Найтов Комбат

Achtung! Manager in der Luft!

Глава 1. Я — попал!

Первым впечатлением было, что это сон, но годами отрепетированный навык подвел: правая рука двинула ручку управления влево, но ручка «провалилась», а горизонт продолжал уходить влево, меняясь с небом местами. По спине пробежал холодок: отказ управления. Главное, не уйти носом вниз. Проверил, потянув ручку на себя. Упруго сопротивляется, привод работает. Ловя момент, когда небо выше земли, резко даю ручку на себя и назад, одновременно работая ногами, стараясь остановить вращение вправо, и пытаюсь разобраться, почему нет связи ни с кем? Левой рукой обнаружил, что и ларингофонов нет. Правая рука находится на двуручной ручке, такая стоит на всех поликарповских машинах, с одной из которых я хорошо знаком. С этого все и началось…

Родился я давненько в одной замечательной стране, название которой давно стерто с карт, но сохранилось в памяти у многих. Говоря анкетным языком: в семье военнослужащего. Дальше все «как у людей»: многочисленные переезды из одного военного городка в другой, смена 5-ти школ и военное училище в Волгограде, короткий период службы, и, в звании старший лейтенант и в должности старший летчик, узнаю, что больше нам никто не угрожает, поэтому требуется срочно переучиться на новую специальность и уходить в запас, потому как топливо для нас куда-то ушло, «у государства нет денег содержать такую огромную армию», поэтому оно приняло предложение денег на сокращение армии от бывших противников по «холодной войне» и предварительно подготовит офицеров запаса к «новой жизни». Дело было под Петрозаводском, в небезызвестном Бесовце, готовили нас стать «манагерами», причем, знающих язык вероятного противника, так к внешней торговле. После увольнения вначале немного поработал у тестя в ЭкспортЛесе, который не «бросил» заботиться об единственной дочери, там оброс связями, и даже создал, по ходу дела, собственную конторку, но летать не бросил. Перебрался в Ленинград, уже переименованный Собчаком и компанией. Еще до того, как все в Карелии развалилось, я ушел из «лесного бизнеса», переключившись на иные сферы деятельности, в том числе, и торговлю раритетами. Одним из которых сам пользуюсь до сих пор: И-16 17-й серии, который любовно восстановили из небытия и поставили на крыло. Стоит он под Всеволожском, и, когда выдается свободная минутка и хорошая погода (что редко совпадает по времени), то я вылетаю на нем. Иногда снимаюсь для фильмов, как дублер, получил несколько премий из различных заграничных авиафондов. Но это была не моя машина! Брезентовые ремни давным-давно вышли из употребления в авиации! А мой парашют был снабжен ими. Плечевые были изготовлены из этого же материала.

Замедлить вращение я сумел, все-таки, налет у меня большой, вот только до сих пор не понял, как я оказался в такой рухляди? Зачем я согласился сесть в этот пылесос? И, главное, когда? Я не собирался сегодня летать! Я в отпуске в Санта Круз де Тенерифе, это на Канарах. Испанцы имеют несколько восстановленных «ишаков», которые воевали за их республику, и потом несли службу в ВВС Испании уже у Самосы или Батисты, ой, нет, у Франко! Точно, Франко! Вечером замечательно посидели в кафэшке на берегу океана. А вот дальнейших событий я не помню. Говорил же этому хмырю Хуану, что не надо больше наливать! Но голова не болит, вот только что делать с оборванной тягой? Надо прыгать! Черт с этой рухлядью, все равно не моя! Правой рукой отжал собачку привязных, и попытался встать, на вращении это выбросит меня из кабины. Но не смог, зацепился чем-то за поясной. Глянул вниз и обомлел: сбоку слева висела кобура. Что-то здесь не так! Сбросил ремень в сторону, и тут чувствую, что по бронеспинке что-то замолотило. Оглядываюсь назад: «Мессер»! И не один! Обороты в ноль! И чуть более продолжительно рву на себя ручку, придержал и отпустил. Получилась «кадушка». «Мессера» проскочили, и в этот момент я встал, и меня выбросило из кабины. Слава богу, опыт прыжков у меня большой, еще в школе начал заниматься в аэроклубе. Лег на поток, чуть дал руки, выписывая спираль. А это — не Тенерифе! Вокруг одни поля и леса! Вот это жопа! Причем, она была «полной» и «огромной»: «мессера» разворачиваются и, похоже, мечтают разрядить в меня свои пулеметы. Но отсчет я веду: «Сто двадцать один, сто двадцать два…». Вышел я на трех километрах, так что время есть. Подобрал под себя руки и развел ноги, уходя в пикирование. «Мессы» прошли выше, и я снова лег на поток. Альтиметра нет, будем ориентироваться по шевелению травы. Какой-то аэродром визуально я уже обнаружил. Весь дымах от сгоревшей техники. Посмотрел еще раз на «люфтов», затем на землю. Все, пора! Не хватало только грохнуться. Купол, естественно, оказался неуправляемый. Вытянул одну стропу, что меня развернуло по ветру. Что-то около 15 секунд, и я пробежался по земле, одновременно подтягивая на себя нижние стропы. И до леса метров 50. Я быстренько обвязал скрученный купол стропой, кстати, это совсем не «Ирвин», это ПЛ-1 или 2, коричневатого цвета и дико тяжелый, взвалил его на плечо и рысцой двинулся к лесу, пока «мессера» не появились. Успел спрятаться до того, как над полянкой, на которую я сел, пронеслись три хищные узкие тени. Сделали два захода и ушли. Интересно: почему они тройкой летают? Впрочем, третья машина шла сзади, а не сбоку. Так что: неполное звено. После того, как они оставили меня в покое, я вышел на полянку, и нашел глазами клубы дыма. Засек на них направление по Солнцу, снял подвесную, и хотел прикопать где-нибудь тяжелый купол, но вспомнил, что в книгах не раз писали, что за утерю парашюта можно было схлопотать и немало, а идти было не слишком далеко, километров 15 или даже меньше. Обернул купол подвесной системой, и попер эту пакость в сторону аэродрома. Ничего «аварийного» или «опасного» я пока не обнаружил, так что надо быстрее добраться до своих, а там будем разбираться.

Честно и откровенно — мне было до смерти обидно и досадно, что я оказался здесь. Отпуск казался много более предпочтительным, чем тот ад, который предложили для дальнейшего существования. Бурсу я закончил в 88-м, четыре года в полку на «Су-27-х», но последние два года мы практически не летали. Четыре часа налета в год. Я, ради собственного удовольствия, и за деньги!!! летаю больше. Кстати, стоянка и обслуживание совсем не бесплатные. За каждых чих приходится платить: и за ангар, и технику, и за топливо, и за разрешение на вылет вне зоны. Перелет на Канары стоил 1800 евро. «Аэрофлотом» дешевле! Но в этом году они вообще не летают по этому маршруту. С такими невеселыми мыслями я целый час пер этот мешок, пока не устал, и не увидел небольшой ручей в лесу. Скинул ношу, напился от души, а затем неожиданно понял, что напрасно так тороплюсь. Вопрос номер один: как меня зовут? По отражению в воде я уже понял, что морда у меня вовсе не моя. Что подвигло меня искать в карманах все, что есть. Вопрос второй: где я нахожусь и какое сегодня число? Календарь еще никто не отменял! Третий вопрос: а готов ли я умереть «За Родину, за Сталина»? Судя по всему: не очень. Мне вообще не хочется умирать, от слова «совсем». Мне бы домой вернуться, туда, откуда я попал сюда. Там, кстати, на две недели вперед номер оплачен.

Ага, серенький такой, невзрачный членский билетик: кандидат в члены ВКП(б). Ну, блин! Дал бог фамилию! Она у меня только с предателем Резуном ассоциируется! Зовут — Витя. Отчество — Иванович. На груди держит, с левой стороны, под сердцем. Больше ничего нет, хотя постой, планшетка, в ней карта-километровка. Интересное место! Ну, что сказать! Лесок-то здесь один! Это — Молдавия, точнее, Бессарабия. Судя по карте, я в 9 километрах от румынской границы, а местом базирования служит аэродром в Тарутино, это Одесская область. Так что, парашютик можно свободно бросить, скажу, что на дереве повис, было не снять. Но до места базирования километров 60. На душе как-то стало спокойнее. Основной противник — румыны, а не немцы. А что же там за аэродромчик? На карте его нет, но видел я его четко. Аэродром подскока? Все может быть. Он за лесом, где-то между Вишневкой и Кочулией. Да и шоссе там проходит. А может, все-таки, в другую сторону податься? Впрочем, там пока румыны не могут через Прут переправиться, доблестная Красная Армия не дает, а летчика, с картой, идущего на запад, могут не понять. Хлопнут или в пехоту сошлют. Освободившись от груза идти стало веселее. И лес неплохой, дубы да ясени, подлеска почти нет. Вышел на тропу, и пошел в сторону села Капаклия-Резеши. Но, впереди послышался чей-то говор, поэтому я сошел с тропы и прилег за огромным дубом. Ага! Солдатики, то есть красноармейцы, да еще и с синими петличками с птичкой.

— Стой! Вы куда? — Свое звание я уже определил: младший сержант. Но, какой-ни-какой, а младший командир, впрочем, тут присутствует старшина, так что придется докладывать, а что докладывать я толком не знаю.

— Там парашютисты высадились. — Старшина показывал в ту сторону, где я приземлился.

— Да это меня сбили, младший сержант Суворов, N-ский авиаполк. Стоим в Тарутино.

— Бой был выше, а парашют красноармеец Ефимов увидел над самой землей. И там потом долго кружили три истребителя.

— Не долго, два захода сделали, меня искали.

— Ефимов! Еще раз доложи, что видел!

— Значитца так, тащ старшина, докладую по порядку. Сперва увидел три наших самолета, «Ишаки», два с которых сбили немцы сразу, в один раз. Наш остался один, они долго крутились, затем еще один самолет загорелся и упал. Кто это был — не видел, далеко и высоко было. Потом еще два раза были слышны выстрелы, но уже за лесом, над Ларгуцей. А потом над лесом появился парашют. Почти над кромкой. А разворачивались немцы над нами, их стало трое, было четверо.

— Стал быть ты немца сбил? — Я пожал плечами.

— Герой! А скромный! Зовут как?

— Витя.

— А что ж не Александром назвали?

— А я здесь причем? Родители называли.

— Ну, это верно! Ну что, вертаемся?

— Там мой парашют. Метров шестьсот отсюда. Одному не донести, а вас, вон, целый десяток.

— Давай, показывай!

Про парашют я специально сказал, для его перевозки машина требуется, или сдам его в воинскую часть, тем более авиационную. Дошли до места, где я вышел на тропу, пошли по моим следам, трава еще полностью не встала. Я показал место, куда его бросил и где засыпал его старой листвой. Красноармейцы достали его, взяли вдвоем, и мы повернули обратно. Пройдя через лес и деревню, вышли на укатанное поле, на котором стоял весь обгоревший бензозаправщик, а чуть поодаль три самолета У-2, тоже основательно поврежденные.

— Мы-то — БАО, с пятницы здесь, как ученья объявили, ну, а сегодня с утра началось. Сначала румыны прилетели, потом немцы. Летуны уже уехали. А мы вот здесь. Пошли, сержант Суворов, комбату доложимся.

Когда-то это был красиво построенный палаточный городок, но большинство палаток больше походили на лохмотья. Скорее всего, кассетные бомбы. Точно-точно, вон лепестки от немецкой «вертушки» валяются. В небольшой рощице у пруда стояло несколько столов и дымилась полевая кухня. Там находился и громкоголосый комбат, которому доложил сначала старшина, а потом и я.

— У, 146-й РАП? А че ты как не родной, Виктор Иваныч? Как регланчик себе достать, так Степан Тимофеевич, помоги, а тут руки не подал! Зазнался что ль?

— Устал, тащ капитан. Мне подтверждение нужно про сбитый, и машина, в полк добраться.

— Ну, бумажку-то мы тебе оформим, а вот машин в ту сторону у меня и не предвидится. Максимум до Комрата могу добросить. Там до Бессарабки доберешься, а оттуда в Тарутино.

— Парашют тогда заберите.

— На кой ляд он мне сдался? Сейчас его укладчики упакуют, и вези с собой, еще пригодится. Садись, Витя, поешь, дорогой! До обеда еще, правда, далеко. Десятый час только. Вот утречко выдалось! Михалыч и Коля с тобой были? — я кивнул, но не ответил.

— Земля им пухом. Такие мужики были! — он похлопал меня по плечу, и закричал что-то поварихе и подавальщице. Талоны на питание у меня были с собой, и, хотя я не был уверен, что это уместно, я их достал и протянул официантке. Она отрезала один и вернула мне остальные.

— Я завтрак взяла, меня Катя зовут. Молоко с булочками будете?

— Давайте булочки, Катя. — уже позже стало известно, что летный состав весь питался из одного котла, только столы были отдельно для сержантского состава и средних командиров. Еще я недоумевал по поводу моего звания: почему оно такое низкое? Но это мне не мешало уговаривать отличное неснятое парное молоко. Однако мой завтрак был прерван гулом моторов. Один «Ишак» сел сходу и заморгал АНО, к нему из рощицы выскочила «санитарка», два других сели, когда баошники убрали самолет с полосы в недостроенный капонир. «Санитарка» унеслась куда-то, а к столовой подходило два старших командира: майор с двумя шпалами на петлицах и полковой комиссар, даже реглан которого был «украшен» красной звездой. К ним тут же подскочил комбат Резцов, и доложился о происшествиях: сколько чего сожжено, сколько налетов было, сколько воронок засыпано.

— Да, неудачное, неудачное место, Степан Тимофеевич, его ж для учений выбирали. Кто ж знал, что такое начнется. Убирать надо самолет отсюда, ибо разбомбят, ты же не прикрыт совсем.

— Ну, тут у меня летчик-то есть, из 146-го РАП, толковый мальчишка и утром «мессера» завалил.

— «Мессера»? Не «Лося»?

— Дрался один с четырьмя «Мессерами», двух других немцы срубили сразу. Я все их звено хорошо знал. Должны были первыми в полку пересесть на «МиГи».

— Зови!

— Виктор! Суворов! Подь сюда! — замахал руками капитан. Я подошел и представился.

— Летная книжка с собой?

— Нет. Только партбилет.

— Тут есть необходимость быстро перегнать машину в Болград, в Каракурт.

Вообще мне совсем не улыбалось тащиться в «свой полк», где казусов будет просто не миновать. Один разговор с комбатом чего стоил. Поэтому я дал согласие перегнать машину. Мне обещали за это самолет до Тарутино. Вместе с майором, который оказался командиром 67-го ИАП Борисом Рудаковым, а полковой комиссар был замполитом полка, мы подошли к машине. Кем был раненый командир я просто не знал. Машина была пробита в нескольких местах, в кабине еще осталась кровь, в основном на парашюте, который я вынул и вставил в чашку свой. Пробоины были осколочными. Пришлось руководить красноармейцами, которые добавляли топливо и масло в самолет. Кроме баошников здесь никого не было, все уехали. Эта площадка числилась именно за 67-м ИАП. «Ишак» был пушечным, семнадцатой серии, но с «родным» 63-м движком. У меня стоит «ИРка» от «Ан-2». Есть люк в правом борту, то есть самолет радиофицирован, правда у меня шлемофон был без папы-мамы и наушников. А «чужой» шлемофон уехал в госпиталь. Я задал вопрос майору, но тот отмахнулся:

— Я посигналю, флажки в кабине. На этой машине только приемник, да и работает плохо. Будешь готов — посигналь и запускайся.

«Блин! А как я ему посигналю? Откуда я знаю: как и чем? Фиг с ним, подниму флажок» — подумал я и полез в кабину. Черт! Нет кнопок подкачки масла и топлива! Слева стоит масляный насос, а справа внизу бензиновый. Лихорадочно вспоминаю старинное наставление, которое читал один единственный раз и чисто для интереса. Сначала топливо до красной отметки, причем двумя руками, с переключением вручную клапана, затем масло и воздух. Подняв давление топлива, поднял красный флажок, и в бешенном темпе закачал левой рукой масло. Стрелка с бензином начала падать постепенно. Пустил воздух и, после проворота винта, нажал на «контакт». Мотор еще не остыл, поэтому схватил сразу. Командир меня ждать не стал, не барское это дело, но к краю поля мы подбежали втроем и развернулись. Обороты, и командир хлопнул откидными стенками, давая приказ взлетать. Стараясь действовать синхронно, я поднял хвост, взлетел. А теперь надо крутить лебедку! 33 оборота! При этом не врезаться в соседние машины! Ну, направление и тангаж я удержал, так что не опозорился. Сижу вспоминаю, что мне говорил отец, он эту войну прошел от начала и до конца. Он говорил, что никогда не пристегивал полностью плечевые, они на этих машинах мешают оглядываться. Мы-то, современные летчики, полагаемся в этом вопросе на штурмана наведения. А у них его не было. «Смотришь вдаль, и ищешь точки, если увидел самолет, то ты уже покойник, ты его просмотрел!» Боже мой! Как неудобно! Моя шея несколько раз звонко хрустнула. Честно говоря, тут не до ориентирования, именно поэтому они и летали над дорогами и часто плутали.

Глава 2. Первый бой и новый полк

На подлете к траверзу Кагула, я обнаружил справа выше точки в довольно плотном строю. И как подать сигнал? Пришлось прибавить до полного, догнать вначале самолет комиссара, выдвинуть красный флажок над кабиной, и увидев, что тот повернул ко мне голову, махнуть рукой вправо. Затем делать тоже самое возле самолета командира. Но тот показал рукой направление вперед. Зря он так! Если там «мессеры» — нам не оторваться. Но, так как командир прибавил и начал набор высоты, то можно сказать мы приняли бой. Я оттянулся и встал на «свое» место, продолжая наблюдение. И не зря! Еще выше засек звено незнакомых мне истребителей, они готовились атаковать нас, свалились на крыло и пошли в атаку. А Рудаков продолжал следовать тем же курсом и скоростью, только кратковременно показал мне флажок. Честно, я бы уже начал разворот, я же ближе. Мысленно я проигрывал вариант как от них уклониться, в этот момент Рудаков и Мягков встали на правый вираж, то есть, в мою сторону! Че творят! Похрен! Работаю самостоятельно! Правую ногу вперед, ручку вправо и на себя! Нисходящим виражом я поднырнул под комполка и комиссара, успел развернуться и даже дать очередь по ведущему румыну. Жаль, что нет баллистического вычислителя! Наши трассы пересеклись в небе. Моя очередь была слишком короткой. Я последний раз стрелял по воздушной цели почти 30 лет назад. И тут у меня отвалилась челюсть: я увидел взрыв на обшивке «румына» сразу за капотом! Я в него попал из пушки! А это был старший летчик их звена, ведущий второй пары. Ищу глазами «начальство», хотя им сейчас свободнее, без меня. Они кружатся на виражах с первой парой, поэтому я довольно плавно развернулся, с небольшим набором высоты, и пошел к ним, рассчитывая свою траекторию так, чтобы иметь возможность обстрелять командира звена. Его машина несла на руле направления румынский флаг, тогда как у остальных были просто белые полосы. Врываться в их круг мне было совершенно не с руки, а вот расчет оказался довольно точным, понадобилось сделать лишь небольшой отворот, и две секунды поливать огнем их командира. Сам я ушел на вертикаль, чтобы оглядеться и выработать следующее решение. Желтые капоты пошли вниз, стараясь оторваться от нас. Осмотревшись, и не увидев никого «лишнего», я тоже направился туда, куда пошли все. Я — ведомый, и мое дело «заднее». Оба ведущих «хромают», так что куда им деваться? Только в землю! Пока командир и комиссар работали с первой парой, я нашел вторую, и заставил ведомого подставить свою машину под огонь, прикрывая ведущего. А тут и мотор ведущего встал. Сразу за капотом у него масляный бак. Масло ушло, и все. Ведомый горит, но телепается, пытаясь сбить огонь. А ведущий сбросил фонарь, отдал мне честь, и вывалился из машины. Ведомый сумел сбить пламя, но его мотор еле тянул, я подошел и показал ему рукой: прыгай. А он мне два больших пальца, дескать расстреляешь в воздухе. Машу ему «нет». Тут у него снова загорается машина, и выхода у него не остается. Я крутнулся в воздухе, нашел глазами дым, и там увидел своих ведущих. Выше шел бой между «ишаками» и какими-то бомбардировщиками, но когда я подошел, то командир показал мне кулак, и рукой направление к Каракурту.

— Почему оторвался? — первое, что спросил майор.

— Вам не хотел мешать, пришлось уйти вниз, и атаковать вторую пару. При атаке с ракурсом 4/1 добился попадания из пушки сразу за капотом, выровнялся по высоте с вами, произвел одну атаку, и ушел добивать нижнюю пару.

— Ты же мог его сбить, он же тебе брюхо подставил?

— Мне кажется, что их удобнее сверху бить, по фюзеляжу в районе крыла. Там один из них загорелся.

— Пару-то добил?

— Оба выпрыгнули в районе села Балабак. Вот на карте пометил.

— Так, все-таки, почему отстал?

— Я не успевал развернуться, чтобы встретить первую пару в лоб. Мне этот вираж за вами перекрывал самолет полкового комиссара. И вообще, летать тройками и без рации…

— Так у тебя уже три за сегодня? И половина моего?

— Ну, да.

— А почему «младший сержант»? — я пожал плечами. Майор ухмыльнулся своим мыслям.

— Вот что, связи с твоими и начальством пока нет. Связники вернутся только ночью. В первой эскадрилье потери. Парой, говоришь удобнее?

— Конечно, и связь нужна.

— Связи пока нет, нет инженера, чтобы все настроить.

— Плохо, может вызвать кого?

— Кого и откуда?

— Из города, город-то рядом. Может там и спецы по этому делу есть.

— Ты в Болграде был?

— Нет.

— Ладно, будем думать на эту тему. Боец! Головнёва покличь! — сказал он кому-то. Сами мы пошли в сторону каких-то строений непонятного назначения. Оттуда, навстречу нам, шел невысокий худощавый человек с орденом Красного Знамени.

— Капитан Головнёв прибыл по вашему приказанию, тащ командир.

— Вот, принимай пополнение вместо Жеглова. Пока временно, появится связь с Одессой — вопрос решим.

— Жеглов же старшим летчиком был. А я этого человека впервые вижу.

— Я тоже впервые, он из 146-го РАПа, а туда кого попало не брали. У него за сегодня три лично, и один в группе. Два из них в одном бою во время перегона самолета Жеглова. Жеглов в госпиталь надолго, как машину посадить сумел — загадка. Выживет или нет — тоже. А так, пока мы с комиссаром с одной парой разбирались, он подбил двух ведущих и сбил ведомого второй пары. Утром дрался в одиночку с четырьмя «Мессерами», одного из которых смог уронить. При свидетелях, капитан Резцов доложил и справку ему выдал. Так что, познакомитесь в бою.

— Тогда все, без вопросов, тащ майор.

— Так, сержант! Следуйте прямо, там во втором домике обсыпанном, общежитие первой эскадрильи. Подождите товарища Головнёва там.

— Есть! — строго тут у них! Все расчерчено, плакатики везде висят, лозунги. Бордюрчики все выбелены, клумбы и спортивные площадки. С наглядной агитацией полный ажур. Куда это я попал, со своим свиным рылом, да в калашный ряд! «Авиатор! Помни! Ты служишь в образцовом 67-м ИАП»! Интересно как они провели этот день? Насколько я помню, вроде авиация Одесского округа не сильно пострадала вначале. А вот и казарма 1-й эскадрильи: обложенный мешками с песком стандартный сборно-щелевой домик, в которых прошло все мое детство. Два входа с торцов, две или четыре комнаты с одной стороны, и столько же с другой. Этот был «несерийным»: две и четыре комнаты со сплошным коридором. Такие тоже встречались в «старых военных городках».

С обоих сторон по посту:

— Разрешите узнать причину вашего появления?

— Назначен в первую эскадрилью, приказано подождать командира здесь.

— Проходите, адъютант эскадрильи в комнате три.

— Добро!

«Достали своим уставным порядком!» — подумал я, привыкший к более свободному общению с авиаторами. Но адъютанта в комнате под номером три не оказалось, зато из соседней доносились голоса: кто-то рассказывал в малейших деталях, как он сбил ночью разведчика. В красках, и подробностями, не всегда печатными. Немного постояв у открытой двери, я прикрыл ее и вошел комнату номер пять. Это была спальня на шестерых, во всяком случае, шесть коек присутствовало. Вошел тихо, без доклада, хотя по уставу обязан был попросить разрешения. Встал у дверей, продолжая слушать молодого лейтенанта. В этой комнате ни одного сержанта видно не было. Один младший, остальные — лейтенанты, старшие лейтенанты и один капитан. Он и был адъютантом (начальником штаба) эскадрильи. Видимо, эта комната предназначалась для отдыха среднего комсостава. Так что я попал не совсем в свою конюшню. Но делать нечего, я уже вошел. Рассказчик удивленно посмотрел на меня, и все остальные обернулись.

— Товарищ младший сержант! Стучаться требуется, когда входите в комнату отдыха для среднего комсостава.

— Я стучал в соседнюю, но там никого не было, зашел узнать, где найти адъютанта эскадрильи.

— Капитан Чечулин, слушаю вас.

— Временно назначен старшим летчиком в вашу эскадрилью, вместо раненного Жеглова.

— Старшего лейтенанта Жеглова.

— Возможно, я с ним не знаком.

— Ну, пройдемте в штаб. Документы с собой?

— Только партбилет, кандидатская карточка. — капитан от негодования аж фыркнул.

— А направление? Летная книжка?

— Данное приказание отдано мне семь минут назад майором Рудаковым в присутствии капитана Головнева. Мне приказали дождаться последнего здесь.

— А сюда-то как попали?

— Перегнал с аэродрома подскока Вишнёвка самолет старшего лейтенанта Жеглова. — сказал вошедший капитан Головнев.

— Пал Федорыч, что за ерунда? Говорит, что вместо Жеглова.

— Да, Афанасич так решил. Собери всех, срочно. Познакомились? — спросил он уже у меня.

— Только по фамилии, я представиться не успел, он документы попросил, а у меня ничего нет, кроме кандидатской карточки.

— Да, ну, будем считать, что вы пришли сюда по протекции, но так как командир принял решение разбить эскадрильи по-новому, вместо пяти звеньев и отдельного самолета командира эскадрильи, будет четыре звена по четыре самолета. Соответственно, старших летчиков будет не один, а четыре. Мы предлагали такое еще в прошлом году, Ильину, но тогда Мичугин это дело задробил. Сейчас, с твоей помощью, Виктор Иванович, это дело удалось провернуть. С утра часть людей уже действовала в парах и успешно, теперь официально будем использовать четверки. Я знаю, что там в воздухе-то произошло. Впрочем, всем расскажешь. — завершил он разговор, так как в дверь постучали.

— Тащ капитан! Летный и технический состав эскадрильи собран по вашему приказанию. Адъютант эскадрильи капитан Чечулин.

— Прошу! — мне показали рукой на выход. Кстати, речи Молотова еще не было, пока это «провокация германских фашистов и их приспешников». Маленькое здание из шести комнат вместить эскадрилью не смогло, поэтому она выстроилась на небольшом плацу перед ним. Через один такой же дом выстроилась третья эскадрилья, командир которой также объявил построение. Командир еще раз выслушал доклад дежурного о количестве в строю, происшествиях и исполнении приказаний. Команду «Вольно» он не подал.

— Товарищи! Сегодня в четыре часа утра началась масштабная провокация на границе Союза Советских Социалистических Республик силами королевской Румынии. Действуя по приказу о готовности номер «один», объявленной в 01 час 15 минут по Одесскому Военному округу, начальник штаба нашего полка отдал команду уничтожить вражеского разведчика барражирующему над городом лейтенанту Ермаку. Приказ был им выполнен, и разведчик «Бленхейм» был сбит выпущенными Ермаком ракетами РС-82. В 04.15 поднятые по тревоге самолеты нашей эскадрильи отразили налет вражеской авиации на аэродром Болгарийка, сбив два самолета противника, и повредив еще несколько истребителей ИАР-80. Всего за первый налет на наши аэродромы противник потерял шесть бомбардировщиков, и восемь самолетов различных марок были повреждены авиаторами нашего полка. В 9.30 из-за обстрела с земли был тяжело ранен старший летчик эскадрильи старший лейтенант Жеглов, проводивший разведку в районе реки Прут, который совершил вынужденную посадку на аэродроме подскока «Вишнёвка». Там появились сведения, что кроме войск королевской Румынии, в провокациях принимают участие ВВС Германии: четверка истребителей «Мессершмитт-109» атаковала звено самолетов-разведчиков 146-го разведывательного полка, сбив все три самолета и потеряв один свой. При возвращении на аэродром базирования командир и замполит полка в составе звена приняли участие в воздушном бою западнее населенного пункта Казаклия, в котором летчики нашего полка и 146-го РАП сбили четыре новейших истребителя ИАР-80 румынских ВВС. В связи с непрекращающимися провокациями, командование полка поставило перед нами задачу: скорейшим образом перейти на новые тактические порядки. Вместо звеньев из трех самолетов, использовать, как и наши противники, четверки истребителей, состоящие из двух самостоятельных пар, выполняющих общую задачу. Приказано, в кратчайшие сроки, привести в порядок приемопередающую аппаратуру всех имеющихся машин. Особенно это касается тех, кто снял ее, вместо того, чтобы ее настроить. Вопросы есть? Вопросов нет. Представляю нового старшего летчика эскадрильи младшего сержанта Суворова, Виктора Ивановича, прибывшего к нам из 146-го РАП на временно вакантную должность, которую занимал до этого раненый сегодня старший лейтенант Жеглов. В связи с переходом на новые штаты количество старших летчиков возрастет до четырех человек в эскадрилье. Ими станут все ведущие второй пары в звене. Тем не менее, старшим летчиком будет числиться именно товарищ Суворов и отвечать за их тактическую и летную подготовку вместе с командирами звеньев и со мной. На этом у меня все! В эскадрилье готовность номер два все регламентные и иные работы с летающей техникой производить в темное время суток. Летному составу собраться в классе. Разойдись!

Как самый младший по званию среди летного состава я вошел в класс предпоследним, за мной был только командир эскадрильи, который рукой указал мне место, где я мог расположиться.

— Вольно, товарищи, садитесь. Чтобы предотвратить разного рода разговоры: почему принято такое решение, и кто такой младший сержант Суворов, сразу хочу сказать, что на сегодняшнее утро мы все должны равняться на него: у него два боевых вылета, в которых проведено два боя, в которых младший сержант одержал три подтвержденных личных и одну групповую победу. Более того, он сумел наглядно показать командованию полка преимущество построения двумя парами и необходимость скорейшего перехода управления в бою на радиосвязь. Комполка Рудаков сказал, что звено в составе его, замполита полка Мягкова и младшего сержанта Суворова было атаковано противником, находившемся выше и с превышением по скорости. Атака шла со стороны именно правого ведомого, который первым и на большой дистанции обнаружил противника и сумел предупредить всех. Чтобы не сорвать маневр командира, разворачивавшегося на противника, Суворов применил такой же правый вираж со снижением и последующей атакой второй пары противника, отсекая ей возможность атаковать пару командир-комиссар. Добился попадания по ведущему, и ушел вверх, где развернулся и атаковал ведущего первой пары, находящегося на вираже. Обстрелял его и ушел наверх с переворотом. Там увидел, что обе пары стремятся выйти из боя, не стал присоединяться к звену, а пошел добивать вторую пару. Сбил обоих и после этого вернулся в строй. То есть, во время боя правый ведомый действовал как самостоятельная боевая единица, не мешал эволюциям первой пары, и тем не менее, поддерживал ее огнем и маневром. Что позволило не отпустить далеко вторую пару противника и приземлить ее. В результате, появился этот самый приказ командира полка о переходе на новые строи. Набросочки этого у меня с января месяца в кармане лежат, сейчас поправим пару фамилий, и, вперед и выше.

Он наклонился над столом, черканул что-то карандашом, и зачитал состав звеньев и пар. Тут в класс постучали, вошел какой-то старшина, махнул рукой в виде приветствия, и не говоря ничего крутнул ручку переменного сопротивления на черной тарелке: «Говорит Москва, передаем важное заявление Советского Правительства…», но за окном взревела сирена, и все бросились на выход, используя для этого даже проемы двух окон, не только дверь.

Глава 3. Разминка перед обедом или «учи матчасть!»

Двигатель «моего» «ишака» был уже запущен, незнакомый техник-лейтенант сунул мне в руки шлемофон, тяжелый, с наушниками и разъемом для радиостанции. Но ларингофонов не было, как и передатчика. Все поднимали две руки с флажками, и я сделал тоже самое. Плохо, что не успел познакомиться с ведомым, но куда деваться. Номер на хвосте у меня двадцать первый, «очко», неплохо, а у ведомого «22-й», «два туза» или «перебор». Посмотрим, who is who? Я следую на старт вслед за номером «20-м», или одиннадцатым по счету, а по факту получилось шестым, так как выскакивали машины из укрытий попарно. «Двадцать второго» вижу, показываю ему двумя пальцами «V». Задание пока неизвестно, слышно было только Головнёва, за которым и выстраивается наше звено. Четные звенья занимают места левее нас. Звено командира побежало вперед, наш ведущий «19-й» номер увеличивает обороты, и мы тоже уходим вперед, чуть приотстав от первого и второго звеньев. Давненько я не летал в таком составе! В 12.12 я услышал задание: «Всем, Я — Борис! По докладам ВНОС к аэродрому Болгарийка следуют большие группы истребителей и бомбардировщиков противника. Перехватить и уничтожить!». А чё, хороший приказ! Главное — понятно, уничтожай. Хоть бы слово о высоте и прочем! Здесь тоже хороши! Идем все на одной высоте, растекшись, как блин по сковородке. Слов нет, одни слюни! Прибавляю, подхожу к ведущему и показываю ему, что надо уйти выше. Тот показывает рукой вперед, дескать, все идут, и я иду. Я злобно большим пальцем показал наверх, и повел свою пару выше. А он, нормальненько так, пристроился сзади меня, встав на мое место в звене. Покачиванием крыльями, и доворотом в сторону цели, показываю на появившегося противника. И, наконец, слышу его голос:

— «Десятый», «Девятнадцатому»! Слева десять тридцать, эшелон три, выше вас, группа самолетов противника. Как поняли, прием!

— Один девять, понял. Займись прикрытием.

— «Двадцать первый», слышал? Вопрос! — мне пришлось покачивать крылышками, и ползти еще выше, чуть довернув южнее, так, чтобы зайти от солнца. Как только солнышко заиграло на капотах неизвестных мне самолетов, валюсь на крыло и двумя руками показываю остальным, что строй — фронт. Сам чуть придержал машину, давая остальным выстроиться. Но, блин, только высоту зря потеряли! Восемь «куриц» бросились во все стороны, и оставили бедные «Потезы» 12-ти нашим истребителям. А мы вновь полезли наверх и отходили на юг. На западе снова видны новые точки, так что банкет продолжается, а вот с топливом у нас, ну, совсем не очень хорошо. Благо, что «Болгарийка» почти под нами, так что в случае чего сядем. Меня поняли, и все убавились. Румыны идут ниже нас. Здесь другие самолеты и Головнёва «девятнадцатый» предупредил. Четвертое звено Ермака атаковало ракетами в лоб «Ликов», «Лосей» по-польски. «А у нас в квартире газ! А у вас?» Шесть «Хáрей» прикрывают «лосиков». «Прикрой, атакую!», но толстый лоб «ишака» не дает возможности быстро набрать скорость, а атаковать в лоб — себе дороже, у «Харя» восемь пулеметов, пусть и смешного калибра. Так что только сверху, и один раз. Потом хрен догонишь. Ведущий «Харь» мою атаку пропустил, выцеливал идущего в лоб «15-го». Горит он славненько! Даром, что «зажигалками» их наши называли. Но потеря ведущего мало отразилась на характере боя. У них было преимущество в скорости, и румыны попытались его разыграть. Вот только «харь» проигрывает любой машине в скороподъемности. И я перевел бой на вертикаль. Еще один задымился и вышел из боя, но у нас уже горят лампочки у всех. Выручила вторая эскадрилья, дав нам возможность плюхнуться на «Болгарийку». У нас еще одна потеря: «Пятнадцатого» сбили, вернее, ранили, и ему пришлось прыгать. Переть на восемь пулеметов в лоб, не имея даже бронестекла и нормальной противопожарки, на это мог решиться только… Затрудняюсь классифицировать. Поступок, конечно, геройский, но минус одна машина и минус летчик. Нам плеснули в баки немного топлива, перезарядили боезапас, и выпроводили «домой», в Болград. По прилету мне засчитали два «Харрикейна», второй линию фронта не перетянул, и поставили в пример всему полку по части грамотного использования тактического построения. Тут стоит сказать спасибо не мне, а той программе по тактике, по которой я заканчивал Качу. Она учитывала опыт Отечественной войны.

А дальше начались проблемы! Поставили мне снятый передатчик, а он мог только издавать хрипы и охи, впрочем, примерно так же обстояло с ними у всех. Стоило чуть удалиться от пункта управления, как шум полностью забивал полезный сигнал. Я был в курсе, что эта проблема существовала и была решена в 1942-м году. Нам об этом говорили, и кафедра радиооборудования у нас в училище была. Но, за два выпуска до нас умер полковник Щербицкий, начкаф, который драл на экзамене три шкуры с каждого курсанта, вместо него назначили подполковника Рядько, у которого была классная дача на левом берегу Волги. Мы, вчетвером, с моими приятелями-одногруппниками, помогли ему провести водопровод и сделать, по его проекту, систему полива. После этого все зачеты и экзамены у нас принимали «автоматом». Третий курс! То есть, этот курс я прошел, мимо. Помню, что что-то сделали с преобразователями, но что именно — давно вылетело из головы за ненадобностью. У нас же было и есть все просто: что-то не работает — вызывай спеца. И принимай работу. Можешь покочевряжиться, что хотелось бы вот так и вот так. Можешь потом ему сказать, что больше вас сюда приглашать не буду, и пусть как хочет, так и зарабатывает деньги. И клиент всегда прав! А здесь никто, подчеркиваю, абсолютно никто не знал, что делать. Даже два «крутых» спеца с местной радиостанции из Болграда. Не существует теоретической базы для этого! «Говорили мне: учи матчасть! Там за это так пи… бьют!». Я четко для себя понял, что я, конечно, инженер по эксплуатации авиационной техники, по гражданскому диплому, но как был «ледчиком», так им и остался: ручка, случка и получка. Три основных критерия. Ручку тягать я умею. Но мозг «манагера» — это вам не хрен сабочачий! Если нет в этом месте, то есть за границей, там можно купить, а во время войны — украсть. Четко уловив, что товарищи с радиостанции ни хрена сделать станцию не могут, я тут же предложил командиру вывезти их к «упавшим» истребителям противника, пусть глянут там: что и как. Открутят чево, поправят, мож чё и поймут. А там глядишь и сделают. Предложение было принято, тем более, что зафиксировать места падения необходимо, чтобы комар носа не подточил. На двух «У-2» вывезли мужиков на место, в первую очередь, к севшему на вынужденную «Харрикейну», а потом прошлись по сбитым «яркам» или «иркам». Организовали перевозку в Болград почти целенького «Харрикейна», у него только вытекло топливо. Внимательно осмотрели останки 4-х машин румынского производства. Нашли умформеры радиостанций и тут я вспомнил, где собачка порылась!

— Снимайте вот эту хрень, аккуратненько. И вот эти проводочки высоковольтные. И полетели! — а сам зарисовал со всеми изгибами и кольцами эту разводку.

Полностью все убрать не удалось, но часть проблем ушла, появилась возможность хоть что-то слышать и передать по назначению. На следующий день, когда притащили «Харя», я увидел то, что не смогли увидеть ни радисты, ни наши специалисты: магнето, а их четыре на «Харрикейне» и три на «Ишаке», у «Хари» были закрыты сеткой из проволоки. Поставили аналогичные себе, и связь у меня заработала! Я с ужасом подумал, что бы было, если бы сюда попала «жертва ЕГЭ» или «бакалабр».

Но это было позже. В тот день было еще два вылета, безрезультатных, противник отворачивал, бросал бомбы в поле и уходил. А потом, наверное, писал докладные о том, что 67-й полк и Болградский аэроузел уничтожены. Мы же, по-звенно, патрулировали над аэродромом, причем, днем и ночью. Практически все летчики полка нормально летали в СПУ и ночью. Вечером на аэродром приземлился УТИ-4, сопровождаемый шестеркой истребителей. Прилетел командующий ВВС округа генерал Мичугин, который еще днем отметил боевую работу нашего полка. Всех летчиков, которые имели в тот день сбитые, выстроили перед штабом. Одного из них уже не было: безвозвратную потерю понесла 4-я эскадрилья, лейтенант Мокляк погиб в воздухе при атаке самолета «Савойя». Полк за первый день войны достоверно уничтожил 26 самолетов противника, повредил еще 18-ть. Полная эскадрилья выстроилась перед начальством. Это были те летчики, которые добились успехов в первый день войны. Выстроились все согласно воинским званиям. Возглавлял шеренгу капитан Артамонов, 4-я эскадрилья, затем семь человек первой, девять, должно было быть десять, представители остальных подразделений. Вне строя еще двое: командир и замполит, которые тоже внесли свой вклад в этот результат. Ну, а на шкентеле — я, собственной персоной. Сейчас будет решаться самый главный вопрос: какой воинской части я принадлежу? Орденов и медалей не вручали, этот порядок еще не заведен, и у Мичугина наград с собой не было. Он объявлял благодарности каждому, с занесением в личное дело. А мое личное дело непонятно где находится. Тарутино — аэродром подскока. Щаз на этом провалюсь. Надо следить за языком. Они подошли ко мне минут через пять. Если завалить этот «экзамен», то все насмарку.

— Младший сержант Суворов, пять сбитых лично, один в группе, наш главный специалист по истребителям. Один «Мессершмитт», два «Харрикейна», два «ИАР-80», лично, и еще один «ИАР» со мной и полковым комиссаром Мягковым в группе.

— Ха, и до сих пор младший сержант? Непорядок, товарищ майор! За что понизили?

— Он еще утром был в другом полку, в 146-м РАП, «мессера» он завалил неподалеку от нашего аэродрома подскока, был сбит за Кодрой, вышел на подскок, а мы с комиссаром и старшим летчиком 1-й эскадрильи вылетали на рекогносцировку. У Прута были обстреляны зенитками, Жеглов был ранен. Сели там, Жеглова увезли в госпиталь. Площадка не прикрыта, и постоянно подвергается штурмовым ударам. Попросили Суворова помочь перегнать машину Жеглова сюда. По дороге вступили в бой, вместе с истребителями 20-й САД. Показал себя грамотным воздушным бойцом. Возможности отправить его в тыл не было, я предложил ему занять место и должность Жеглова, и обещал перевести его сюда на постоянной основе. Пять самолетов он сбил уже в составе нашего полка, тащ генерал-майор.

— А, ну тогда я его знаю, сам его из старшин в младшие отправил. Драку устроил и жениться отказался на дочке главы района.

