48 Винсент

49 Брайди

50 Винсент

51 Рут

52 Сара

53 Рут

54 Эмма

55 Эмма

56 Эмма

57 Винсент

58 Рут

59 Рут

60 Рут

61 Брайди

Эпилог

Примечания