— На блядях не женятся, товарищ генерал-майор.

— Вот! Он опять за старое! Впрочем, какое это сейчас имеет значение: кто с кем спал до войны? Ну, что? Хочешь перейти сюда?

— Там я правым ведомым летаю, а здесь уже звено вожу.

— Ну, хорошо, раз прижился здесь, то и оставайся. Из Теплицы документы заберите.

— А что со званием его делать? Он — старший летчик эскадрильи, очень тактически грамотный боец.

— Ну, заберете документы, подавайте на младшего, подпишу. На сегодняшний день у него лучший результат в округе, а может быть, и во всех ВВС. Так что, в Москву пойдет под новым званием.

Благодарности он мне не объявил, но я не в претензии. Получив в штабе полка направление, подписанное тут же командующим, я забрался во вторую кабину «У-2» и мы вылетели в Теплицу. Летели долго, сели ночью. В штабе был только дежурный, которому, строго по уставу, доложился и передал копию направления на перевод. О своих «заслугах» перед Отечеством предпочел скромно умолчать. Доложил только о результатах утреннего вылета: что все сбиты, двое погибли. Расписался в журнале боевых вылетов, где и напротив моей фамилии стояло три печальных буковки: НБЗ. Кроме того, доложил дежурному, что меня сюда доставил связной самолет командующего ВВС округа и надо срочно его вернуть. Начштаба спал в соседней комнате, его разбудили, тот недоуменно посмотрел на меня, я ведь, по его данным, был уже с утра покойником. Тот прислонил круглую печать в учетном листе, скрепил все своей подписью, и сунул папку в коричневатый пакет, на котором была надпись: «ДСП». Сургучная печать скрепила хвостик обратной стороны конверта. Заходить и забирать «свои» вещи я не стал, сказал, что все они на аэродроме в Тарутино. Буду жив — еще куплю, тем более, что получил отпускные и денежное довольствие за двадцать два дня безупречной службы в июне 1941 года. Садиться в Тарутино я отказался, сказав, что не успеем до восхода вернуться домой. Пока мой «личный пилот» транспортировал мое тело к месту постоянного расположения, я вскрыл пакет и прочел собственноручную автобиографию, заодно рассмотрел дипломы и характеристики из тех мест, которые были перечислены в личном деле. После этого бумаги перекочевали в мой персональный «секретный» портфель, доставшийся мне по наследству от Жеглова, с нашлепками из кожи и зеленой пластилиновой мастикой для опечатывания секретных документов. Послюнявил печатку, найденную в тумбочке Жеглова, за которую уже я несу полную ответственность, такую бумагу я подписал после того, как решился вопрос о переводе, и прислонил ее к двум местам на портфеле. Внешняя часть полного сохранения секретности была соблюдена. По прилету просто передал весь портфель в штаб полка, и пошел спать комнату № 4, разделенную перегородкой между мной и адъютантом эскадрильи. По должности я младше его, но являюсь «секретоносителем». Самое смешное: из-за наставлений по тактике ВВС.

Глава 4. Что день грядущий нам готовит?

Утром обошлось без тревог, поэтому удалось поспать до 7.30, затем была общая зарядка, и завтрак, на котором я узнал много интересного. Свободный от полетов младший командный личный состав, зычным голосом старшины эскадрильи, получил приказание выходить строиться на завтрак. Я, вздохнув, еще раз поправил койку, старшина — довольно строг, и за порядком следит, и выбежал на построение, однако старшина опросил меня покинуть строй и следовать в столовую самостоятельно. У меня глаза широко раскрылись.

— Вот так вот, товарищ младший лейтенант, вы теперь не мой клиент! — улыбнулся Самсоныч. Шлепаю в сторону столовой, козыряя встречным. В столовой мне тут же помахали рукой, подзывая к себе, три «старших летчика», оказывается — это «наш стол». Вчера мы особо познакомиться и не успели, меня всем представили, а вот обратного знакомства не состоялось.

— Иван Ананьев, первое звено.

— Виктор.

— Прохоров, Гриша, второе.

— Тебя еще вчера запомнил. Витя.

— Михаил Буженков, четвертое. Здорово ты нас вчера вывел, мне «Потез» засчитали, уже ночью подтверждение пришло.

— Да чего там, займешь удобную позицию до боя, и атаковать легче. — я пожал руку и ему.

Кастрюлька с геркулесовой кашей, булочки с сосисками и какао уже стояли на столе, но завтракать никто не начинал. Я предложил выпить по глоточку за знакомство, и приступить к завтраку. Церемонно чокнулись большими кружками с горячим какао, и начали завтрак. Михаил, сказал, что не будет кашу, он уже завтракал, заодно сообщил, что несмотря на «тихое утро», в нас еще одна потеря: ранен Коля Ермак, командир 4-го звена.

— Сел?

— Ему прыгать пришлось. Румыны стали осторожнее, не дают приблизиться. Он бил эРэСами, а они почему-то не взорвались, подошел ближе и нарвался на огонь стрелка. А мы били-били по нему, но огонь с обычных дистанций их не берет.

— Издалека стреляете, вчера видел. Поэтому все идет в молоко. Пушки и пулеметы плохо сведены. Я уже смотрел тир, он — 100 метровый. Вот и нужно бить со ста. Стоит неверно определить дистанцию, и пушечные снаряды проходят ниже цели. Пулеметами попадаете, «брызги» летят, а взрывов нет. Или пристреливать все на 150–200 метров. У меня та же проблема.

— Да не дают нам! Наставление, говорят! — заявили все трое.

— Ну, заканчиваем, тогда, сейчас развод, и после него подойдем к командиру и к инженеру. Что ссылаться на зеркало, коли рожа крива.

— Ладно, за знакомство! — сказал старший лейтенант Ананьев, который уже на разводе покинул наши стройные ряды, став командиром четвертого звена, его место занял еще один Миша, Кацапов.

Меня на плацу поздравили с переходом в 67-й полк и передали пару голубых петлиц с одиноким кубиком. Мичугин все подписал еще вчера. Мои документы приняты. А вот вечером у меня ярко пылали уши. Мой «манагерский мозг» несколько переклинило. Откровенно говоря, было стыдно за то, как я поступил с сослуживцами своего визави. Вечером на наш аэродром сел Р-12 из Тарутино, стрелок которого выскочил из-под машины с чемоданом, дежурным чемоданчиком и рюкзаком за плечами. Подбежал к первому же капониру, поставил там это все, сунул в руки механика письмо и побежал к самолету. Капонир был нашей эскадрильи, поэтому все это принесли мне в комнату. Там находились «мои» вещи, в том числе, тот самый реглан из чистой кожи, который уже довольно давно из снабжения исключен. И письмо, подписанное тринадцатью пока живыми членами моей бывшей эскадрильи. В котором они скорбели о павших и желали всего самого хорошего выжившему самому младшему по званию из их коллектива. Предупреждали, что 67-й полк «образцовый» и им понятно, что переход на несколько ступеней вверх — это серьезное повышение, что они все хотели бы лично пожелать мне успехов и дожить до Победы. А я, свинья манагерская, даже рюмку не пригубил и не помянул тех людей, с кем делил хлеб и соль в том полку тот человек, имя которого я сейчас ношу.

Ну, а утром, после развода, я неожиданно не увидел себя в расстановке на вылет, меня сняли даже с дежурства по готовности № 1. У меня не запланировано ни одного вылета на сегодня. Последовал недоуменный вопрос к Федору Чечулину:

— Федор Федорович, я не понял, меня что, из списков вычеркнули?

— У тебя машина не готова, и вот еще четыре, у которых такие же проблемы, как у твоей: нет устойчивой связи ни с полковой радиостанцией, ни с комэском. Устраняй неисправности, приказано тебя, без особой надобности, не дергать и на мелочи не отвлекать.

— Кем приказано?

— Майорами Рудаковым, Костиковым и Борисовым. Подойди к Масленникову, инженеру полка, и решайте задачу. Знаешь его? — я пожал плечами, вчера с таким количеством новых людей познакомился, что запомнить все фамилии было невозможно.

— Вон Костиков стоит, начальник оперативного, он тебя озадачит.

— Есть. — без всякого энтузиазма отозвался я. Вчерашний день настроил меня немного на другое: я хотел довести счет до 10 личных и посмотреть, что произойдет. В некотором смысле слова, я пока воспринимал происходящее как игру, что ли, вроде Ил-2 или Вар Тандера. Где-то подспудно сидела мысль, что если наберу необходимое количество очков, то все закончится. К счастью, пока не возникает мысли, что все это можно прервать, воткнувшись в землю. Менталитет летчика-истребителя не позволяет это сделать. А тут меня «отвлекают» от поставленной самим собой задачи. К тому же, я еще вчера убедился, что инженер я только на бумаге. «Есть у меня диплом…». И «сделать хотел грозу…».

— Тащ майор, разрешите обратиться? Мамлей Суворов, 1-я эскадрилья.

— Пуговичку на кармане застегните! Что, младший лейтенант, если война, так можно с распахнутой ширинкой подходить к командованию?

— Извините, не заметил.

— Вы в курсе поставленной задачи?

— Восстановить работоспособность радиоаппаратуры на тех самолетах, где ее демонтировали. Если бы еще знать «как»?

— Вот этого я тоже не знаю. Направленный к нам радиоинженер пока не прибыл, и прибудет ли он вообще — пока под большим вопросом. Сплошные «пока», а руководство требует от задач ПВО переходить к непосредственному прикрытию войск. Хотя полк даже в своем названии имеет эти три буковки: «ПВО». Свою задачу мы выполнили: наступательный потенциал противника выбит за одни сутки. Чтобы идти дальше, необходимо уничтожить авиабазы противника в Мачине, Фокшанах и Брасове. Плюс почистить полевые площадки. А это, без работающего наведения на цель, сделать затруднительно. Атаковать требуется согласовано. Поэтому вам и поставлена такая задача. Ясно?

— Ясно. Где найти инженера полка?

— Я видел его направляющегося в ПАРМ. Это — вон там. — майор указал рукой мне направление, куда я должен направить свои стопы.

Вчера мы уже контактировали с инженером полка. У него завал, требуется восстанавливать поврежденные и ремонтировать неисправные машины, а тут Рудаков озадачил и его, тоже, радиостанциями. До войны никто о них даже и не вспоминал, кроме как: «прислали черте что». А тут все срочно вдруг понадобилось, а людей для этого где взять? Привезли вчера двух «спецов», которые ничего сделать не смогли, возились с ними полдня, даже вылетали куда-то, «а воз и ныне там!». И тут Константин Викторович увидел меня, и у него свело зубы! Это было заметно по выражению его лица.

— Чего в такую рань? Твои «спецы» еще не приехали.

— Да какие они мои? Я в Болграде никого не знаю. Вчера впервые их увидел. Меня от полетов отстранили для завершения этих работ. И, судя по тому, что только что услышал от майора Костикова, требуется подготовить все машины в этом плане для работы на большом удалении от аэроузла.

— Какое большое удаление? Он — о чем?

— Он об аэродромах в Мачине, Фокшанах и Брасове.

— Вот размахнулся! Теперь он с нас не слезет! Я его натуру хорошо знаю! Стратег! — возмущенно сказал инженер полка, а затем предложил пройти к нему и погонять кофейку, ожидая приезда спецов, машину за которыми уже выслали. Под кофеек, с парой ложечек коньячка, хмурые мысли немного отошли в сторону. Мыслит «опер» в правильном направлении, и, насколько я понимаю, именно он — «основной виновник» того, что румынам так не повезло вчера. Судя по потерям, ожидать большего от них не приходится. Требуется переходить в наступление, пока только воздушное, а там, как масть ляжет. И он прав, что без нормальной связи этого не сделать. Ну, а я просто «попал». Малость «безрукий», а идеи еще и воплощать требуется! А пока получается, что слышал звон, да не знаю где он!

Подъехали «спецы», и мы двинулись в направлении моей машины, стоявшей здесь в ПАРМе с открытым люком на правом борту. Еще вчера мы убедились, что на аккумуляторе все «хоккей», но стоит запустить двигатель, как начинаются проблемы, причем это еще зависит и от оборотов двигателя. Как «умный Вася», я даже снял показания и построил график помех в зависимости от оборотов. Там, кстати, существовал серьезный провал, используя который можно было создать условия для приема или передачи. Но, что было откровенно плохо, на одних оборотах можно было чисто принимать сигнал, но при попытке передачи там стоял сплошной шум, а провал для передатчика существовал совсем в другом месте. Тут до меня доходит, что станция — дуплексная, поэтому мы не сможем снять помехи одним фильтром. У румын он стоял один. А на «Харé» мы умформер не нашли, когда рассматривали его в «поле».

— Константин Викторович, а «Харрикейн» привезли?

— Его в Болграде тормознули, говорят, что его трофейщикам требуется сдать, и получить разрешение на его передачу в полк.

— А кто там командует? Телефончик у него есть?

— Да там такой жидяра сидит, Фроим Моисеевич, что у него четыре телефона! Вот, звони!

И тут во мне проснулся «манагер». Набираю, ну и что, что жид! Я, с «нашими в Израиле», и не такие сделки проворачивал! Там, где появился манагер Внешторга — там еврею делать нечего, если он сам не той же масти!

— Фроим Моисеич?… Бокэр тов! Эзра! Лё йадати ше а-йом шаббат![1]

— Какой шабат, вы о чем? С кем я разговариваю?

— Старший летчик Виктор Иванович Суворов, 67-й ИАП. Сбитый мной «Харрикейн», за которым мы специально высылали автомашину и людей, ваши люди не пропустили в полк! Вы срываете задачу по усилению противовоздушной обороны участка фронта! Если через 15 минут не последует ваш звонок, что самолет в полной сохранности отправлен на аэродром, то гарантирую вам плотное общение с третьим отделом нашего корпуса! Вы меня поняли?

— Есть, товарищ старший летчик! Придет ваша машина?

— Нет, используйте собственные транспортные средства! И не отвлекайте своим самоуправством автотранспорт полка, находящегося на готовности номер 1. — я развернул на себя табличку с позывными, стоявшую на столе у инженера.

— Записывайте мой позывной: Воронеж. Телефон нашего коммутатора у вас есть.

Через пять минут он перезвонил и доложил, что машина с самолетом направлена в наш адрес. Константин Викторович просто валялся на столе от смеха. Остальные выскочили из кабинета и хохотали в стороне от телефона. А я, с самой серьезной мордой, поманил пальцем одного из «гоготунов», и передал ему в руки два шлемофона. Он вчера распаивал проводку на моей машине.

— Игорь, требуется вот сюда поставить нашего «папу». А то видишь, у них разъемы разные, но количество выходов одинаковое.

— Сделаю, а зачем?

— Да тут мысль мелькнула, что может быть дело в шлемофоне. Вдруг фонит из-за качества исполнения микрофонов и динамиков. Этот шлемофон гораздо легче, у него классные ларинги и очень легкие наушники. Проветривается хорошо. Летать будет удобнее. Трофей.

— Понял, покумекаю! — «манагерство» — оно такое, сразу его не остановить, как все тела, оно имеет инерцию. И ему требуется дать выход. Игорь вернулся минут через 15-ть с готовым шлемофоном. Да, шум немного уменьшился, как мне показалось, но не настолько, чтобы сказать, что дело только в шлемофоне. Ведь «дело было не бобине! Дуб сидел в автомобиле!» Выхода пока никто не нашел. Спецы и монтажники городили второй фильтр на несущую частоту передатчика, а я крутил в руках высоковольтные провода с «IAR». Подкатил стремянку, попытался промерить расстояние от магнето до свечи. С двух рук! Провода от «Гнома» на «М-63» не лезут, они короче. Тут подъехал автомобиль с «Харрикейном», водитель которого мечтал мне доложиться об исполнении приказания. Но я сказал, что товарищ Суворов вышел, и сделал вид, что позвонил большому начальнику «Суворову», и доложил о прибытии машины с трофеем, в присутствии «трофейщика». Отметку в путевке ему поставил Масленников. Все путем!

Мои закончили установку второго фильтра, станция вроде как заработала, вполне неплохо, гораздо лучше, чем было, но при перегазовках временами приемник, а иногда и передатчик продолжали издавать пронзительные звуки, от которых по спине бегали мурашки. Сходили пообедать, продолжая обсуждать проблему. Столовая у техсостава другая, и паек гораздо более скромный. Сам я «Харрикейн» посмотрел только внутри кабины, заинтересовался его прицелом, он напоминал мне нашу серию прицелов АСП-1 и до трех. Но имел некоторые особенности, которые мне понравились: линза была больше, существовала «ночная» подсветка, причем подсвечивался не только маркер, но и кольца дальности. Хорошая штуковина. Но снять его мне не разрешили. Сам я сделать этого не мог, тем более после запрета. Капоты на «Харе» открыли уже после обеда, я попросил посмотреть возможен ли перенос высоковольтных проводов на мою машину. Два из трех проводов в жгуте были даже длинноваты, третий был короче. Но мой глаз зацепился не столько за провода в жгуте, сколько за центральный провод, идущий к трамблеру. Вот она! Та самая собака, которая тут зарыта! Этот провод имел внутреннюю оплетку с выводом на корпус. Их было четыре. Шли они от четырех коробочек, закрытых сеткой. Попросил снять экран, под ним находилось магнето, а провод был заземлен как возле него, так и на трамблере. Показал это дело Масленникову, и предложил собрать такую схему на «М-63». Наше магнето немного было больше по размерам, пришлось изготавливать новые экраны. Закончили все это только на следующий день. После чего я вылетел на своей машине, проверить все это в воздухе. Остальные самолеты моего звена переоборудовали по такой же схеме, но вместо харрикейновских проводов на их штатные центральные одели экран, один из концов которого был слегка удлинен, чтобы дотянуться до места его крепления к корпусу двигателя. После этого я направился к Рудакову.

Тот был не в духе, моя возня со станцией несколько затянулась. Он-то думал, что я этот вопрос одной левой завалю. По нему было видно, что он очень недоволен.

— Тащ майор! Мы закончили переоборудование, требуется проверить работу станции на большом удалении от полковой радиостанции.

— Одного я тебя никуда не пущу, даже в сторону Одессы.

— А почему одного?

— Так ты двое суток занимался переоборудованием одной машины! Чтобы так переделать весь полк целый квартал нужен!

— Переделаны станции на четырех машинах. ПАРМ начал готовить ЗИП для всех машин, но требуется поставка электролитических конденсаторов, которые уже заказали через отдел снабжения ВВС округа. И, потом, товарищ майор, этим вопросом занимался НИИ ВВС с 1935-го года, и безуспешно. А вы меня за 32 часа ругаете. Пойдемте, послушаете как работает! Покажем, что сделано. Самолеты уже в капонирах, это рядом.

— Ну, хрен с тобой, пошли. Костиков! Сергей Иваныч! Пойдем, Суворов просится проверить дальность действия станций, надо глянуть, что получилось.

Из комнаты оперативного отдела вышел, надевая фуражку, «опер». Пожал мне руку и задал тот же вопрос, что и командир: как долго будем переделывать остальные самолеты? Поняв в чем дело, сразу спросил:

— Сколько у нас этих конденсаторов? На шесть машин наберем?

— На восемь. За ночь «маслопупы» управятся.

— Тогда, командир, действительно надо сегодня проверить на дальность, а с утра начинать. — Что начинать — он не сказал.

Рассматривали все на моей машине, там все было «причесано», красиво уложено, в общем, полный ажур и абзац. Послушали радио во всех режимах, попытались связаться со стартовым командным пунктом, при всех оборотах двигателя и при переменных, тоже. Работает! Заглянули и на другие машины: там такой красивости нет, медная оплетка, следы пайки, черная изолента и все остальные прелести «нашей» технологии, но с тем же результатом. Все работает. Я развел руками:

— Моя машина переделывалась из готовых элементов, снятых со сбитых машин. Чтобы сделать тоже самое на остальных машинах, требуется «приземлить» еще 54 «Харрикейна». У румын столько нет.

Командир с «опером» хохотнули и внесли в план вылетов рейд до Констанцы с разведывательными целями. Заодно решился вопрос с Немировичем, командиром третьего звена. Он сам попросил перевести его в «старшие летчики».

— И мне, и звену, так будет удобнее, тащ майор. Мы в воздухе перестраиваемся, я ухожу назад и выполняю команды Виктора.

Добился он только одного: вместо него полетел Костиков, ведущим второй пары. Мне это было совсем против шерсти, так как я сумел выкроить время и немного позанимался с командирами звеньев в эскадрилье, отработали действия ведущих вторых пар в воздухе. Закрепили некоторые новые положения в построении. «Оперу» я еще не писал об этом, поэтому после принятия решения на вылет, дал ему почитать кое-что из конспектов Жоры, Немировича звали Георгий. А Рудаков сразу обратил внимание на мой шлемофон, пришлось ему «отдать» МА-Специалиста Игоря, и сказать тому, где лежат еще два таких шлемофона. На переоборудование поставили 8 машин: четыре машины управления полка и четыре — командиров эскадрилий, две из которых перегоняют из Болгарийки. Но, время к вечеру, требуется уходить работать.

[1] Доброе утро! Помогите! Я не знал, что сегодня шаббат!

Глава 5. Особенности воздушного наступления 1941 года

Маршрут проложили в море, выполняя просьбу Севастополя: разведать маршрут Ju-88, которым они летают для минирования фарватеров. Флотская авиация попросила. Утром они не совсем удачно попытались это сделать, и совершили налет на Констанцу, используя, кроме обычных машин, два «звена». Это «ТБ-3», под крылья и фюзеляж которого подвешено звено (три самолета) И-16. Потеряли обе «матки» и два истребителя. Отчитались они, конечно, что там все в крошку порубили, но фактически румыны и немцы налет сорвали. И, хотя глубины на подходах к Севастополю большие, это не Ленинград с ЛенМорКаналом, сделанным вручную в прошлом веке, там на рейде 60 метров глубины, и якоря приходится класть с тормозом, чтобы не улетели до жвака-галса, опасность для флота появилась довольно большая. Для этих мин у нас нет тралов, они донные и неконтактные. Одно хорошо, штаб флота дал время прилета в Севастополь этих «постановщиков». Наша задача — перехватить их над морем. Жору сняли с вылета из-за этого: он над морем никогда не летал, впрочем, как и все ведомые. Но про них решили, что их дело — держаться за хвост, таким образом дойдут. Полурадиокомпасов и даже просто пеленгаторов у нас ни у кого нет. Так что летал ты над морем или нет — никакого значения не имеет. Но «опер» — рисковый мужик, и пошел с нами. «От винта!» Взлетели!

Места у нас такие, своеобразные! Они взяты на штык самим Александром Суворовым, Генералиссимусом Российским, тогда — безвестным полковником Кексгольмского полка. Два лимана дунайских теперь озерами называются: Ялпуг и Кугурлуй, сделаны еще при греках, по-моему. Ближайший городок от нас называется «Измаил». Помните такой? Он-то и открыл тому Суворову путь к всемирной славе. Но, Измаил у нас остается слева, так же, как и один из древнейших городов Причерноморья — Эгиссос, он же Тулча. Прямо по курсу у нас Каталой, там сидели, а может быть еще и сидят, «Савойи», прилетавшие нас бомбить рано утром 22 июня, два дня назад. Любопытство разбирает: как там дела у соседей? Мож чем помочь требуется? Чтоб больше не ремонтировались. Вы же знаете, что карета, без «помочников», ремонтируется за три часа, а с ними — срок можно растянуть на три недели. Или на 40, смотря как расстараться, и с кем. Идем «ножницами» и «качели» качаем, задача: вызвать огонь на себя и зафиксировать расположение батарей у румын. Местность равнинная, все, как на ладони, не могу себе отказать в удовольствии и поджигаю склад с горючим, который румыны даже не окопали. Три обыкновенных железнодорожных цистерны, по сорок тонн каждая. Самолетов только шесть и все ремонтируются. Все правильно: три «Савойи» лежат неподалеку от нас. Истребителей в ближайшей округе не оказалось. Выруливали два, но подниматься в воздух не решились. «Ирки». Мы отвернули влево, взяв курс на лиман, сделав вид, что идем проверить «гирла», устье Дуная, но углубились в море, а там довернули на курс 60 градусов и полезли на высоту 6 километров. Еще на земле мы рассчитали несколько вариантов обнаружения цели, их перехвата и работу звена: кто что делает в том или ином случае. Голосовая связь исчезла, как только мы немного оторвались от побережья. На дистанции 106 километров перешли на ключ. Это была вторая причина, почему Жора остался на берегу. Сергей Иванович и ваш покорный слуга на ключе работали, больше в звене таких умельцев не было. Чисто по времени и расчетам мы прошли 180 километров, когда на западе увидели клин черных пятнышек почти на самом горизонте. «Юнкерсы» шли ниже, где-то на 3000 метров, и набирали высоту. Мы находились на 6000 и в темной части неба. Довернули и разошлись. Все переговоры — шумом, условными сигналами. Положение осложнялось тем, что скорость немецких машин была 467 км/час, при крейсерской — 400. У нас, с новым непотрепанным мотором М-63 — 463 км/час на высоте 6000 метров, на трех километрах скорость падала до 435 км в час. Но, мы были выше и могли немного разогнаться. Плюсом было то обстоятельство, что на больших углах атаки «Юнкерс» спереди был беззащитен. Все машины сегодня были пристреляны на дистанцию 200 метров. Перед самым вылетом я пересчитал упреждение в угловых секундах при атаке сверху вниз под углом 70 градусов. Раздал таблички и пальцем показал какой точкой прицела целиться. Рассчитал ракурс при таком угле сближения, и взяв макет «Юнкерса» и прозрачный плекс, с нанесенной прицельной сеткой, все летчики, включая «опера», запомнили тот угловой размер, который будет занимать «Юнкерс» в прицеле на дистанции 200 метров. Перестроились в левый пеленг, я взял на себя головную машину, вышел на нее с превышением 2,5 километра и углом атаки 30⁰, нажал тангенту и сказал: «Раз». Свалился на крыло, крен 90, педаль в пол, создаю угол 70 градусов и ручку вправо, чтобы выровняться по крену. Зараза! Их плохо видно над морем! Но видно! Взял ведущего в прицел, и мой самолетик стремительно с ним сближается. «Юнкерс увеличился до нужного размера, точка упреждения лежит на фонаре. «Огонь!» Справа и слева видны трассы товарищей. Ручку плавно на себя, успеваю дать очередь в еще одну машину и добираю на себя до темноты в глазах, боевой разворот, противник в 700 метрах ниже и почти под нами. «Атака!» Один, тот по которому стрелял второй раз — горит и отлично показывает место остальных. Ухожу вправо, доворачиваю влево, ложусь на крыло, и в пике. Чуть более полого, где-то 60⁰, атака вдогон, теперь упреждение берем на нижней сетке. Подсказал ведомым. Взрывы в районе фонаря, добиваю горящего, снова хороший мощный «крючок». Я сверху, а немцы с отворотом уходят вниз, подставляя нам только хвосты, которые у них неплохо защищены. Но строя нет, «Атака парой!», и мы разделились. «Берем хвостового, все!» И производим атаку с двух сторон по отставшему «Юнкерсу». Но эта атака оказалась крайней для звена. Если я бил довольно коротко, старая привычка, когда у тебя только 150 выстрелов на ствол, а мои «партнеры» успели высадить все до железки! Да и топлива осталось только на дорогу домой плюс 12 минут. Отворачиваю, и даю в Севастополь на ключе сообщение, что гостей у них сегодня не будет. Никто не потерялся, несмотря на ночной бой. Все идем домой. Сергей Иванович доложил, что у обоих повреждений нет, есть сбитые. Новая напасть! Изменилась девиация компаса. Показывает день рождения моей бабушки, а она родилась в прошлом веке. Ха! Этим можно напугать только «лоха»! Беру пеленг на Полярную звезду, и получаю поправку компаса! Она в этих широтах висит довольно низко!

— Сергей Иваныч. Возьмите пеленг на Полярную звезду, все, что не ноль, это поправка.

— Понял тебя, исполняю!

Легли на курс к дому, веду счисление, определился по озеру Дранов, еще раз пересчитал курс и поправился по направлению. Точно в расчетное время появился ковш Измаильского порта, мы пересекли линию фронта. Напомнил всем об осмотрительности, но полет прошел нормально. Голосовая связь с Болград-Каракурт восстановилась на расстоянии 95 километров. Через 22 минуты после начала отхода, мы встали на коробочку и сели. Я заглушил двигатель возле капонира и спустился на землю. Размял плечи, после передачи парашюта технику, и пошел докладываться «своему ведомому». Это он в воздухе — ведомый, а здесь — начальник оперативного отдела полка.

— Тащ майор! Третье звено первой эскадрильи… — но вместо того, чтобы выслушивать мой доклад, майор приобнял меня за плечи, и прижал на секунду свой шлемофон к моему, чуть стукнувшись о мой наушник своим.

— Молодцы! Так, товарищи, всем отдыхать, подъем в 03.15 и завтрак. Готовимся вылетать всем полком. Ну, а ты, Виктор, со мной, будем будить командира.

Командир не спал, у него находился начштаба, Сергей Иванович подтолкнул меня в сторону его дверей, а сам прошел к себе и загремел ключами от сейфа. Я постучался, услышал разрешение войти и начал свой доклад, что произвели штурмовку аэродрома в Каталое, перехватили эскадрилью «Ju-88», произвели три атаки звеном, наблюдали падение шести самолетов и повреждено два. Боевых повреждений не имеем, летчики звена отправлены отдыхать начальником оперативной части.

— А где Костиков?

— К себе прошел.

— Да здесь я, здесь! — сказал «опер», войдя в кабинет. Он прошел к столу и поставил на него бутылку «Аиста». — Вторая куда-то делась, по-моему, в пятницу ушла на стол проверяющим, но, я — проиграл, она — за мной, вечером рассчитаюсь.

Похоже, что на меня делали ставки! Вот это номер!

— В общем, докладываю: вмешиваться в управление боем не пришлось, а с ориентированием Виктор Иваныч справился быстрее и лучше меня. Он первым восстановил ориентирование и точно вывел нас к озеру Дранов. Подсказал, как быстро посчитать поправку компаса для данного курса.

— И как? — спросил начштаба Николай Константинович Борисов.

— Взять пеленг на Полярную звезду, прицелиться по ней и засечь курс, все, что не ноль — поправка компаса. А ведь в книжке у него ни одного полета над морем!

— Что и удивительно! — заметил Борисов. — И ночных совсем чуть-чуть. Откуда знаешь?

— В пионерском лагере мы так ориентировались ночью в Крыму. Позволяет с точностью до 0,6 градуса определить направление на север.

— Вот у кого надо учиться ориентированию: у пионеров! — всплеснул руками Костиков.

— Ну, для таких полетов не помешало бы полурадиокомпасы на машины поставить. — заметил я. — Ночи не всегда звездными бывают.

— А есть такие?

— У бомберов видел, на истребителях нет.

— В общем, Борис, где та бумажка, которую я подписать отказался?

— Константиныч, принеси.

— Че ее нести, вот она. — ответил начштаба и выложил листки на стол из папки. Костиков взял протянутую авторучку и размашисто расписался на трех листах. После него подписи поставил начштаба, вынул из кармана цилиндрик, вытащил оттуда печать и три раза приложил ее к каждому из экземпляров. Отцепил третий экземпляр и передал мне, одновременно протянув правую руку для рукопожатия.

— Поздравляю, Виктор Иванович, вы утверждены в должности старшего летчика первой эскадрильи, с исполнением обязанностей командира третьего звена.

А командир из кармана достал перочинный нож, отогнул на нем штопор и начал открывать «Аиста». Начштаба из его стола извлек стопочки и десертную тарелку с небольшим лимоном и плиткой шоколада на ней. Стопочек было шесть, две из них «ушли» обратно в стол. Коньяк они налили как водку, «с горкой», да и рюмки были «водочные».

— Сколько у тебя сегодня? — спросил командир.

— Два лично, один в группе.

— Самое главное забыл сказать, Борис! У него единственного остались боеприпасы на обратный путь, на случай встречи с ночниками. Я, в азарте, выпустил все по крайнему «групповому».

— А что я тебе говорил: Суворов голову в бою не теряет, он ей думает! Ну, что, Виктор Иваныч! Ты официально стал одним из руководителей нашей лучшей эскадрильи. «Первая» — она во всем и всегда первая. Сам начинал в первой. За тебя, за новую должность и чтоб не последняя.

Командир резко выдохнул, и хватанул коньяк, запрокинув голову. Я тремя небольшими глоточками допил предложенный коньяк и закусил его кусочком шоколада. На этом «пьянка» закончилась. Командир снял со стола кусок материи, под которым оказалась крупномасштабная карта Валахии, на которую уже были нанесены маршруты будущих ударов. Интересно, чем они собрались бить? Ведь 29-х моделей у нас совсем немного. Большинство машин соответствовало типу 17 и 28, на которых отсутствовали точки крепления подвесного вооружения. В каждой эскадрилье было всего звено таких самолетов, и они уже понесли потери. В нашей эскадрилье осталась всего пара таких. Второй момент, который очень насторожил: в качестве цели для удара был назначен аэродром Фетешти. Предлагалось, используя наш сегодняшний маршрут, нанести удар по месту, где базируются те немцы, которых мы сегодня немного «покусали». Да вот беда! По дороге туда находится авиабаза «Михаил Когэлничану», полнокровный истребительный полк на «Ирках» плюс там же базируются немцы, которые прикрывают Констанцу от налетов, а на возврате еще два аэродрома в Ланке и в Бобоку. Длина маршрута указана: 379 километров, а у нас боевая дальность — 440. В это-то я врубился сразу, и, вместо того, чтобы зааплодировать, дескать, наконец-то в бой и наступаем, сказал:

— Сергей Иванович, а что у нас вот здесь, вот здесь и вот здесь? И второй вопрос: чем наносить удар будем? У нас в эскадрилье всего два самолета осталось, способных нести РС. Остальные — чистые истребители. Сами говорили, что у нас полк ПВО.

— А почему вопрос сразу ко мне? Ты это командующему 9-й армии скажи, и командиру 17-го корпуса генералу Галанину. Я здесь причем?

— Но мы же не ставим задачу «потерять полк». Кто мешает нам нанести не один, а три последовательных удара. А, насколько я понимаю, трогать «Когэлничану» нас пока и не просят.

— На три вылета всем полком не хватит топлива. Сразу предупреждаю. — сказал начштаба.

— Так и хорошо! Удар по Ланке нанесут только «29-е», там потрепанные нами «Ирки» базируются. Наша эскадрилья, но в полном составе, 16 машин, их прикроет, затем ударим по Бобоку, и у нас открывается прямой путь на Фетешти. Чем не вариант? Топлива потратим ну чуть больше, чем на один вылет 52-ю самолетами. А заодно, надо бы посмотреть: что там и как в Фетешти. Разведывательные «МиГи» можно попросить в 146-м РАП, хотя бы один, но с фотоаппаратом.

— 146-й нам не подчиняется.

— А связь-то с ним появилась?

— Связь есть.

— Разрешите позвонить в Тарутино.

— Ну, звони.

Фамилию командира бывшей «своей» эскадрильи я знал из письма и еще не поблагодарил его за «посылку» и письмо. Пробежался по справочнику, нашел его позывной, и минут десять дозванивался до Тарутино. Там, естественно, командира на месте не было, был дежурный по эскадрильи, но четвертой, а не третьей, которая была мне нужна. Но голос у меня начальственный, поэтому, деваться ему стало некуда, послал кого-то за Ивановым.

— Владимир Иванович? Доброй ночи, Суворов… Да, я и по делу, не только, чтобы поблагодарить вас и за письмо, и за посылку… И всем огромное спасибо передайте. А вопрос такой: требуется провести воздушную разведку в строго определенное время в квадрате 55–61, с фотоаппаратом, на «МиГе», днем.

— Так Михалыч и Коля погибли, у остальных пока допуска к боевым нет.

— Так пусть кто-нибудь сюда мне один перегонит.

— Так мы их передаем потихоньку в 146-й ИАП, но без Ифов. Нам полеты запретили даже на «пятерках».

— То есть никак?

— Ну почему никак, когда надо?

— Завтра, с утра, чтобы к шести тридцати был готов на вылет.

— Ну, рискнем, появимся у вас, один сядет из-за «отказа двигателя». «Починишь и облетаешь». Ты меня понял? С записью в паспорт. И попробуй только не вернись! Голову откручу!

— Я понял, если утону, то домой не приходить.

Гогот стоял по обеим сторонам трубки.

Глава 6. Наступаем, во что — пока не понятно

Утром на вылет собралось 14-ть «ишачков» 29-й серии, с шесть РС-82 и двумя «кассетами» — спаренными 50-тикилограммовками под крыльями. Так сказать, ударная эскадрилья, и 11 наших машин, все оставшиеся, с учетом потерь. Плюс четыре машины управления полка, во главе с командиром и одна машина командира 2-й эскадрильи Новицкого. Затем еще двух наших заменили на комэсков «3» и «4». Они у нас опытные, орденоносцы, и оба отличились, с первого же дня. Исключили из прикрытия всех «молодых». Чуть позже выяснилось, что так напрягаться и не требовалось: на Ланке находилось 12-ть исправных машин у румын, четыре из которых остались на земле и не успели взлететь. Все-таки, примеряли по себе, у нас, как у полка ПВО, кроме батальона аэродромного обслуживания, есть батальон ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи), благодаря которому полк и добился успехов в обороне. А у румын с этим делом положение было швах. Они нас проспали. Удалось ударить на взлете, дело решила, в основном, группа прикрытия ударной эскадрильи. Все 12 машин были сбиты или уничтожены на взлетке и рулежке. Ударная уничтожила три ангара, топливохранилище и позицию противника. Плюс подавила шесть огневых точек противника. Без потерь мы отошли в Болград. И сели перевооружаться и обслуживаться. 30 самолетовылетов на расстояние 2х78 км, треть заправки не израсходовали. Топливо, как просил Константиныч, мы экономили. Я еще только сел и развернулся перед ангаром, как возле меня появился молоденький красноармеец в пилотке и с пистолетом на боку:

— Тащ лейтенант, Вас начтаба зовет, срочно. — буковку «Ша» я у него так и не услышал. Он ее глотал. Бегу на СКП, но по дороге вижу, что садится «МиГ» с моргающими АНО. Если они в воздухе моргают, то с неисправностью. Что, блин горелый! «Просраливсеполимеры?» Мне же нужен исправный! Пропустив четыре машины с «коробочки» садится незнакомый мне самолет, напоминающий «Як-1», но с двойной кабиной. Который подбежал к выкатившемуся за границу поля «МиГу». А от СКП в мою сторону бежит целое отделение красноармейцев и механиков.

— Тащ Суворов, нам приказали с Вами бежать к «МиГу».

Ну, побежали! Задачей отделения было дважды приподнять крыло истребителя. Я и, насколько я понимаю, Владимир Иванович Иванов им тоже помогали. Под крыло воткнули стойку, и вручную открыли замок стойки шасси, после этого аккуратно положили самолет. Все отбежали, Владимир Иванович щелкнул фотоаппаратом. После этого крыло еще раз приподняли, поставили на аварийную стойку и подняли его до места, пока не щелкнул замок, и крыло освободили от стояночной стойки.

— Витя, ночью пришел приказ машины сжечь и следовать в город Рыбинск, поездом. Нас переформировывают в ЗАП на «Яках». Еще одну перегоню в Болгарицу, чтобы не на один аэродром садиться. Вот суки! 57 новеньких «МиГов» в костер. Немцы где-то прорвались, и что-то перерезали, в общем, наше топливо там сожгли, а нам его много дней не подвозили, и летчиков готовых для «МиГов» у них нет. А своих переучить — топлива не дали. Это твой, если помнишь, двигатель заменили и облетали. «Мишку» твоего под креслом нашли. Второй, Михалыча, подгоню, тоже с новым движком. У вас единственных было топливо в баках. Говорил же, блин, что без железной дороги — это не подскок! Третий не перегнать, ему вот этот козел шасси подломил. — он пальцем показал на молоденького летчика. — Все, рад был увидеть. Ты как?

— Да с боевого, еще не отошел.

— Жарко было?

— Не очень, но шея болит, покрутить ею пришлось.

— А мы так и просидели! На Бахмутке кто-то мост сжег, так что отрезали нас от железной дороги, и машин на площадке не осталось. Так что, отомсти за нас за всех. Давай, отгоняй машину, не дай бог налетят. Да, вот держи! — он передал фотографию какой-то накидной гайки с незавязанной проволочной контролькой. — На заводе не законтрили, вот у тебя топливо и ушло.

Я вспомнил, что летной книжке была вынужденная посадка в пятницу вечером. Какое это сейчас имеет значение? Но, запас карман не оттягивает, пригодится. Я занял место в машине, перед посадкой отдал «бывшему» командиру подтверждение на сбитый «мессер». Мне его уже засчитали, а ему пригодится.

Опять приходится приводить мое представление о «МиГ-3», восстановленного на НАЗе, и изделия Московского авиационного завода № 1. Подкачал вручную топливо и масло, дал воздух и включил магнето. Ну, да, это не «Ишак». Плюс пять огневых точек. И АФА-И. А радио потрескивает! Непорядок! Но сегодня этот треск придется слушать. Владимир Иванович запустил движок вслед за мной, предварительно посадив пассажира в заднюю кабину. Но, вначале они пропустили меня, затем развернулись и пошли на взлет. А меня начали «обслуживать», читая талмуд из заднего лючка. Я продолжал оставаться в машине и разбирался с настройкой АФА-И. Затем вылез из машины и посмотрел установки на приборе. Аккуратно погладив новую машину по боку, пошел в штурманский класс готовиться к вылету. Физическая карта нужна и прогноз погоды. Перед уходом попросил проверить кислород и кислородную систему. Глянул на время, оставалось полтора часа до вылета. Успею. Заодно, прочел от корки до корки наставление по эксплуатации, и сунул его в карман на всякий пожарный. Через час десять глазами проводил свою эскадрилью, ушедшую на штурмовку Бобоку, а за двадцать минут до вылета у меня появился ведомый. Старший политрук Дима Хохлов, политрук нашей эскадрильи, оказался с допуском на «МиГ-3» и успел перегнать из Болгарицы второй «МиГ» 146-го РАП. Его закатили в соседний крытый капонир и заправляют. А он прибыл за получением задания.

— Куда идем? — заинтересовано спросил он.

— Фетешти, Когэлничану и авиашкола в Констанце, оттуда домой. Допуск к высотным есть?

— Есть.

— Тогда пошли одеваться? Там карту перерисуешь.

— Хорошо.

Это целая процедура в то время: правильно одеться для высотного полета. Имеет значение все! Здесь же крутится врач полка, который, замерив у нас давление и заглянув нам в рот и нос, подписал допуск, и распечатал две упаковки нижнего белья. При нем сменили на себе все, а он проверил, что ноги перед этим у нас были сухие.

— Все, ребятки, дальше самостоятельно!

Напяливаем на себя подштанники из верблюжьей шерсти, такие же свитера бежевого цвета, как у водолазов, только швы у нас обрабатываются иначе. Надеваем кожаные штаны с мехом вовнутрь, унты, берем с собой куртки, планшеты, ремни, и идем в автобус. Нам ходить противопоказано и запрещено. Сели, тронулись к капонирам. Там, опять-таки, стоит «санитарка», а доктор замеряет нам пульс. Не забалуешь! Все, куртка, жужжит ее молния, проверяем наличие пистолета и второй обоймы в кармане. Перебрасываем через голову планшетку и нам протягивают зимние шлемофоны. Их одеваем уже в кабине и с запущенным двигателем. Кстати, надо мужиков попросить сделать лифт для кресел, очень неудобно смотреть вперед. Проверяем связь между собой и с СКП. И получаем добро на рулежку. Выкатываемся и взлетаем. Пока отопление в кабину не подаем. Вираж и уходим в набор. На высоте 6000 закрываем фонари, приоткрываем обдув фонаря и через пару минут включаемся в СКУ. Время я засек, и чуть подрегулировал подачу кислорода, уменьшив ее. На 14-й минуте полета я перевел машину в горизонталь. Идем под самым потолком, но не на нулевой, чуть ниже. Идем на Бобоку, снимем результаты удара, затем просмотрим еще одну крупную авиабазу в Алексени, она в пределах досягаемости для нашего полка, дальше будет основная цель, две запасных и возвращение домой. Всего пятьсот восемьдесят километров или 52–54 минуты полета. Обе машины пятиточечные и малость неустойчивые по курсу, так что работенки было много, но на точку прибыли вовремя, наши заканчивали работать, Хохлов снял это безобразие на пленку. Мы довернули на юг, легли на курс 190. Через шесть минут Дима отработал второй раз, сняв работу впустую зенитной артиллерии в Алексени. Мы прошли чуть дальше, до реки Лаломица, и только там повернули на восток. Судя по всему, нас пытались перехватить «Ярки», видели их взлет, но сами самолеты так и не появились рядом с нами. Дальше работал камерой я. Противодействия нам не оказывали. Но у Фетешти пришлось доворачивать на глазах у противника, так как там расстояние очень небольшое до базы Когэлничану. Еще на подходе я обнаружил звено каких-то истребителей, поднимавшихся к нам. И, судя по всему, подняться они успевали. Шли они шустренько, и это были не румыны, явно, у тех таких самолетов, да еще с такой высотностью, не было. Но, высота 12 тысяч, и маневры здесь довольно ограничены. Скорость мы держали 600 километров, поэтому, подав сигнал «Плюс» по радио, я прибавил, топлива было много, даже трети не выработали. Немцы перли «буром», в лоб. Одна пара была немного выше другой. А в лоб они лезут напрасно: у них три точки, у нас — пять. По весу залпа мы их превосходили примерно втрое. Но ввязываться в бой совсем не хотелось. Поэтому быстро приказал Хохлову подтянуться по дистанции и занять позицию по фронту чуть ближе и ниже.

— Оба работаем по ведущему, как понял.

— Понял тебя, понял. — когда по немцу шарахнули из 10 стволов, ему это дело очень не понравилось! Но предпринять что-либо он уже не успел, а его ведомый шарахнулся вниз. Ведущий второй пары понял просчет первого, и встал на вираж вправо, немцы провалились, как по высоте, так и по скорости, а мы ушли в море и вернулись с одной групповой победой. Ну а что делать? Нас же в разведку посылали, а не гоняться за «Мессерами». Чисто по скорости мы их опережали, так что догнать они нас просто не смогли. Но из-за высокой скороподъемности, ребята они опасные и шустрые. Они преследовали нас почти до Измаила, втроем, я уже собрался повторить фокус с залповой стрельбой, но у Каталоя они, видимо, нас потеряли, там облачность появилась, отвернули и начали спускаться.

Третий вылет, по плану, я должен был выполнять на своей машине и в составе полка. Там предстояло работать у земли и по земле, поэтому «МиГи» брать не стоило, но Рудаков, после нашего доклада, решил все по-другому. Нам сняли АФА-И, облегчив машины, пересчитали время подлета, и мы должны были увести немцев подальше от атакующего румын полка. Подходить мы были должны с моря, уводить немцев вначале на юг, а потом в море по дуге. Там у них должен был состояться отход по топливу. После их отворота нам давали возможность немного повеселиться. У нас радиус вдвое превышал немецкий.

В этот раз пришлось «драпать» от целой эскадрильи немцев, уводя их в сторону моря. Причем, дразня их и подзадоривая, подставляя хвосты. В целом, все получилось именно так, как предсказал командир. Немцы взлетели дружно, четырьмя швармами, полный штаффель. Одно звено было чуть более шустрым, скорее всего, использовало «GM-1». По скорости на этой высоте оно проигрывало нам совсем чуть-чуть. За счет этого отстали три остальных звена, но топливо закончилось первым именно у него. Отпускать их совсем не хотелось, и, как только они убавились и начали отставать, последовал крутой вираж, и мы пошли в атаку. А их ведущий практически одновременно с нами, чуть раньше, дал им команду возвращаться. Они пошли влево, и мы в ту же сторону. Кошка превратилась в мышку. Мы их нагнали, снижаясь, и ударили сверху по обоим ведущим, и сразу в боевой разворот. А «мессы» за нами не пошли. Время, конечно, летнее, но купаться вместе с самолетом — не самое приятное занятие. Они надеялись, что у остальных горючего больше. Подходившую четверку мы встретили лобовой атакой, от которой немцы отказались и начали отход с пикированием, состязаться в этом мы, к сожалению, не смогли: в наставлении четко оговаривался запрет на превышение скорости в 700 километров, и прозрачно намекалось, что длительное пикирование «вредит вашему здоровью» из-за малых углов разворота винта. Этот маневр «МиГ» выполнить не мог. Воспользовавшись этим — удрал последний из головного шварма. И мы смогли нанести лишь минимальный ущерб: три машины. Кстати, нам засчитали за два вылета только одну групповую победу: у обоих техники «забыли» заменить пленку в фотокинопулеметах. Сняли АФА-И и ушли, а на вылет нас поставили вне плана. Так что приложить к заявке было нечего.

Полк вернулся полностью, но троих летчиков пришлось отправить в госпиталь. Поставленная задача была, более или менее, выполнена. Нам вновь поставили АФАры и еще раз слетали на разведку. По фотографиям насчитали более 20-ти сожженных, подбитых бомбардировщиков. В воздушном бою сбито и повреждено пять истребителей «IAR-80». Хорошо отработали. Однако, судя по всему, начальству этого показалось мало. И, вместо того, чтобы объединить наши усилия с более мощными, в ударном плане, самолетами, нам поручили атаку Ясского аэроузла. А это — практически на пределе нашей дальности. По прямой — 180 км! А ведь требуется топливо, чтобы собраться, дважды, и на «коробочку», ведь разом не сесть. Но начальство как взбеленилось, видимо, там дела идут «не очень».

— Тащ лейтенант! Вас к командиру полка!

— Иду. — ответил я подошедшему посыльному. Идти не хотелось. Явно опять пошлют куда-нибудь, а техников на «МиГах» нет! От слова «вообще». Того и глядишь: «долетаемся». День, правда, не кончился, и к вечеру обещали перевести на эти должности «лучших техников полка». Но, полученное приказание требуется вначале выполнить, а потом скулить. Захожу в штаб, а там просто столпотворение красных и синих лампасов, сплошное командование, так что возражать — себе дороже. Судя по стоящему ору, они вовсе не награждать полк приехали. А стоило бы! Попытался протиснуться вперед и доложиться, да куда там. «Начальство» плотной стеной окружило командование полка, и те вели бой, прижатые к задней стенке кабинета. И, судя по накаленной обстановке, проигрывали его. Пришлось поднять руку и помахать ею, чтобы привлечь внимание командира. Заметил это более высокий «опер», чуть подтолкнул Рудакова и глазами показал на меня, но первыми на это отреагировали генералы. Это кто-то из них приказал уничтожить самолеты 146-го РАП, вместо того, чтобы пополнить новыми машинами полки двух дивизий. Пришлось представляться:

— Старший летчик 1-й эскадрильи младший лейтенант Суворов. Разрешите обратиться к командиру полка?

— Не разрешаем! Вы сегодня вели разведку в районе Констанцы?

— И вчера тоже.

— Что тоже?

— Вчера в 21.45 имел боестолкновение с противником в районе города Констанца.

— И? — грозно спросил незнакомый генерал-полковник.

— Третье звено первой эскадрильи сбило шесть и повредило два минных постановщиков «Юнкерс-88А». Полет предпринимался по просьбе командования авиацией Черноморского флота. Была сорвана постановка неконтактных мин в районе Севастополя.

— Значит, Севастополю вы помогаете, а Одессе — нет?

— Если разгром румынского авиакорпуса в течение трех с небольшим суток, силами одного полка ПВО — это не помощь Одессе, то да, не помогаем, и горшки ни за кем не выносим.

— Какие горшки?

— Ночные. На аэродромах «Когэлничану» и «Школа авиаторов» до восьмидесяти самолетов противника, меньшая часть с румынскими, а примерно две трети, с немецкими опознавательными знаками. А сегодня ночью кто-то издал приказ уничтожить 57 новейших самолетов «МиГ» на аэродромах Теплица и Тарутино, вместо того, чтобы починить маленький деревянный мостик и дать туда топливо.

Воцарилось полное молчание. Сказать генералам оказалось нечего. Тарутино всего в 70 километрах от Болграда. Его не бомбили, потери были только в первый день войны.

— А вы откуда это знаете?

— Переведен из 146-го РАП 22-го июня в 22.30. Моя бывшая эскадрилья стояла в Тарутино. Большая часть новых самолетов было складировано там.

— Этим разберется третий отдел округа, требуется произвести разведку в районе авиабазы Яссы.

— Нет там никакой авиабазы. Там полевой аэродром, недавно сделанный немцами, его прямо с реки видно. А румынские авиабазы находятся здесь, три из которых мы сегодня разгромили. Причем — самостоятельно, без привлечения бомбардировщиков нашей дивизии, хотя самолетов с возможностью подвески бомб и ракет у нас осталось 14 штук. У нас полк ПВО, а не штурмовой.

— Бомбардировщиков у нас в дивизии практически нет. — твердо сказал генерал с авиационными лампасами.

— Если посылать пятый БАП без прикрытия в Галац, то скоро от них ничего не останется.

— Да кто ты такой, чтобы обсуждать руководство?

— Старший летчик 1-й эскадрильи, восемь боевых вылетов, шесть воздушных боев, 9 сбитых лично, три в группе, три не засчитано. Как раз у Констанцы.

— Так, вы нам зубы не заговаривайте, лейтенант. Требуется провести воздушную разведку в районе Ясс!

— Я не полечу четвертый раз на необслуживаемом самолете, брошенным кем-то после того, как у него вытекло все горючее. Ни одного техника с допуском к «МиГ-3» в полку нет. Что касается нашего полка, то произвести налет на Яссы он не в состоянии: до Ясс, напрямую, сто восемьдесят шесть километров. Наш боевой радиус — 220. На «работу», сбор и «коробочку» остается 10 минут полетного времени. Чудес не бывает. Если, конечно, целью данного совещания не является уничтожение полка, который мешает бомбить войска и Одессу, и составляет основу ПВО данного района.

Такого ответа никто из присутствующих не ожидал!

— И это вы говорите мне, командующему армией и командующему округом?

— Вам, товарищ генерал-полковник, вы требуете от нас невозможного. Здесь головой думать надо и прикинуть, предварительно, что можно сделать. Понятно, что удар готовят именно оттуда. Но они работают ночами. Мы же тот район, как свои пять пальцев, знали, 146-й РАП. И сбили меня над ним, в 03.56 22-го июня. Третьим на этой войне, но первый «мессер» в ней — я направил в землю. Но 146-го РАПа больше нет. Есть два разведчика с АФА-И, все, что осталось от этого полка. Нет техников, они нужны срочно. Но снимать полк с этого направления — нельзя ни в коем случае, иначе все аэродромы на Аккермане немцы просто вынесут. Здесь еще только одна эскадрилья Дунайской флотилии, восемь «ишаков» и все. А все линии связи ВНОС — нашего полка. У нас в подчинении батальон ВНОС. Все они идут сюда, вот в эту комнату. Это для тех, кто не знал. А так: будут техники, разведку проведем. Ночью, когда нас не ждут. Разрешите идти?

Глава 7. «Разборка», которой не было

Несколько ошарашенное наездом, начальство меня отпустило, тем более, что лететь было не на чем, оба «МиГа» сейчас в ПАРМ перекатывают. Какая-то фигня творится с переключением баков, из-за этого чуть не навернулся в крайнем вылете: ушла продольная центровка, машина практически прекратила слушаться рулей глубины. Но выяснилась пикантная подробность устройства нашего штаба: на выходе меня подхватил под руку начальник третьего отдела полка лейтенант ГБ Спиридонов. Видать из его кабинета прекрасно слышно, что происходит у командира. А может быть все слишком громко разговаривали.

— Ты что творишь, лейтенант? Мне щаз прикажут арестовать тебя!

— А, значит вы займетесь мостиком в Тарутино?

— Да нафиг мне твой мостик нужен? Причем здесь он?

— Мне вчера, когда договаривался со своим бывшим полком, обещали голову открутить, если я его не верну после разведки, а утром, фактически, передали две лучшие машины с разведывательной аппаратурой, чтобы их спасти, а заодно и нас. Коли вы тут все слышите, вы же в курсе того, что вчера так же обсуждался вопрос штурмовки Ферешты? В курсе?

— Ну, в курсе, и что?

— Полку давали задание пройти мимо немцев в Когэлничану, а возвращаться мимо двух тех баз, которые мы утром ощипали. Такое впечатление, что полк кому-то мешает на этом направлении. Вот и займитесь!

— Да пошел ты! Меня самого схарчат, если я в этом направлении копать начну.

— Ну, вот точно так же, думают и они! Я их натуру очень хорошо знаю, довелось плотно пообщаться, когда меня женить надумали, шантажируя прижитым неизвестно от кого ребенком. Чем только не грозили, и звание скинули до минимума. Так что, не берите в голову. А разведку выполнять не на чем, обе машины в ПАРМе, там какая-то коза с краном переключения расхода топлива. Похоже трубки перепутаны или пробка не стандартная. Я уже падал на этой машине, второй раз не хочется.

— Лейтенант! К мне!

— А это кто?

— Комдив. — шепнул Спиридонов, и пошел вместе со мной.

— Младший лейтенант Суворов, первая эскадрилья.

— Ну-ка, зайдем сюда. — он показал рукой на кабинет начальника 3-го отдела. — А ты мне его личное дело представь!

Полковник уселся за стол хозяина кабинета, оставив меня стоять перед столом. Чуть крякнув, раскрыл уже не тоненькую папку.

— Откуда же ты на мою лысую голову взялся, такой борзый. — прошептал он, водя пальцем по моей анкете. — Тебе известно, что в армии существует устав?

— Да, товарищ полковник. И за его нарушение могут наказать, но не за что!

— За отказ вылететь на разведку.

— Ну, обслужат самолеты, разберутся: почему положение крана не соответствует реальному расходу топлива, полетим. Никто от полета не отказывался. Не на чем. А инструкция по эксплуатации запрещает поднимать в воздух самолет с неисправностью топливной системы. Хотите полюбоваться? — я достал из планшета переданную мне фотографию незаконтренной накидной гайки основного расходного бака. — Вот из-за этого, в прошлую пятницу, пришлось совершить вынужденную посадку, а после этого меняли двигатель на моей машине. Места сесть не было, а планирует «МиГ» с изяществом утюга. Три с половиной тонны утюжок. И, в крайнем вылете, у обоих вместо заднего основного танка, топливо пошло из надмоторного. Чуть не гробанулись, в воздухе пришлось перепускать самотеком. И связь фактически отсутствует, одни хрипы.

— Так это у всех. — отмахнулся комдив.

— В нашем полку, мы эту проблему решили. Штатных 150 километров еще не добились, но уже больше сотни получили. Еще более точно: я решил. Полтора суток — и решение найдено. А промышленники это дело так до сих пор и решают. Тут такое дело, товарищ полковник: хочу британский прицел рефлекторный попробовать, а мне даже снять его запретили, с машины, которую я и подбил. Непорядок! Трофей, в первую очередь, должен доставаться тому, кто его добыл! Древнейший закон войны.

Полковник оторвался от чтения.

— Что за прицел?

— С «Харрикейна» румынского. Я его подбил и он на вынужденную сел, мы его сюда притащили.

— Зачем?

— Посмотреть, что за зверь, разобраться: как у него установлена радиостанция, ну и всякие разные приспособы опробовать. Они с немцами уже давно воюют. Например, зеркала заднего обзора, прицел, движок у него, кстати, маленький, но мощный, а вот планер, особенно корень крыла и центроплан, сделаны через одно место.

— Надо посмотреть, а там решим. Так говоришь, девять — лично, три — в группе и три не засчитано?

— Заявки все в личном деле, а в предпоследнем вылете я должен был лететь на своем «ишачке», а майор Рудаков это дело переиграл, и мы со старшим политруком Хохловым вылетели на «МиГах». Оказалось, что пленку в фотокинопулеметы зарядить не успели. У нас только две коробочки для них, запасных нет, заранее этого не сделать.

Полковник внимательно прочел заявки и подтверждения, рассмотрел кадры и бумаги, приложенные к заявкам.

— Ну, здесь, конечно, вопросов нет, летчик ты хороший, может быть, лучший в ВВС, с самым большим счетом на сегодня. Но твой длинный язык может довести тебя до цугундера. Ты это понимаешь?

— Тащ полковник, вам-то проще всего: 146-й разведполк в вашу дивизию не входил. Вы за это не отвечали и никакого отношения к этому вопросу не имеете. Я задал вопрос не вам, а тем, кто допустил уничтожение техники целого полка. Да еще и лучшего в Округе. Как ветеран полка, а я в нем летать учился, в первом составе, мне, например, жутко обидно, что рядом с нами его не будет. И этот полк мог сопроводить 5-й БАП к Яссам. Там были собраны лучшие летчики трех округов! Половина полка — орденоносцы. А им все обрезали и топлива на учебу выдавали в час по чайной ложке. 67-й летал, каждый день и помногу, а мы — сидели. Не было топлива и запасных частей. А ЗиП остальных трогать не смей! Теперь весь этот ЗиП — в костре. А нам говорили, что каждый «МиГ» стоит 370 тысяч. Три штуки — миллион трудовых рублей. Ущерб — более двадцати миллионов. А почему, кстати, нет начальника ВВС армии? Почему нам задачи ставит Черевиченко, напрямую? И действует, как будто эскадроном командует? Насколько я понимаю, десант 24-го был высажен «без него»? Слышал эту перепалку в открытом эфире.

Полковник молчал, долго и упорно… Молчал и начальник будущего «Особого» отдела…

— Ладно, успокойся. Объявляю замечание за допущенную бестактность по отношению к руководству армией. Иди, собирай свой самолет. Техников пришлю из 69-го ИАП. — полковник взял трубку и куда-то позвонил, назвав незнакомые позывные. — Через полчаса будут. Иди! И в штабе глаза не мозоль!

— Есть! — я выразительно посмотрел на Спиридонова, тот изобразил полное равнодушие к происходящему. Виновники отбыли из части через полчаса. В результате нам с Хохловым засчитали по одной личной и одну групповую победу. В заявке, рукой Галунова, было написано: подтверждено по телефону службой наблюдения флота по докладу с подводной лодки ЧФ. А я стал обладателем накладного бронестекла, трех зеркал заднего обзора и рефлекторного ночного прицела, правда, отградуированного в ярдах, а не в метрах. Но лучше, чем ПСП-1, мутное стекло которого, даже днем, не позволяло нормально видеть цель. Естественно, что «дело» открывать не стали, так как там корячилась расстрельная статья, и не одному, а многим начальникам бывшего Одесского Военного округа. Да и в Москву уже ушли по трем направлениям: и по линии ВВС, и по линии ПВО, и от лица командующего авиацией Южфронта, сведения о том, что завелся у них результативный «лёдчиг», вдохновляющий остальных участников войны на правый бой.

С машиной тоже разобрались: в пробке крана, вместо левосторонней «Г»-образной проточки, слева были вкручены бронзовые шпильки, а справа не было резьбы для заглушки. На обеих машинах. В результате положение крана не соответствовало его положению. Это приводило к появлению «тяжелого носа», причем, не всегда, а только если не используешь положение «из всех баков». В первом вылете, из-за тяжелого заднего бака, машина рыскала по горизонту, и мы перевели кран в раздельное положение, что привело к тому, что чуть не грохнулись оба, потому что машину начало тянуть вниз постоянно, хотя рыскание по курсу исчезло. Заменили кран, убедились, что он работает нормально, и, поставили фильтры и оплетку на цепь радиоумформера. Больше проблема с шумами нас не беспокоила. Закрепили и герметизировали 57-мм накладку из бронестекла на лобовую часть фонаря, три панорамных зеркала заднего обзора, установили и пристреляли новый прицел. Ночью слетали по заданию командарма, и сняли подготовку к наведению переправ в среднем течении Прута. Кстати, в этом месте оборонительные районы практически отсутствовали, и немцы прекрасно это знали. Существовали Нижнепрутский и Вернепрутский УРы. Здесь находился их стык, доты которого поголовно не были готовы. Ворота для пробития пенальти. Кстати, задолго до нас, еще 22-го июня, вторая эскадрилья 55-го полка соседней дивизии там летала и произвела не менее качественную разведку, выполненную будущим трижды Героем Советского Союза Покрышкиным и его звеном, в составе Дьяченко и Миронова. Они же провели разведку Ясс. Но в 20-й «смешной» дивизии существовало только два легкобомбардировочных полка на «Су-2», которые, как и «Пешки» пятого полка, летали без прикрытия, несмотря на то обстоятельство, что в дивизии было достаточно истребителей: два полка, с двойным комплектом самолетов. Но они летали тройками, то есть мелкими группами, и пересекать границу им запрещали. Но это так, к слову. Мост Эйфеля в районе Унген находился в целом состоянии. Никто его не взрывал и не бомбил. У немцев все было готово для прорыва на Кишинёв. Снимки мы сдали и в штаб фронта, и в штаб армии. Нас по поводу Ясс больше не дергали. Командованию мы сумели доказать, что наш полк меньше всего годится для штурмовых ударов. Теперь мы занимались практически только ПВО района, тем более, что вместо румын, начали летать «юнкерсы». Ночами. На Одессу. Но, тем не менее, подготовили и провели еще три штурмовки румынских авиабаз в Текуче и двух больших аэродромов в Фокшанах. Надо отдать должное Дмитрию Павловичу Галунову, потому что, после того разговора, нам на многих машинах сменили консоли на фанерные, что солидно увеличило скорость «ишачков», и было прислано большое количество РО, ракетных орудий. Теперь из пятидесяти двух оставшихся машин — тридцать шесть могли нести подвесные баки или бомбы, и шесть-восемь ракет, правда, только 82-мм.

Двадцать девятого утром чуть не сломал себе зуб на завтраке. Внутри пирожка с мясом оказался игральный кубик. Моему возмущению не было предела. Что за фигня!!! Чуть ли не диверсия. Оказалось, что пять кубиков положили поварихи, чтобы сделать «счастливые пирожки». Подбил их на это наш «комиссар», замполит полка. Но кубиков обнаружили только четыре. Разломили оставшиеся пирожки, там пятого не оказалось. И только когда комиссар объявил, что обладатели «счастливого пирожка» сегодня получают освобождение от полетов и увольнительную в город (шел седьмой день войны и было воскресенье), нашелся еще один «счастливец», который, тихонько и не возмущаясь, вытащил сюрприз из пирожка, и сунул его в карман. Он вообще сам по себе тихий, и летчика совсем даже не напоминает. Все время проводит с книжкой, увлекается поэзией, и страшно не любит «столкновения» по любому поводу, кроме боя. Там он меняется до неузнаваемости, и у него уже три сбитых бомбера. Яков Курочка. Довольно смешная фамилия наложила свой отпечаток на замечательного парня из четвертого звена нашей эскадрильи. Еще пять увольнительных разыграно в Болгарице среди летчиков 3-й и 4-й эскадрилий. Последнее время дневные налеты практически прекратились. Только ночью или поутру. В дальнейшем от кубиков отказались, поварихи стали применять чесночную или луковую начинку, чтобы случайно не повредить зубы летчикам. Комиссар выделил и машину, которая отвезет и привезет нас обратно. Против увольнения я ничего не имел против: развеяться тоже надо. Тем более, что лично слышал, что комиссар с кем-то договаривался, чтобы ради нас устроили танцы до упада в местном кинотеатре. Так что, заботу о нас проявили, и среди первых счастливцев оказался и я.

Отсутствие во всем округе РЛС и смена маршрута подхода к цели противником, превратили ночные дежурства просто в издевательство над личным составом. Отсидеть четыре часа ночью в тесной кабине самолета и, в лучшем варианте, успеть подлететь к Одессе, когда противник начал отход после бомбометания. Положение несколько улучшило размещение звуковых пеленгаторов на острове Змейном, но долго пост не просуществовал, его разбомбили. Но это было чуточку позже. Мы сами выдавили противника в те сектора, в которых мы были малоэффективны. Впрочем, как и вся структура нашего ПВО. Нам с Хохловым не везло, хотя мы дежурили подряд две ночи. Вылетали на перехват один раз, и даже подвесили под крылья по шесть ракет, но перехватить противника не получилось. В первый раз, следуя указанным курсом и точно придерживаясь рекомендованной высоты, мы залезли в большое облако и вернулись ни с чем. Второй раз барражировали в указанном районе, но никого обнаружить не смогли. В обоих случаях это была попытка перехватить противника над морем и до удара по Одессе. Крайний вылет был этой ночью около 23 часов. Не получается пока у «слухачей» ничего. Да и у нас — тоже.

Машину подали в 11.30. Когда садились у столовой, то к машине подбежала подавальщица Вика, которая сунула мне в руку сложенную бумажку, и, вся зардевшись румянцем, убежала, пару раз обернувшись на ходу. Весь персонал столовой — вольнонаемные, и ходят они вовсе не в форме. Они — жители Болграда и окрестных деревень. Среди них большое количество болгар, точнее, болгарок. Вольнонаемных мужчин в полку нет. Вика обслуживает нашу эскадрилью вместе с еще тремя девушками: Петрой, Светленой и Зорницей. В особых симпатиях ко мне замечена не была. В записке было приглашение посетить в обед их дом по такому-то адресу и пообедать там. Написано было, что мама меня знает. И что к трем часам она сама освободится. Из-за «ночного образа жизни» полка, вольнонаемные тоже вели такой-же: двенадцатичасовой рабочий день (раньше был восьми) позволял иметь всего две смены поварих и подсобных работниц. Но фактически все они работали 14 часов в сутки. У нас самих: две смены по готовности № 1, в самолете или под ним, и две по готовности № 2. Остальное отводилось на отдых. Но, это официально, тревоги объявлялись всему полку, вне зависимости от смен, если дежурная смена обнаруживала большие силы противника, с которыми требовалось разбираться всем полком или всей эскадрильей. Полковых тревог давно не было, базируемся в половинном составе на двух площадках. Есть варианты и аэродромы базирования для полного рассредоточения, вплоть до пары самолетов. Но пока справляемся с тем давлением, которое оказывает на полк противник. В таком варианте обеспечивается большая возможность для отдыха летного состава. Все-таки, стационарный аэродром, нормальная столовая, нормальные койки с постельным бельем и прочие удобства, вплоть до парикмахерской. Быт, конечно, отличается от тех условий, к которым я привык на гражданке, но не сильно отличается от того, что было в частях во время моей службы. Машина тронулась, и пятеро «счастливчиков», предварительно осмотренные старшиной, командиром эскадрильи и замполитом полка, поехали навстречу своему счастью. Их сегодня до двух часов ночи не будут волновать сирены и взлетные ракеты, не будет надобности вслушиваться в голос из наушников. Не требуется постоянно оборачиваться, хотя, даже в кузове машины, они все, в том числе и я, периодически оглядывают горизонт. У моего отца эта привычка сохранялась всю жизнь, хотя он продолжал служить на современных самолетах и тыл ему прикрывал штурман наведения, как всем.

Глава 8. Маленькая Болгария на краю России

В самом Болграде я не был никогда. Ни в свое время, ни в это. Был в Каракурте в марте-апреле 74-го на отборочных сборах в сборную ВДВ по парашюту. Но жили мы на аэродроме, там же питались, а это довольно далеко от города. Город сверху видел: типичное военное поселение «времен Очакова и покоренья Крыма», улицы которого разбиты на правильные квадраты-кварталы-роты, утопающие в садах и виноградниках. Один «бульвар», скорее всего, бывший Соборный, тянущийся через весь город мимо двухэтажного здания бывшего дворянского собрания. Рядом большой собор в центре города да маленький обелиск болгарским ополченцам в парке ЛКСМ или Комсомольском. Много кофеен, стульчики и столики которых выставлены прямо на тротуарах. Везде продается местное вино, как домашнее, так и местного заводика. Собственно, городов здесь как бы два: Болград и Болгарийка, в пяти-семи километрах друг от друга. Это последствия Крымской войны, проиграв которую, в 1856-м году Россия лишилась городов Кагул, Измаил и Болград. Их и всю Гагаузию отдали княжеству Молдавскому, вассалу Турции, а затем, через три года, в результате «объединения» двух дунайских княжеств: молдавского и Валахии, и образования «Объединенного княжества Валахии и Молдавии», в которое, кстати, не вошла Бессарабия, Болград, неожиданно для жителей, стал румынским. В результате расстрела жителей румынами, из-за объявления теми обязательной воинской повинности для всего населения, начался исход их на русскую территорию. Так и появилась Болгарийка, место, где базируются 3-я и 4-я эскадрильи нашего полка. Чуть позже, в 1878 году конференция в Берлине вернула России Бессарабию: междуречье Прута и Днестра до города Хотин. Но вновь потеряла ее в декабре 1917-го года, когда командующий Румынским фронтом русский генерал Щербачев развернул свои войска и перешел в наступление на восток. В условиях интервенции, Совет края провозгласил Молдавскую Народную Республику и «присоединил» ее к Румынии, недавно образованному государству, созданному «великими державами» после Крымской войны. Вот так вот «англичанка нагадила». Чуть позже к этому конфликту подтянулись Австро-Венгрия и Германия. Так, в феврале 1918 года, был подписан протокол о ликвидации русско-румынского конфликта, а 5-го—9-го марта — соглашение между РСФСР и Румынией о выводе румынских войск с территории Бессарабии. Согласно протоколу, Румыния обязывалась вывести свои войска из Бессарабии в 2-месячный срок. Однако, воспользовавшись сложным положением Советской России (вторжение австро-германских войск на Украину и временное отступление советских войск), румынское правительство нарушило соглашение и аннексировало Бессарабию.[1]

Достопримечательности я осмотрел быстро. В Пушкинском садике посмотрел на дуб, высаженный великим русским поэтом или кем-нибудь другим, точных сведений не имею. Город всего год назад перешел под юрисдикцию СССР, поэтому еще хранил в себе черты «заграницы». С частью этого наследства усиленно боролись, в основном, это было видно по отсутствию множества табличек на углах домов, там, где располагается адрес дома. Сохранились только номера, а большинство улиц — переименованы, а таблички — отсутствовали. Поэтому знакомиться с мамой Вики я не пошел, хотя по городу ходили патрули, которые могли подсказать: где находится тот или иной дом, без всякого сомнения. Но тут такое дело: женщин в полку было — кот наплакал, и кто-есть-кто среди них — все знали. Обсуждали, делились победами и поражениями, клички давали, не без этого. Могли и по-старому: ворота дегтем испачкать. Виктория числилась недотрогой, девочкой, у которой не было ни любовников и ни «внебрачных половых связей». Не то, чтобы я не интересовался «женским вопросом», вовсе нет, просто хорошо знал историю той войны. 19-го июля Лиманский район будет захвачен, ну, можно сказать, вероятно, так как кое-какие изменения, все-же, произошли. И полк будет отведен ближе к Одессе, а первого октября перелетит на «переукомплектование» из Одесского котла. Сами понимаете: без техсостава и обслуживающего персонала. Понимаете, чем это пахнет? Вот и я понимал, что грозит девочке, у которой «ля мур». Гарнизон Одессы уходил морем в уже осажденный Севастополь, ведь 26-го сентября пал Армянск, и Крым был отрезан от «Большой Земли». Немцам понадобилось всего два дня, чтобы сбить РККА с позиций на Перекопе. Часть из них, малая часть, добралась до побережья Кавказа, а тесные отношения между мужчиной и женщиной обычно заканчиваются сороканедельной неожиданностью, особенно, если до этого девушка не имела такого опыта. Ну и нафиг мне все это нужно? Не хочу я знакомиться с мамой и разговаривать с папой. Без меня обойдутся. Тем более, что «подпольная кличка» у нее была «прокурорша». А ее просто так не дают. Посмотрел кино в местном кинотеатре, «Доме культуры», на котором уже висело объявление, что «сегодня будут танцы». «А губы щеки девушек горят…» Вот там и закроем этот вопрос. Так надежнее. Фильм был дурацкий: «Волга-Волга», а журнал сильно грешил «всехпобедизмом» Красной Армии. А она отступала и сдавала рубеж за рубежом. Но, выйдя из кинотеатра, я «попал» еще раз: рядом с ним остановился полковой автобус, из которого выскочила, в том числе, и Вика. Черт меня дернул купить этот билетик!

— Виктор Иванович! — послышалось сзади. Я пытался сделать ноги с этого места. Но, боя, похоже, не избежать! — Как хорошо, что вы здесь! Мама и дядя Димитар просили пригласить вас к нам, когда это будет возможно.

Говорила Вика не на слишком чистом русском языке, с интересными интонациями, и, иногда, употребляла неправильные падежи и окончания. Я повернулся, все еще надеясь, что этот инцидент не связан с желаниями Вики выйти замуж.

— А кто такой дядя Димитар?

— Мой дядя. — она обернулась по сторонам, огляделась и спросила:

— Наших никого не видно. Я могу взять вас под руку?

— А это, каким-то образом зависит от «ваших»?

— В некотором смысле. Комиссар Мягков, когда беседовал с нами при приеме на работу, предупреждал всех, что никаких романов в полку он не допустит. Уволит сразу.

Мне даже стало полегче, как будто камень с души упал. Имея такую «артиллерийскую поддержку», можно было не беспокоиться о последствиях. Она понимала с какой стороны необходимо подходить к военному человеку, зашла слева.

— Здесь недалеко, на Варненской, буквально два квартала.

— А что хотел от меня ваш дядя?

— Я точно не знаю, он — прокурор города, и приютил нас, когда папу забрала сигуранца. При румынах он был помощником прокурора.

То есть, это — деловая встреча, а я тут губищу раскатал! Да кому ты нужен, младший лейтенант Суворов! А как все начиналось! Таинственная незнакомка, скрываясь от всех, передает собственноручную записку! Интим! Ля мур! Все вместе. Это ее дядя-прокурор просил организовать эту встречу. Сейчас, наверное, будут вербовать в сигуранцу. А оно мне надо? Сдам Спиридонову, пусть разбирается! Эти же гады мостик в Тарутино сожгли. Черт, у меня патрона в стволе нет, затвор передернуть нужно. Хорошенький обед намечается! Но, деваться некуда!

[1] Обратите внимание, господа наследники: СССР имел юридическое право «освободить» Бессарабию. Это — русская территория, незаконно аннексированная Румынией

Патрон я дослал, после того, как познакомился с мамой, еще одной женщиной — женой прокурора, четырьмя его детишками и младшим братом Вики. Воспользовался моментом разогревания обеда и сходил в туалет. К этому времени появился «прокурор», высокий, мощный мужчина, черноволосый болгарин, с редкими волосами на голове и властным выражением лица. Женщины рядом с ним несколько терялись, особенно его супруга. Обед был на высоте, попробовал местную достопримечательность: сухую копченую колбасу с чесноком и перцем. Домашней выделки. Замечательное блюдо! Вино было в умеренных количествах. В ходе обеда узнал, что Вика все уши женщинам прожужжала тем, что у полку появился «супер-истребитель и воздушный разведчик в одном флаконе». Вика краснела до ушей, и постоянно говорила, что не слушайте их, они наговаривают! Но обед закончился тем, что меня пригласили на танцы.

— Я так люблю танцевать! — сказала Виктория (одно из самых популярных имен у женщин-болгарок, второе после Марии). А действо, как я и предполагал, началось после обеда. Мужчин уединили, налив им крепкое и подав кофе. Вначале перебрасывались общими фразами, затем «прокурор» сказал:

— Это я просил Вику нас познакомить.

— Я в курсе.

— У тебя допуск «два» есть?

— Есть.

— Мы вчера получили вот такую телефонограмму. — и он протянул мне ее текст, в котором говорилось, что все советские органы в городе Болград должны находиться в готовности начать немедленно эвакуацию вглубь страны. — Насколько это серьезно? Как видишь, семья у меня большая, да еще и Мария, жена брата на руках. Что произошло? Нам никаких сведений не предоставили. Да, ты не сомневайся, я — старый член ВКП(б) и румынской компартии. Вот, еще в пятом году вступил в РСДРП, организовывал выступления в Одессе, был связным между комитетом и «Потемкиным». Потом ссылка, побег, и работа в Килее, до самой революции. Затем против оккупантов. Служил у Котовского в дивизии.

— Вы же понимаете, что у меня один ответ: Красная Армия рубежи удержит.

— Понимаю. Но, просто так такие бумаги по ВЧ не высылаются.

— Ну, семью и девочек лучше куда-нибудь отправить, а самому вспомнить те навыки, которые приобрели в дивизии Котовского. Аккерман мы, некоторое время, еще удержим. А за север я поручиться не могу. Вчера передали кое-что по тому району командованию фронтом и армией. Это их реакция на происходящее. Вы меня поняли?

— Да. Хреновые новости. Бренди будешь? По чуть-чуть. Только не говори ничего Асе и Марии. Да, еще одна проблема: Вика уезжать не собирается, дескать, только с полком. Кажется, она в тебя влюблена.

— Забирайте, упаковывайте и увозите. Я — младший лейтенант, и обеспечить ее эвакуацию не в состоянии. Вы меня поняли?

— Да. Будь здрав! А так все хорошо начиналось!

— Что?

— Вошли части РККА, и мы вернулись домой.

— Да, теперь за этот «дом» предстоит драка.

— Да я-то готов, девчонок и детей нужно вывезти. И повоюем. — он упрямо мотнул головой.

Мы допили бренди и ракию, и перешли обратно в «женскую половину дома». У болгар, хоть они и считают себя южными славянами, все домашние привычки — турецкие. В доме есть мужская и женская половина, но я был гостем женской, хоть и приглашали меня вовсе не они. Но — куда деваться? «Прокурор», видимо, только год в Союзе, и еще не все «прибамбасы» выучил. Посмеялись, поиграли в лото, затем мы с Викой ушли в кино, и остались на танцы. В одиннадцать двадцать она сказала, что ей пора в полк, и не нужно ее провожать.

— Теперь ты знаешь, что у меня есть единственный мой мужчина. Это — ты. Мы, болгарки, жены и подруги — верные, и уж если влюбляемся, то это навсегда. Я так рада, что у тебя сегодня был выходной! Никогда бы не решилась тебе все это сказать, если бы ты не побывал у нас дома. Ты всем понравился.

Вернувшись в полк, в первую очередь, навестил Спиридонова.

— Доброй ночи, тащ лейтенант.

— Че не спится?

— Да, вопрос возник. Вы местного прокурора знаете?

— Ну, знаю, конечно.

— И?

— Что «и»?

— Что за человек?

— А ты откуда его знаешь?

— Да так, пригласили пообедать.

— Виктория, небось?

— Ну, да.

— Я вижу, что «виктории» у тебя не только в воздухе! Не беспокойся, наш человек. На таких должностях, да после 18-ти лет оккупации, люди со стороны не работают. Что хотел?

— Интересовался положением на фронте.

— Сейчас этот вопрос всех интересует. 1-го начнется эвакуация населения. Сам понимаешь, от нас до границы всего 30 километров. До Георгиевского гирла требовалось забирать, тогда бы и проблем было меньше. У тебя все?

— Все.

— Спать иди, утро вечера мудренее.

Я воспользовался его советом. А сразу после обеда в полк прибыл сам прокурор и меня сняли с дежурства по 2-й готовности, потому как Вика устроила небольшой скандальчик. Не хотела уезжать, но пришлось. В самом Болграде вокзала нет, ближайшая станция — Траянов Вал. Маршрут прокурор выбрал неверный, надо было ехать в Арциз и там садиться. Вика вернулась через три дня и сразу подала рапорт c просьбой считать ее военнослужащей и направить в первую эскадрилью вооруженцем. Они попали под налет у Бессарабки. Два «Мессера-110» обстреляли поезд с беженцами. Устроили кровавое мессиво. Куча жертв. Ранен один из племянников. В общем, избавиться от нее не удалось. Теперь она числится в третьем звене на моем самолете. Но отношения — полностью официальные. Я настаивал на немедленном ее отъезде, договорились до того, что поссорились. Но я не слишком жалею об этом.

Глава 9. Немцы переходят Прут

Тридцатого и первого мы с Хохловым трижды слетали на разведку вдоль Прута. Определили три места «будущих» переправ. Одно из них находится буквально в 40 километрах от нашего аэродрома у села Кышлица-Прут. Второе — выше по течению у городка Чиоару. И третье в районе Унген. Зениток немцы подтянули туда — море! Но напротив нас немецких частей не наблюдается. За это время успели заменить консоли крыльев на 22-х машинах, сделав их ракетными. Так что не зря бодался с командованием. Но, тем не менее, штурмовики из нас весьма условные. К окончанию третьего вылета в полку опять собрался «консилиум» из генералов: одного пехотного и трех авиационных. Но меня к ним не позвали, а вдруг еще что-нибудь ляпну. Отчитывался о полетах Хохлов. Он такого отторжения у начальства не вызывал. В общем, они решили продавить противника массой, задействовав все имеющиеся самолеты двух полков: нашего и 168-го. Больше у Галунова под рукой ничего не было. Применить «Пешки» пятого полка у Рени он не решился. Надо отметить, что те бы, скорее всего, промазали бы. Самой переправы еще нет, только скопления войск. Под самый вечер зафыркали двигатели машин. Рудаков еще на построении разложил все по полочкам и более-менее правильно. Мы работали первыми, затем 168-й повторит налет. Я пошел на «ишачке», но в качестве старшего летчика у меня не Немирович, а Хохлов, до этого летавший на «ишаке» в первом звене. Нам насовали в самолеты кучу сигнальных ракет и две ракетницы каждому, на случай отказа. Наше дело — целеуказание и нижнее прикрытие. На машинах звена ракетных орудий нет, хотя консоли у нас фанерные. Но получилось так, что вместо налета на саму переправу, полк занимался разгромом двух походных колонн румынской армии, следовавших из Галаца к Кышлице. Рассеял их, гонял румынскую кавалерию по полям, нашлись «ухари» среди летчиков, кто не стал тратить боеприпасы, а рубил конников винтом. Мы же, четверкой, провели воздушный бой с «Ирками», заявившимися со стороны Текуче в конце боя. Они надеялись на то, что мы потратим все боеприпасы на пехоту. В результате боя два самолета противника были сбиты и еще два ушли, дымя, в сторону своего аэродрома. Еще двое от боя уклонились. Утром, около четырех часов, Каракурт попытались проштурмовать «мессершмитты-110», под прикрытием четверки «109-х», но они были обнаружены заранее, их вели от самого Браилова. У земли по скорости «110-е» проигрывали «ишакам», особенно по скорости крена. Конечно, носовая батарея у него очень внушительная, если попадет, то мало не покажется. А с четверкой «109-х» схватилось два звена нашей эскадрильи, вынудив их бросить прикрытие «больших» и уйти на высоту, чего мы с Хохловым очень ждали. Однако, мне пришлось садиться у Импуцита. Сбитый фриц был тринадцатым по личному счету, и сыграл свою гнусную роль, тут же рассчитавшись со мной: я бил его вдогон, на пикировании, он пытался уйти от меня с пикированием, ну я, по запарке, превысил сразу два запрета. На левом вираже после атаки, у меня вал перестал передавать вращение на винт. Редуктору пришел конец. Связь была, сообщил в полк, что пошел на вынужденную, забирайте с другого берега озера. Сел прямо на дорогу, так что мимо не проедут. Благодаря этому был в полку уже через час. Вскрыли движок, а ему — кранты настали: стружка в масле. И еще одна «заковыка»: он на балансе полка не числится. Так что, прямо из ПАРМа пришлось звонить комдиву, так как следующий вылет должен быть на разведку вдоль Прута по его приказу. Позвонил, выслушал все, что он обо мне думает.

— Вот что! Снимайте консоли, цепляйте к машине и быстренько сюда, в Аккерман. Плоскости не забудь.

— Да я-то здесь причем?

— При том! Сам раскрутил, сам и трахайся с ним. — употребил он немного другое слово, но смысл тот же. — Вылетишь отсюда. Исполняйте!

Делать нечего, пришлось трястись в грузовичке 180 километров по проселкам и брусчатому шоссе. Зато в местном ПАРМе меня обрадовали по-полной! Теперь у меня на капоте появилась надписи: «Редукция 0732», а ниже — «АВ-5Л-123». Изменилось и вооружение: теперь у меня два БС и один ШКАС, причем, один из БС имел 700 выстрелов, второй — 500. Крыльевые БК остались на месте. Здесь в Аккермане, перед самой войной, проходили климатические испытания одной из версий самолета «МиГ-3-АМ37», с новым редуктором и винтом. Испытания были прекращены из-за начавшейся войны, а запасной двигатель остался в ПАРМе. Новый АМ имел высотность 14 100, но в талмуде, найденном в упаковке двигателя, запрещалось летать выше 13 700. Там же было написано, что сняты ограничения по скорости пикирования, и указывались режимы винта для длительного пикирования с повышенной скоростью. То есть, этой болячкой занимались и было найдено решение, вот только в массовой серии это новшество еще не выпускалось. Коротко облетав машину, через 20 часов от времени вынужденной посадки, сделал два круга над Каракуртом, дожидаясь, пока Хохлов наберет высоту. Он пристроился сзади, и мы пошли к Пруту, смотреть: что изменилось к 04.30 02.07.41. А изменений было предостаточно! Не две, а 12 переправ мы насчитали, начиная от Чиоару. Там никто никаких ударов по немцам не наносил. И, как бы, так и надо. Зачем сбивать противника с плацдармов? Находившаяся там 18-я и отдельные части 9-й армии были вытянуты тонкой линией вдоль границы. Так, например, 176-я дивизия обороняла фронт протяженностью 136 километров по фронту, а там же — река, извилистая, которая вдвое увеличивала эту цифру. Немцы форсировали Прут и наступают на Винницу и Бельцы. Очаги нашего сопротивления видны только в полосе 95-й стрелковой дивизии. У немцев в первой линии было множество танков «Т-2», имевших шнорхель для форсирования водоемов до 3 метров глубиной. Именно эти «картонные» танки решили исход приграничного сражения. Участок, находившийся в районе действия нашего полка: от гирла Дуная до Чиоару, остался неприступен для противника.

На возврате нас попытались перехватить у Леушенов. Немцы набрали высоту в стороне и вывалились из высокого «столбового» облака. Их — четверо, нас двое. Так что атаковали они нас смело, напористо. И полезли в лоб, нет, чтобы схитрить. К тому времени мы уже снизились, и шли на границе высотности, чтобы можно было маску снять. Уже отработанным приемом встречаем их ведущего из 10 точек, что оказало просто магическое действие на «присутствующих при показе». На подиуме осталось две наших и три немецкие машины. Косая левая полупетля с боевым разворотом выводит нас выше-сзади немецкой пары, но они борзые и не битые, решают разыграть свою скороподъемность и пытаются оторваться от нас и забраться повыше. Но «МиГ» на пикировании набирает скорость быстрее пытающегося подняться «мессера». Пять трасс втыкаются в ведомого. Разменяли «чертову дюжину». Но «лишние» 50 сил вытащили меня далеко вперед от Хохлова.

— Дима! Держи ведущего! Я вниз!

— Опять раскрутишься! — предупреждает он, доворачивая и догоняя немца. А я, с переворотом, левым нисходящим виражом, ухожу вниз, и выхожу в лоб немцу, ведомому первой пары. В ШКАСе уже нет патронов, они вылетают мгновенно, но полно бээсок, так что очередь пошла плотная, смачная, как плевок верблюда. Есть! Пятнадцатый! И рву машину вверх, чтобы видеть, что делает Хохлов. Тот «разбирает» на запчасти «фы-2», которому не слишком повезло сегодня. А в машине надрывается радио, называя какой-то странный позывной, приказывая отходить.

— Да пошел ты на …! Заткнись, дурак! Нет больше противника, был — кончился.

Бой только закончился, по спине текут струйки пота, одежда на нас высотная, для таких «крючков» не сильно предназначенная.

— Все, домой, ныряем. — я дал команду войти в облако и скрыться от наблюдения, иначе еще кого-нибудь наведут. Там потряхивает, по фонарю бегут просто реки. Еще снизились и выскочили из него. Вокруг чисто, под нами пехота, зарывающаяся в землю, развернутая на север. Нет, чтобы несколькими днями раньше подготовить позиции.

— Двадцать первый, Бересте!

— На приеме! — «Береста» — радиопозывной штаба 9-й армии.

— Вам следовать в 39-й, садиться на промежуточную там.

— Понял, в три девять. Отчество первого, вопрос.

— Тимоха.

— Кто встретит?

— Он и встретит. — только этого и не хватало для полного счастья. 39-й, на сегодня, та самая площадка в Вишневке, откуда все это началось. Может быть, там все и закончится? Спустились, три глубоких виража гасят скорость. Чуть протрясло на плохо скошенной траве. Не глуша двигатель, смотрю кто-что и откуда, руля не к капонирам, а ближе к кухне. Ага! Степан Тимофеевич собственной персоной! Вспрыгивает на крыло, через шум двигателя передаю приказ.

— Да нет здесь никого. И фотографов тоже нет. — но, появившийся «ГАЗ-61», выдает присутствие большого начальства. Направляются прямо сюда.

— Глуши. — показывает руками капитан. А мне этого делать ну совсем не хочется. Показываю, чтобы снимал кассеты и сую ему ключ от бортового люка. Тот передал его красноармейцу, они вынули вдвоем кассеты у меня и у Димы. Ключи вернули, и мы развернулись для старта. Очень вовремя развернулись! Поперек поля промелькнули «мессеры», еще раз довернувшись, мы уходим на взлет вслед за ними. Успеваем убрать шасси и немного набрать скорость. «Кино» не кончилось! Свет в зале не погасили. Скольжу вправо-влево, отбрехиваюсь короткими злыми очередями только из синхронных пулеметов. В крыльевых патронов почти нет. Хохлов тоже экономит патроны. Технически у него выстрелов больше, чем у меня, но два ШКАСа жуют их с бешенной скоростью. А БС у него один — 300 выстрелов. БК — у них всего по 150. Ему повезло больше, одна из очередей попала в радиатор ведущего немца, тот запарил, и вышел из боя. Немцев осталось двое, но легче от этого не стало. У Димы ударил всего один пулемет в следующий раз. 200 выстрелов осталось. Тут повезло мне: немец ошибся и не понял моего маневра, проскочил вперед и я влепил ему из всех четырех стволов, после двухпатронной пристрелочной. И он «пошел по радуге». Центральный фюзеляжный я ему повредил. Уклоняюсь от ведомого, но тоже провожаю его двумя короткими очередями.

— Пять-пять! — слышу по радио, Дима говорит о том, что небоеспособен. Но ведущий немец отвернул и уводит второго за собой.

— Держись ближе, у меня еще есть. Следи за хвостом. Уходим.

Идем на бреющем, раскрыв фонари и основательно посматривая назад. Не дай бог перехватят. Опять «Береста», черт, что надо?

— Две единицы сели на промежуток. Сбитие подтверждаем.

— Понял. Ноль-ноль. — молчи, говнюк, а то перехватят. Под нами Болгарийка, в воздухе наше дежурное звено. Через 92 секунды кручу подряд четыре восходящих бочки и даю четыре коротких. Мы — дома! А там — подарок от прокурора и замполита.

На земле первым подошел Дима. Ткнулся мне в шлемофон своим.

— Не понял, откуда у тебя столько патронов? Я уже думал, что добираться пёхом придется.

— Теперь у меня только один ШКАС, и четыре БС и БК. Два БС имеют 1200 выстрелов, а ШКАС — 250, только для пристрелки. И двигатель более высотный, 14 100, но почему-то запрещено ходить выше 13 700. АМ-37.

— Вовремя, как-то, ты поломал редуктор. И я такую же хочу! — мне досталось кулаком по плечу, и мы пошли снять с себя высотное обмундирование. Солнце уже высоко, и пар от нас просто валил.

Затем пошли докладываться, там получил по заднице за то, что облаял командира 20-й САД, это он нам «помочь» пытался.

— Мог бы и своих подогнать, а не отдавать бессмысленных приказаний.

— Ты с ним аккуратнее, он мужик говнистый и мстительный. Герой Союза с 38-го.

— Ну, нам такое не светит, судя по всему. Прорыв огромный на их участке, откатываются, даже не сопротивляясь. 95-я еще держит вторую линию, но это ненадолго, ее обходят. Материалы передали лично командарму.

— Да, он звонил, приказал объявить тебе выговор за неотдание чести и отсутствие доклада.

— Передайте ему большое спасибо! Вас не затруднит, Борис Афанасьевич? Мы оттуда еле ушли, пришлось бой с четверкой «109-х» принимать на малой высоте, почти у земли. А могли вернуться на двадцать минут раньше и без боя.

— Я в курсе, слышал. Заявку оформи на ту пару, на которую подтверждение получили. А на четырех предыдущих подтверждения нет. И, скорее всего, теперь уже и не будет. А все язык твой длинный. Ступайте, отдыхайте. — сказал командир полка.

— На ФПК все четыре есть, два до взрыва. Один общий, два моих и один у Димы. Так что обойдемся без подтверждения от 20-й. 95-я подтвердит.

— Ну, бери телефон, звони, хулиган.

Еще сорок минут оторвал от сна, пытаясь дозвониться в пустоту. Безрезультатно, хотя в их штаб я дозвонился, но у них связи с левым флангом пока нет. Приняли к исполнению, может быть пришлют. И черт с ним. Это не игра, здесь награды автоматически не сыпятся. На них требуется писать представление, а они проходят довольно серьезный фильтр в различных штабах. И все зависит от того, как к тебе начальство относится. В том числе, стороннее. С комдивом вроде бы сложилось, но он против начальства пикнуть не смеет. Так что, в ближайшее время ожидать дождя наград просто не приходится. Да я и не рвусь. Мне бы найти вариант вернуться, но пока никакой возможности не предоставляется. Количество сбитых здесь явно не причем.

Оставив трепать нервы связистам, я положил трубку на полевой телефон. Почти заполненную заявку сунул в планшет, спросил у Бориса-2, начштаба майора Борисова, разрешения покинуть сей благословенный закуток, отправился в сторону общаги. До обеда еще было время, поэтому я предпочел провести его в горизонтальном положении. Лег и уснул почти мгновенно. Просто как в омут упал. Разбудил меня женский голос, в котором я без труда узнал акцент Вики.

— Ты же уехала и почему ты в форме?

— Я добровольно вступила в состав РККА, и числюсь оружейницей на двух машинах с номером 21. Я попросила Константина Николаевича направить меня в твое звено, и на твою машину.

— Зачем ты вернулась? Мы же решили, что в тылу вам будет безопаснее.

— Ты мне не рад?

— Нет. Ты нарушаешь наши договоренности, а я не хочу и не могу брать на себя ответственность еще и за тебя.

Это «не хочу и не могу» она запомнила! Насколько я понял, из поезда она просто удрала. Но разбираться с этим я не шибко рвался: все глупости, кроме одной, она уже успела сделать. Теперь она военнослужащая, и дядя прокурор уже освободить ее от этого не может. Птичка на петлице мешает. Был бы он здесь, то до принятия присяги этот вопрос можно было урегулировать, но он поехал проводить их до Днепродзержинска. Еще днем третья эскадрилья перелетела в Аккерман, вместо 168-го полка, который командование забрало под Бельцы, дыру закрывать. Тришкин кафтан называется. Со времен царя Гороха в моде.

Глава 10. Отступаем, да еще и неумело

95-я оставила Леушени, но подтвердила падение четырех самолетов в промежутке между 05:27 и 05:38. Но что-то меня это совсем не тронуло. Все что сделано — пошло насмарку. Сейчас немцы дойдут до Котовского и повернут на рокадное шоссе, которое выведет их прямиком к Бессарабке и Романешти, и железная дорога, по которой мы снабжаемся будет перерезана. При этом наш родной 14-й стрелковый корпус, штаб которого находился непосредственно Болграде, существенно расширил свой плацдарм, дойдя до Георгиевского гирла и взял Сулему силами одной 51-й дивизии. Домолачивал сводный отряд румынской морской пехоты. В тот день полк совершил почти триста самолетовылетов в тот район. Если бы еще и Черноморский флот к этому подключился, но взаимодействовать никто с друг другом не хотел. Флот обстреливал Констанцу и потерял лидер «Москва». Нас с Хохловым гоняли на разведку, но не туда, где намечалась задница, а что делают наши соседи и партнеры. Их, правда, так никто тогда не называл. Мы отметили в донесениях, что румынские войска, в массовом порядке, устремились на север. Но бить их походные колонны никто не решился. К седьмому июля 95-я дивизия сумела остановить продвижение румынско-немецких войск в направлении Кишинева на реке Кыгыльник, но у нас перетряхивали все и вся, меняя одного начальника на другого. Все хотели переложить ответственность на плечи соседа. Хотя козе понятно, что сто — сто тридцать километров на дивизию — это слишком. Седьмого июля девятой армии приказали перерезать два немецких прорыва: в районе городов Бельцы и Фалешти. При этом фронт армии составлял 430 километров. Два корпуса: второй механизированный и 2-й кавалерийский, болтавшиеся в тылах Южного фронта, решили немного размяться, но им «забыли» придать авиацию. Их «прикрывала» одна смешанная 20-я САД в составе трех истребительных полков, два из которых летали на «МиГах», и действовать у земли практически не могут. Но взаимодействия у них не получилось. Еще одна, 45-я САД, с двумя истребительными полками, действовала не менее бестолково. В общем, 4-й авиакорпус немцев достаточно легко парировал эти контрудары. Наши корпуса 10-го июля были отведены в резерв командующего 9-й армией.

Я же потратил три ночи, но научил комбата ВНОС и его подчиненных пользоваться протрактором, которые у них были, но аккуратно лежали в фирменной коробочке. С них заботливо стирали пыль, передавали по инвентаризации, но зачем они были нужны — оставалось загадкой для командиров отдельных постов. Другое дело секундомер! Им можно замерить скорость бега на короткие дистанции, например, до щели, и учитывать его при приближении авиации противника, чтобы вовремя унести ноги в укрытие. А то, что с их помощью можно быстро определить место цели, курс и ее скорость, то об этом упоминалось, конечно, в наставлениях. Но это было давно и неправда. В общем, отрепетировали мы одновременное пеленгование из трех и более точек звукового сигнала. «Создали» и напечатали в корпусной типографии планшеты, научились давать летчикам решенный треугольник сближения с целью, а не пеленг на нее двадцатиминутной давности. Пеленг второй свежестью не обладает! Три ночи подряд тренировались, и, наконец, вот что крест треугольник, животворящий, творит, нас вывели на девятку «Хейнкелей», следующих неторопливо к будущему городу-герою Одессе. А уже вслед за нами туда целых два звена «ишачков» прилетело. Налет мы полностью сорвали, а объявленная благодарность и дополнительные «сто грамм за сбитые» для красноармейцев и сержантов наблюдательных постов, превратили это дело в «национальный вид гагаузского спорта». Тем более, что действия не слишком сложные, лишь бы связь была, да наводились бы на один объект. Но пока немцы не слишком усердствовали с бомбежками из-под Констанцы. Они не могли взять полную нагрузку в «кривой полет, обходя наш участок обороны. А так как мы «дополнительно» получили «МиГи», то все их старые расчеты ушли в качестве туалетной бумаги. Период безопасного преодоления нашей обороны закончился.

Тут еще генерал-майор Егоров, командующий корпусом, оборонявшем Измаильское направление, который достаточно безразлично относился к деятельности нашего полка, типа, мой штаб не бомбят, и ладно, после разгрома нами кавалерийской и двух пехотных дивизий под Галацем зачастил в наш штаб. Честно говоря, в полку его не любили, причем сильно. Он, во многом, способствовал тому, что первого командира нашего полка, майора Ильина, который и создал полк, выдрессировал летчиков и все службы, довел боеготовность до очень высокого уровня, от командования отстранили, а затем и сняли с должности инструктора по технике пилотирования отдела ВВС 5-й армии. Правда, в армии Потапова отдел был, а ВВС не было. Так вот, Егоров на заседании Военного Совета округа отрицательно отозвался о деятельности Ильина, что шума много, а толку никакого. Одни аварии да блуждания. В апреле один из связных самолетов пересек румынскую границу и там упал. Летчик и механик благополучно вышли на советскую территорию. А теперь он зачастил к нам. В момент скандала с командующим он присутствовал. От кого получил задание — совершенно непонятно. Внешний вид у него был несколько своеобразный, больше всего он мне напоминал «Кузьмича», лесника из «Особенностей», но столько водки он не пил. В пьяном безобразии я его никогда не видел, и по утрам воду не хлестал.

С авиацией на Аккермане наступал полный коллапс: две формируемые дивизии на аэродроме Теплица (шесть полков) ускоренным порядком вывозились в Северо-Кавказский Военный округ. Лишь малое число этих летчиков убыло в Мелитополь и сумели пересесть на «Яки» в сентябре месяце. Пополнения в полк не поступало, вообще, ни техника, ни люди. И даже ЗиП на штатные машины не приходил. Пока обходились тем, что имелось на месте, тем более, что в мае одну большую заявку сумели полностью закрыть. На смену двигателей. Но менять приходилось по ходу пьесы. И, хотя наш участок фронта оставался единственным на территории СССР, где новую границу враг перейти не сумел, даже к середине июля, но об этом никто даже и не заикался. На фоне «успехов» 14-го корпуса — остальные части РККА просто бежали. Хотя это было совсем не так. Они дрались, но эффективного сопротивления оказать не могли. Лишь 15-го июля до Болгарийки добрались кинооператоры «СоюзКиноЖурнала». Но там находилась одна 4-я эскадрилья капитана Савенко. Они сняли несколько эпизодов о жизни нашего полка, однако не упомянув того факта, что здесь границу держат. Все это вычеркнули и вырезали из диалогов. Скорее всего потому, что уже был издан приказ об отходе на рубежи Днестра. 19-го июля полк начал перебазирование на полевые площадки под Тирасполем. Удерживать приморский плацдарм не стали. Наша эскадрилья перелетела в печально известную Беляевку, лишившись возможности защищать Одессу с моря.

В первую очередь исчез ПАРМ, полковые ремонтные мастерские, и весь ЗиП для «ишаков», складированный там. Во-вторых, четыре батареи 37-мм пушек ближнего прикрытия аэроузла уехали в неизвестном направлении. И две эскадрильи: 4-я и 3-я, оставшиеся на непосредственном прикрытии отхода 14-го корпуса. Корпус отходил мучительно долго, у эскадрилий, в условиях отсутствия централизованного снабжения, достаточно быстро кончилось топливо и боеприпасы, восемь машин 4-й пришлось сжечь, а третья эскадрилья сумела вывезти матчасть из Аккермана, покинув эту территорию только 29-го июля.

Так как какие-либо капониры отсутствовали, самолеты: 12 «ишаков» и два «МиГа» рассовали между домами и накрыли стоянки сетями. Проживали в домах местных жителей, и не летали. Техники ехали сюда восемь суток. За время нашего «отсутствия» 14-й корпус потерял большую часть личного состава, в основном, из-за бомбардировок, но несмотря на это был направлен в район Умани. 28-го ко мне в комнату буквально ворвалась Вика, они прорвались, но на нее было страшно смотреть: грязная, смертельно уставшая, и вся в слезах. До этого мы даже не разговаривали много дней.

— Жив! Что происходит? Почему?

— Это то, почему тебе сказали, что требуется уехать. Теперь поздно, ты — военнослужащая. И твоя судьба тебе больше не принадлежит. Сейчас попрошу хозяйку растопить баньку и натаскаю воды. А пока — поешь.

— Почему нас бросили?

— Вас не бросили, вас отправили в тыл, вот только топлива в машинах было мало.

— Да, мы, в основном, шли пешком. И тащили инструменты на себе.

Я открыл банку с рыбой, из вещмешка достал хлеба и столовые принадлежности. Все свое ношу с собой. Положил все на стол и вышел договориться с хозяйкой о бане или кипятке. Затопили баньку, в которой вымылось человек тридцать. Максимыч, мой техник, сразу после бани отправился к самолетам. Там с ним и переговорили насчет кормового бензобака.

— Как ты считаешь, Максимыч, есть возможность быстро его вытащить, если что? Его-то можно и автомашиной отправить, да и выбросить просто, потом найдем. А двух человек или 120–140 килограммов на небольшое расстояние там перевезти можно. Что скажешь?

— Ну, если вот тут вот высверлить заклепки, то бак снимается, можно на винты потом поставить.

— Вот так и сделай.

Из Беляевки успели выполнить всего три вылета, и опять пришел приказ менять место дислокации, да еще и с «осложнениями». Место клевое — город Первомайск. Это восточнее Умани. Задача — удержать переправы на Южном Буге, дать возможность отойти частям 6-й и 12-й армий на восток, которые немцы пытаются окружить под Уманью. Аэродромов там нет. Эскадрилью расположили в Сухом Ташлыке в трех километрах от станции Юзефполь. Но 25 июля военный совет Юго-Западного фронта выступил с инициативой передать 6-ю и 12-ю армии в состав Южного фронта, не упомянув в донесении в Ставку, что отдавать, прикрывавшие их ранее, 44-ю и 64-ю авиадивизии из состава Юго-Западного фронта они не собираются. У командования Южным фронтом Тюленева, под рукой оказался только наш полк, которого и бросили на съедение. Полк был лучшим на Южном фронте, когда действовал со стационара и в условиях наличия сети ВНОС. Батальон, с которым мы вместе базировались, во-первых, сворачивался дольше нас, понес серьезные потери, так как нас вывели, а во-вторых, был включен в систему обороны Одессы. Полк остался «голым», и начал стачиваться.

30-го июля мы смогли поднять в воздух 14 машин из сорока, и каким-то образом удалось не дать разбомбить переправы и мосты. 1-го августа бои в воздухе достигли апогея, в них полк потерял 6 машин и четырех летчиков-ветеранов полка. Второго августа мы были вынуждены сами бомбить переправы, чтобы сорвать захват Первомайска, к которому с юга и с севера устремились танки и мотопехота противника. Части 18-й армии были выбиты из города, а нам с Максимычем пришлось выбрасывать кормовой бак и туда втиснулась Вика и он. Наш аэродром оказался захвачен 16-й танковой дивизией. Общий приказ был прорываться на юг, туда и полетели. Обнаружили аэродром возле Вознесенска, сели там. Всего две машины, моя да Хохлова. Нам же пришлось топливные баки извлекать, остальные вылетели раньше, летели в этом направлении, но мы их не обнаружили. Удалось связаться со штабом 9-й армии, который находился в тот момент в Николаеве. Оттуда получили приказ перелететь к ним, без всякого объяснения причин. Там на аэродроме и нашли своих, тех, кто остался от полка. Было нас не слишком много: 21 человек летного состава, два техника и одна вооруженка. Мы тут же побежали искать кормовые танки, и через час самолеты были готовы к вылету.

Вдвоем с Хохловым выполнили еще два полета, снимая все, что происходит на севере. Провели два безрезультатных боя. Облачность мешала, противник, получив отпор, предпочитал не связываться, а уходить. Вечером появился Мягков, но с петлицами старшего политрука. Вот это номер! Он сообщил, что командира сняли и собираются отдать под суд за утерю управления полком. Всем составом ринулись в штаб армии, и не к прокурору, а напрямую к командующему. Черевиченко такого не ожидал, тем более, что он не интересовался: кто ему в клювике принес свежие сведения. Заюлил, что это только проверка, ничего большего. Должен же командующий армией знать, что происходит в войсках. Тогда Мягков показал ему приказ по фронту, что с 26-го июня полк к 9-й армии вообще не относится, он — фронтового подчинения. То есть Черевиченко дал приказ арестовать командира полка авиации Южфронта, и сменил ему командование. Оказывается, у Южфронта есть командующий авиацией, но жутко стеснительный, и перечить бывшему командующему округом он не хочет, ибо это же взять на себя ответственность! А командующий Южфронтом, некто Тюленев, всю жизнь служил в паркетном Московском округе и ему этот участок попросту незнаком. Имея одиннадцать дней для развертывания фронта, он так и не усилил передовые части, допустил два прорыва, что привело к катастрофе всего южного направления. Вот они и скидывали на Черевиченко, который был, ну как бы помягче сказать, большим другом Наркома обороны Тимошенко. Так что полк вынудил Черевиченко отпустить Рудакова из-под ареста. Ну, правда, его отозвали в Москву через буквально три дня, а нам торжественно вручили варяга: Шолохова, но не писателя, а майора. Уж лучше бы собрание сочинений другого Шолохова в библиотеку подарили.

Все взъерошенные вернулись в казарму, но вместе с Борисом Афанасьевичем.

— Мужики, зря вы это сделали, я виноват перед вами, что сунул в эту мясорубку, и не смог сказать тому же Черевиченко, что авиацией так не командуют. Мне требовалось достучаться до Шелухина и настоять на полной комплектации полка. А я этого не сделал. Не могу я так, как Виктор, бить словом и фактом по голове так, чтобы ко мне прислушивались.

— Позывной у Шелухина есть? Долго нас еще по всему фронту гонять будут? От полка ничего не осталось, а никто из «отцов-командиров» прекратить этот произвол не может. Давайте позывной, товарищ майор. Сам поговорю.

Шелухин прилетел к нам из Днепропетровска этой же ночью, и не для того, чтобы устроить нам разнос. У полка более 140 подтвержденных сбитых, да, в последних боях мы теряли машины и людей. Но мы штурмовали танковую дивизию на «ишаках». Он — пожилой мужик, умный, хороший комиссар, но безнадежно отставший от реальности. «Заполнить пространство, постоянное наблюдение, личное мужество, показ примера наземным частям.»

— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант?

— Представьтесь.

— Младший лейтенант Суворов, старший летчик первой эскадрильи. Здесь собрались остатки некогда лучшего полка Одесского округа, и я не побоюсь сказать, что и лучшего полка ВВС СССР. Такой эффективности, как мы, ни один из других полков не показал. Мы, за трое с небольшим суток, вынесли румынский авиакорпус, и после этого разнесли шесть авиабаз. Мы сорвали наступление противника на фронте где-то в двести пятьдесят километров и разгромили на земле кавалерийскую и две пехотных дивизии. Причем действуя из места постоянной дислокации. Как вы думаете: как нам это удалось?

— А вы какое к этому отношение имеете, это заслуга ваших командиров и начальников.

— В ста сорока двух подтвержденных сбитых полка есть 22 моих личных и 12 немцев в группе, плюс незачтённые. И вся разведка лежала на мне и моем ведомом старшем политруке Хохлове. Недостаточно, чтобы знать: в чем секрет полка?

— Это правда? Майор Рудаков!

— Лейтенант Суворов — лучший среди нас, и все присутствующие могут это подтвердить.

— Пусть говорит, он кривды не скажет. — послышалось в комнате, где все собрались.

— Так вот, товарищ генерал, потому что на этом участке фронта майором Ильиным и командиром батальона ВНОС Сердюковым был создан участок ПВО. Любой самолет в радиусе 100–150 километров нами засекался пассивными методами эхолокации. Но мы научили батальон ВНОС определять курс и скорость противника по одновременной засечке шумов с нескольких станций. Научились перехватывать их даже в море. И тут какой-то чудак решает, что хватит нам сидеть на этом месте, вперед на неподготовленные для обороны площадки. У нас забирают, обученный нами, батальон, лишают нас полностью ЗиПа к нашим самолетам, зенитной артиллерии и посылают штурмовать танковую дивизию. У нас пушки 20 мм со слабой баллистикой и реактивные снаряды РС-82 с осколочно-фугасной боевой частью весом 360 граммов. А это — лучшие летчики ПВО страны, ночники-истребители. С огромным опытом удержания господства в воздухе. Они у нас лишние?

— На войне всего не предусмотришь. Требовалось уничтожать пехоту.

— А ее не было, танки шли без поддержки пехоты, так как наша пехота побежала. Они ее догоняли.

— Я признаю, что требовалось убрать ваш полк с направления удара, но этого сделано не было.

— Потому что нами командует пехота. И кавалерия, точнее, кавалеристы.

— Нет у нас других командиров.

— А майор Ильин? А Рудаков? А Борисов? Их много, но они слова сказать не могут кавалеристам. Тот же Галунов? Прекрасный комдив. Они есть, но есть боевой устав, в котором авиация придается дивизиям, корпусам и армиям. А в чрезвычайной обстановке о нас и наших нуждах просто забывают. Ведь у полка было достаточно автомобилей, чтобы обеспечить переброску личного состава всех подразделений на расстояние в сто сорок три километра. Этот транспорт просто растащили для своих нужд старшие начальники, а когда транспорт понадобился для полка, то даже его штаб вывезти не смогли. Требуются транспортные самолеты, чтобы перемещать вместе с нами техсостав, а нам приходится снимать кормовые топливные танки чтобы перевезти одного-двух человек на «МиГах», а на «Ишаке» такого места нет, везут на крыльях, без парашютов.

— Но без авиационной поддержки дивизии и армии не смогут наступать и обороняться.

— Авиация — вполне самостоятельный род войск, предназначенный, в первую очередь, для обеспечения господства в воздухе. А там используйте «войсковую» сколько угодно, можете привлекать нас для решения оперативных задач, но с учетом наших возможностей и специализации. Штурмовать танки истребителями ПВО, все равно, что заколачивать гвозди микроскопом. Микроскоп вы разобьете, сомнений нет, а гвозди, разве что, позагибаете.

— Вы забываетесь, лейтенант! Так сложилась обстановка! И нечего обсуждать приказы!

— А я их и не обсуждал, в момент получения. Взлетел вместе со всеми, и прикрывал своих, работая по зенитным установкам. У меня только пулеметы, подбить танки я не могу. Гранат в кабине у меня нет. Бомбы закончились, когда мосты валили. Мы разбираем вылет по этому приказу, согласно устава, после вылета. А то, что командование не отдавало себе отчет о том, что оно делает, в данном случае совершенно очевидно.

— Вот будете на моем месте…

— Вот это — вряд ли, товарищ генерал-лейтенант. Я до этого сильно рискую не дожить. Потому что опять сложится такая обстановка или произойдет еще что-нибудь в этом роде. До этого эскадрилья действовала без потерь, а здесь потеряли командира и летчика. Безвозвратно.

— Не было потерь?

— Двое раненных с 22-го июня.

— Ну, первые потери особенно горьки…

— Они не горькие, тащ генерал, они — бессмысленные. За ними победа не стоит. Состав вооружений не позволял нам нанести поражение противнику, только что выбить зенитки, чем мы и занимались. И отход, с потерей материальной части и техсостава.

— Сплошного фронта там еще нет, может быть, люди и выйдут.

— В данный момент боеспособна и обслуживается только пара «МиГов»-разведчиков, но здесь нет боеприпасов 12,7. В местном полку — страшный дефицит механиков. Они не успевают свои машины обслуживать. Топливом и маслом нас снабдили. — сказал Хохлов, исполняющий обязанности командира первой.

— Я вас понял. Майор Рудаков! С утра вылетайте имеющимся составом в Запорожье. «МиГи» оставьте здесь, боеприпасы к утру подвезут. Кто командует парой?

— Младший лейтенант Суворов. Ведомым у него ВРИО комэск-1 старший политрук Хохлов.

— Ну, нет! Улетайте со всеми! На сегодня все. Отдыхайте, товарищи!

«Кажется еще одного врага нажили» — подумал я, но какое-то безразличие ко всему происходящему охватило меня.

— Интересно, а где здесь коньяк добыть? — задал я вопрос окружающим.

— Коньяк не обещаю, а требование на водку у меня с собой. — ответил командир. — Сообразите что-нибудь на перекус. Мелешко, Курочка, Андреев, займитесь и поставьте всех на довольствие. Вот бланк с печатью и моей подписью.

— Печать есть, значит полк — существует! — сказал старший лейтенант Галигузов, отстегивая от пояса флягу в чехле. — Чистый. Александрыч перед самым вылетом сунул. Как они там? Черт возьми! Подставляйте! В ладошки и в клювики лить не буду!

Глава 11. Доукомплектовка-41

В Запорожье нас три дня не трогали, затем пришел вызов из Москвы на Рудакова, подписанный Жигаревым. Но это был не арест, так что, попрощались и он уехал поездом. А к нам зачастили бригадный комиссар Алексеев и подполковник Дроздов, начразведывательного отдела ВВС фронта. Неспроста, конечно. Пару раз «заглянул» и сам Шелухин. Алексеев уже раскопал все мое грязное белье, и старательно пытался приплюсовать сюда мою моральную нечистоплотность, дескать, девку с собой вожу. Там, в Теплице, кого-то обрюхатил, теперь другую морально разлагает. Мягков, которому вернули две шпалы, как мог парировал эти выпады, но было понятно, что не отцепятся. Ну, а Вика уперлась, посылала, чисто по-женски, бригадного куда подальше, но мягко и не такими словами. Ей то было понятно, что произошло бы под Сухим Ташлыком, если бы ее не упаковали на место кормового танка. Пока ни одного человека оттуда не вернулось. А Дроздов зондировал почву для моего перехода в разведывательный полк, которого на Южном фронте не было, так как имевшийся убыл на комплектование в ЗАП. Но, у него, так же, как и у нас, не было техников и техники. Так что пока это были просто разговоры. Дважды возили какие-то бумаги в Николаев, где немцы окружили-таки 9-ю армию. Затем пришел приказ перелетать в Курск, на аэродром Подлесный. Всем полком, в котором насчитывалось тогда уже 33 летчика, но двенадцать человек были безлошадными. Нам в довесок выделили четыре ПС-84, дабы бумаги штаба прихватили. В них разместились все, и мы официально покинули Южный фронт. На Подлесном базировался 4-й ЗАП, на базе которого нам предстояло доукомплектоваться и переучиться. В ЗАПе было пять эскадрилий, но самолетов было два Як-7 и 16 «МиГ-3». Все «И-16» было приказано оставить в Запорожье, а «МиГи» пришлось гнать в Курск, по бумагам они не проходили. В Курске был ПАРМ, который оформил наши машины как поврежденные и «починил» их. Кстати, перевооружив машину Димы по той же схеме, как мою. Большой интерес у всех «местных» вызвали АФА-И, установленные за бронеспинкой. В серию такие машины не пошли, хотя вся документация на них имелась, а ВВС растеряли в боях практически все созданные до войны РАПы. Туда сунули «Р-12», переделку «ББ-22» под разведчика. А они очень быстро вышли из строя, да и сбивали их пачками. Первую эскадрилью укомплектовали и обучили довольно быстро: ЗАП специализировался по подготовке летчиков на «МиГи». Но машин не было, только из «капиталки». И тут свою «рояль» сыграл засланный казачок и варяг Шолохов, который, кроме «ишака», имел допуск на «Як-1». «Вот такая машина! Не то что этот утюг «МиГ! Короче, переучиваемся на неё!» — сказал он и подписал соответствующие бумажки. Хитрость довольно простая: самолетов этой марки не было, зато была возможность протянуть время, «а там либо ишак помрет, либо падишах сдохнет». Сам Шолохов имел два боевых вылета и ни одного боя. Нас с Хохловым это совершенно не устраивало, как и многих остальных летчиков. Полк переформировывался именно как полк ПВО, а как на «Яке» сбивать бомбардировщики, да еще и ночью? В результате, полк разделили: первая эскадрилья, в полном составе плюс Хохлов, И.О. комполка, пополненная тремя молодыми, но со СМУ и «ночью», стала основой для создания нового полка на «МиГах». Пока полку номера не давали. Остальные 16 человек были разбиты по четыре человека в эскадрилью и продолжили обучаться на «Як», оставшись 67-м полком, хотя следовало делить наоборот. Но к нам прибыл техсостав, с расчетом на 32 машины, уже по новому штату, с 8-ю самолетами в эскадрилье, и мы вылетели под Москву. Южный сектор ПВО, официальное название аэродрома: Чехов-6, платформа 274-й километр. Прибыли мы туда 15-го сентября. Рядом деревушка с часовенкой, но мы расположились в лесу, где были оборудованы землянки и щели, восемь машин расположилось с западной стороны от деревни, восемь — с восточной, в трех километрах друг от друга. Командование жило поближе к разъезду в трех домах на берегу небольшого пруда. У нас тоже пруд, даже с карасями, и речушка Трешня. Грибы, ягоды, бабье лето. Что меня немного подвело: пошли собирать грибы в день прилета вечером, так как ужина не намечалось. БАО отсутствовал, хотя все было готово для размещения, выполнял работы в каком-то другом месте. Хвостиком за мной увязалась Вика. Грибов было много, собрали быстро, нарвались на заросли брусники. Крупной и сочной. Вика в полку теперь не одна, все оружейницы и укладчицы теперь девушки. Есть и мотористки. Их много, но я их почти не знаю, пять суток как прибыли. В общем, расслабился я немного, чем и воспользовалась одна хорошо знакомая «турчаночка». Кожа у нее довольно смуглая, бархатистая, да и волосы как смоль, и глазищи — темные, с длиннющими ресницами, без всякой туши и наклеек. Будь, что будет. Её никто к этому не подталкивал.

Вечером, когда уже доедали грибы, появилось начальство: Хохлов уже не И.О., а командир 3-й эскадрильи, я тоже не И.О. комэска-1, а старший летчик 3-й эскадрильи. Входим мы в 6-й авиакорпус ПВО, полк имеет номер «пять шесть пять», штат прежний, довоенный, только два самолета в управлении добавилось для командира и комиссара, замполиты теперь так называются. Часть техников и вооруженцев у нас забирают прямо сейчас для двух других эскадрилий. Базироваться так и будем на двух сторонах аэродрома. Со мной майор Комаров провел отдельную беседу, присутствовал еще комиссар полка старший политрук Евсеев и Дима.

— Корпус еще формируется, будет много людей из пополнения. Нам поставлена задача по скорейшему вводу молодежи по сложным метеоусловиям и подготовки их к ночным полетам в условиях сильного оснащения прожекторами секторов ПВО.

— Но у нас же эскадрилья укомплектована. — недоуменно спросил Дима.

— Казарма для пополнения заканчивает строиться прямо в селе на 16 человек личного состава, с двумя самолетами. Стажировку все будут проходить у вас. Понятно? — Хохлов кивнул.

— А теперь вы, товарищ младший лейтенант! У вас допуск к высотным есть?

— Есть.

— Сами выполняли?

— Выполнял.

— Под потолок ходили?

— Ходил.

— Подтверждаете? — майор повернулся к Хохлову.

— Сам вместе с ним ходил, ведомым.

— Понятно. Вот что, есть еще одна такая машина, но там другой редуктор, поэтому выходит из строя постоянно. Проблему мы поняли, ее доведем, и пришлем вам на замену вашему ведомому. Суть проблемы в чем: ее создавали весной этого года, когда немцы зачастили гонять над Белоруссией свои высотные разведчики. Сейчас они вновь появились, где-то месяц-полтора назад. Нам поставлена задача… — и он выразительно махнул косым крестом указательным пальцем правой руки. — А не получается! И засекаем, и классифицируем. Но перехватить ни разу не удалось. Поэтому готовьте ведомого, и вы, товарищ старший политрук, пока не будет подготовлен еще один высотник, привлекаетесь к этой задаче. Командование требует эти «Юнкерсы» сбить во что бы то ни стало. Через два дня вторая машина будет в вашем распоряжении.

— Есть у нас опыт перехватов ночью над морем. Как бы встретиться с вашими вносниками? — сказал я, сдвинув сетчатый шлемофон чуть назад. Моя синяя пилотка куда-то задевалась после перелета, никак найти не могу, да и не искал, пока, толком.

— Этим у нас занимается другое подразделение, но встречу с ними организовать сможем. Вот что, завтра на 12.30 вас поставят в план на Центральный. Там придется встречаться, так как нет у вас пропуска туда, куда надо попасть. Это не совсем простое место, но, как говорится, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Отработайте каналы связи, товарищ Хохлов, и маршрут полета, до малейших нюансов. И вы, лейтенант, четко следуйте по маршруту и выходите на связь вовремя, собьют как куропатку, если что не так.

— Есть!

В общем, вместо продолжения начатого, повторение пройденного: рисуем прямые, отмечаем точки поворота, учим позывные и то, что придется говорить по станции, ведь новая метла по-новому метет. Совсем не так мы представляли свое будущее. К двум часам ночи Чечулин подписал мне разрешение на перелет.

— Ну, все, замучил ты меня, Витя! Вот знал бы куда засунут, в жизни бы не подписался под этим.

— Федор Федорыч, на что забьемся, что через три-четыре месяца, максимум — через полгода, они будут базироваться на соседнем аэродроме.

— Да знаю я! Уже и поворчать старому не дают!

— А вам не идет! Быть строгим — это одно, дозволительно и на вас похоже, а казаться старым беззубым ворчуном… Фи-и-и!

Федору было где-то чуть за тридцать, но он не допускал «фамильярности с подчиненными». Мне он, правда, начал «тыкать» еще в середине позапрошлого месяца, что означало, что я «свой», а не салажонок какой-нибудь, но теперь я выдерживал границы, чтобы он подал мне сигнал о том, что мы равны. Пока он старше меня и по возрасту, и по званию, и по должности, хотя раньше мы спали через перегородку в одной комнате. Теперь — нет, он живет при штабе, а я в землянке на восточной окраине аэродрома.

— Кончай меня смешить. Толкни моего «баллона», пусть довезет, нечего по ночам шариться, часовых пугать.

— Они сами кого хочешь испугают. Пешком дойду! Тепло и ночь классная, как будто бы и войны нет.

— Ну, ступай. Спокойной ночи, без тревог.

Но пройтись одному не удалось, на окраине села меня ждала засада! О, уже и мою куртку реквизировали.

— Я тебе куртку принесла, прохладно уже.

— Вика! Уже три часа, как дали команду отбой.

— А я поспала немного. Потом встала и узнала, что ты еще в штабе и куртка твоя висит у тебя на крючке.

— Как старший летчик эскадрильи делаю вам замечание за нарушение режима. — но голос у меня не был строгим, поэтому она уцепилась мне за рукав гимнастерки, и мы таким образом дошли до расположения, перебрасываясь не слишком значительными фразами. Но, к ее неудовольствию, направил ее в сторону женской землянки.

— Возможны тревоги и проверки, а наше положение в эскадрилье еще не утверждено.

— Кем?

— Эскадрильей.

— «Что будет говорить княгиня Марья Алексевна?» Мне все равно, что она скажет. Она под Сухим Ташлыком не была. — она повернулась и пошла. Но я не стал ее останавливать и менять решение. Конечно, через пару дней все, всё и обо всем будут знать, как будто свечку держали. И требуется оградить ее от местных «кобелей», их хватает. Но приличия должны быть соблюдены, раз уж так получилось, что я и сам сдержаться не смог. Завтра после возвращения из Москвы придется писать рапорт командиру. Теперь уже новому. Но это даже проще, чем Хохлову, так как тот знает, что длительное время мы с Викой были просто начальником и подчиненной.

Подъем прозвучал горном, так что поспать не дали. Выбежал вместе со всеми на зарядку, поплескался в пруду, завтрак и построение. Развод на занятия и работы. Все как в мирные времена, за исключением того, что четыре летчика и восемь механиков находятся в кабинах самолетов и возле них, а еще четверо пилотов — в дежурной комнате, упакованные во все, кроме курток. Сегодня по плану изучение района действия и условных сигналов, принятых в нем. Но этим вопросом занимаются командиры звеньев, а вместо меня занятия ведет Георгий Немирович. Я же, отрабатываю с ведомым поставленную задачу, и готовлю его к высотным полетам. Он — бывший старший летчик 4-го звена, зовут его Михаил, фамилия Кацапов. Из старших он вылетел в свое время, потерял ориентировку и не смог занять свое место в бою. Но, три сбитых и два в группе, так что поднажмем на штурманскую подготовку и прочие «мелочи», которые ох как пригодятся в этой местности. Она — лесистая, и железных дорог море, так что заплутать здесь проще простого. Но, через два часа, я оставил его одного готовится к «высоткам», а сам пошел переодеваться, так как лечу не к самому простому начальству. «Масква» и «масквачи» всегда были довольно сложным барьером. Ну, а дальше старт и проход по отработанному вчера маршруту, причем по памяти. Наносить его на карту категорически запрещалось. Появление даже своего самолета в зоне, даже с минимальным отклонением от маршрута на этот день, вызывало огонь на уничтожение от всех батарей. Текущий позывной мне вручили, когда я уже сидел в самолете с запущенным двигателем. Сплошные номера и буквы, но всего семь знаков, их количество было всегда разным. По карте здесь всего 60 километров. Но летел я двадцать шесть минут, а возвращаться буду другим путем, и там еще дольше. Посадка, и гонят к Ходынке. Проверяют бумажку, которую выдали мне перед стартом, но отходить от самолета не разрешают. Да и фиг с вами. Я и в кабине посижу. Кто-то похлопал по законцовке, отодвигаю фонарь и выхожу на крыло, застегнул молнию до горла, спрыгнул и подошел к трем командирам: среди них два полковника и командир моего полка. Представляюсь «среднему» полковнику.

— Тащ полковник, младший лейтенант Суворов, старший летчик… третьей эскадрильи 565-го полка. Прибыл по приказанию майора Комарова.

— Это хорошо, что прибыл, командир корпуса полковник Климов и мой начштаба полковник Комаров. Нам передали, что вы хотите встретиться с нашими радиометристами. Зачем?

— В июле, вместо румынской авиации, которую выбил наш полк, противник задействовал более дальние и более скоростные самолеты «Хейнкель» и «Ju-88» для бомбежек Одессы. Долгое время нам не удавалось перехватить их до нанесения удара по порту и городу. Занявшись этим вопросом, я убедился в том, что наведение самолетов посты ВНОС осуществляли путем простой передачи пеленга на цель. Мы приходили в точку, а там никого не было. Они не вычисляли скорость и направление движение самолетов противника, и не решали задачу по кратчайшему сближению с ним. Устранив этот недостаток, мы стали уверенно перехватывать их машины до подлета к цели. Мне хотелось бы убедиться, что посты правильно ведут расчеты на перехват. Таблицы для задачи и маневренные планшеты у меня с собой.

— Что ж ты думаешь, в Одессе соображают лучше, чем в Москве? — тут же задал мне вопрос комкор.

— Мне вчера командир полка поставил задачу перехватить высотный «Юнкерс». Я и решаю эту задачу.

— У него самолет «МиГ-3-АМ-37». Его для перехвата «Ju-86» делали. И он у него другой, чем тот, который применяем мы.

— Вот так бы и сказали. А то тащат из постели хрен знает зачем. Показывай!

Я достал из планшета сложенный планшет, а оказывается полковник интересовался самолетом. А еще спрашивал про соображай у «масквачей». Я — питерский. Мне пофиг! Пришлось обойти машину и достать «талмуд» по машине.

— Совсем другое дело: 14 100. Годица! Бог с ним, Иван Иваныч, выпиши ему пропуск на РУС-12, пусть побалакает с «русистами». Хуже не будет. Все, я пошел. Майор! Гляди у меня: еще раз пролетит, не сносить тебе головы.

«Классика жанра! Русский сатрап, которого из постели выдернули зазря! Терпеть ненавижу!» — пробурчал я, и тут же один из Комаровых поинтересовался: «Что я сказал»?

— Я потом повторю, когда фрица достанем.

— Хорошо, я это запомню. Вот ваш пропуск. Оформите ему пролет в Можайск.

А до взятия Можайска остается месяц и три дня. Это я точно знаю. Проживал некогда в этом городе. Полевой аэродром Отяково, оттуда недолго на машине. Сам РУС-12 я так и не увидел, и не слишком рвался, я в этом вопросе не бельмеса. Вокруг они девушки, даже в караулах, но командуют ими командиры войск связи. Двадцать минут переговоров, и все друг друга поняли, в том числе по масштабированию индикаторов. Вот только место у меня не слишком удачное, посетовали они, и тут же решили этот вопрос, переместив нашу пару на аэродром в Вышегороде. Это маленькое село, в 30-ти километрах юго-юго-восточнее Можайска. Рядом находился еще один пост ВНОС и небольшая площадка для связных самолетов, но с длинной полосой. Место зарезервировано для расположения авиаполка, но пока пустует, только землянки и валики для орудий ПВО. Меня посадили сразу там, а моих подвезли позже. На следующий день там приземлился Михаил на новой машине. Ну, новой ее назвать трудно, но после капиталки. Движок новенький, только обкатан.

Глава 12. Не слишком удачная «охота»

Командир эскадрильи прилетел еще вечером, у него Чечулин есть, тот хрен чего упустит. «Старый» состав полка не слишком доволен переменами: обещали полк и значительное повышение для всех, а в результате — эскадрилья, и даже не отдельная. И командуют нами сопляки, пороха не нюхавшие. Пока я тут с «русистами» забавлялся, ребята все про всех выяснили. Полк совершил всего 62 боевых вылета, боев не было, и находился на северо-востоке Москвы в то время, когда немцы предпринимали массированные налеты на столицу. Занимался и занимается подготовкой кадров. То есть, практически является ЗАПом корпуса. Наш боевой опыт пытаются разменять на массовость, а такое не проходит. На пальцах или на пальцáх этого не объяснить. Требуются бои, и реальные, а не «учебный» противник. Переть на пулеметы требуется с умом, и это требует психологической подготовки личного состава. Этих самых дедов Мазаев или джинов Хоттабычей в воздухе нет. Если нет мозгов и опыта, то там никто не спасет. Плюс ночь, хотя вероятны и дневные налеты. Говорят, что полк сильный по составу, но результатами не блещет. Да и перечеркнут наши 2827 боевых вылетов и 438 воздушных боев все то, что наделали тут «масквачи». Если, конечно, считать по оставшимся, то боев и вылетов несколько поменьше, но эффективность эскадрильи была самой высокой в полку. Но нам не доверяют. Это заметно, и Комаров сразу начал говорить о том, что он бы хотел опытных летчиков раскидать по эскадрильям. Не устраивает его слетанный коллектив. А сила эскадрильи — в слетанности.

— А как ты это сделаешь, если здесь чихнуть нельзя, без согласования с корпусом. Напиться хочется, не на ту лошадь мы поставили. — тихо сказал Дима.

У меня тоже кошки по душе скребли, я-то надеялся вырваться из цепких лап ГПУ и прочих, а посадили нас в крепенькую клетку.

— Слушай, мы тут с Викой решили сойтись, ну, так получилось, что после Первомайска она отойти не может, видимо напугалась крепко, что ее там бросят, как и остальных.

— Сам знаешь, что машина с ремнями так и не пришла.

— Это — обстоятельства, на которые так любит ссылаться большое начальство, а что кому во время танца мешает — ты и сам хорошо знаешь. Не будем об этом, Дима. Наша вина в этом есть.

— Есть, даже спорить не буду, механиков не уберегли. Сегодняшний состав много слабее, плюс женщин полно. Что касается вас, разрешить смогу только если брак будет зарегистрирован. И так постоянно идут нападки на тебя и на нее. Понимаю, что это чисто из-за тебя и твоего характера, но… Я-то эту кухню изнутри знаю… — он показал на свою красную звезду на рукаве, — мне до последнего предлагали стать комиссаром полка, и даже полкового сулили через звание, но я твердо сказал, что пойду по командной. Так что, хомут на шею одеть придется, иначе аморалку припишут и поминай как звали. Обоим биографию испортят. А оно вам надо? То, что ты всячески уходил от этого — было заметно, но девушка она с характером, и, как видишь, своего добилась. Так что, совет да любовь.

— Свидетелем будешь, а Михалыч у нее.

— Буду. Ну, что, намекаешь, что мне пора идти искать другую землянку?

— Да мне тут в Можайске кулечек сунули тамошние девицы. Там что-то булькает! Вот! — я передал довольно увесистый пакет в авоське.

— Ух ты! Любят тебя девки, Виктор! Гляди и пирожков напекли, и беляши. Чего только не напихали! Даже кастрюльку с салатом. И главное! — он вытащил коньяк Ереванского завода, — Ты смотри! Довоенный!

— Ну, сейчас тогда позовем Михалыча и Вику.

Собственно, это и была наша свадьба, хотя чуть позже, в Чехове-6, после регистрации, устроили еще одни посиделки в более полном составе.

С машиной пришло много бумаг, пришлось все это дело перечитать. Ситуация весьма паршивая и запутанная. Очень много отказов и аварийных ситуаций. Высота предельная для полетов без компенсирующего костюма. У немцев — герметическая кабина, а на «МиГе» ее нет. И дело тут не только и не столько в кислороде… Чешу репку, но рядом одни деревеньки. Ближайший городок — Малоярославец, но нет машины, чтоб туда добраться. Начались переговоры по телефону о том, чтобы мне были поставлены два вида масла: костяного и норкового. Изорались! С осипшими голосами сели обедать. Тут, как назло, прилетает начальство, хотя с командованием полка у нас связи не было, звонить пытались, но соединиться не могли. Звонили в 177-й иап, один из аэродромов которого был под Малоярославцем, и в радиотехническую роту, в которой я был вчера.

— Где бы «утенка» достать, товарищ майор, или автомашину, а то звено отделили, а транспорта и связи почти нет.

— Ну, у меня их тоже нет. Что переполох подняли? Уже в корпус звонят, требуют достать какое-то масло для вас. Меня комкор наизнанку вывернул с этим маслом.

Объяснил какое требуется.

— Для чего?

— Вот результаты испытаний в НИИ ВВС, там русским языком написано, что пулеметы откажут. Вы это читали?

— Нет, впервые вижу.

— Это все прилетело вместе с машиной.

— Мне об этом не докладывали.

— Понятно, эти два вида масла используются в часах и высотных приборах.

— С московского часового завода пойдет?

— Откуда я могу это знать? Требуется масло, не замерзающее при температуре минус 60 — минус 70 градусов.

— Да, задачка. — и сел к тому же телефону. Еще два часа слушали «концерт по заявкам». Ну, а нам он привез план полетов и их маршруты, для тренировки Михаила. Заодно комплекты высотного обмундирования, которые просили у него еще позавчера, но их не было, хотя они обязательны в полках ПВО. Кончились. Мы, конечно, имевшиеся выстирали, высушили и выгладили, но их чем-то обрабатывают на заводе. Чем — этого не знал никто. Хохлов вылетел на тренировку с Мишей, на 7000. Это нижний предел высотных. Покрутились и вернулись, а Миша такой парень, что слова из него приходится клещами тянуть. «Все хорошо!» — вот и весь доклад. Вместо врача — два фельдшера, в полку медслужба практически отсутствует. Врач есть, но появляющийся. Хирург, а не физиолог. Еще один полет, на 12 000, со стрельбой, чтобы проверить оружие. Он прошел тоже нормально, но глаза Михаила мне после вылета не понравились, и я снял его с тренировок. Хотели с Димой сходить выше. Но прилетел «утенок» из Москвы и оружие у нас сняли, чтобы сменить смазку. Пока делали полную разборку 10 стволам — стемнело, и все перенесли на утро. А в шесть тридцать раздался звонок из Можайска. Летит наш голубок.

— По машинам.

— А я? — тут же встрял Миша.

— Ты на земле, и на третьей машине нас подстрахуешь на спуске.

Мы были одеты, поэтому выскочили и взлетели быстро. Установили связь со штурманом наведения, он принял нашу точку, дал ЭДЦ на цель и курс на сближение. Я на обороте планшета одной рукой построил треугольник, и у меня получилось, что нас выводят в хвост. Передал свои сомнения об этом и предложил пересчитать с тем расчетом, чтобы вывести нас на носовые курсовые углы. «Сделать черточку над «t»», как говорят моряки. Результаты предыдущих полетов показывали, что попытки перехватить заходом с хвоста все были провальными. Тем более, что скороподъемность у нас невысокая: 870 метров в минуту и начинает падать после 12 000 метров. На потолок нам забираться 15 минут, почти 16. Едва перевалили за 9 000, как за машиной Димы потянулся инверсионный след. Карбюраторы на высотный режим не были выставлены.

— Отворачивай на курс 15 и заходи ему в хвост. Отвлекай.

— Понял, исполняю. — Еще в Можайске мы оговорили, что частота у нас будет другая, не ПэВэОшная. Все равно так высоко никто бить не умеет. Да и орудия у них выше 9 600 не стреляют.

— Выравнивайся на 11 300.

— Понял, но я вроде могу достать!

— Еще не время. Мне еще сто восемьдесят секунд.

Оставалось три минуты, чтобы я поставил «черточку». Начинаю готовится к стрельбе. Проверил воздух, больше приоткрыл поддув в кабину. Подхожу к рубежу, когда от моего самочувствия зависит все. Так получается медленнее набор высоты, но растет давление в кабине. Кое-какие уплотнения на фонаре и тягах мы приспособили с Михалычем. Мы — это громко сказано, Михалыч лазил, пятой точкой вверх, одни ноги торчали. Я даже улыбнулся, когда вспомнил этот эпизод с подготовкой.

А этот гад заметил Диму и слегка прибавил и высоты, и скорости. Пытается уйти от преследования. Оба! Заметил меня! За ним потянулся белесоватый след «Göring mixture», но я уже доворачиваю, так что шансов у него маловато. Но после первого же выстрела на козырьке появился развод масла, причем моторного, выбросило из карбюраторов, бью только крыльевыми, больше угадывая очертания «Юнкерса», чем его вижу. И ручку чуть вниз и влево. Через боковое стекло вижу, что он «запарил». Докладываю на землю, что попал, повредил двигатель противнику, но имею проблемы с двигателем и маслом на козырьке. Теперь хлещет чистое, из винтомоторной.

— Дима, он твой, но выше 12 не лезь! Жди, когда спустится.

— Понял, поднимаюсь. Уходи, справлюсь.

Я и сам понимаю, что больше ничего сделать не смогу, а требуется еще и сесть, прижаться к молодой жене. Двигатель не глушу, убавился, и развернулся к дому. Вниз оно немного легче, чем вверх. Ползу потихоньку и вижу еще один «МиГ», раскрашенный как в нашей эскадрилье. Установил связь с Вышегородом, те подтвердили, что Михаил взлетел на помощь, но докричаться до него я не смог. Он прошел выше меня и подходил к 12 000.

— Виктор! Это мой свадебный подарок! Тебе и Вике! Горит! — послышалось в наушниках.

— С походом! Как у тебя?

— Все в порядке, тебя вижу, подхожу сзади.

— Где Мишка?

— Не видел.

— Он прошел надо мной где-то на 12-ти, чуть восточнее.

— Не вижу. Подхожу, спускаемся.

Мотор у меня «запел» за пять км до площадки. Поет редуктор, убавился до самого малого, шасси. Аккуратно добираю ручку и сразу глушу мотор. Касание! Придется толкать машину далеко и долго. Но от леса уже едет грузовичок с красноармейцами, так что, все в порядке. На СКП добрался на нем. Докладывал Хохлов, даже не упомянув себя, как основное действующее лицо. Но Миша на аэродром не пришел. Через полтора часа у него кончилось топливо. А еще через час мы узнали, что «двойка» под большим углом воткнулась в землю в районе Тучкова. В берег Москва-реки. По времени даже раньше, чем упал «Юнкерс». И винить некого, он оставался старшим на аэродроме, и сам себя «выпустил», когда узнал, что я вышел из боя.

Глава 13. Экскурсия по подземельям

Полтора суток приводили мою машину в чувство, разобрав редуктор и продефектовав его. Выдержал. Промыли, почистили, «бой» в пределах нормы, собрали и объявили о готовности пары. Еще двое суток каникул получилось. Но, это Московский округ ПВО, поэтому через 4 дня поступил приказ перегнать машины к месту постоянной дислокации, а самим прибыть в Москву на Курский вокзал. Пропуска по Москве и командировочное только на двоих, так что Вике показать Москву не удастся. Старший — Хохлов, а я следую с ним. Добирались 14 часов. Больше стояли и дергались, чем ехали. Но, видимо, отдавший приказ точно знал скорость перевозки по ж/д. На вокзале к нам подошел молодой лейтенант Сапожников, спросил фамилии, и пригласил спуститься в метро. Проехали всего одну станцию, и вышли, перешли на другую линию, мимо, буквально, склада носилок. Я вначале не понял, что это такое, а потом дошло, что на них располагаются москвичи во время тревог. Еще одна остановка, но здесь у выхода из вагонов, а их четыре в каждом, стоят контролеры в форме НКВД, а не железнодорожных войск. И не все поезда здесь останавливаются. Видимо, это и есть то самое «непростое место», о котором говорил командир полка. Надписей на стенах нет. Нас проверили по списку и вежливо указали куда идти, несмотря на то, что лейтенант, явно, местный. На выход с перрона работают две арки, еще две — на вход. Довольно большое количество военных, людей в гражданской одежде нет вообще. Две перегородки, в каждой из которых по две двери, разнесенных между собой.

— Сюда! — подсказал лейтенант, и мы повернули налево. Еще раз у нас проверили документы, в «следующем зале» приказали сдать оружие вместе с кобурой. Такие сложности!

— Проходите, товарищи. — лейтенант оружие не сдавал. Небольшой кусок явно станции, но в торцевой части стенка оказалась огромными воротами. Мрамор и кафель кончились, сплошной бетон и достаточно редкие фонари. Полумрак, но не слишком темно. Через некоторое расстояние стоят часовые, с пистолетами, а не с винтовками, и все — средние командиры. М-да, не слишком уютное место службы!

— Сюда! — лейтенант показал металлическую дверь, которая открылась удивительно легко и бесшумно. Совсем другое дело! Высокие потолки, белые оштукатуренные стены, люстры, занавеси на окнах, которых нет. Обстановка вполне качественная. Еще один поворот, и оказываемся в довольно большом зале с колоннами, где рядами стояли стулья.

— Присаживайтесь, подождите здесь. Я доложусь. — но он никуда не ушел, вошел в кабинку, закрыл дверь и позвонил по телефону. Вышел и сел на кресло через проход в том же ряду.

— Можете снять шинели. Вон вешалка. — сказал он, но сам раздеваться не пошел. Воздух в зале был свежий. Убранство соответствовало минимум обкому партии. Я даже подумал, что, а не «Сам» ли нами заинтересовался? Однако, через пятнадцать минут из боковой двери вышли полковники Климов и Комаров. У двери остались стоять два командира в парадной форме ВВС. К нам подошли и поздоровались, затем Климов направил нас вниз к сцене, и показал место в центре пересечения двух проходов.

— Лицом сюда. — приказал он, критически осмотрел Хохлова, потом меня, недовольно поджал губы. Хотел сделать какое-то замечание, но не успел: раздалась команда «Смирно!». В зал вошли два маршала, обоих я помню по старинным фотографиям: Тимошенко и Шапошников. Командующий фронтом, первый заместитель Верховного, и начальник Генерального штаба. Докладывает Климов Шапошникову, что летчики 565-го полка, уничтожившие стратегического разведчика, прибыли по его приказанию. Шагнул в сторону и четко развернулся, держа руку у козырька. Нас он представил, как записано у него в штатном расписании: комэск и старший летчик. Маршал подошел к Хохлову, и тут, после рукопожатия, состоялся маленький цирк: Дима указал на меня.

— Товарищ маршал, я — ведомый. Я его ведомый с июня месяца. И в этом полете был ведомым.

— Чудны дела твои, господи. — усмехнулся маршал. Не оборачиваясь, он сказал: — Сашенька, второй Ленина, быстро!

Подполковник, стоявший чуть в отдалении, рысцой убежал за дверь.

— Ну, делитесь, как так получилось?

— Летаем вместе уже давно, с конца июня, но в боевом и тактическом применении младший лейтенант Суворов опытнее и лучше подготовлен, чем я. Я был политруком эскадрильи, и стал его ведомым, так как больше летчиков, подготовленных на «МиГ-3», в полку не было, но у него счет подходил к первому десятку, а у меня был один лично и два в группе, не считая Финской.

— А почему без наград? — вопрос был уже ко мне.

— Подавали, но мы в то время служили на юге, под Измаилом, в 67-м ИАП.

— А у Вас? — спросил он Хохлова.

— Это за Финскую. Представление ушло в Москву, когда Виктор сбил шестнадцатый лично, то на меня тоже подали. Но это было второго июля, когда немцы начали наступление на Винницу и Бельцы. Что с представлением — я не знаю. Сюда мы только прибыли, пятнадцатого сентября.

— Всеволод Викеньтич, сегодня же разберитесь с 67-м ИАП в наградном, и доложитесь. — тут появился «Сашенька», и награждение продолжилось. Мне прокололи гимнастерку, и маршал прикрутил орден на нее. Подал руку, и спросил:

— А сколько всего?

— Этот был 23-м и двенадцать в группе. У нас пилот погиб в этом вылете. Ему хотят написать, что погиб в летной катастрофе, а он погиб в воздухе, на высоте выше 13 тысяч метров. Там не все выдерживают, товарищ маршал. Машина была исправна. Это был самолет старшего политрука Хохлова. Из-за этого не подписывают наградные.

— Скажите, что я разрешил.

Дима получил тоже Ленина, только у него Ленин был с орденской книжкой, а у меня с временным удостоверением, которое подлежало замене. И премию нам выписали по пять тысяч рублей каждому. Мы потом сбросились и отправили матери Мишки четыре тысячи рублей. Комфронта объявил обоим благодарность с занесением в личное дело. Для меня это тоже неплохой подарок. Всеволод Викентьевич неплохо «разобрался» в наших делах. В телеграмме, пришедшей в штаб полка и спущенной в эскадрилью, указывалось, что награждение пройдет в Кремлевском дворце в субботу 4-го октября 1941 года. В адресатах были указаны и майор Рудаков, и полковой комиссар Мягков, и еще куча фамилий, в том числе, все летчики первого состава первой эскадрильи, живые и мертвые. Телеграмма была правительственная. Командирам воинских частей, в которых проходят службу указанные товарищи, предписано обеспечить их своевременное прибытие транспортом и воинскими требованиями. Серьезный подход и времени дано 12 суток, вот только сомневаюсь я, что мы попадем на этот праздник жизни. Начнется первый штурм Москвы, и будет не до торжественных мероприятий. Но, об этом знаю только я, и предпринять совершенно ничего не могу. Нет магического ящика-ноутбука, нет ничего, чем бы я мог доказать, что первый удар придется по Брянскому, а затем в стык Западного и Северо-Западного фронтов. А вякнешь об этом — и костей не соберешь бедного младшего лейтенанта Суворова. Так что, готовлю людей к будущим боям, гоняю их по картам района боевых действий, ввожу в строй четверых молодых. Кроме того, гоняем прибывшее пополнение в виде 16-ти обалдуев-сержантов этого года выпуска, уделяя им два-три часа в сутки на летную подготовку каждому. Так интенсивно они еще не летали в своей жизни. Но это будет им казаться раем через восемь дней.

Глава 14. Еще одна попытка изменить историю

Немцы начали, как часы, за полчаса до рассвета 30-го сентября на Брянском фронте. Меня, лично, это здорово ударило по нервам. Чтоб ты не делал, как бы не увеличивал эффективность действий против них на отдельном участке, они этого даже не ощущают. Я надеялся, что удастся на участке полка создать долговременный очаг обороны на Аккермане. Хрен там! Требовалось научиться отступать, и нас этому «научили», разбив полк на перебазировании. В общем, я озлобился на судьбу горькую, перебросил снятые на время высотных полетов АФА-И на уцелевшие машины, но разрешения на вылет всей эскадрильей у меня не было. Идти парой? Но нет ведомого, не могу же я подставлять командира под несанкционированный вылет. А мне, в качестве замены Михаила, подсунули сержанта Строева, проявившего потрясающие способности постоянно меня «терять», блуждать в непосредственной близости от аэродрома и тому подобное. Географический кретинизм у него был развит необычайно. Проще было списать, чем научить чему-либо. Сажать его на разведчика было категорически нельзя, но ценные указания из «Заветов Ильича», где располагался штаб полка, это на другой стороне Москвы и немного дальше, пришли, и там предписывалось старшему летчику эскадрильи заняться именно отстающими и довести их до требуемой кондиции. Взаимоотношения с майором Комаровым у меня не складывались. В чем дело — было не понять, но у него существовало всего два мнения: его и неправильное. И никогда никаких сомнений он не допускал. Это — отталкивало. Особенно это обострилось после поиска масел. Он их нашел, чем обеспечил стрельбу на большой высоте, но его даже и не упомянули в приказах и не поощрили. А он так старался! Он не понимал, что в течение полутора месяцев, имея все для решения задачи по срыву действий авиаразведки противника, он не смог воспрепятствовать ей. Этим вопросом он не занимался, как и остальные «начальники». Отдал приказ и ждал его исполнения от подчиненных. А исполнить его было сложно, можно сказать, что это было не под силу 565-му полку. С таким «рукой водителем». А, кстати, Климову орденок прикрутили, пожиже, чем у нас, но дали.

Поэтому присмотрелся к другому сержанту, Воеводину, который был в учебной эскадрилье и не имел еще «СМУ» и «ночи», но показывал вполне неплохую огневую подготовку и умевшему читать карту, дал ему возможность попробовать себя на проходах высокой облачности, затем «сели на вынужденную» у соседей, 178-го полка, предварительно договорившись с его командиром майором Раковым, в Липицах. Это в 50 километрах почти строго на юг от нас, поэтому направление не слишком строго контролировалось, полеты в сторону Москвы были строго регламентированы. Там мы взяли «УТИ-4» и повторили то, что делали в Болграде с Хохловым, когда слетывались. Он отставал с маневрами в бою и первое время значительно отрывался. Там мы тоже использовали такой же двухместный «драндулет», и я вначале показал, как я выполняю тот или иной маневр, а затем Хохлов научился так «крутить» фигуры. Их по-другому учили пользоваться ручкой. Я работаю ею резко, давая на вводе большие отклонения, затем отпускаю, и даю ее в противоположную сторону, одерживая самолет. В итоге маневр получается исполнить в более короткое время, но со значительными перегрузками. А их учили работать ручкой плавно, фигуры получаются из-за этого «размазанными». Их легко «просчитать» при атаке и сбить, в конечном итоге.

«Официально» мы летали за трамблером к себе в полк, то есть выполнили два полета, во время которых отработали большинство фигур. Мальчишка он понятливый, сам сказал, что у него не получается успевать за мной в паре, поэтому рвался понять: почему это происходит. Рассчитались с Романом Раковым трофеями и кратким курсом по тактике боя и построениях в бою для его летчиков. На них подействовал нанесенный на борт одного из «МиГов» иконостас. Вечером я «повысил» Строева до командира 4-го звена учебной эскадрильи. Самолетов у них только два, а звеньев — четыре, так что, пусть учится и преодолевает свой «кретинизм» в географии. А Воеводина перевел в третью эскадрилью. Утром мы ушли с Сашей на ознакомление с районом боевых действий, отработку следования по маршруту, отработку слетанности в паре, в общем, много чего написал в полетный лист. Маршрут странным образом совпадал с тремя точками прорыва линии обороны войск Брянского фронта, огибал места будущих котлов и возвращались мы в Чехов-6, заодно проверяя машины на максимальную дальность. Таких полетов с двигателем «АМ-37» не производилось даже на испытаниях.

Набор высоты и скорости производили постепенно, не форсируя машины. Набрали нижний предел, почти семь километров. Погода — хорошая, небо — чистое, немецкие метеорологи умели подбирать лучшее время для наступления. Через 28 минут полета на высоте 7200 метров довернули в сторону Орла. Кислородом практически не пользуемся, вполне хватает организованного поддува в кабину на обеих машинах. Заодно учу Саньку пользоваться этим «приспособлением». Не долетая Орла вижу одиночную высотную цель, дающую «неплохую», хотя и короткую инверсию. Ему до Орла примерно столько же, как и нам.

— Саша, полоску впереди видишь?

— Слева от облака?

— Да.

— Противник. Масочку притяни, и, как учили, закуси сосок и вдохни.

— Подпор большой.

— Против часовой два щелчка на подаче.

— Сделал, лучше.

— Тагаж — пять, в набор, следить за скоростью, не отставай.

Я немного прибавил, чтобы компенсировать набор высоты, и мы потянулись вверх. Я старался находиться для немца на фоне земли, а не воздуха. Долго это продолжаться не могло, но группа Ровеля практически не имела потерь над нашей территорией, и немцы привыкли чувствовать себя в полной безопасности. Их скорость позволяла им уйти от «И-16», других «высотников» у нас практически не было. «МиГ» имел малую скороподъемность и мог атаковать их только с заранее выбранной позиции, эти позиции немцы внимательно просматривали. Мы находились ниже и прямой опасности не представляли. Через три с половиной минуты мы вошли в то самое положение, когда мы полностью скрыты подстилающей поверхностью.

— Саша, тебе вираж влево на обратный курс, идешь курсом немца и чуть впереди него.

— А вы?

— Выполнять! Пошел!

— Но я же ведомый! — но левый вираж он начал.

— Выше не ходить. Восемь — предел. Мишку уже не вернешь. Как понял?

— Есть! — Сам я прибавил до полного и, разогнавшись, пошел на боевой разворот. Но, пришлось делать полочку и еще раз разгоняться до 650-ти. Горка, и снизу атакую нижнего стрелка «Ju-88D-1», который пытался пугнуть меня своими спаренными MG. И после этого направляю очереди в район второго бомболюка. Высота 8 500, явно ведет съемку. Его начинает лизать пламя, и я отвалил.

— Он что-то сбросил! — Я встал на вираж. Вот зараза! Немец сбросил дополнительный фюзеляжный бензобак, и сбил пламя, идет со снижением на разворот, предлагая поиграть в догонялки. Знают, стервецы, что «МиГ» долго пикировать не может.

— Санька, прикрой, атакую!

— Есть! — он уже развернулся, и идет ко мне, но подходит плохо и вот-вот будет секторе верхнего стрелка.

— Куда лезешь! Стрелок! Ниже и энергичнее подходи.

— Есть! — он к машине еще не привык, и у него в загривок вбито: не дать раскрутиться двигателю. Проваливаюсь под живот и бью по кабине, раз прыгать не хочет. Шанс у них был. Машина дернулась и начала медленно крениться вправо. Затем слетел фонарь, и оттуда выпрыгнул одинокий парашютист. Пришлось связаться на частотах ПВО с Орлом и доложиться о сбитии, и парашютисте.

— Да-да, 565, третья, бортовой единичка. Спасибо, что приняли.

Но едва легли на прежний курс и начали набор, как я обнаружил черточки справа по курсу, чуть ниже. Восемь штук.

— Противник, восемь штук, два шварма. Делай как я! — и я отвернул в сторону высокой кучевой области. Высоту мы потеряли из-за этого стервеца, а «мессеры» вдвое скороподъемнее. У нас шесть и три, они где-то на семи с лишним. Надо оттянуть время встречи, и теперь можно лезть и выше, где мы будем в более выгодном положении. Ты уж, Санечка, не серчай, но первый высотный у тебя пройдет сегодня. Выживешь — будешь летать. Нет — накроем твои сто грамм горбушечкой.

— Санька, если будем атаковать, не забудь кислород вправо на щелчок передвинуть, и реже дыши на пикировании, и рот не закрывай.

— Понял, а чего мы уходим?

— Мы ниже, а их много. Меньше болтай, только по делу.

Идем в набор, но немцы высоту нам отдавать не желают. По скорости мы сравнялись, пеленг на них меняется вниз вправо, но я довернул и не даю им возможности уйти чисто в хвост, где их будет плохо видно. Мы успеваем в облако раньше их. И начинаем его пробивать вверх, увеличив угол тангажа. Выскочили на 10 и три, и… Твою мать! Один шварм сзади слева, обходит облако, идет в наборе, второй справа впереди и выше. Его не достать!

— Прикрой, атакую!

Левый нисходящий, 4/1, атака! Бью по ведущему, но промахиваюсь, угол великоват, зато ведомый напоролся на очередь, опять левый и в набор к облаку.

— Входим, вправо на курс ноль, и вверх!

— Понял. Мессеры сверху.

— Вижу, не успеют! — машина покрылась серым покрывалом, мы перевалили за десять.

— Тангаж ноль, разгон!

— Принял, ноль.

— Вперед смотри внимательно, на меня не наскочи. — он-то еще не стрелял, а у меня компас уже показывает черте что! Когда гирокомпасы поставят? Мы вылетели из облака с разрывом в две секунды, он меня не догнал и отклонился влево. Продолжаю отход, немцы могли пойти за нами. Вот они! И крутейший вираж на них вправо, их только трое и выскочили они чисто под лобовую, но Димки нет, а фокусы с плотным строем с Санькой не пройдут. Четко с двухсот метров посылаю плотную группу пуль в ведущего и низом под их брюхом проскакиваю в облако. Санька кричит:

— Попал! Я попал!

— Успокойся. Тангаж ноль, газ не дергай. Курс 185.

— На курсе, ноль.

— Пять вверх, и внимательно! — Но, по выходу, мы увидели группу «мессеров» внизу и отходящую параллельным курсом на юг.

— Отворачиваем, домой. — Сам чуть кренюсь и щелкаю АФА, фиксируя, что их осталось пять и два дымных следа, один — крутой, второй — пологий.

— Я — попал, он загорелся! — продолжил выплескивать эмоции Саша, пришлось его прервать.

— Второй, ноль-ноль, «Катушка», первому.

— На приеме.

— Имели столкновение с восьмеркой «Ме-109» у Стального Коня. Длилось 12 минут 30 секунд, и последовал отход. Отходило пятеро из восьми. Ты понял: о чем я?

— Проверить падение «мессеров» у Стального Коня.

— Дурак, у них аэродром в сотне километров от вас. — молчание…

— Первый, я — понял, доложу по команде! Спасибо.

— Не булькает. До связи.

Мы убавились, по маршруту больше не пройти, топлива осталось не слишком много. Спускаемся, помаленьку. Оглядываемся. Только пересекли шоссе Калуга — Тула, как вылез на связь Комаров. Чё-то его слишком хорошо слышно! Ой, не к добру!

— Тридцать первый! (это мой официальный позывной) Ваше место?

— Квадрат 2-36, следуем домой.

— У Катушки были?

— Да, выходили на связь с Катушкой-2. Имели два боестолкновения в том районе.

— Вернетесь — выйдите на ВЧ. Опять язык распускаете!

— Почему опять?

— Так у вас в личном деле написано. Конец связи.

«Вот сучок!» — подумал я, но ничего уже этот разговор изменить не может: либо в Орле изготовятся к бою, либо все пройдет так, как прошло «в тот раз». Промолчать я не мог, тем более, что радиус немцев известен, а уж выводы сделать из этого — как два пальца об асфальт. Интересно, почему его так хорошо слышно.

— Ну что, Саша, слышал? Ждет нас дома клизма с патефонными иголками.

— Нет, не слышал, шумы какие-то были, слабенькие, и все.

Блин! Радиосвязь снова задала загадку. Есть режим, в котором станция принимает и передает лучше! Через двадцать одну минуту встали на «коробочку» и сели.

— Михалыч, вызови «маркони», и посмотрите мой и Сашкин самолет, все что касается связи. Все настойки и соединения. Я разговаривал с Комаровым на расстоянии 150–170 километров, штатно, а у Сашки только шумы были. Смотрите в чем дело. Усек?

— Юрку работать заставить, проще самому посмотреть. Понял, все проверим.

Ну, а я, еле переставляя ноги, идти не хотелось, направился вначале снять «высотку», а потом сел в газик и поехал в штаб эскадрильи. Наши пленки уже там, проявляются, чем позже приду, тем более аргументировано можно будет говорить с комполка.

Глава 15. Дожимаем историю!

Дима, оказывается, успел переговорить с Сашкой, который у машины, после доклада мне, оставаться не стал, а побежал хвастаться тем, что попал по «мессеру», где его и прихватил по телефону комэск.

— Че ты там ковырялся, уже дважды звонили из штаба корпуса.

— Да, тут, интересное кино получилось со связью: я всех слышу, а Санька глухой и немой. А настройки одинаковые. У него с сотни все вошло в норму. А у меня и на 150 работало как часики.

— Щаз тебе устроят «часики». Сколько?

— Два — точно, два — под вопросом, один из них Санькин. Толковый мальчишка, бой приняли в СМУ, удержался и даже стрелял.

— Где ж ты там СМУ нашел?

— Да облако грозовое.

— Ты в грозу полез?

— В верхней ее части. Нормально получилось. — наш разговор прервал звонок по ВЧ. На связи второй Комаров. Этот, хотя бы, выслушает и не прервет доклад. Доложил полностью по порядку про «Юнкерс», даже с бортовыми 122-й отдельной эскадрильи немцев, стратег. Затем про бой у Стального Коня, это конезавод под Орлом, где орловских рысаков разводят. Подтверждение оттуда на два падения пришло. Третий ушел, сильно дымя, в сторону Карачева — Трубчевска. Остальные пошли на Шостку.

— С этим понятно, младший лейтенант, но почему вы сообщили Катушке-2, что противник в ста километрах от нее?

— Я же докладывал с точным временем, когда противник меня обнаружил: 07:28:32. Через 7 минут 52 секунды мы обнаружили восьмерку истребителей. Сошлись с ними через 9 минут и пятнадцать секунд, они нас догоняли и шли пересекающимся. Бой длился 12 минут тридцать секунд, и они пошли на отход по топливу. По всем расчетам у них оставалось его на 100–120 километров. Можете проверить.

— Подождите у аппарата.

Но не прошло и минуты, как раздался голос Климова:

— Что тебя туда потянуло?

— Задание на учебно-боевой вылет я направил вчера и получил добро. У меня — новый ведомый, обкатываю.

— Почему панику сеешь?

— Данные я отдал полковнику Комарову. Спрашивайте у него: точны ли мои расчеты.

— Мне твоими расчетами уже всю плешь проели!

— Так вроде в прошлый раз у вас её не было? Неужели индейцы под Москвой появились и скальпы драть начали?

— Не обращайте все в шутку, товарищ младший лейтенант! Иначе быстренько на фронте окажетесь!

— А я не против, товарищ полковник. Там от нашей эскадрильи гораздо больше толку будет. Но счет в полку поправляем только мы. — полковник повесил трубку и через 10 минут пришла его телеграмма по Бодо, в которой он отменил все учебные полеты, учебную эскадрилью приказал перевести в Сергиев Посад. Полный запрет на любые полеты, кроме вылетов по тревоге. Поговорили! По всему чувствовалось, что в ближайшее время нас расформируют и распределят по другим эскадрильям. Не нравится правда о войне большому начальству.

Весь день первого октября провалялись землянках, выходя из них только на прием пищи и дежурства по готовности. Скукотища, смертная! И Бодо молчит, и ВЧ не тревожит. Наступила ночь, Вика уснула, и я вышел проветриться из землянки. Конечно не черт, а я сам направил свои стопы к телефону. Ну, а че такого? Скучно! А позвонить-то особо и не кому. Пять минут составлял примерный план переговоров, затем решительно снял трубочку и попросил «Голубизну-1», у нее, ответил женский голос, «Тростинку», а через нее вышел на «Покой», это те самые девочки в Можайске, которые имеют право нас поднять по тревоге. Представился, в ответ услышал «Ой, как мы рады вас слышать!» Слово за слово выяснилось, что у них прошли награждения за «стратега», что ждут нас в гости, особенно меня. Я их не стал расстраивать, что место уже занято.

— А там рядышком никого из «Паркета» нет?

— Да, есть, слушают, я громкую включила.

— Девочки, мы тут разговор немцев перехватили, так сказали, что в 6 утра идут к какой-то Кашне, насколько я понимаю в нашем секторе и большими силами. Вы уж не проспите их и дайте нам возможность с вами встретиться, и с ними. Всей эскадрильей прилетим, готовьтесь встречать.

— Вы серьезно? — спросил уже мужской голос.

— Абсолютно.

— Это «Паркет-1», «тридцать первый». Через четыре часа переходите на готовность один, как поняли?

— Понял Вас. Сбросьте по Бодо квадратик для подготовки.

— Уже отправил.

— Спасибо, до связи!

Приказ им взаимодействовать с нами никто не отменял. Вот мы и взаимодействуем. Немецкий я знаю, даже без словаря, только говорю с сильным акцентом и медленнее. Отобьемся, и радиометристам польза! Их с наградами тоже не обошли, важного зверюгу завалили. Больше никому ничего не сказал. Бодо не у нас, а в эскадрилье, и, хотя я завел будильник, еще до него нас подняли на завтрак и перевели на готовность номер 1.

Завтрак пришелся в тему, так как Вика, наконец, расчувствовала то, что нужно, и еженоЩно требует свое и еще чуть-чуть. Медовый месяц! Этим все сказано. Я — доволен. А вот в кабинах самолетов мы подзадержались, и, даже, подмерзли чуть-чуть. Свежо! Наконец, прозвучало: К запуску! Витя! Лови! Это для тебя!

Принимаю, и, одновременно, качаю топливо, масло и открываю воздух. «Контакт!» «Есть контакт!». И упоры выдергиваются из-под колес. Моя пара идет первой на старт, я — ведущий. Прогреваемся на ходу, сзади вереница из восьми пар. Несмотря на сложности с Комаровым, инженерная служба в полку работает, как часы: все машины переделаны на пятиточечные: с двумя БС, одним ШКАСом и двумя БК. У всех новые редукторы. Мы — полностью боеспособны и порядком засиделись в тылу. За полтора месяца — три боевых вылета тремя машинами. Один воздушный бой. Ребята уже копытом бьют, требуя добавки или продолжения банкета. Некоторых приходится одергивать и ставить на место, стартовое.

— На подходе не гундеть. Таблица сигналов пять. Предположительно — восемьдесят седьмые, атака снизу, работает второе, третье и четвертое звено. При наличии сопровождения, второе уходит наверх, как поняли? Прием!

В ответ только щелчки. Мы вернемся. Мы тебе все скажем! Пусть говорят! Вернувшись.

— Р-Р-Рас! — двигаю РУД вперед. Щитки внизу. Парирую гироскопический момент. Отрыв. Темно, как у негра в жопе! Но хвостовой горит, к нему и «последующим» пристраиваются мои сослуживцы. Быстро и без проблем. Нам до точки — 21 минута и восемнадцать секунд. Иду в наборе: обороты полные, шаг — большой. Тангаж — двенадцать, иначе скорость упадет. Ложимся на курс. Он и высота следования — шесть, даны оператором «Паркета». Голос «Паркета» — мужской. Начинает сыпать данными. Иногда мелькает реальный позывной: «Паркет-1», командир их части, подполковник Мещерский, Дима.

— В лоб не выводи, выше и левее.

— Понял тебя, возьми два градуса влево.

— Принял.

— Идете выше, примерно полтора. Но их — много.

— Да я понял. Есть что поблизости? «Ишачки»?

— Имеются.

— Поднимите, пожалуйста, по тревоге. Но по количеству — не менее нашего.

— Они — готовы. Время подлета — восемь-десять.

— Помолчим?

— Принято.

Связь у всех работает идеально: немцы вчера «вылечили» мой самолет! Единственная пробоина, 7,9 мм, за 12-м шпангоутом, пуля перебила заземление низкочастотного фильтра, который мы городили в Болграде, и приемник заработал на полную мощность. Одного фильтра оказалось достаточно.

Мы сошлись на двадцать восьмой минуте: три группе по 27 машин на трех уровнях по высоте и восемнадцать опытнейших истребителей бывшего 67-го истребительного авиаполка ПВО. Плюс три «ротте», «пары», «стодевятых». На высоте 5100, полный третий штурмовой гешвадер следовал бомбить позиции Западного фронта и его штаб, согласно добытым разведданным, доставленных агентурной и стратегической разведками. Небо на востоке уже украшено сполохами взрывов. Идет немецкая артподготовка. Через семь минут ее должна сменить авиаподготовка, которая выбьет все остальное. Рассчитано все, в том числе, что штаб фронта будет заботливо разбужен этими новостями и соберется в небольшой красивой и очень ухоженной усадьбе. И она является целью одной из этих группе.

— Атака!

Из темноты ночи, еще восемь минут до рассвета, у немцев все рассчитано до секунды, под брюхо выскакивают «МиГи», а там нет огневых точек! И бьют в упор. По заклепкам. Одиночные «МиГи» связывают непосредственное прикрытие, и бьют по ведущим. Их наводят три станции РУС-12. А немцы следуют в темноте. В эфире, на немецких волнах, сплошные вопли. Но большая часть истребителей, хоть и готова к бою, у немцев, но находится в 240 километрах от мест событий: аэродром Сеща. Их только что перебросили из-под Брянска. А третий штурмовой гешвадер ощипывают уже сейчас. Семьсот двадцать восемь секунд непрерывных атак. Они еще не разделились, им требовалось еще три с половиной минуты. Их бьют со всех 90-та стволов 18 истребителей. На выбор. «Берты», составляющие 80–90 процентов машин, оказались беззащитными. «Перестали падать на пол даже наши малыши!» Четыре молодых летчика эскадрильи привезли семь побед. Еще один — три. Но он летал со мной. Одна из них была совсем не «Юнкерсом», а «Мессершмиттом». Не важно! Потом подсчитаем. Отходим, а следом за нами, к той же стае немцев, пристраивается просто орда «И-16». Они их не отпустят.

— Русские применили нестандартный подход! Это — обман! Рыцари так не поступают! — наверняка последуют именно такие доклады у немцев наверх. Бой, действительно, проходил в необычном месте, для сил Западного фронта. Они в глубине немецкой обороны действуют в первый раз. А мы уже потрошили немецко-румынские авиабазы в 170–200 километрах от линии фронта. И до Сещи тоже доберемся. Сейчас отходим, с посадкой на дозаправку и перевооружение в Отяково, так как задержались несколько у большой группы самолетов. Добивали ее уже засветло. Нас переснаряжают местные товарищи, подвешивают, вместе с ракетами, 50 килограммовые бомбы. Даже группе прикрытия. Дела на фронте не очень, немцы перебросили из-под Ленинграда танки, применив систему того же самого Тришкиного кафтана, и наше доблестное командование вновь посылает «микроскоп» забивать гвозди. Восемь полков ночных «истребителей» Пе-3 стоят за нашими плечами, раскиданные по аэродромам подскока и стационарам, но лететь должны высотные истребители, и работать по земле. А «МиГ» становится королем воздуха выше 5 тысяч. Но летчик должен следить за тем, чтобы не свалиться вниз. Второй раз набрать высоту у него может и не получиться. Компрессор у «МиГа» привязан к двигателю довольно большим и длинным валом. Дает очень неплохую высотность, но сжирает почти 30 % мощности. То есть, из 1270 лошадок на подъем работает только 900. Я летал на восстановленном «МиГе», у которого стоял «АМ-35А», но вместо приводного компрессора там стоял трехступенчатый свободный, с которым двигатель выдавал 1820 сил, правда, на другом бензине и маслах. Машина просто порхала в небе. А тут!!! Стоп! А это — идея! Так, надо быстрее добраться до своего аэродрома, желательно, стационарного. Мозг манагера включился в работу, а это — страшная сила! Но, черт побери, даже с девочками из радиороты встретиться не получилось, уходим к Ярцево, обвешанные разными «игрушками», как новогодние елки.

«Атака!» Под нами — танки. Бьем с пикирования, стараясь уронить пятидесятки как можно точнее, но 36 бомб эту армаду не остановят. Это больше для поддержки штанов: пехота должна быть уверена, что «Юнкерсы» не прилетят. Идем в набор, большинство летчиков выпустило и ракеты по легкобронированным целям. Теперь спешим набрать высоту, так как «Паркет» выдал появление большой группы истребителей. Считать «Паркет» еще не научился. Точки сливаются на экране-живопырке. Чуть отошли на восток, расползлись по высоте в этажерку. Я точно знаю, что никакого численного превосходства у немцев нет. Их выбили еще до начала наступления на Москву. 158 бомбардировщиков и 126 истребителей сумели собрать со всех фронтов. Но «мессеробоязнь» уже распространилась по ВВС, благодаря «успешному командованию героями-кавалеристами». Тройку истребителей, какими бы супергероями они не были, свободно валит звено «сто девятых». У них преимущество в скороподъемности, скорости и внезапности атак. А вот с нами это не пройдет! У нас внизу — затравка для боя, те ребята, которые мастерски умеют уклоняться от атак. И немцы пойдут на вертикаль! Это — отработано, сидит у них в мозгах, и, «автоматом», немец дергает ручку на себя. Теряет скорость, маневренность, и превращается в куропатку для охотника в засаде. У нас — свобода маневра и выбора цели. А высоту держим мы, шестеро «охотников», у нас выше максимальная, на сорок километров в час, чем у них, больший вес залпа, и мы деремся за свою землю. Немецким «охотникам» здесь делать нечего. Они — наша добыча!

Отработав и проведя четыре боестолкновения с четырьмя четверками немцев, отходим домой в Чехов-6. Тем более, что нескольким машинам требуется ремонт. Зениток у танковых соединений более чем достаточно, но будет еще больше, я знаю! Мой «голубок» тоже пробит. Три насквозь, один с разрывом на обшивке. Повезло, что не наоборот. Немцы скоро перестанут использовать бронебойные, так как, в основном, все наши «штурмовики» больше сбивались осколочно-фугасными, а брони они не имели, все. Даже пресловутый «летающий танк».

Глава 16. Еще один довесок к программе

На земле я сразу побежал к Соломонычу. Он был нашим зампотехом, еще в 67-м. Так как был «замом», то выезжал из Болграда вместе с командованием, и не «потерялся». К нам, в Курске, он перешел не по глупости, потому, что с остававшимися в «новом» полку и с Шолоховым был не в ладах из-за «обоза», имущества техслужбы, которое он вытащил из котла. Ему рекомендовали все это дело бросить, а его здорово мучила «амфибийная асфикция», и он приволок это дело даже в Чехов-6. Одесса — особый город, там никогда не было лимитов на койки для семитов, и они там размножились, как в раю. До 16-ти детишек на семейство, и это было практически нормой. Когда выяснилось, что можно вместо, точнее, вместе с банковской службой использовать авиацию, с тем же экономическим успехом, в нее влилось большое количество «одесситов». Которые, понятно, стремились вернуться туда, откуда вылетели на задание. Тот же Немирович, вовсе даже не был «пóляком», и должен был иметь вторую букву «Э» в фамилии, что не делало его ни хуже и ни лучше. Он был «своим», до мозга костей. Но полк формировался в Московском округе, летная его часть, а «тэхническая» в городе Адэсе. Сами понимаете!

— Соломоныч, привет! Как жив здоров?

— Твоими молитвами, Витенька. Как слеталось?

— Тьфу-тьфу-тьфу, но машину уже тянут в ваше «королевство».

— Так ты за этим? Чего ты паникуешь, как барышня перед первым соитием. Сделаем твою «ласточку» в пять минут, ежели долетел.

— Да я не об этом! Помните, мы «Харрикейна» притаскивали, потом ваши его раздели до нуля.

— Ну, ты же начал! Прицел снял, зеркала…

— Начал я, не в этом проблема. А где его двигатель?

— Точно сказать не могу. Щаз Моисея кликну, узнаем. — он приоткрыл дверь комнатки, которую для него соорудили в конце большого, полностью закрытого, капонира и сказал кому-то:

— Голубчик, сходи к складу МТС, покличь старшину Энгельсона. Да чего ты ногу за ногу цепляешь! Бегом! Марш!

— Рафаилыч! И тебе не хворать. Что можешь сказать вот по этой учетной единице? — до этого он ковырялся в довольно большой картотеке слева на столе.

— Че сказать? Присутствует, место занимает. Никому не нужная. Списать ее надо! Интересовался, никого она не интересует. Совсем. Но, алюминий можно сдать, в плане такая позиция есть.

— Видел! — Соломоныч показал ему кулак. — Вот, Виктор Иваныч заинтересовался. Идите на склад, покажи ему эту «единичку».

— Не, Соломоныч! Идите, товарищ Энгельсон, подготовьте изделие к транспортировке, ты недослушал. Эту балду надо установить на «МиГ». Понимаешь… — и я рассказал ему о проблеме.

— Ты же инженер от бога, давай перемоторим. — завершил я повествование.

— Ты знаешь, Виктор, меня за яйца повесят за такие дела. И понадобится шесть — восемь месяцев, чтобы пробить эти переделки в МАПе. Это я уже проходил, по молодости, и больше в такие игры не играю. Схлопотал выговор, с занесением в личное дело, и инженером полка меня так и не поставили. Плавали, знаем.

— Твои предложения?

— Забыть об этом и не отсвечивать.

— Слушай, а если не сам двигатель менять, а только компрессор?

— Что это даст?

— Минус, примерно, сорок — шестьдесят килограммов по весу, и скачок мощности. — вошел Энгельсон, который притащил двигатель к мотористам. Доложился. — Пойдем, глянем!

— Только ради тебя, Витенька. — зампотех натянул хлопчатобумажные перчатки, и вышел из каптерки за Энгельсоном. Я двинулся за ними. Движок лежал на боку, рядом с ним лежал АМ-35А, стандартный для наших машин. По размеру они сильно отличались, как и по внутреннему объему.

— Этого малыша в имеющееся моторное пространство не поставить, требуется удлинять моторную раму. Никто этого не позволит. Пустая затея. Здесь требуется мощная конструкторская проработка и море испытаний.

— А я вот об этой безделушке, которую надо прикрутить вот сюда, вместо этой «дурищи». «Дурищу» снять и заглушить отверстие привода.

— Слушай, здесь — дюймы, а у нас — метрическая система, они — несовместимы.

— Соломоныч! Какие дюймы? Требуется соединить метрическими болтами вот это отверстие со всасывающим коллектором, а вот эту дырку — с выхлопным. Вот сюда подать и отвести масло, лучше отдельно и охлаждать его. И вот эти тяги провести в кабину, лучше под правую руку.

— Они — слева.

— Ну, значит, под левую, но за РУД или на панель. С вырезами под три положения.

— Как закрепить?

— Ну вот же есть точки крепления, а вот там вот — какие-то площадки и отверстия с резьбой. Закрепить за них.

— И шо мне с этого будет?

— Ты читал, что в Архангельск пришел первый конвой от союзников?

— Читал, конечно.

— И что он привез?

— Танки, каучук и «Харрикейны».

— А это — «Харрикейн». — Инженер хищно улыбнулся.

— И если мы приспособим ЗиП от него к «МиГу»…

— То Государственная премия будет лежать у тебя в кармане, Соломоныч!

— Витенька! Завтра ты полетишь на такой машине!

— Мою под это дело пока не разбирать, взять у учебной, облетаем, все проверим, после этого переставим. Усек?

— Ты считаешь меня глупым? Заметано!

Я еще не успел выйти из капонира, когда было объявлено по громкой связи, что требуется прибыть в Чернецкое для построения. Успел добежать в землянку. Сунул кое-какие бумажки в планшет и успел на «последний самолет»: ГАЗ-АА, отходивший в сторону села. Он тормознул, и я успел прыгнуть на ступеньку.

Хохлова я еще не видел с момента взлета, было несколько не до него, занимался с технарями. За что и получил, Дима — он, конечно, свой, но армия есть армия.

— Младший лейтенант Суворов! Почему не прибыли на доклад?

— «Ласточку» свою дефектовал, тащ командир, она в ремонт ушла, практически перебит привод руля глубины.

— Еще минус один! Сколько?

— Еще два прибавил.

— Один — видел, а второй когда?

— В зависимости от того, которого видели, я его с вашего хвоста снял, товарищ старший политрук.

— Этого я видел.

— Ну, а первый выше, ведущий у «охотников, он сзади зашел на нашу группу.

— Понятно. Комкор летит, через пару минут сядет.

Комкора привез «Як-7», сам он не летает. Пару минут принимал доклад от Хохлова, затем подошел к строю эскадрильи, вытащил из планшета бумажку и стал читать приказ по корпусу, поздравлявший эскадрилью с успешным боевым вылетом и представление о награждении отличившихся. Так как читал по бумажке, то, автоматом прочел и подпись под приказом: «командующий» корпусом и комиссар корпуса. Мы откричали «Ура», и после этого я поднял руку:

— Что у тебя?

— Дополнение к приказу и представлению, товарищ полковник!

— Давай сюда! — настроение у него было бодрым, веселым. Я принес ему его приказ, переклеенный на бланк, в котором говорилось о запрещении вылетов. И выписку из книги приказов по эскадрилье, где приказа на вылет от корпуса просто не существовало.

— А это здесь причем? — громко спросил полковник.

— Это имеет непосредственное отношение к двум крайним вылетам эскадрильи. Позавчера вы нам запретили полеты. И приказа на вылет из штаба корпуса нам не поступало. Какое корпус имеет отношение к этому? Нас поднял по тревоге «Паркет», а не «Дубрава». Никто из штаба корпуса нами не руководил. Какое вы имеете отношение к моим семи сбитым? И к пятидесяти восьми сбитым нашей эскадрильей? Требую приобщить это к представлению.

— Пять суток ареста!

— Есть, товарищ полковник! — я снял ремень и протянул его комкору. Он побагровел, и тут пришлось вызывать наших медиков.

«Губы» у нас оборудовано не было, меня поместили в казарму учебной эскадрильи, где уже никто не жил. Поставили часового, а комкора увезли на машине. До него дошло, что я не остановлюсь, и этот приказ и мой рапорт будет доведен до командования. На следующий день меня освободил новый командир корпуса. Климов принял особую группу и отбыл на юг. Корпусом теперь командовал однофамилец нашего командира. Бывший начштаба. Точнее, исполнял обязанности.

Он вошел в мою «камеру», внимательно ее осмотрел:

— Нехило пристроился! Курорт просто!

— Еще бы жену пустили, тогда был бы полный курорт, а так…

— Давай на чистоту: зачем ты это сделал?

— Ну, на чистоту, так на чистоту. Вы были начштаба, и, наверняка, знали, что нас хотели расформировать. Было?

— Да. Имелось такое мнение.

— Ну вот, этим все и обусловлено. Расформировать нас просто: полков в корпусе столько, что по одному в каждый сунуть, и нет эскадрильи. Так?

— Так.

— И инициатором всего был Комаров, младший. Я в курсе, что он — просто однофамилец, и комкор, который предложил решить проблему с «управлением» кардинально. Так?

— Положим.

— Да вы от ответа не уходите, товарищ полковник. Иначе результата не будет. Вы же в курсе того, что в академии вам говорили, что основой ВВС служит звено, более точно, пара, еще раз звено и эскадрилья. К вам пришла, случайно, слетанная боевая эскадрилья, с очень солидным совместным счетом. Если бы мы не потеряли своего командира в последнем бою в составе 67-го полка, то хрен бы вам такой подарок обломился. Был бы нормально переформирован 67-й. Согласны?

— Согласен.

— Но прикрыть от зенитки, четырехствольной, мы его не смогли, а он по ней промахнулся. Это бывает, у каждого. Три боя назад я промахнулся по «мессеру». Я потом его сбил, но позже. Но я не об этом. Мы прекрасно знали, что последует за этим приказом от 30-го сентября, и показали, что драться мы умеем не только в воздухе, но и на земле. Хотите иметь боевой полк?

— Хочу.

— Ищите майоров Рудакова и Ильина, и будет у вас два таких полка. Рудаков сейчас где-то в Москве, его награждать должны завтра. Где Ильин, бывший командир 67-го, я не знаю.

— А сам себя как видишь?

— Старшим летчиком и возмутителем спокойствия. Терпеть не могу, когда кто-нибудь примазывается. А их — много.

— Вот твое оружие и ремень. Свободен. Но мы еще не раз поговорим на эту тему, не для того, чтобы тебя наказать. Москву атакуют, держать дальше эскадрилью без работы не могу. Давай в строй и настрой людей. Ты меня понял?

— Конечно, товарищ полковник. Управимся. Бомбить немцам, в общем-то, нечем. Поработаем.

И, чтобы не создавать у читателей ложного впечатления, что это я, правдоруб и балагур, завалил одной левой всесильного комкора, следует добавить, что пока я сидел на губе, в Москве, в помещении Ставки Верховного, но в отдельном кабинете Управления ПВО Москвы, собрался один, малоизвестный в широких кругах общественности, орган управления Красной Армии: военный совет корпуса, на повестке дня которого стоял один вопрос: о привлечении к суду Военного трибунала младшего лейтенанта Суворова. На котором выступили командир корпуса полковник Климов, комиссар корпуса бригадный комиссар Крылов и, вышеупомянутый, начальник штаба корпуса полковник Комаров. Окончательную точку поставил прокурор корпуса военный юрист III ранга Игнатьев. Трое из четырех выступавших высказались против направления в суд дела о «воинском преступлении» мамлея Суворова, ибо не нашли в его действиях состава преступления. И рекомендовали командиру корпуса обратить внимание на свое поведение, ибо младший лейтенант Суворов совершенно справедливо при первой же встрече определил сущность и суть поведения корпусного командира: сатрап. А когда комкор присвоил себе заслуги за сбитие стратега, палец о палец не ударив, этим он опустил себя и все командование корпуса ниже плинтуса. Военный совет корпуса оказался на моей стороне, скорее всего потому, что комкор их окончательно достал. Ему припомнили и другие прегрешения, и рекомендовали принять предложение перейти на «группу». Что ему и пришлось сделать. Так что, схарчил его не я, а его ближайшее окружение. Как всякого сатрапа. Кстати, подействовало! Даже летать начал! И, по-моему, погиб во время Крымской катастрофы. Вечная память! И большое спасибо военному совету корпуса, что уняли распоясавшегося начальника.

Утром пятого октября в Чернецкое прилетел Рудаков. Мы сами на награждение не успели, в 14.00 мы отражали, в полном составе, налет на Москву. Это был уже 8 вылет со второго числа. Первого и третьего эскадрилья не летала, готовилась к расформированию. Нас построили, и мы поприветствовали Героя Советского Союза подполковника Рудакова, который объявил, что 67-й полк стал гвардейским, входит в 6-й корпус ПВО в двухэскадрильном составе. Вторая эскадрилья прилетит из Моршанска сегодня. В ней только летчики нашего полка. Им предстоит переучивание на «МиГи», так что «учебная» эскадрилья пустовать не будет. Ну, а первой придется отрабатывать за всех. Всего планируется иметь 4 эскадрильи по 18 самолетов. Наше дело — ввести новый летный состав в строй. Но, хорошие новости на этом кончились. Эскадрилья прилетела, ее разместили, но вместо «МиГов» начали перегонять «ЛаГГи», слегка подержанные и новые, с 21-го завода. Их насовали 24 штуки. 1-й Московский авиазавод находился в эвакуации и еще не начал выпуск истребителей. А наклепал «МиГи» перед войной именно он. 1380 штук. Вслед за Рудаковым прилетело и начальство, И.О. комкора и «сам» генерал-лейтенант Жигарев блеснул своей лысиной, сняв фуражку и вытерев с нее пот. Сын крестьянина-бедняка, в боевых действиях Гражданской войны не участвовал, служив в запасном кавалерийском полку в Туле, но носил медаль «ХХ лет РККА», орден Красного знамени и Красную Звезду за руководство группой советских летчиков-добровольцев в Китае на стороне Чан Кайши. У него блестящие перспективы, так как налеты на Москву мы отбили с высокими потерями у противника, и качественно проредили 3-й штурмовой гешвадер немцев. Бомбить им стало нечем, а это — основная ударная сила немецких войск. Они уперлись под Вязьмой в стойкую оборону двух фронтов: Западного, выбомбить штаб которого мы не позволили, и потери управления фронтом не произошло, и Резервного. А вот дела на юго-западном направлении обстоят не очень: взяты Орел и Брянск. Он-то и сказал, что 67-й гвардейский будет переориентирован на штурмовые удары на юго-западном направлении от Москвы.

Глава 17. Проталкиваю «еврейскую шуточку» на вооружение

Хотя я знал, что именно этот генерал во многом виновен в том, что ВВС СССР оказались полностью неготовыми к войне, но сразу свои зубки я показывать не хотел, тем более, что генерал был в курсе количества сбитых мной немецких стервятников, а мне предстояло протолкнуть на вооружение ВВС одну «еврейскую шуточку», а, заодно, переговорить с «руководством», что из «ЛаГГа» можно сделать неплохой истребитель, чтобы не гробить личный состав на штурмовках. Мой личный опыт «мэнэджерства» подсказывал мне, что ради «красного словца» этот гад душу продаст за полкопейки. Дешёвка, одним словом, и этим надо пользоваться. Погладить его по лысинке, заинтересовать персонально, намекнуть на возможный гешефт, и дело пойдет. Что и было сделано! Глазки у него заблестели, он понял, что есть чем козырнуть перед «хозяином», с которым, в отличие от меня, он регулярно встречался. Ему дали попробовать «новый «МиГ»», всевысотный. Показали расчеты «будущего винта» для него и «наброски» самолета «Ла-9». Платок генерал-лейтенанта пришел в постоянное движение, лысинка вспотела, ибо ему, крестьянскому сыну и летчику-заочнику, показали направление, в котором должна следовать наша авиация. Я знаю, что этот это направление не потянет и провалит большую ее часть, но «других генералов у меня для вас нет!» — сказал как-то Сталин, и я поддерживаю его в этом утверждении! Пусть начнет, а расстреляем мы его позже, когда не справится. Пусть врет начальству, он это делать умеет и делает регулярно, за что и «улетит» воевать на Дальневосточный фронт до конца войны.

Но теперь «па-па-ряд-ку», что удалось узнать от других летчиков полка и Рудакова. Несмотря на объявленную воздушную тревогу по Москве, Шверник и Калинин награждение не прервали, только Калинин еще больше побелел и с лица спал. Но так как орудия ПВО не заговорили, то обстановка через некоторое время наладилась, награждение и чествование прошли на довольно высоком уровне. Кроме вышеупомянутых товарищей в Советском зале присутствовал и командующий авиацией. Но когда было объявлено, что полк удостоен звания Гвардейский и награжден орденом Ленина, то ребята стали переглядываться между собой. Им было непонятно: какой полк наградили? Полк Шолохова? Так самолетов они так и не получили, техников не было, и сами они выполнили по паре полетов на «Як-7» с инструктором. А в «списке побед полка» числился и был упомянут сбитый разведчик и разгром 3-го штурмового гешвадера. Этим озаботился еще Климов второго числа, и «уточнил» этот момент через Жигарева, не забыв вставить слова о 6-м авиакорпусе ПВО.

Шверник, зачитывавший Указ Верховного Совета СССР, на секунду прервал чтение и спросил присутствующих, в чем дело? Ответил капитан Алексей Новицкий, за всех:

— Так нет нашего полка, его разделили и в указе говорится о действиях в составе 6-го корпуса ПВО, но мы в него не входим. Мы сидим в 4-м ЗАПе без машин и техников.

— Этот вопрос сегодня будет решен! — за всех ответил командующий авиацией. И действительно, на выходе из Кремля стоял «носатый друг летчиков», в который и посадили всех, кроме бригадного комиссара Мягкова, ставшего к тому времени командиром дивизии на Юго-Западном фронте. И всех отвезли в здание Военно-Воздушной Академии имени Жуковского. В автобусе находился и полковник Комаров, который и выслал этот автобус к Кремлю, но в Академию он попал на машине Жигарева. Тот его пытал: почему он не штабе корпуса.

— Так говоришь: Рудаков и Ильин?

— Да, товарищ генерал-лейтенант. Ильин — в управлении ВВС пятой армии, если вышел из окружения.

— Вышел, встречал эту фамилию недавно. А тезка твой?

— Да пусть продолжает командовать 565-м, мы ж его как ЗАП используем, готовить молодых у него получается. Но весу, чтобы командовать такими «тиграми», ему не хватает. Им, да, Рудаков нужен или Ильин.

— А на шею не сядут? Они же протолкнули их сейчас?

— Кто его знает, но 67-й был всегда образцовым полком, что и показал в боевых условиях.

— Угу. А этот, Суворов, что-ли, что за человек? Может его двинуть наверх?

— Мне кажется, и его личное дело этот факт подтверждает, что у него сплошные взлеты и падения. Ровно себя вести не умеет. Юношеский максимализм просто зашкаливает. Летчик он, конечно, великолепный, но, если бы не его счет, то дальше штрафной роты он… Он — не военный человек. Хотя в людях разбирается хорошо и умеет руководить людьми в любой ситуации. Он — находится на месте. Жаль, что нет такой должности: старший летчик полка. Самое то, было бы.

— Зам командира по летной подготовке?

— Не то. Там инструкций и бумажек выше крыши, а он — боец. Лейтенанта ему присвоить можно. А двигать наверх — рановато. Можем нахлебаться.

— Ну, я тогда заскочу к ним, погляжу на это чудо. Нюхом чую, что из него можно выжать больше.

Крестьянский сын понял, что появился «бриллиант», с помощью которого можно неплохо приподняться в глазах «некоторых товарищей», поэтому интерес был взаимным. Он приехал знакомиться не с полком, а со мной, и львиную часть времени, проведенного в полку, уделил именно мне. А тут Соломоныч расстарался, и мы смогли показать «новый» «МиГ». Фактически, свободный компрессор срезал его высотность, так как был рассчитан на другой объем двигателя: 29 литров. Но на малых и средних высотах это была совершенно другая машина! Верткая, маневренная, отзывчивая, а нарастить производительность довольно просто: нужно заказать у англов компрессор для 47 литров. И, кстати, не придется топтаться по тинидуровой стружке, чтобы сделать движок для «МиГ-15». Компрессор для «Мерлина» изготавливался из нее. Заодно забросили удочку, что, дескать, ежели на «МиГ» поставить «мерлин», но сами мы это сделать не в состоянии, то машина получится просто сказочной. А ситуация с «союзниками» была просто замечательной: англам удалось направить Гитлера в нужном им направлении, и теперь они могли вздохнуть свободно и заняться тем делом, которым они привыкли заниматься: делать деньги. А русские, точнее, советские, пусть гибнут во славу Британии! Расчеты для «нового компрессора» я вытряс из Соломоныча и передал их Жигареву. Показали генералу и установку радиостанций, в результате на год раньше вышло постановление МАП о требованиях к сети умформеров на летательных аппаратах. Много слов было потрачено на появившиеся в полку «ЛаГГи», что, дескать, машина хорошая, но вот движок не к черту, и жарища в кабине, как в парной, а на носу — зима. Прозрачно намекнул на «Су-2» и конструкцию его двигателя «М-82» с нижним расположением воздухозаборника. Плюс подробно остановился на заборе воздуха из центроплана. Париться в ранних «Ла-5» совершенно не хотелось, хоть убейся. Тем более, что «МиГ» со свободным компрессором летал ну очень неплохо. Мне он нравился, и Соломоныч уже пообещал сделать такое чудо и для меня. Наш «учебный», первую переделку, Жигарев приказал отправить в НИИ ВВС, а это теперь под Свердловском. Но выдал разрешение на использование ЗиПа первых прибывших «Харрикейнов», и вместо подержанного «румына» на мою машину встанет новенький «англичанин». Но как я проклинал себя, что в училище валял дурку, и не учил то, что нам давали! Сдал и забыл. Не любил я механику и «вышку», а все же это нам «давали»! Бесплатно! Одевали и обували, только учись! А теперь кучу «Сталинок» приходится собственными руками отдавать в «другие руки»! Вот идиот старый! Хрен с ним! Ежели пройдут «предложения», то может быть выжить удастся. Летать на «гробах» уже надоело.

— Тут «союзники» предлагают построить завод по производству «Мерлинов», по ленд-лизу, с передачей патентов.

— Ну а чё? Дают — бери, бьют — беги, товарищ генерал-лейтенант. Народная мудрость. По меньшей мере М-105 на более приличный движок заменим.

— Это — да, это ты точно подметил! А говорили, что ты — неуправляемый. Подхода к тебе не нашли. Я-то тебя сразу раскусил! Наш человек! Сработаемся!

Он поковырялся в своем портфеле, и, сволочь, вручил мне золотую «Звезду» и два ордена Ленина. А я надеялся в Кремль попасть и с «самим» поговорить! Хрен тебе, младший лейтенант Суворов! Тебя от «Иосифа» будут оберегать. В жизни не покажут!

— Имею, понимаш, поручение от лица Председателя Верховного Совета…

— Ну, так-то поручение не выполняют…

— Ну, это да… Тем паче, не одному тебе привез, но обстановка, сам понимаш. В общем, всем, кто не был по уважительной причине и служит неподалеку, приказано передать. Здесь на всю вашу эскадрилью.

— Всем героев?

— Нет, остальным ордена, 12-ти человекам. Есть по несколько штук. Было еще четыре Героя из вашего полка, один еще в госпитале, а трем награды уже не нужны, вечная им память. А по тебе представление только за 22-е, Ленина, затем за первые двенадцать сбитых от комдива Галунова, от двадцать пятого июня. На нем не было подписей двух вышестоящих штабов, но в Москву оно каким-то образом попало. А от второго июля имелось только на старшего политрука Хохлова, в котором указано, что действовал он в паре с тобой, ведомым. На тебя представления не было. В общем, я подписал за 25-е, так что, это за те бои. Щаз построимся, вручим всем. Пойдем.

Так ли все это было на самом деле? А кто его знает! Но, точно известно, что вход в Кремль некоторое время был сильно ограничен, велись какие-то работы, видимо, оборонительного и минно-взрывного характера, которые никому не показывали, встречалась эта информация у Старинова, знаменитого подрывника, и в паре мемуаров эНКаВэДэшников. Вновь Большой дворец открыли для посещений ко дню рождения Сталина, уже после начала наступления под Москвой, а следующие награждения участников войны состоялись только в январе 1942-го, во второй его половине. Закрытие Кремля и части центральных улиц для приведения их в готовность для уличных боев, породили слухи, а приказ о начале эвакуации населения вызвал панику, включая отъезд части представителей Правительства СССР в сторону Куйбышева. Их вернул тогда подполковник авиации Голованов. Он же провел несколько операций в Москве по ликвидации паники и грабежей магазинов. Но эти события обошли стороной наш полк, стояли мы довольно далеко от Москвы и к ним не привлекались. Занимались поддержкой наших войск в районе Мценска, затем переключились на Юхнов. Вторая эскадрилья за три дня вошла в строй, хотя хлопот ей «ЛаГГи» доставили довольно много, причем, подержанные вели себя лучше, чем новые. На них часть брака уже ликвидировали предыдущие механики и ремонтники. Но погода начала портиться, затянувшееся бабье лето уступило место дождям. Но в целом ситуация мало отличалась от того 41-го года. Разве что Западный фронт пострадал меньше и несколько активнее работала наша авиация, так как у немцев явно образовался мощный дефицит ударных самолетов. С ухудшением погоды участились воздушные тревоги в Москве. Немцы пытались использовать превосходство в системах слепой посадки и пытались прорваться ночью одиночными машинами к столице, в том числе, бомбить через облака. «Беспокоящие бомбардировки». Мы отвечали тем же, и, пользуясь большей дальностью наших самолетов, трепали им нервы непосредственно на их площадках приземления. Но успехи были довольно ограниченные. ПВО немцы усилили, а эффективность штурмовых ударов из-за некачественного вооружения и скверных прицелов была низкой. Да и полк вынужденно занимался этим, основным нашим действом стало длительное барражирование над Москвой. Особенно доставалось второй эскадрилье, «МиГи» для этого использовали реже. Где-то 18–19 октября погода окончательно испортилась и пошел непрерывный дождь, остановивший фронт напрочь. Нас с Хохловым эти две недели, в основном, гоняли на разведку, правда, под сильным прикрытием из 16-ти машин, но погода не всегда позволяла снимать то, что нужно, с безопасной высоты. Приходилось снижаться, и далеко не всегда доставляемые снимки были высокого качества. Но, по меньшей мере, командование этим занималось, так как Жигареву объяснили, что наличие у нас фотоаппаратуры и компрессоров от «Харь» — это возможность спокойно везти командованию самые последние новости. Это он уловил, машины быстро переделали, нагнав в полк кучу «спецов», и «первая» залетала. Дожидаться окончания «испытаний» где-то глубоко в тылу мы просто не стали. Провели несколько боев, но их вело прикрытие, мы же ныряли в облака, и делали «ноги». Но благодаря этому и подключению большого количества чисто бомбардировочной авиации, плюс многократное превосходство в силах и средствах авиации, решило многие задачи, хотя Ярцевский выступ войскам пришлось оставить, бои шли за Вязьму, Сычевку и Новодугино. Несмотря на общий численный перевес, противник таких успехов, как в тот раз, добиться не сумел. Сейчас у всех тайм-аут, идет переформировка и подготавливается второй штурм Москвы. Хоть какой-то, но результат!

Все «остальные» дела, может быть важные и нужные, пока побоку: ни у кого нет ни людей, ни сил. Вежливо говоря: не до жиру, быть бы живу. Но именно в те дни мы «вырвали» авиацию из цепких рук «наземников». Мы с Рудаковым, Комаровым, генерал-майором М.С. Громадиным и Жигаревым разобрали причины высоких потерь на северном фланге, где действовали, помимо армейской авиации, две авиагруппы Петрова и Николаенко. На левом фланге было тоже две авиагруппы: Сбытова и Щербакова. Но, если левый фланг достаточно быстро сумел наладить взаимодействие между штурмовой, бомбардировочной и истребительной частью групп, и там ударные самолеты были прикрыты, кстати, глядючи на нас. Мы «ЛаГГи», они у нас ударными числились, прикрывали. Затем пару раз сопроводили СБ и Ар-2 из группы Щербакова. И дело пошло. На севере, где противника было побольше, а у нас действующими генералами был просто завален весь фронт, они взяли за моду, снимать трубку и орать командирам полков: «Давай своих орлов к Покровке, у меня там задница!» Ну, и «свои» командиры тоже маху давали: «Устарел СБ, без прикрытия уйти от «Мессера» не может! Только как ночной годица!» Читал как-то маршала авиации, вроде даже хвалили его, но то ли это старческий маразм, то ли «установка» такая прошла, что вали все на то, что «устарело» у нас все. Выдает на-гора данные по Пе-2 44-го года выпуска, хотя в книге у него начало 41-го. Откуда там «лишние» 520 сил в двух М-105ПФ. Самолеты летали на моторах с литерой «А» и мощность у них была 1070 собачьих сил. А другой, маршал, даже парад Победы принимал, ссылаясь на свои записи в журналах боевой деятельности и книгах приказов, требует у Верховного самолеты «Ту-2», в количестве не менее 3 эскадрилий в августе 41-го под Смоленск. И это — не опечатки! Это — политика! Такой же бред написан практически везде: не было у ВВС РККА радиостанций на истребителях! Не было, на одной тысяче новеньких «Як-1». И даже места под их установку не было. И читаешь «инструкцию по эксплуатации самолета «Як-1»» и волосы встают дыбом: летчику-истребителю ЗАПРЕЩАЛОСЬ на этой машине выполнять фигуры с перегрузкой 4 «g». Угу, а у Пе-2 фюзеляж был рассчитан на 10 «g». Так что, казусов хватало, и наладить работу фронтовой авиации требовалось немедленно, дабы не сесть с ней в лужу. В этом отношении меня «крестьянский сын» вполне устраивал. Чувствительный он был, как флюгер. Но не дай бог ветер задует с другой стороны! С говном сожрет! И подставит.

Особенно это проявилось, когда я четверо суток, почти пять, отсутствовал в части. Дело было так: работали вдалеке от «дома», в районе Сычевки и Ржева. Отсняли все, что выбивают наших из Сычевки, можно сказать, что рокадную дорогу перерезали. А у меня поползла температура, как масла, так и воды. Делать нечего, планирую, сел у Семеновской в поле. Почва мокрая, на колеса уже не сесть. Сзади немцы, сижу в луже, винт в баранью дугу. Маслорадиатор забит землей. А рядом деревушка: домов 15 с колоколенкой. Моста нет, паромная переправа через речку Держа. Пацанята сами ко мне прибежали, их, правда, пришлось обратно сгонять, за лопатами, трактором и взрослыми. Три деда, да человек 15 баб, с детишками. Всем селом вначале поставили «МиГ» на стойки, затем его выдернули хвостом вперед из ямы. А у меня же сзади разведданные в рулонах. Подтащили самолетик к парому, пришлось перила срубать. Оказался на пустом берегу, рядом с еще более мелкой деревушкой Печоры. Сгонял пацана в село побольше, Ивановское, с запиской. Оно хоть и недалеко, три километра, но по такой жиже — это час туда, час обратно, а мне от самолета не отойти, его сжечь надо, если противник появится. Сам сижу под машиной и плоскости откручиваю, благо, что набор ключей в хвостовом отсеке нашел. Это 17-го октября было. Большой дождь еще не начался, но тучек набежало — мама-не-горюй! Председатель, не будь дурак, связался с Орловкой, там посадочная площадка. Малец мне это сообщил, и был таков. Я снял плоскости, прислонил их к стойкам, надо мной прожужжал По-2, покружился и улетел. А машины так и нет. Когда стемнело, решил идти в Ивановское, предварительно сняв кассету. Она довольно большая, на магазин от MG похожа, двухсторонний. Тащить ее неудобно, от слова совсем. Завернул в ветошь, ну и отнес подальше от самолета в кусты. Нашел «председателя». У него машин нет, все мобилизовали, людей тоже нет. Врет, что и лошадей нет. Но телефон работает. Через Погорелое Городище, чувствуете какое поэтическое название! — дозвонился до Орловки, а они выслали машину и теперь не знают, где она. Я сообщил свой код по крайнему вылету, но они оказались воинской частью другого фронта. В общем, классика жанра! От меня до станции Княжьи Горы всего 18 километров, а я туда попасть не могу.

— Командир, ты понимаешь, для чего я летал к Сычевке, и кто приказал мне это сделать?

— Да видели мы твой драндулет без крыльев. Лично летал. Сесть там негде.

— Ну я же сел, на истребителе.

— Так садиться я не хочу, на винт свой посмотри. В общем, так: машина к тебе ушла. Доберется — пляши, а не доберется — у меня другой нет.

Машина пришла под утро, и водитель сказал, что той дорогой он больше не поедет. Затем сказал, что топливо у него на нуле, пришлось перекачивать пусковым насосом из самолета, с помощью его шланга. Хоть шланг был! Вкруговую к вечеру добрались до Княжих Гор, где смог связаться со своими. Ночью тронулись в сторону Москвы на пустой платформе. Я сидел в кабине и спал там же. А дождь просто поливал, безостановочно. Ехать, вроде, и недалеко, но добирался я еще полтора суток, в конце концов, мои нервы не выдержали, и я выгрузился в Тушино, во время стоянки там сумев созвониться с управлением ПВО Москвы. Ремзавод здесь был, не сразу, но через еще двое суток они заменили винт, промыли два радиатора и заменили два тросика тяг, регулирующих поток воздуха через радиаторы. Вот мне интересно! Какой чудак их сделал так, что они перекрывают поток при обрыве? Но кто-то же это сделал? Ну, а я получил выговор от комфронта Жукова и командующего авиацией: за несвоевременную доставку сведений разведки, и слабый контроль за действиями подчиненных.

Глава 18. Придумал? Исполняй!

Пока я ремонтировался, в наш «тупичок», а железная дорога заканчивалась в лесу километрах в 12-ти от нас западнее, ее еще не закончили, загнали большое количество платформ, потому что обе площадки стало сильно заливать с центральных холмов, и полк переместили на станцию Бутово, за Подольск, там самолеты вывезли на аэродром НКВД. Раньше он назывался Астафьево, но шутники его быстро переименовали: «Оставь его». До войны был транспортным. И сейчас здесь базируются самолеты московской авиагруппы особого назначения ГВФ. Их штаб находится неподалеку во Внуково, но четыре из семи эскадрилий базируются здесь. Ими распоряжается капитан Таран. Командиром группы был вообще гражданский летчик Владимир Михайлович Коротков. До войны он был шеф-пилотом Аэрофлота. Отношения между летчиками здесь более чем странные. Ну, не армейцы они, от слова «совсем». Между собой они шутят, что они — «летчики плохой погоды». Вот из-за этой «плохой погоды» мы здесь и оказались. Третья и четвертая эскадрильи полка набираются не из молодых летчиков, а с «плохой погодой». Разбросали нас, правда, круто, место это, прямо скажем, своеобразное, и стоянок тут как грязи, полк рассредоточили так, что без машины в соседнюю эскадрилью просто не попасть. Но, в отличие от Чехова-6, даже под проливным дождем, и облачности ниже 100 метров, здесь можно было взлетать и садиться. Нашей эскадрилье не слишком повезло, нас расселили в совхозе Астафьево. Почему не повезло? Птичек они разводили: курочек, уточек, индюшек. В мокрую погоду запах стоял весьма специфический. Да и в каждом дворе этой нечисти хватало! Гуси нашей хозяйки невзлюбили Вику, и буквально на голову ей садились.

А еще рядом усадьба была, красивая, но перекрашенная, затянутая сетками для маскировки. Туда мы не ходили, это был госпиталь ВВС, ожоговый. И выздоравливающим было запрещено появляться на территории аэродрома. А они просто рвались к самолетам. Так что, через некоторое время нас, в конце концов, перевели на северные стоянки, подальше от этого страшного места.

Основной работой для двух эскадрилий стало сопровождение и встреча этих транспортных бортов. Еще две выполняли обычную работу летчиков ПВО. После установки на «МиГи» радиополукомпасов, и нас начали привлекать к этой работе. В октябре-ноябре-декабре месяцах больше всего полетов на сопровождение мы выполнили в Ленинград, а оттуда в Куйбышев, куда из Ирана и Баку начали доставлять оборудование для моторостроительного завода. Мы сопровождали транспорты с эвакуированными ленинградцами. По двадцать восемь человек на борту. Большую часть из них составляли высококвалифицированные рабочие. Затем садились в Москве, там короткий отдых и снова в небо, но уже с продовольствием для города. Крохи, конечно, грузоподъемность мизерная, но хоть что-то! Плюс везли взрыватели и детонаторы для ленинградских заводов. Грузы были разные, но у нас всегда стояла одна задача: сопровождаемые машины должны дойти до места.

Мы смогли убедить руководство группы отказаться от попыток прорваться в город одиночными машинами за счет мастерства летчиков группы. Там, действительно, собрался цвет нашей транспортной авиации. Мы нашли и оборудовали несколько площадок подскока у Колодино для себя. Места там глухие, и железных дорог мало. Вот и приходилось выкручиваться. А тут еще немцы Тихвин взяли… Я знал, что ненадолго, но попробуй кого-нибудь в этом убедить! А других мест не было: там проходит железная дорога на Череповец, а севернее ничего нет. До сих пор. Приспособились меняться в воздухе там, чтобы не брать дополнительные подвесные баки и не снимать из-за этого крыльевые пулеметы. Они стояли на «их месте». Когда снег выпал, то стало немного проще, перешли на лыжи, а так красноармейцы упахивались на прикатке аэродромов до обмороков.

Я не стенал, это была моя идея, но воплощалась она вот таким образом: через Москву и над Ладогой. Я уже «вошел в ритм», меньше обращал внимания на несуразицы, а больше уделял времени и усилий на правильные тактические решения. Тем более, что в воздухе проблем стало гораздо меньше: связываться с нами брались немногие немцы и финны. Они быстро раскусили, что сопровождают эти эскадрильи не самые простые летчики на особых машинах. Да, пытались подловить, ударить и убежать, но трассу мы полностью радиофицировали и снабдили все машины автоответчиками. Теперь за нами стояли штурмана наведения, а «упакованный» «МиГ» превосходил изрядно потертые в боях «Фридрихи». В общем, у «зеленой задницы» можно было рисовать снизу коричневую кучку. Что мы и сделали в середине ноября, разбросав над Саккола, теперешним Громово, такие листовки. Подействовало! Нас попытались перехватить, а мы только этого и ждали! Все было заготовлено заранее. Листовки сбросили «ЛаГГи», используя специально разработанный в полку «контейнер». Моя только идея: дело в том, что в ВВС и в воздушно-десантных войсках существовал и использовался прибор АД-3У и АД-3УД, который раскрывал автоматически парашют с трехсекундной задержкой. Кто-то им пользовался, кто-то нет, в зависимости от уровня парашютной подготовки. Но я-то привык пользоваться другим прибором, не братьев Дорониных. Приборчик назывался «ППК-У» и его модификации. Отличался он от доронинского одним: он контролировал высоту с помощью анероида. А эти самые «анероиды» установлены на всех машинах. Это же «высотомер». В общем, в Астафьево была хорошая приборная мастерская и хорошо поставленная служба ПДС. Я пришел к капитану Алябьеву в сырую дождливую погоду конца октября, и не один, а с засургученной пробочкой с зеленой этикеткой. Обсудили проблему, схемку, как к АД приспособить анероид и регулировку к нему я показал. Идея Алябьеву понравилась, и через месяц мы приступили к испытаниям, в том числе, раскрываемого по высоте контейнера. А Красная Армия бумаги не жалела, и «агитацией» занималась регулярно, но безуспешно. А у меня заканчивался кандидатский срок. В воздухе я, пока, один из лучших, а вот в «партийно-воспитательном плане» имеются провалы. Поэтому, привлекли нового комиссара полка старшего политрука Омельченко. «Отбомбиться» листовками, да еще и точно, довольно сложно. Падать они не желают, их уносит ветром черте куда. А здесь, не подвергая опасности исполнителя, ну или меньше это делая, используя привычный метод, можно положить листовки точно в цель или с меньшим разбросом. «Зеленую задницу» отпечатали в типографии, получилось смачно. Звено «Лаггов» с 5 000 метров сбросило им «вызов», и не спеша потащилось обратно в Борисову Гриву. Аэродромов здесь у немцев и финнов довольно много, несмотря на тяжелые местные условия: скалы, лес да болота. У нас — только два, остальные дальше от линии фронта. С трех немецких взлетело три звена, рассчитаться за «подарок». А из Выстава поднялась первая эскадрилья на «МиГах». Ну, а так как «все пути ведут в Рим», то сошлись мы как раз у «неторопливого звена» «ЛаГГов», ведь задача немцев и финнов была нам известна! Но, мы имели лучшие позиции, и работу двух локаторов в Выставе и в Борисовой Гриве. Немцы, потеряв два самолета, направились в облачность, и поспешили домой. А мы, разделившись на три части, пошли за ними. Облачность, рано или поздно, кончается, или на определенной высоте. Мы выскочили из облаков в 100 метрах от них и в непросматриваемом ими секторе, и шесть машин сразу пошли к земле. Их осталось совсем чуть-чуть: одна пара и два одиночных самолета, с которыми мы расправились не менее быстро. Развернулись и ушли в облака. Операторы доложили, что взлетело 16 машин, с тех же самых аэродромов. За это время мы переместились к Пайвиля, это теперь горнолыжный курорт под Ленинградом, Золотая Долина. И из-за облаков на лобовой атаковали поднимающуюся четверку, сбив три машины и повредив четвертую. «Подранка» не добивали, пусть поработает! Но, больше на эту шутку немцы не поймались: ушли в Пёлляккяля на ледовый аэродром, и несколько недель не появлялись над Ладожским озером.

Успешным действиям предшествовало то обстоятельство, что Соломоныч, преследуя цель добраться, таки, до Сталинской премии, «соединил несоединимое». Добравшись до англицкого ЗиПа в основательных количествах, он «добыл» 38 корпусов от ТК-2, съездив на площадку эвакуированного завода № 24 на Соколиной Горе, и сохраняя схему ТК-2, прикрутил ему «улитку» от «Мерлина». Место для такой установки под капотом было. ТК-2 планировался сюда, но не срослось с его выпуском, горел он, сорока часов не отрабатывал. Погоняв на земле и полностью отработав привод и управление, он нашел меня, а чего меня искать? Я всегда у себя. И мы опробовали это дело в воздухе. Получилось то, что нужно! Высотность была восстановлена, а скорость возросла до 675 км/час на высотах выше 6000. Значительно возросла приемистость машины. На ней можно стало успешно атаковать «Мессера» практически на всех высотах, ну, кроме как у самой земли. Все-таки, «МиГ» был немного тяжелее и «Мессер» по маневренности превосходил его на малых высотах. Ну, и, так получилось, что самом конце октября, по погоде, мы были вынуждены сесть в Борках, там заночевать, а это совсем было рядом с фронтом, поэтому ушли с транспортной эскадрильей дальше, и вновь погода нас отрезала от Москвы. В том месте, где мы могли уже отворачивать домой, дорогу на запад отрезал сильный снегопад. И мы сели в Куйбышеве, на взлетной площадке завода № 122. Топливо было на пределе, коробочку исполняли короткую, прямо над городом и садились Смышляевке. Ли-2 уступали нам возможность сесть, заходили южнее, и садились в Безымянке. Так как погода была скверная, то обратно нас не выпускали. Москва давала сильные снегопады с дождем. Деваться некуда, и тут на пороге дома переменного состава появляется целая делегация, во главе с будущим начальником ОКБ-155 товарищем Микояном. Они же сразу определили, что мы издаем совсем другой звук, чем все те машины, которые выпустил завод № 1. А внешне — внешне самолет выглядел как «МиГ-3».

Честно говоря, я даже расстроился, ну совсем нежелательная встреча. Зная кое-что о МАПе, я ожидал любых действий от двух конструкторов. Вплоть до полного запрета полетов. Но, надо отметить, что, приехавшие на довольно большом автобусе, товарищи были настроены совсем мирно.

Оказывается, товарищ Гуревич не поленился слетать в Свердловск, тогда как брату Микояна категорически запрещалось летать самолетами. Нашу первую переделку он видел, и, более того, забрал из Свердловска и перегнал ее в Безымянку. Не сам, а с помощью ведущего испытателя капитана Прошакова. Он тоже здесь. Аккуратно начинаем разговор, в ходе которого выяснилось, что прилетевшие сейчас машины — это следующая модернизация их самолета. Главная проблема «МиГа» не столько в его летных качествах: по весу он был примерно равен «Ме-109», разница 200–300 килограммов. Равная мощность двигателя 1350 сил, при лучшей вооруженности и большей дальности. Проблема была в приемистости и малой скороподъемности. Установка двух свободных нагнетателей убрала эти недостатки, появившийся предкрылок, а с августа 1941 все «МиГи» выпускаются только с ними, и даже в линейных частях многие машины их получили, сделало машину менее строгой и более маневренной. Даже в первом варианте машина летала прекрасно и могла драться на равных с «Мессерами» и превосходила их, но… Пошли упорные слухи, что ее готовятся снять с производства. А слухи на пустом месте не рождаются. Дорогу «МиГу» перебежал «Ил-2». Что не говори, а «МиГ», как штурмовик, мы никогда не использовали. Даже в мозгах не шевелилось послать его против пехоты. Бомбы и ракеты нести он мог, но для подвески бомб требовалось снять крыльевые пулеметы.

— Отсутствие мотор-пушки не дает возможности использовать эти машины против пехоты. Мы, все-таки, истребители, наша задача — сбивать другие самолеты. Для этого у «МиГа» все есть. Требуется, конечно, доработка двигателя, есть режимы, когда активно вспенивается масло, тогда снижаем наддув, и через некоторое время работа восстанавливается. Поэтому у нас не два, как на АМ-35А, а три положения наддува. Так сделано на «Харрикейнах», и там даны такие указания. Применяем, помогает. — сказал я.

— Вас бы с товарищем Микулиным свести или с Флисским. Флисский здесь, в Куйбышеве, а Александр Александрович в Перми, их КБ разорвано на две части.

Я об этом знал, как и о том, что Флисский постоянно писал в Кремль и добивался передачи ему всего ОКБ, без Микулина, поэтому давать ему больше шансов в этой борьбе я не стал, что-то останавливало, и встреча не состоялась. Мне хватает выше крыши нашего дорогого Соломоныча. Это он, кстати, нашел лекарство от пены. Обозвал это дело как-то хитро, я не запомнил, но понял, что надо делать, когда задергалась стрелка давления масла.

— Самый большой запас возможностей для модернизации сейчас лежит не в винто-моторной группе, а в корпусе. Надо переходить на дюраль, и отыграть проигрыш в весе. Из мотора мы выжали почти все.

— Тем не менее, со свободным компрессором двигатель теряет мощность медленнее, чем с приводным. 150 часов он отработал у нас без проблем. Нам первое, что сказали после летных испытаний, что моторесурс может резко снизиться, но этого не произошло. И даже снизились расход и температура масла. — заметил Гуревич.

— Вы знаете, мы, летчики, в этих вопросах не слишком разбираемся…

— Так, можно взглянуть, что еще вы там под Москвой сделали?

Я тяжело вздохнул, и сказал: «Ну, пойдемте!», так как мелькнула у меня мыслишка одна.

Повел их к своей машине, она имеет максимальный набор «полного комплекта». Подходим, а возле моей «голубки» стоит просто толпа. Разношерстная, здесь и военные, и гражданские, разве что детишек нет. Возле машины Хохлова — примерно столько же. Да и остальных люди не забывают. И главный вопрос:

— Если так воюете, то почему немец у Москвы, а не мы у Берлина? — кроме того: «А почему мы об этом ни сном, ни духом?». Хоть бери и замазывай все то, что так заботливо нарисовали Михалыч и Вика. Она каждую звездочку заботливо обвела белым цветом и новый трафарет вырезала.

Вот и пришлось на старости лет стать «комиссаром». Их, «у нас», принято ругать: они такие, они сякие, все проср-ли, проиграли приграничные сражения. А здесь стоит толпа летчиков-перегонщиков и рабочих с трех соседних заводов. И им требуется что-то сказать, да так, чтобы они поверили в Победу!

— Тишину можно? Или все уже решили, что звезды я рисую на борту от балды? На все эти победы есть стандартное, принятое в частях ВВС и ВВС ПВО, подтверждение. Сюда прилетела 1-я эскадрилья Гвардейского 67-го авиаполка ПВО. Мы сопровождали эскадрилью транспортных самолетов из Ленинграда. Такую задачу поставило перед нами командование 19-го октября. Каждые двое суток здесь садятся 7-12 транспортников оттуда. Кто-нибудь из прилетевших сказал, что какой-то борт не долетел?

Молчание.

— Откуда вы, такие? — раздалось из толпы.

— Наш полк сформирован в Московском военном округе и был расквартирован в городе Болграде, в Одесской области, в сороковом году, после освобождения этой части СССР от незаконной оккупации Румынией. С 22-го июня, в течение 38 суток, мы удерживали, вместе с частями 17-го стрелкового корпуса, территорию полуострова Аккерман, под Одессой. Это район Измаила. И не просто удерживали, но обеспечили захват гирла Дуная войсками 57-й дивизии корпуса. На нашем участке враг границу СССР не пересек. Но они ударили севернее, и опрокинули наши части в районе Буковины. В окружение попали две наших армии, и нам приказали отойти на новые рубежи, и попытаться остановить противника на берегах Днестра. С неподготовленных позиций мы этого сделать не смогли. Наши аэродромы были захвачены танковыми дивизиями немцев. В боях под Уманью полк потерял почти половину личного состава, почти всех техников и был выведен на переформирование под Курск. Но уничтожил 142 самолета противника в воздухе с трех часов 56 минут 22-го июня, не считая уничтоженных на земле. Первый сбитый «мессер» в этой войне — мой, а первый бомбардировщик — лейтенанта Ермака. 15-го сентября мы прибыли под Москву и вошли в один из корпусов ПВО столицы. Боевую деятельность наш полк на новом месте начал с уничтожения на высоте почти 14-ть километров вражеского разведчика. Они готовили для немцев данные по расположению наших войск. Затем, совместно с еще двумя полками Западного фронта, нам удалось сорвать наступление на Москву с западных направлений. Помогали и Брянскому фронту. На западном и юго-западном направлении уничтожено более 80 самолетов противника. Сорваны 34 налета на Москву, там действовала еще одна наша эскадрилья, которую недавно смогли перевооружить на «ЛаГГи». Она провела в тылу более трех месяцев: не было самолетов и техников. «Мигов» у нас только 18-ть, и в полк они не поставляются. Все здесь. И мы их еще и модернизировали. Сборщики «МиГов» есть? И летчики, на них летающие?

— Есть, есть. И те, и другие.

— Подтащите стремянки и откройте капоты. И суньте свой нос туда, горлопаны! Будете давать нам такие «МиГи» — будем в Берлине. А Москву мы и так не отдадим. Вы меня поняли?

Молчание, ждут стремянки. Щелкнули замки, подставлены упоры.

— Вот это да! Это ваша машина? — спросил бородатый седой пожилой мужчина.

— Моя.

— Сынок, дай я тебя поцелую! Я собирал двухсотые, первый, второй, и третий, и добрую треть тех машин, которые сегодня летают или уже нет. Бригадир первой бригады сборщиков Богданов, Алексей Михалыч.

— Техник у меня тоже Михалыч. — но это, похоже, кроме Богданова, уже никто не услышал. «Похоже, получилось! А ты, Машка-дурочка, боялась: «Дети пойдут!»» — подумал я, и с удовольствием смотрел, как люди хлопают по ноге «счастливчика», взобравшегося на стремянку.

— Слезай, не в кино! — пришлось просить присутствующих освободить место для осмотра машины главными конструкторами. Понятно, что «толпа» расходиться не слишком рвалась, обсуждение не меньше интересовало ее, чем разработчиков. Так что, пришлось откатывать машину в крытый капонир, и, к неудовольствию остальных, разбираться с КБ там. Я ведь хотел привлечь внимание Артема Микояна со злым умыслом: с помощью его брата поставить в известность «самого», что я существую, но под предлогом спасения машины. Что-то обговорили, что-то — нет. Было заметно, что КБ заинтересовано, чтобы кто-нибудь что-нибудь сделал, но не трогайте нашу половинку машины. Предложения по фюзеляжу, даже второй точке подвески, не прошли поначалу.

Глава 19. Тихвин! бога мать!

Ну, а тут «подоспел» Тихвин, сданный без боя. 16-го октября, перед самой остановкой первого наступления на Москву, генерал фон Бот двумя пехотными дивизиями форсировал в двух местах реку Волхов в районе автомобильного моста через него в Грузино, четко в стыке двух армий: 4-й и 52-й, и создал там плацдарм для наступления. Сами понимаете, что все внимание тогда уделялось Москве: «Враг под Ленинградом остановлен, измотан и обескровлен, не отдадим Москву»! Поначалу целью немецкого наступления была железная дорога на Москву, вдоль которой они и пытались наступать, в общем направлении на Калинин, затем добавились Кириши, так как одна из советских армий, 54-я, несмотря ни на что, продолжала атаковать Синявино, угрожая разорвать кольцо окружения. Большинство танков в составе 8-й и 12-й танковых дивизий немцев были легкими чешскими танками Pz38 чешского и немецкого производства. Использовались как разведывательные. Но шороху навели много! На этом участке фронта, с нашей стороны, с 29-го октября, действовала полнокровная 60-я танковая дивизия, переброшенная из Еврейской автономной области, и до этого участия в боях не принимавшая. Прибыла она в Тихвин, выгрузилась, не с колес, имела пять дней на выгрузку, и двое суток наступала на Будогощь, совместно с 4-й стрелковой дивизией.[1] Прибыла свежая 92-я стрелковая дивизия, вместе с которой части 60-й дошли до Петровского, вдоль узкоколейки на Будогощь. Они практически выполнили поставленную задачу: они находились в 12-ти километрах от Будогощи, когда немцы вошли Тихвин и отрезали им снабжение. Сманеврировать силами и средствами обе дивизии не смогли. Для справки: в своем составе на 01.11.41 дивизия имела: 13 БТ-7, 139 Т-26, 25 химических (огнемётных) Т-26, 2 Т-37, 31 бронеавтомобиля различных модификаций и 6 044 человек личного состава, включая: управление дивизии, 120-й и 121-й танковые полки, 60-й мотострелковый и 60-й гаубичный артиллерийский полки, 60-й отдельный зенитно-артиллерийский дивизион, 60-е разведывательный, отдельный батальон связи, автотранспортный, ремонтно-восстановительный, понтонный, медицинско-санитарный батальоны (6 штук), 60-я рота регулирования, 60-й полевой автохлебозавод, 267-я полевая почтовая станция, имелась даже 150-я полевая касса Госбанка. Но неплохо задуманная операция: обойти немцев и отрезать их от Будогощи, провалилась. И Мерецков, и куча других начальников, исступленно писали, что 60-я почти не имела танков, что экипажи не были подготовлены к действиям в лесисто-болотистой местности, ну правильно, они только по тайге ездить умели, а там — автострады, как в Европе. Там без танка вступить некуда, до сих пор!

Днем 8-го ноября к нам в Кузовлево прилетел Рудаков. Мы уже 18 суток жили на «четыре дома»: основная база в Астафьево, и три полевых аэродрома примерно в одном месте: Бабаево, Колодино и Кузовлево. Чтобы не мешать друг другу и на взлете, и на посадке, три эскадрильи использовали разные. Еще одна эскадрилья находилась в воздухе на сопровождении. Мы, как раз, передали транспортников 4-й эскадрилье, и она повела их в сторону Москвы. Но Рудаков передал шифрограмму: транспортникам следовать через Череповец на Куйбышев, а четвертой от Кадуя возвращаться в Бабаево. Новости не радовали: Рудаков прилетел, получив указание срочно прибыть на место и ждать дальнейших указаний, в полной готовности свернуть позиции. Операция «Воздушный мост» временно приостановлена. По прилету командир собрал всех комэсков в штабе. Под него был использован опустевший дом на окраине села. Оно небольшое: 8 дворов всего, все единоличники. Этот дом и двор были самыми большими в селе, но он пустовал, а скотину разобрали соседи. Хозяин не вернулся с Финской, вдова с двумя малолетками уехала к родителям, обещав скоро вернуться, и не вернулась. Дабы не подвергать никого опасности, здесь, за селом располагалась радиостанция и РЛС. Ну и, чуть не долетая нас, находилось два достаточно крупных аэродрома: Подборовье и Зеленое Село. За нас налеты отражали они. Их много и у них — зенитки. Нам категорически запрещалось принимать участие в отражении попыток немцев нас прижать к земле. Не раскрывать себя и своего места.

Эскадрилья только вернулась с вылета, нас командиры не трогали, мы — спали, а под утро меня разбудил Хохлов.

— Поступило предложение немного заняться фоторазведкой. Мы и звено Андреева. Так что, приводи себя в порядок, побриться не забудь, и вперед.

— А почему шестеркой?

— Приказано не раскрываться, низкая облачность, ходить придется по головам, но найти командование 4-й армии, которое бросило войска и куда-то сбежало. Где-то там находится командарм-7. Тоже требуется найти и передать ему приказ. Ну, и определить масштаб того, что произошло. Сдан Тихвин.

— Сам-то спал?

— Было немного. Готов? Пошли завтракать.

После завтрака — в штаб, там невыспавшийся и очень недовольный Рудаков поставил задачу.

— Высоту облачности намерили 400–800 метров. Локатор до Тихвина не достает толком. В Пикалево возвышенность, все, что за ним — не может быть просмотрено на малых высотах. На связи только 7-я армия, но у них сведений от командующего нет. Старое командование отстранено, временно армию принял генерал-полковник Мерецков. Вот его и нужно найти. Предположительное место: вот в этом районе.

— Это же задание нам не по зубам! Оно — для У-2.

— Виктор, это ты мне говоришь? — ответил Рудаков. — Подтянули мы туда У-2, но их действия зависят от вас. Задача ясна? Ни пуха вам…

Мысленно мы всех послали к черту, а Хохлов сделал это вслух. Лететь тут совсем ничего, максимум 15 минут, а там убирай газ, выпускай щитки и нарезай круги, при условии того, что двое суток назад тот же Мерецков передал, что противник быстро продвигается в сторону Вологды. А наши аэродромы стоят у него на дороге. «От винта!». Идем тремя парами, но искать будем только мы, две пары снижать скорость не будут. Будут нарезать круги над нами. Все взяли ракеты, оружие почти бесполезное, но шугнуть и сигнал подать можно. Идем над железной и условно шоссейной дорогами. Насчитали восемь воинских составов, следующих от фронта, с живой силой, в том числе. Как в гражданскую войну, люди ехали даже на крышах. Ничего, в Ефимовской их развернут обратно. Два, правда, его уже проскочило, их будут тормозить в Подборовье. Подходим к Чудцам, там железную дорогу пересекает дважды шоссе, уходящее на юг. Как раз в ту сторону, куда нужно немцам. Но машины и беженцы — наши! Немцев нет. В Сельцах и Пикалево — наши. И тут появляются «черточки», чуть справа.

— Самвань! Четыре, пять справа на час, один — толстый, уходят вниз!

— Принял, атакую! — ответил Самсон Иваныч. — Похоже свои, «ишаки» и два ЛаГГа сопровождают «Лидку».

— Разворачивай их обратно, приказ Ставки! Не подчинится — сбивай! — раздался голос Рудакова.

— Может там уже танки? В Большом Дворе.

— Развернуть гадов! Как поняли?

— Принял, разворачиваю! — это опять Андреев. Бьет предупредительными, открыл фонарь и подал сигнал: «Вернуться на аэродром»! На связь ни одного было не вызвать, понятно, что специально отключили. А у нас «гвардейские значки» на бортах, так что, не перепутают! Такой полк всего один на всю страну! Подчинились.

Я сбросил вымпел в район СКП, с тем, что вовнутрь положил Рудаков. Танков на аэродроме не было, противника я еще не обнаружил. Но к обороне аэродрома никто не готовится, снимают зенитки, возле них стоят грузовики. Прошелся из «ШКАСов» предупредительным. И красную ракету, запрещающую действия. Радиостанцию они уже свернули! В общем — паника! «Немцы прорвались!» И резкий контраст! Паголда — это просто площадка подскока, там бойцы в окопах, орудия в капонирах, а немцы обнаружились в пяти километрах от них. Перед площадкой — шесть сгоревших танков и несколько бронетранспортеров. Они их атаковали, их немножечко пожгли, и они отошли. Обходят, но за Тихвинкой. Подходят к Астрачам. Доложился и отвернул. Нам севернее, к Сароже, там самолеты ВВС 7-й базируются. Даже вышли на связь.

— 9-9-9 (Отставить прямой текст!) 8+1! — (называю кодовую таблицу) и по ней передал сообщение о том, что ищу первого-первого. Придется возвращаться: деревня Бор, командующий там. Уж лучше бы он на связи сидел, но жираф — большой, ему — видней. Сарожа передала, что у них нет топлива, обеспечить вылеты нет возможности. Имеют только Н/З на случай перелета. Связи с Лодейным Полем почему-то нет. Все, бросаем еще два вымпела справа и слева от деревни, где видны скопления людей в форме. Через несколько минут из леска, который ближе к Сароже, выскочило несколько автомашин, которых сопроводили до аэродрома. Хоть что-то сумели сделать. И тут же появилась четверка «мессеров», и пришлось вступить в бой над Бором. Нормально! Мы их зажали, нас было больше, и топливо уже частично выработали. Многое не удалось, облачность, но один пошел в групповые. Какой-никакой поддерживающий жест для тех, кто сейчас с ужасом ждал, что свалят нас, а их — проштурмуют.

[1] Бред, находящийся в интернете, про 60-ю танковую дивизию можете не читать, «иксперд» не нашел станцию Клинцы в 12-ти километрах от места развертывания дивизии, и «отправил» ее в Крестцы, под Новгород, в 154-х километрах по прямой. Но и 14-ти километров хватило, чтобы бравый кавалерист г-м Попов потерял с ней связь. Он еще раз повторил тоже самое под Воронежем, был с треском снят и отправлен в тыл, в УАБТЦ.

Прошли дальше над линией железной дороги, обнаружили еще части РККА и места их соприкосновения с противником. Над самой Будогощью развернулись и вернулись на свой аэродром. Кассеты сняты, доложились Рудакову прямо у машин и направились в столовую, но меня и Хохлова отозвали в сторону трое незнакомых военных в белых, а не серых, ушанках и таких же полушубках. Зима была ранней. Кстати, большинство красноармейцев зимнего обмундирования почему-то не получило. Не здесь, там, у Тихвина.

— Капитан ГБ Никонов, 3-й отдел Северо-Западного фронта. Вы проводили разведку в районе Тихвина?

— Майор Хохлов, комэск-один 67-го гвардейского. Да, мы. Ведущий — он, ведомый — я.

— Лейтенант Суворов, старший летчик эскадрильи.

— Вы не могли бы ответить нам на некоторые вопросы? — Хохлов не нашелся, чем возразить, посмотрел на меня.

— Я бы предпочел вначале пообедать и дождаться получения фотоматериалов, а после этого отвечать на ваши вопросы.

— Вы настолько голодны?

— Нет, просто после просмотра у вас будут совершенно другие вопросы. Это я вам обещаю.

Но, питались мы в разных столовых, их талоны котируются по другой норме. После этого, зайдя в фотолабораторию, забрали фотоснимки и двинулись в секретный отдел для их расшифровки. «Гости» прошли с нами, и «попросили» иных присутствующих, в том числе, начальника разведки полка, некоторое время погулять. Отдавать им в руки снимки я не рвался, сидел и обводил объекты, и писал «легенду», ни слова не говоря. Тем же самым занимался Дима. Он хоть теперь и майор, и большая шишка, но отношения у нас остались прежними: на служебный язык мы переходим редко и только в официальной обстановке. Закончив первый снимок, прежде, чем передать его в руки капитана ГБ, я спросил его:

— А чем вызван такой интерес к результатам разведки со стороны такого уважаемого органа соседнего фронта? — удостоверения они предъявили, когда представлялись. Наш Спиридонов подтвердил их полномочия и сам присутствует на этом действе. Как всегда, перед ним лежит бумага, в руке карандаш. Работа у него такая. Двое из «ГэБят», помладше званиями, тоже обнажили свое оружие и застрочили карандашами, изображая какие-то значки. Капитан улыбнулся:

— Да вот, не повезло быть ближайшей инстанцией от места вашего расположения. Распоряжение пришло из Москвы и Ленинграда, там очень интересуются результатами.

— Смотрите, это место, это время, это номер объекта, а это расшифровка данных. Первичная. А я займусь следующим, их 12-ть, только у меня. Там еще девять.

Закончив, записал выводы: город взят примерно батальоном пехоты противника, с шестью легкими танками и 28 бронетранспортерами. В соседних гарнизонах — следы полной паники, ведут боевые действия на восточной окраине района три подразделения до батальона величиной, в основном меньше, на юго-западе части танковой и стрелковой дивизий, которые пытаются отойти к городу, то есть прекратили выполнение приказа взять Будогощь. Их ответ на запрос: получен приказ на отход 08.11.41 в 20.00. Передал бумаги капитану. Тот чесал лоб, читая расшифровки.

— Кто может подтвердить, что сказано именно это?

— Вот это место на фотографии. На снегу вытоптали стрелку на северо-восток, восемь-одиннадцать и 20. Это ответ на вот это мое сообщение им. Это копия, написана мной позже. Оригинал у 92-й дивизии.

— И что вы можете сказать по этому поводу?

— Кто-то открыл проход у Ругуя, передал ложное сообщение наступающим дивизиям и поднял панику. В Будогощи большого числа противника не видно. Снимок у вас был. Ну, а вариантов здесь один с половиной, максимум, на два не тянет, без водолаза здесь не обошлось. Тащ старший лейтенант! — обратился я к Спиридонову. Тот вскинул глаза.

— Мы задерживаем отправку данных. Решайте вопрос с товарищем капитаном.

— Прочтите и подпишите, товарищи. Про другие вопросы вы правильно заметили, лейтенант.

Мы вернулись в штаб, предварительно подписав бумаги у начальника разведки. Затем был долгий разговор с Хозиным по ВЧ. Я в нем участие не принимал. Сами понимаете: рылом не вышел. Перед этим обсудили проблему с Рудаковым, и разработали «свой взгляд» на имеющуюся проблему. Судя по всему, одновременно с нами, Хозин говорил с еще одним участником этого «акта»: Мерецковым. Тот вначале категорически возражал против авантюры и непроверенных данных, но неожиданно наш командир опустил трубку и сказал:

— Нас разъединили.

— Что это означает?

— А черт его знает.

— Так, считаем, что наш план принят. Но есть серьезные проблемы: мы — далеко, и локатор требуется переместить на 80 километров вперед, в Пикалево.

— Им дана команда перевести все машины в походное положение.

— Надо выбрать место и начинать, иначе не успеем, товарищ подполковник.

— Прикидывал?

— Баламутово, Зиновья гора, высота 149.9.

Рудаков в этом вопросе мне доверял, поэтому написал от руки радиограмму, передал ее шифровальщику, и она ушла через несколько минут.

— Самим лучше перебраться в Подборовье и Великое Село, за исключением пары звеньев, которые требуется перебросить в Большой Двор, на всякий случай. «ЛаГГов» будет достаточно. Пардон, с обеспечением ночных посадок. Возюкаться придется с группой аэродромов в районе станции Дно.

— Бывал в Великом, там можно всем сесть, и подходы отличные, что днем, что ночью. — резюмировал Рудаков.

— Все равно требуется облет, и сегодня. А что там со связью?

— Этого не знаю, но в списке рекомендуемых есть, так что ВЧ должно быть.

— Ну, и самое главное, без бомберов нам не обойтись. Их надо выбить. Может быть, связаться с Жигаревым?

— А их куда?

— В Подборовье. Там они стоят, только разбитые в хлам. Если нет «своих», пусть просит у моряков, что ли. Бомбы еще нужны, как с этим в Подборовье, я не знаю.

Рудаков кивнул начштаба, тот начал оформлять приказы. Топливо у нас стояло в ж/д цистернах, так что переливать и транспортировать не надо было, только заявка на станцию. Вскоре улетела четвертая эскадрилья и доложила, что их приняли без проблем, личного состава частей практически не осталось, мест для жилья хватает, просят доставить продукты и часть л/с в распоряжение начстоловой. Но это — обычная процедура. И тут зазвонил ВЧ.

Рудаков снял ВЧ, произнес свой позывной, и через несколько секунд: «Здравия желаю, товарищ маршал!». Он — левша, и левой рукой написал: «Шапошников».

— Да, абсолютно, мы же пересла… Спасибо, передам. Лейтенант Суворов и майор Хохлов, и звено капитана Андреева… Да, подготовим и перешлем… Мы разговаривали с «Восьмым», но не достигли результата. Атаковать с севера и северо-востока нужно сегодня, после 17.00. У нас, единственное, нет бомбардировщиков и самолетов-осветителей. Требуется две-три эскадрильи. Лучше Ар-2 или СБ. Рядом есть площадка для них, код 6-36, но там боеспособных машин нет… У меня 68 машин, в крайнем случае, и сами справимся, тащ маршал. Но осветительных бомб нет. Их может доставить МАОН. Они сейчас в Астафьево… Я понимаю, что лучше подготовится более тщательно, но немцы подтянут войска, они неподалеку, и укрепят город. Крови прольем больше. А сейчас они считают, что гарнизон разбит и оказать сопротивление неспособен… Да, это шанс, и мои люди готовы поддержать пехоту. Может быть, у флота есть? Хоть что-нибудь. Мы их не насовсем просим. Завтра вернем, в целости и сохранности…

Молчал он долго.

— Да, у аппарата… Да, хватит. Спасибо… Считаем, что сил, которые может дать 7-я, вполне хватит. Мы же активировали наступление на Будогощь, и противник не может перебросить сюда значительные силы. Тем более похолодало, а они не переодеты, впрочем, как и 4-я армия. Она наступать сейчас не может, максимум, один батальон. Они с нами на связи. Они подбили все танки, которые были у противника. Есть 85-мм орудия, поддержат, зенитчики… Генерал Мерецков час назад говорил. Этих сил должно хватить, а мы прижмем немцев. ПВО города уже настраивается. Так что воздушная гвардия не подведет. У меня все ночники и с плохой погодой. Справимся. Бывало и хуже, товарищ маршал, когда без всякого приказа Дунай форсировали, а мы держали небо… Есть! Доложу немедленно. Записал. — подполковник повесил трубку, потер ухо, и посадил за ВЧ майора Борисова.

— Кажется, наша авантюра состоится. Я уж думал, что меня взгреют за несанкционированный перелет на другой аэродром. Генштаб наш план утвердил. Константиныч, готовь наградные на разведчиков, но не отправляй до завтра. А ты, Витя, мотай отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели. Перелетайте и готовьте людей. Через два часа будут бомберы, начало операции — по их готовности к вылету. Кстати, прогноз хороший и облачность поднимается. Хороший знак!

«Хороший-то он, хороший! Но головной боли прибавит!» — подумал я, выходя на высокое крыльцо дома. Пришлось доставать из кармана куртки перчатки, ибо подмораживало. Следовательно, потребуются маслогрейки, техники вымотаются быстро. Их было не слишком много, так как это были просто аэродромы подскока. Основные работы проводились не здесь, а в Москве. У машин легкое столпотворение, видимо, Хохлов уже дал команду на перелет. Направился туда. Бельишко и нехитрый скарб соберет Вика, им предстояла тряска по заснеженной дороге. Подошел к машине, выслушал доклад Михалыча. Привычно рука коснулась лопасти и проверила ее люфт. Пробка воздухозабора снята, замки законтрены, воздухозаборник чист. Это — предполетный осмотр, который проводится перед каждым вылетом, наизусть! Михалыч сзади сбоку, что-то говорит о масляных фильтрах гидросистемы, не хватает запчастей, ему приходится их промывать и сушить, а температура низкая, а массовиков — полсостава. В общем, командир, надави на начальство, люди и ЗиП нужен. Это — тоже своеобразный ритуал, хорошо, что не танцы с бубнами. Что я могу сделать? Только кивнуть головой и сказать по прилету Диме, что существует такая проблема. Но он это сейчас выслушивает от Петровича, старшего техника эскадрильи и «своего» техника.

— Вика где?

— Побежала собираться. И куда, Иваныч?

— Да тут недалеко, ночка предстоит веселая, да и день будет веселым, как на масленицу. Скажи ей, чтобы больше готовых лент было, понадобятся. Третий комплект пусть достанет из ящиков, вылеты будут короткими, но частыми.

Машина была готова, АФА — заряжен, но я не полез в кабину, а направился к Диме.

— Тащ майор, к вылету готов. Предлагаю посмотреть, что творится на дороге Тихвин — Будогощь, но не всей эскадрильей, а парой с АФА. Если что, вызовем своих.

— Не так, Витя. Мы сходим, а эскадрилья будет облетывать новый район базирования и отрабатывать заходы, если задержимся, то Федор Иваныч немного покружится вот здесь. Федор! Поди сюда! — и он поставил задачу командиру первого звена. Вылетели. Двенадцатью ракетами создали дополнительную пробку на шоссе на мосту через Сясь. Плюс захватчиков погрели в снегу. Им это сейчас особенно приятно! У них коротенькие куртки, демисезонные, для европейской зимы, и шинелишки на рыбьем меху. Удивительно, но авиация их не прикрывала. Колонна была не слишком большой, даже не батальонная, артиллеристы, с противотанковыми 37-мм пушками. Шесть штук. Они к шапочному разбору уже не успеют. Не на чем. А пока — пусть греются у горящих машин. Я бы рекомендовал покрышки жечь, прыгать и кричать «Хто не скаче — тот москаль!». Помогает, наблюдал! Пару рот немцы дополнительно перебросили, но укрепляют оборону на юго-западе, откуда должна подойти 60-я дивизия. Так что, точно знают, чье кошка мясо съела. Был там один «партизан Железняк», в высоких чинах, и в этот раз он предусмотрительно отсиделся на другом берегу Свири, зачем своего агента подставлять? Начал войну в Прибалтийском округе. Угробил там мехкорпус, но «вышел» из окружения в секторе Брянского! фронта. Наискосок прошел! С группой товарищей из штаба корпуса. Без проверки прямо в бой, где положил 26-ю армию. И снова вышел, теперь в 4-й. Удивительная живучесть и предусмотрительность! Черт с ним! Прошлый раз он каким-то образом проскочил, в этот раз ему этого сделать не удастся. Сели, но не у своих, а в Большом Дворе.

Глава 20. В поисках «ключа»

Рудаков уже тут. В штабе практически несуществующего полка, 651-го бап, имевшего три исправных Р-5 и кучу «строительного мусора», собрался «цвет» командования двух армий, про… случайно потерявших ключик. Теперь приказано его найти и забрать себе: ключ к обороне Ленинграда. Сдали кассеты в проявку, пошли докладываться Афанасичу. Это он приказал здесь садиться. В штабе довольно много людей и накурено, хоть топор вешай. Землянка большая, капитально сделанная, видать штурмовали полк регулярно, в трех деревнях почти все дома повреждены, а штаб в лесу пристроился. Ну, и тут Рудаков нарушил устав, и вместо майора Хохлова, приказал докладываться мне:

— Докладывайте, лейтенант. — и это в присутствии целого генерал-полковника, бывшего начальника Генерального штаба, который немедленно прекратил это безобразие!

— А почему вы не слушаете доклад майора Хохлова?

— Его доклад меня меньше интересует, тащ генерал-полковник. Эскадрилья перебазирована, боев не вела, потерь и повреждений не имеет. В этом вылете майор Хохлов прикрывал лейтенанта Суворова. А непосредственный руководитель операции маршал Шапошников знает их обоих, у них его благодарности и ордена Ленина, за уничтожение стратегического разведчика под Москвой. Герой Советского Союза лейтенант Суворов и предложил тот порядок операции, который утвержден Генштабом. Разрешите продолжать, тащ генерал-полковник?

— Ну и порядочки у вас! Воистину, где начинается авиация, там кончается порядок. Докладывайте, лейтенант.

— Отсутствием порядка гвардейские полки не страдают. — пробурчал я, и доложил обо всем: что мост и противотанковая батарея на марше уничтожена, и что немцы копают в районе предполагаемого выхода из лесов 60-й и 92-й дивизии, следовательно, знают о приказе на отход от Будогощи.

— Ничего удивительного, перехватили и расшифровали. — заметил незнакомый генерал-лейтенант. — Немцы активно перехватывают наши радиограммы.

— Разрешите вопрос, тащ генерал-лейтенант?

— Что тебе?

— А вы его отдавали?

— Я? — удивленно спросил генерал, — В момент захвата Тихвина я находился здесь, в Большом Дворе, собирался вылетать в Череповец, где задерживались эшелоны с обмундированием.

— А кто это мог сделать?

— Начштаба, он за Волховом находится, снабжение армией идет оттуда. — я взглянул на Мерецкова, который знакомился, естественно, с моей расшифровкой первого вылета. Но тот не вызвал свою охрану и не приказал «упаковать» бывшего командарма. Он держал его на случай провала, в виде жертвенного оленя, чтобы в нужный момент сказать: «Это — он! Хватайте его! Я здесь ни причем!»

Да и черт с ними, я не в том звании и должности, чтобы разбираться с генералами. Но Мерецков порадовал, сообщив, что перебрасывает 49-ю бригаду своей армии на левый берег. Через Смолянец, вокруг болота, в Белый Бор, оттуда в Падихино, а там — мост на левый берег Тихвинки, который саперы уже начали укреплять под танки. Так что, бригада пойдет на левобережную часть города, а пехота — брать правый берег. Самая узкая часть операции была им проработана. Хотя я считал, что мелей у старого шлюза и шоссейного моста вполне хватит, чтобы ворваться в город. Высказался и по этому поводу.

— Мост находится в руках у немцев, они могут его и взорвать. А грунт у старого шлюза никто не проверял.

— Я спрашивал у жителей города, подсыпка каменная, бутовая, сделана при царе Горохе и более не ремонтировалась. Даже ледоходы ее не размывают.

— В том направлении будет действовать сводная рота танков, успокойтесь, лейтенант. Товарищ подполковник! Обещанные Москвой и Балтфлотом самолеты прибыли?

— Да, товарищ генерал. Готовятся к вылету. По их готовности можно начинать.

— По готовности 49-й танковой.

— А людей, которых видели у Бокситогорска, сюда подтягиваем? Бригаду в городе без пехоты просто сожгут. — спросил я.

— У меня нет с ними связи.

— Три Р-5 и наших три «утенка» я на аэродроме видел.

— А что, это идея! Пётр Алексеевич, давайте в приказ и отправляйте в Бокситогорск, срочно.

В общем, совместными усилиями, к двум часам ночи подготовились и доложились в Москву. Начали в три утра, когда по всем планам мы были должны уже взять город. Но, русские медленно запрягают…

Сразу после доклада, когда я вышел из землянки, то познакомился с еще одним действующим лицом, петлиц его было не рассмотреть, из-за полушубка, в папахе, значит, генерал.

— Лейтенант! — позвал он меня, значит уже знал, кто есть кто в этой паре. Я его не видел там, в штабе, и вопросов он мне не задавал. Я представился.

— Генерал-майор Иванов, Пётр Алексеевич. Назначен командующим сводной группой войск 4-й отдельной армии Резерва Ставки, временно исполняю обязанности начальника штаба при генерал-полковнике Мерецкове. Я о тех данных, которые вы привезли. Где я их могу найти?

— Все передано в фотолабораторию 651-го бап, оттуда их передадут начальнику разведки их полка, товарищ генерал. Наверное так, мы здесь — гости, приказали сдать сюда, вот и сдали. Пленки передадут нам, а фотографии останутся здесь.

— Я вас понял. В двух словах: где, что и как внутри города?

— В руках противника дивизион 37-мм пушек, охранявших станцию. Их снаряды аналогичны тем, которые используют немцы к противотанковым орудиям. Немцы укрепляют монастырь, там, видимо, их штаб. На улицах их не видно, зенитки, с виду, брошены, снегом занесены и следов нет, но кто его знает. Да, еще, легкие танки наши перед собой гонят в атаке. «Т-26». Эти танки должны быть сзади и поддерживать продвижение пехоты огнем, а не гусеницами. Насколько я в курсе, это не танки прорыва, а поддержки пехоты.

— Пехота сама к ним жмется, думают, что там безопаснее в атаке.

— Так объяснить надо им, как действовать. А то танки жжем, а толку никакого. С воздуха это хорошо видно.

— Хорошо, идите. — я еще раз козырнул и направился к машине. Уже стемнело, и надо уносить от начальства ноги. Да и техникам дать команду снимать крыльевые пулеметы, и вешать осветительные ОАБ-50, на всякий случай.

После ужина собрали эскадрилью и еще раз проработали построения и действия звеньев в составе разорванных свободных пар. Кто, куда, что делает в атаке и на выводе. Но, по скучным выражениям лиц летчиков, было понятно, что им было бы лучше немного еще отдохнуть. Подъем произвели в два ночи. Час готовились, затем дана готовность номер один первому звену. Себя и меня, Хохлов в расписание не поставил, у нас, в отличие от остальных машин, идущих на штурмовку, баки забиты под завязку, и осветительными бомбами нас вооружили. Мы взлетели первыми, но барражировали над городом, отвлекали наблюдателей и немного руководили оркестром, который нас, дирижеров, не слишком слушался. Прямую связь не установили, все шло через Большой Двор. Но, здесь беда обоюдная: у нас не было подразделения авианаводчиков. Максимум, что можно было сделать: выстрелить из ракетницы в направлении цели. Зато наводили «своих»: и «ЛаГГи», и «МиГи». Это получалось неплохо, тем более, что роль осветителей взяла на себя четверка «Пе-2» 73-го полка пикирующих бомбардировщиков ВМФ, и очень неплохо справлялась со своими обязанностями. Отработать полностью всем полком не удалось: услышав приближающиеся бомбардировщики, вражеская пехота рванула из города в Липкину Горку, где, как они считали, было более безопасно. То, что писал Мерецкой в своих воспоминаниях, в этой части оказалось верным: противника в городе практически не оказалось, мороз и полная уверенность в том, что русские бегут, сыграли злую шутку с командованием 51-го пехотного полка. Оно не успело перебросить дополнительные силы в город, так как станция Цвылёво, через которую и прошла батальонная группа в Тихвин, была атакована со стороны Волхова, мост через Сясь был поврежден, а передовой отряд потерял все танки. Пугать русских стало нечем, и командир 51-го полка дал команду на отход, успев согласовать это с начальством. Новым рубежом должна была стать Липкина Горка. Но на выходе из лесного массива усиленный батальон был атакован с воздуха, южнее разъезда Костринский, и рассеян ударами с земли частями охранения 92-й и 60-й танковой дивизий, загнан в болото и уничтожен. При этом командир батальонной группы не смог доложить о том, что произошло: его бронетранспортер был прошит очередью из авиационной пушки, и затем туда влетела «пятидесятка».

Генерал авиации Гельмут Фёрстер, командир первого авиакорпуса люфтваффе, был разбужен телефонным звонком. Это был вопиющий факт! Келья Снятогорского монастыря надежно оберегала покой генерала, так как звонить сюда в это время не имел разрешения никто в корпусе! Но на этот раз генерал не мог отправить звонившего в пешее эротическое путешествие: звонил командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Лееб.

— Да, я вас слушаю, господин фельдмаршал.

— Из Тихвина доложили, что над городом кружатся русские разведчики, и что-то готовится. Вы понимаете, генерал, что Тихвин — это ключ к Петербургу! Да, у нас забрали самые боеспособные части, но фюрер свой приказ не отменял: он требует взять город и стереть его с лица земли! Вам для этого оставили здесь солидные силы. Если вы не в состоянии изменить ситуацию даже вокруг какого-то Тихвина, то я жду вашего прошения об отставке! Вы меня поняли?

«Старый козел, который имея абсолютное превосходство во всем, но так и не сумевший взять город, решил переложить ответственность на меня!» — подумал Фёрстер, но ответил: «Яволь, мой фельдмаршал! Активность авиации русских в районе Тихвина будет ликвидирована!» Палец командующего нажал на… Черт побери этих русских! У них даже звонков нормальных нет! Пришлось бить трижды по «ударному» звонку, приводящемуся в действие нажатием ладони, без всякого электричества. Но адъютант его услышал. Он вошел:

— Доброе утро, господин генерал!

— Утро добрым не бывает, особенно в такую рань! Кофе, и соедините меня с Траутлофтом! И завтрак, через полчаса.

— Яволь, мой генерал!

Кофе принесли быстро, но пришлось заказывать еще одну чашку, прежде, чем генерал услышал суховатый голос оберст-лейтенанта.

— Я-я, доброе утро, господин оберст. Что происходит под Тихвином? Какие там «русские разведчики»? И почему меня будят в такую рань?

— Этого я не знаю, господин генерал, мне никто ничего не сообщал. Вчера там был не совсем удачный бой моих мальчиков с шестеркой «МиГ-3», проявивших очень неплохую слетанность. Мы потеряли там обер-фельдфебеля Шранка, без вести. Пилоты видели, что он выпрыгнул, но внизу были русские войска.

— Наш фельдмаршал только что звонил мне, и сказал, что над городом крутится пара разведчиков, сбрасывают осветительные бомбы и снимают все. Вчера ими был поврежден мост через Сясь, в районе Липкиной Горки. Сколько времени вам требуется, чтобы уничтожить эту шестерку?

— Господин генерал, я ведь докладывал вам, что большая часть имеющихся машин выработала моторесурс. В том районе у меня два отдельных шварма, семь самолетов, и две отдельных ротте. Этого хватало, чтобы подавить малейшую активность русских в районе Свири.

— Займитесь русскими самолетами в этом районе. Вы меня поняли?

— Яволь! — недовольный генерал повесил трубку, и только появившийся на столе завтрак с прекрасными жареными сосисками с яйцом отвлек его от неподходящих мыслей.

Траутлофт, которого, по сути своей, удачи и неудачи наземных войск не слишком волновали, поставил задачу адъютантам, и уселся завтракать, не забывая помянуть добрым словом не вовремя проснувшееся начальство. Машин у него не было, большинство из имевшихся было перегнано в Финляндию, так как руководство приказало топить транспорты в Ленинград и обратно, и не допустить возможности создания русскими воздушного моста в город. Но транспортных самолетов у русских было мало. Они действовали ночью и поодиночке, поэтому оказать какое-либо воздействие на блокаду возможности не имели. Ну, привезут пару тонн чего-нибудь, какой в этом смысл? Ситуация немного изменилась недавно, когда неожиданно, русские перешли на проводку в город и обратно целых эскадрилий самолетов «DC-3». Их охраняли, причем довольно успешно, восемь-шестнадцать истребителей с непонятным значком на капотах. Попытались навалиться, вместе с финскими истребителями, но неожиданно получили вполне достойный отпор. Русские применили новую тактику, начисто перечеркивающую наработанные навыки. Они выстроились по высоте, обрезав вертикальный маневр его летчикам. А в конце маневра, взявшего «на себя», пилота, и потерявшего скорость и маневренность, ждали русские, имевшие новые машины и очень мощные пушки или большое количество пулеметов. Но даже 7-12 «DC-3» изменить судьбу города были не в силах. Командир гешвадера отписывался, заносил в список побед все, что мог, тем более, что его доклады особо никто и не проверял. Транспортные эскадрильи с охранением приказал не трогать и не лезть на рожон. Целей и без них хватало. Перезвонил Ханну, который руководил двумя швармами, дислоцированных под Любанью. Его подразделения понесли вчера потерю.

— Нет, господин оберст, отличительных знаков «МиГи» не несли. Приема с плотными парами не демонстрировали. Но действовали быстро, и не дали шварму уйти в облака после атаки. Одна пара крутнулась на горизонталь, вторая сбила Шранка с одной атаки, не дав завершить восходящий вираж в облака. Его ведомый сумел уйти, но привез довольно большое количество дыр. Пару-тройку дней будет в ремонте.

— То есть, у вас шесть машин.

— Пять, пока пять, были еще повреждения, менее фатальные. Неудачно действовали мальчики. Не все учли при подготовке атаки. Они считали, что при их появлении «МиГи», как обычно, на малой высоте, уйдут. От стереотипа не сразу не избавиться, господин полковник!

— Что у Тегдмейера и Боба?

— Доложили о 4-х сбитых «Кертиссах». — оберст-лейтенант улыбнулся. Так «маскировалось» отсутствие успехов. — Потерь нет, машины готовы.

— Обеспечьте готовность всех к раннему утру. Сходим посмотреть на место, где сбили Шранка. Там, говорят, ночью опять шумели две машины русских.

— А какой смысл идти в таком составе? Двигателей, ведь, не поставили, дорабатываем на честном слове механиков.

— Я и не сказал, что пойдем все. Меня прихватите, хочу своими глазами посмотреть. Заодно проверить площадки, где базируются русские. Возьмите подвесные. На первый вылет у вас идет пара, рассчитаться за вчерашнее. А я — помогу.

Но, к восьми утра, когда начали подготовку, оказалось, что Тихвин ночью отбили русские, ночной атакой, участие в которой приняло несколько пар самолетов. Их численность опять равнялась шести. Это была наглость со стороны проклятой «шестерки»! В Дедовичах (там, где действовал наш лучший партизанский отряд, немцы спокойно ремонтировали «He-111» и «Ju-88», и южнее станции Дно действовало шесть аэродромов и ремонтных частей люфтваффе, большая часть которых обеспечивала работу в районе северо-запада России) и на близлежащих аэродромах готовилось к вылету 36 бомбардировщиков, а в Новгороде, в Сольцах, 18-ть пикировщиков. Которые требовалось прикрыть от действий этой чертовой «шестерки». Иудейского числа! Во время подготовки к вылету истребителей, в Сиверской стало известно, что ночью из кармана 16-й армии выпал ключ от города Ленинграда. Требовалось его найти или стереть с лица Земли то место, где его потеряли. Настрой немцев был вполне серьезным.

Мы, правда, тоже готовились, ночью подошли машины из Москвы, добив полк до 74 самолетов. Эти машины ремонтировались или меняли двигатели в Астафьево. Где-то боевые повреждения, где-то плановая замена, но Рудаков подтянул всех, кого мог. Первой «жертвой» стала пара «мессеров», перелетавшая в Коломовку из Сиверской в шесть утра. Сбила их дежурная пара, находившаяся в воздухе, в момент, когда они встали на «коробочку», чтобы сесть, и даже выпустили шасси. К сожалению, ребята не знали, кого взяли за «принадлежности», поэтому один из них остался жив и крайне озлобился. Звали его Ханнес Траутлофт, он был командиром «Зеленой задницы». Атаковал его «ЛаГГ», что отчетливо было видно по его машине, искореженной попаданиями 23-мм пушки, двух БС и двух ШКАСов.

Убедившись, что взлететь его машина сможет очень нескоро, Траутлофт снял с вылета унтер-офицера Фолькла, и приказал готовить его машину для себя. Ведомым он поставил штабс-фельдфебеля Краузе. Перезвонил в Сиверскую, и приказал перебросить из Финляндии, из Суурмерноки, все готовые истребители. Там ремонтировались «мессера» 54-й эскадры.

Ханну он сказал, что теперь он вынужден мстить за своего ведомого, но с «МиГами» у Тихвина эту атаку он связать не сумел. Сказался недостаток данных о том, кто взялся за ключик с той стороны. Машин оставалось только девять, этим составом они и вылетели, едва солнце подползло к горизонту. Лучшее время! Самолеты противника подсвечены сзади.

— В набор, мальчики! Нас ждут великие дела!

Тяжело разогнавшись по земле, триста литров болталось у них между «ног», «мессеры» пошли в набор для расчистки неба над Тихвином.

Глава 21. «Ключик мы нашли, но осадочек остался»

Юрген Хольц, шедший слева в строю клин, коротко бросил:

— Фальке, лѝса, зекс! — «Нашли! Плохо, что в воздухе, но здесь поздний рассвет» — подумал Траутлофт, доворачивая влево на 10 часов и подсчитав количество черточек над горизонтом.

— Мальчики, идем выше, фронт, топливо еще понадобится. — Передал он и чуть убавился, перестраивая всех из «клина» во фронт. — Мейер, Боб, финал.

Он приказал двум парам оттянуться, чтобы «подчистить хвосты», добить уцелевших после первой атаки. Но новая неожиданность испортила все приготовления!

— Фальке, хёер, ахт. У-па, мы прилетели, их больше, и они готовы! — заявил гауптман Хан.

— Держим хвост, ждем, пусть начнут первыми. — сказал Траутлофт, начав отворот, и подумал, что утро сегодня полно сюрпризов.

Немцы от атаки отказались, подвесные не сбросили, пытаются «очистить район» за счет увода противника в преследование. Внизу обнаружено еще четыре машины русских, эдакая пирамида, перевернутая основанием вверх. 18-ть против 9. Они уже перестроились, сойдясь в плотные пары. Атаковать в лоб — бесполезно, идти на пять точек с тремя, а это «фридрих-2», с 15-мм пушкой и двумя MG, к тому же русских в два раза больше, как-то не улыбалось. Переплюнуть по высоте? Там у русских восемь машин.

— Продолжаем водить по кругу, ждем атаки! — передал Ханнес. Русские не спешили, несмотря на превосходство в высоте и численности, но это не боязнь, а выбор наиболее удобного положения для атаки. «Эксперты», с непонятным значком на капоте. Неожиданно один из верхних отделился от группы, спикировал, выпустил щиток и дал одиночный выстрел из носовых пулеметов. Они у него спарены. Вызывает на бой! Наглец! Траутлофт, мимо которого пронеслись трассеры, он шел ведущим, повторил это слово в эфир, и пошел на разворот. У него более 40 сбитых, больше всех в этой группе истребителей.

— За мной не ходить, следить за хвостами. — На высоте в четыре с половиной у «мессера» наивысшие характеристики. На лобовой русский не стрелял, хотя Траутлофт больше всего опасался этого, но был готов соскользнуть в сторону от трассы, если понадобится. От его трассы русский уклонился, и совершил первую, и Ханнес надеялся, что и последнюю ошибку! Он пошел вверх, с набором высоты, в левый восходящий вираж. Только то, что он пошел в эту сторону, выдавало его как достаточно опытного пилота, но Ханнес твердо знал, что «Bf109.f2» значительно скороподъемнее «МиГа»! Правым разворотом он довольно быстро зашел в хвост юнцу, а тот еще и потянулся вверх. Вот он в прицеле! Голова Ханнеса пошла вперед, к наглазнику, но из коллекторов русского выскочило синеватое пламя, не слишком большое, но видимое, и он вышел из прицела, продолжая набирать высоту на довольно крутой горке. Упускать очень выгодный момент Ханнес не хотел и добавил оборотов, шаг и увеличил тангаж. Но, через 10–15 секунд «фридрих» задрожал, как жеребец перед скачкой, находясь в паре секунд от сваливания, пришлось плавно переводить его на меньший угол, и делать «полочку». Русский же, выбросив тугую копоть из коллекторов, резко свалил машину вправо, работая только педалями, убрал газ, и провалился носом вниз, мгновенно развернувшись, и без труда догнал «Мессершмитт». Траутлофт вжался в сиденье, и даже поджал локти под себя: «Сщаз врежет со всех стволов!» Но «МиГ» выстрелил одиночным из ШКАСа. «Теньк!» — одиночная пуля пробила дюраль центроплана, а «МиГ» отвалил в сторону и вновь подставил хвост. Он с ним играл! Как кошка с мышкой! Вот, сволочь! Обороты до полной, за ним! Скорость 605, больше на прямой не выжать! «МиГ» медленно, но приближается, он — в прицеле, вновь голова Ханнеса пошла вперед, и через прицел он увидел, что впередиидущий истребитель резко встал на крыло, крен 90, и мгновенно крутнулся влево, с невероятной скоростью маневра. Рука Ханнеса резко двинула ручку влево, и, по диагонали — на себя. И раздался хруст, машина не успела дойти до угла 90, когда у нее отвалилась правая плоскость, и ее закрутило в бешенном штопоре. Перегрузка превысила допустимые 6 g, и лонжерон не выдержал. Бой настолько захватил присутствующих, а его финал был полной неожиданность для всех, что вывел их из ступора только грохот проломленной обшивки. Верхние «Миги», уйдя в облако, выскочили из облаков и атаковали сзади «восьмерку» немцев, смотревших на то: успеет или не успеет командир их эскадры выйти из машины. За секунду до атаки верхних, он сбросил фонарь, но остальным понадобился тоже сброс, хотя пятерым из восьми этого делать уже не требовалось. «Девятка» перестала существовать, и никто не успел сообщить результаты боя.

А вдоль Свири, выстроившись девятками, шли неприкрытые штаффели бомбардировщиков, нагруженные «яйцами», как их называли сами эти бандиты, сверху до низу. Они «на марше», и им до одного места, что там внизу будут женщины и дети, дома которых сверху напоминают просто коробочки. Их так учили, что «яйца» требуется донести и вывалить по лидеру. 20 и 50-килограммовки густо подвешены в бомболюках, стабилизаторами вниз, за колечко в носу. Тонкие тросики тянутся к боковым детонаторам. Все готово, чтобы превратить небольшой городок в кучу развалин. А выше и чуть впереди, изогнув чайками крылья, идут «Штуки», «лаптежники», каждый из которых несет одну 500-килограммовую бомбу и четыре по 50 килограммов. Часть из них подгрузила 1000-килограммовки. Представляете, если на позиции взвода рванет такая «дурища»? Вот то-то и оно! После работы «штук», танки и пехота свободно пройдут до следующего опорника обороняющихся. И вновь вызовут «штуки», пока не пробьют оборону насквозь. Тогда, 10 ноября 1941-го, 49-я танковая и сборная дивизия из остатков 4-х разбитых, взяла правобережную часть города, и попала под такую мясорубку. Немного послабее, примерно втрое, но и этого хватило, чтобы отложить на месяц взятие города и на полтора, чтобы восстановить поставки продовольствия в город. Отсюда, с этого места, начинались вереницы гробов на кладбища на Пискаревке, Серафимовском, во всех районах города, без малейшего исключения. Они шли сделать это. Мы так и объяснили это летчикам. Станция и город должны остаться в неприкосновенности!

Навстречу с ними спешил весь 67-й гвардейский, всего восемь самолетов осталось на аэродроме, в составе непосредственного прикрытия. Натасканные Рудаковым, Костиковым, Артамоновым, Чечулиным и другими, летчики, в том числе, и недавно переведенные в полк, вели свои машины на перехват. Их вело не только не только умение, но и ненависть. Страшное чувство, но необходимое, чтобы отбросить в сторону свой страх, чувство самосохранения и все остальные человеческие привычки. Оно помогает войти в непростреливаемый сектор, наложить марку на фонарь, и послать туда сноп крупнокалиберных пуль, который сметет там все и превратит в кашу биологические объекты в кабине! Заход выполняли за облаками, операторы и штурмана наведения сработали точно, вывели шесть восьмерок каждую на свою цель, а еще две составляли прикрытие атакующих. «ЛаГГи» — они просто «заточены» под этот вид боя, с бомбардировщиками. Им даже слабоватый двигатель не помеха. Истребителей противника не наблюдалось, поэтому, разбившись на пары, мы занимались тем, что добивали «подранков», да догоняли, сбросивших бомбы и пытавшихся удрать, «Ju-88», скорость которых на снижении была довольно большой, чтобы «ЛаГГ», после разворота на обратный курс, мог быстро их догнать. По нашим подсчетам были сбиты все. Но чуть позже стало известно, что четыре машины доползли до Мясного Бора и Кречевиц. Плюс трое летчиков из девятки истребителей сели с парашютами у своих. Один попал к нашим танкистам, но был застрелен в момент пленения. Тем не менее, слухи о поражении 1-го авиакорпуса поползли, как по Ленфронту, так и группе армий «Север».

Ближе к вечеру, после четвертого вылета, мне перед строем полка объявили сутки ареста за нарушение строя во втором вылете. Начал Хохлов, с которым я «не посоветовался», и мы не успели ругнуться перед еще двумя полетами. В крайнем обеспечивали работу наших приданных бомберов под Будогощью. Немцев оттуда выбили те дивизии, которых посылали это сделать еще 4-го числа. Морозы усилились, а немцы, даже переодевшись в якобы зимнее обмундирование, мерзли, как мухи, когда на них хлорэтилом брызгаешь. Понятное дело, что в таком состоянии воевать немец не мог. Тут еще их с воздуха давить начали, а кое-что из воздушных приключений видели, как немцы, так и наши. Хоть и говорят, что воодушевляй неумех, что не делай этого, эффект будет нулевой, но это сейчас, когда воодушевить может только хруст наличных денег, и ненадолго. А тогда… Состояние войск было близко к отчаянию. Не всех поголовно, а там, где воспитательная работа была провалена, да командиры халатно относились к нуждам красноармейцев. Там малейшая неудача вызывала приступ настоящей паники. А демонстрация удачных действий, на глазах меняла людей. Да и, видимо, не просто так закончился наш разговор с генералом Ивановым. Чуть позже стало известно, что взятие Будогощи — его рук дело. Ну, а мои объяснения, что просто сбитие ведущего никакого бы воздействия на фрицев не оказало бы, а так — Хохлов же без слов понял, что надо делать: ускользнуть за облака, зайти в хвост и атаковать. Весь цирк делался для этого, чтобы отвлечь противника. Но подключился Рудаков с Омельченко, прицепились к неуставным отношениям и «отсутствию целесообразности в моих действиях», дескать, вас было два к одному, обошлись бы без цирка, а требуется сломить волю к сопротивлению, желательно до боя. Выходить из боя немцы считали ниже своего достоинства. Теперь начнут убегать, ведь шило в мешке не утаишь! Разговоры об этом пойдут. Тем более, что самолетов у противника нет, а огромное количество летчиков первого состава уже в боевых действиях участия принять не может, так как с того света не возвращаются. На их место придут салажата. Но, пришлось взять под козырек и ответить «Есть сутки домашнего ареста!», но проходя мимо командира, я не удержался и бросил:

— Вообще-то «мессеробоязнь» именно такими методами и лечится.

— Потом поговорим. — сквозь зубы сказал Борис Афанасьевич.

Он появился в тот момент, когда Вика убежала в столовую, чтобы поесть самой и принести мне мой ужин. Пришел не один, а с разводящим и двумя красноармейцами в белых куртках. Они мне ужин принесли в термосах, горячий.

— Идите, сержант, посуду потом сами занесем, есть кому.

— Виктория где? — спросил он, когда за нарядом хлопнула дверь.

— Ужинает, и за моим ужином собиралась зайти.

— Хорошо, двойная порция тебе будет полезной. — он пошел к вешалке и достал из кармана бутылку водки, не с белой, наркомовской, а с красной этикеткой, «Столичной». Редкость страшенная! Её давно уже не выпускают, месяца три, минимум. Разлил по рюмашкам, налив и третий, для Вики.

— Ей — нельзя.

— У! От такого количества вреда не будет, сама откажется, если что. Неволить не будем, а не налить хозяйке… Сколько сегодня?

— Один мессер, и два «восемьдесят восьмых». Больше не досталось. Еще групповые, но я вписываться не стал, пусть у ребят в «личные» пойдут.

— Хороший день! Вот за него и выпьем! — он закусил хрустящей квашеной капустой, главным средством от цинги в условиях войны, и источником витаминов. Постоянно входила в рацион во всех видах. — Ты закусывай, закусывай, я уже ужинал, я салатиком обойдусь. А собственно, я о чем. Самое страшное — это «замастериться», помяни мое слово! Малейшая ошибка или невнимательность, и… Нашего залпа ты не услышишь, а у тебя Вика, и еще кто-то. А ты об этом забывать стал. Машину хорошую получил от Соломоныча, и давай чудеса творить! А у нас три четверти полка на «ЛаГГах» летают. Там такого движка нет! А ты им какой пример показываешь!? А что, ему можно! А мы что, хуже? И пойдут «дуэли» и потери. Вот об этом ты и не подумал. У тебя достаточно авторитета, чтобы не поддерживать его таким дешёвым способом. Ты меня понял?

— Понял, но сваливаться в тупую драчку и нести потери не хотелось. Решил отвлечь, да и показать немцам, что слабоваты они против нас. Нам же еще здесь транспортники проводить, с людьми на борту.

— Считаешь, что возобновим работу?

— Думаю, «Да». Не всех еще вывезли, а там, в Куйбышеве, людей не хватает, пацанов и женщин к станкам ставят. Ну и, очень хотелось, чтобы поезда до переправы ходили. Ведь вот-вот и все встанет по ледовой обстановке. Требуется продовольствие доставить, хотя бы на полмесяца-месяц.

— За Ленинград! Поезда, пять штук, туда проследовали. — мы выпили еще по 50.

— Надо бы с начальством порешать, чтобы разрешили у Волхова поработать, пока «мессеров» мы приземлили.

— Думаешь надолго?

— Здесь? Да. Но за Ладогой у них еще есть. С ними тоже требуется посчитаться. И с финнами.

— Ну, ладно, хозяйки я не дождусь! Все, что хотел сказать — сказано. В девять — на построение. А ночь — отдохни. Вчера же почти не спал.

Уйти он не успел, вошла Вика, с которой Борис Афанасьевич еще пригубил водки и закусил пирожками с мясом, почему Вика и задержалась, поварихи, сверх пайка, нам подарили за сбитых немцев. Попрощался и вышел. Можно сказать, что извинился за содеянное. Но, в некотором смысле слова, он прав. Такие «штучки» нужно устраивать вовремя: когда отдельно базируешься от полка.

Да, как жо! Дадут тебе поспать! Под арест в этом случае надо не меня сажать, а некоторых других товарищей! В общем, в два часа прибежал посыльный, с запиской для меня и часового об освобождении. Десять минут ждали разводящего, чтобы снять пост и выскочить из землянки. Быстрее было бы, если бы он сопроводил меня до штаба полка. Там опять «разборки» с наземным командованием, и ожидание звонка из Москвы. Доложился о прибытии, Рудаков мне показал место, где посидеть, и палец прижал к губе, дескать, не вмешивайся, наше дело сторона. А там некий Хозин, позывной у него «Восьмой», а надо бы сменить его на «Шестой», да видать не по чину, разносит генералов от инфатерии за дела минувших дней. В принципе, все говорит правильно, но где был сей генерал-лейтенант до того, как? Вопрос, конечно, риторический, но слушал я его с большим интересом. Особенно любопытно было наблюдать, как он измывается над Мерецковым, который лишь по должности уступает ему. Ох! Не дай те боже, генерал, поменяться с ним местами! А это будет! А пока носатый член в пальто костерит последними словами тех, кто говорит ему, что в задержке переобмундирования их вины нет. Все заявки были поданы заранее, но поезда с имуществом кто-то отправил обратно, так как армию переименовали, а в грузовых документах этого дела не изменили. Де факто, требовалось трясти не присутствующих генералов, а их штабы. Штаб 4-й сидит за речкой, но генерал проехал мимо, ах, даже заходил туда, но направился сюда. Яковлев, конечно, мне не шибко нравился, но он был вынужден лететь на восток, чтобы вернуть имущество армии. При этом умудрился потерять управление, так как станция Цвылёво была захвачена противником, который проводочки и перерезал. Вот только откуда немецкий связист или диверсант знал: какой колодец взрывать? На нем же не написано: «ВЧ на штаб Ленинградского фронта. Рвать здесь!», и для удобства не повешен резак, не лежит ящик взрывчатки и огнепроводный шнур со взрывателем. Все это диверсант принес с собой! И пришел точно к месту нахождения кабеля. Пока я думал о веселой ситуации и посмеивался, видимо, не только в душе, на меня обратил внимание этот «носарик». Ну и понеслось! Зря меня из-под ареста освобождали! Оченно я плохо отношусь в русскому народному общедоступному, когда его направляют в мой адрес.

— Вам не кажется, товарищ генерал-лейтенант, что вам никто не давал права со мной так разговаривать, употребляя непечатные выражения? Язычок-то прикусите! Или помочь? Хочу и улыбаюсь.

— Да я тебя!

Ответить я не успел, так как зазвонил ВЧ, которого все ждали. Рудаков не растерялся и громко сказал:

— Тихо, товарищи, Москва! — и снял трубку. Носатый показал мне кулак и руками пообещал завязать в узел. — Так точно, товарищ маршал, здесь! Лейтенант Суворов! К телефону!

— Ну что, лейтенант! Сработал наш план! Молодец! Верховный Главнокомандующий приказал упомянуть тебя отдельной строкой в своем приказе. — услышал я голос маршала Шапошникова.

— Служу Советскому Союзу, товарищ маршал. Меня здесь уже поблагодарили, матом, прилюдно!

— Кто?

— Не знаю, генерал-лейтенант какой-то, по-моему, Хозин, который вчера упирался и говорил, что Ленфронт ничем помочь 4-й и 7-й армии не может. Видимо, желал уморить голодом весь город, а мы ему помешали.

— Трубочку ему передайте!

— Есть! — А слушал этот диалог не только я, но и все присутствующие, его на отдельный динамик подал Рудаков. Генерал начал оправдываться, что ругался он вовсе не на меня, а на тех людей, которые освободили город, и ему не понравилось, что я стоял и чему-то улыбался.

— Сдать дела Мерецкову и утром быть в Москве. Я посмотрю на вашу улыбку, завтра. Мерецкова к трубочке.

— Какие-нибудь проблемы с 67-м полком были? — задал вопрос Шапошников.

— Нет, товарищ маршал. За один день сбито 65 немецких самолетов. Сами потерь не понесли. Великолепная выучка и дисциплина. Все их разведданные подтвердились и решали мы все задачи совместно. Лейтенант Суворов нашел дополнительно два полка пехоты, которые и взяли левобережную часть города, совместно с 49-й танковой бригадой 7-й армии.

— Вот так и воюйте, товарищ генерал-полковник.

А я мысленно благодарил упрямого часового, то ли монгола, то ли тунгуса, с Дальнего Востока, который ни в какую не выпускал меня из землянки без разводящего. Приди я на 10 минут раньше, неизвестно, чем бы это все кончилось! Дури здесь хватало на всех!

Мерецков показал Рудакову убрать трансляцию, и дальше мы слушали только его реплики на высказывания маршала. Судя по довольному лицу генерала, ему там что-то пообещали в качестве подкрепления. Хозин тихонько подошел к вешалке и надевал полушубок. Не свезло ему сегодня! Не на того напал. Утром, кремлевским, ему предстояло на ковре отчитываться за потерю Тихвина, бардак в соединениях фронта и за неудачные операции по снятию блокады. Я старался на него даже не смотреть. Но в душе — ликовал, и не потому, что «уделал» дурака. Впервые удалось столкнуть ход истории с намеченного курса. Все мои попытки сделать это путем уничтожения максимального числа противника были тщетны. Действовать требовалось административным порядком. А судьба 2-й Ударной, за гибель которой и был снят с должности бывший порученец Жукова, теперь находится в других руках, более осторожных, тем более, что этот в курсе, что значит попасть туда, куда Макар телят не гонял. Мерецков повесил трубку, повернулся к Хозину:

— Я больше Вас не задерживаю, товарищ генерал-лейтенант. Буду на Международной через два часа. Готовьте бумаги для передачи дел. Вы — свободны!

— Есть, товарищ генерал-полковник! — он отдал честь и вышел из дома в Великом Селе, где все это действо и происходило. Мерецков сел на табуретку и широко улыбнулся.

— Вот, черт тебя побери, лейтенант Суворов! Совершенно неожиданный финал! Ты понимаешь, по какому лезвию ты сейчас проскочил? Видимо, не понимаешь! Ты когда-нибудь служил в армии?

— Видимо служил, товарищ генерал-полковник. По состоянию на три часа пятьдесят шесть минут двадцать второго июня находился в звании младший сержант авиации.

— Крути шпалу, «младший сержант»! Как командующий фронтом могу присвоить тебе майора, но вторую шпалу дам позже, чтобы гусей не дразнить. Как подполковник, не возражаешь? — спросил он у Рудакова.

— Язычок бы ему подрезать — цены б не было! Да вот, за счет этого острого языка он все и делает. И в воздухе, и на земле. А вот себя — не бережет.

— Нам бы тоже научиться себя не жалеть, война же. Свободен, капитан! — уходя, я слышал, что работать с 4-й мы будем еще один день, сегодня, затем возвращаемся на «старую работу».

Глава 22. На старой работе, но с другими подопечными

Аэродром мы решили не менять, ближайший старый находился в 47 километрах восточнее, но здесь находился зенитный дивизион, которого у нас там не было. Обзорность локатора возросла, хотя для его защиты пришлось оставить звено «ЛаГГов» в Большом Дворе, чему и там радовались. Какое-никакое, а прикрытие. 11-го работали вместе с приданными «бомберами» по позициям немцев у Волхова и Оскуя, куда устремились войска сводной группы 4-й армии. К Грузино шли, пробиваясь через заснеженные леса и войска 52-й. В этот момент мы и устроили «экзекуцию» финской части группировки 54-й эскадры, перебросив часть сил в Выстав. После этого нам резко увеличили количество транспортных самолетов, почти утроив их количество. Городу требовалось продовольствие, прицелы, взрыватели и куча всякого разного, а на обратном пути транспортники вывозили самый ценный груз: рабочих, их семьи и тяжелораненых. Насколько это помогало? Не знаю. Совершенно неожиданно получили 36-ть «МиГов». Прямо с завода, и «бригадирской сборки», с письмом того самого мужика, который меня целовал в Куйбышеве. Одна из машин предназначалась именно мне, но меня полностью устраивала моя собственная. Чтобы не обижать людей, пришлось сфотографироваться возле подарка, тем более, что еще 11-го ноября к нам приехали корреспонденты газеты «На страже Родины» Ленинградского фронта, и началась большая рекламная компания. Они же приволокли с собой операторов с Ленфильма, часть из которых в Ташкент и Алма-Ату не уехала, и служили в Политотделе Ленфронта.

Как водится, статьи вышли приглаженными и не отражали полностью ситуацию вокруг Тихвина. Но Членом военного Совета фронта в этот момент был уже Жданов, который лично вычитывал фронтовую газету, прежде, чем отправить ее в типографию. Так что, каждое слово в ней рассматривалось под микроскопом. Тем не менее, газеты содержали ссылочки на то, что мы используем иную тактику и строи. В результате, наконец, в полку появился генерал-лейтенант Новиков. Осторожный и настороженный. Он, предварительно, проконсультировался с командованием, с Жихаревым, и только после этого отпросился у командующего фронтом под Ефимовское. К Ленфронту мы не относились, так что нас от работы не отвлекали, в связи с его приездом. Никаких построений, строевых смотров. Он посетил тактический класс, рассмотрел все схемы, повешенные на стенах там. Поприсутствовал на разборе полетов. Затем долго знакомился с документацией у Сергея Ивановича, подполковника Костикова. И улетел, с полностью исписанным блокнотом.

С 19-го ноября нас располовинили, выделив две эскадрильи для работы над будущей военно-автомобильной дорогой № 101, переместив нас на довольно плохо подготовленные площадки в Манихино, Семеновщине и Боре, почти у самого берега Ладоги. Со второй половины ноября рейсы на Москву и Куйбышев отменили, теперь конечным пунктом стала Хвойная, где стали базироваться транспортные самолеты. Этим значительно сократили «плечо» и увеличили поставки в город всего необходимого. Прибыло еще два «маленьких» полка на Як-1, которые стали также проводить эскадрильи в Ленинград.

Проблема этой 101-й трассы заключалась в том, что нельзя было допускать к ней ни одну вражескую машину. Эти же стервецы что делали: они грузили на борт исключительно АВ 250−3. Это — кассетная бомба, внутри которой находилось 108 «бабочек»-«Шметтерлинг», двухкилограммовых суббоеприпасов, с возможностью минирования местности. Часть из них взрывалась в воздухе и при падении, часть с задержкой от пяти до 30 минут, а часть срабатывала как обычная осколочная мина. Площадь рассеивания такой бомбы составляла 300 метров. Были мелкие кассеты, для использования с истребителей. Особенно любили бомбить через облака во время снегопада, ориентируясь по трассам зенитных снарядов. Бомба не требовала точного прицеливания. А идущий снегопад быстро закрывал и маскировал установленные мины. Попавший в такую ловушку водитель просто замерзал. Так что, взлетать требовалось в любую погоду, искать проклятые бомбардировщики в густых облаках с помощью наших операторов и штурманов, так как немцы шли либо над верхним краем, либо внутри этой каши, чтобы не попасться самолетам, находящимся в воздухе. Задачка та еще! У бомбера есть штурман, а у нас его не было. Уставали мы от такой работы страшно. Но «взялся за гуж, не говори, что не дюж». Истребители-то мы выбили, а бомбардировщиков нам не достать: нечем подавить активность зенитных батарей. И ни одного человека в округе, кто бы мог помочь и сделать приличную боеголовку для наших ракет. Возим их по-пустому. Толка от них — ноль, а приказано возить, так как финны лыжные отряды приспособились пускать на трассу для диверсий.

Безысходность и жесткий график вылетов, в условиях сильных морозов, подтолкнули меня к действиям. Сел и написал письмо Жданову, в котором описал своими словами кумулятивно-осколочную боеголовку с готовыми стреловидными элементами для ракет РС-82 и РС-132. Что идея есть, а вот возможности изготовить не имею. А у него под рукой целый артиллерийский полигон ГАУ. Пришлось довериться корреспонденту «На страже Родины» Арифу Сапарову, который по «Дороге жизни» добрался до нас, чтобы написать эпизод в своей будущей книге. Он «вхож» в Смольный и обещал положить письмо на стол секретаря «первого секретаря». Через два дня, он перезвонил и сказал, что письмо доставил. А утром 28 ноября меня выдернули из землянки третьего звена в Боре, это у станции Оять, напротив женского монастыря. И пришлось тащиться по льду через речку во двор этого самого монастыря, вместо завтрака. Там садиться в ГАЗ-61, который провез меня по «охраняемому объекту» и доставил в Смольный. Там уже, при случае, удалось сказать, что проще было отдать приказ на перелет, и посадить меня на Охте, где было несколько площадок. Назад меня доставили на Як-7. Но город мне посмотреть удалось.

Ехал я туда в компании политработников, с дивизионным комиссаром во главе. Звали его Алексей Александрович, словохотливый, бровастый, как Брежнев, но на вопросы о положении в городе отвечал очень неохотно. Больше всего его интересовал вопрос: каким образом мое письмо, минуя всех, оказалось на столе у Жданова.

— Да большого секрета в этом нет. Несколько дней назад к нам приезжали корреспонденты из фронтовой газеты «На страже Родины», расспрашивали нас о полетах над Ладогой, специфике нашей работы. Даже снимали фильм. Непосредственно о наших методах мы им рассказать не могли, мы работаем с секретным оборудованием, поэтому мы с ними говорили о той специфике, которую нам немцы подбрасывают. А с 23-го числа мы отражаем налеты на дорогу, которую они постоянно пытаются заминировать с воздуха.

— Есть такое дело, особенно в западном секторе.

— У нас мы пока их к трассе не подпускаем, а там работают другие полки, и, видимо, не все получается. Эта работа очень специфична. Но нам определили этот сектор, потому, что часть полка занята на сопровождении транспортников. Это не менее важно. Так вот, один из них имеет задание Политуправления фронтом написать документальную повесть о блокаде.

— Да, есть такой, политрук Сапаров, хороший писатель, кстати.

— Ну, вот мы с ним разговорились, в том числе, и о том, как выкурить немцев с их аэродромов. Я и сказал ему, что написал письмо товарищу Жданову, потому, что с этим вопросом тянуть нельзя, что есть способ подавить артиллерию ПВО, но требуется боезаряд, который дает большое рассеивание осколков при подрыве, в узком секторе. Как бы создает воронку из готовых элементов, летящих с большой скоростью. Очень большой. В этом случае будут поражаться не только расчеты противника, но и само орудие. Что идея: как это сделать — есть, но в сидя в Боре мы этого изготовить не можем. А в Ленинграде есть полигон, который предназначен для проведения подобных испытаний. Однако содержание письма не позволяет его отправить по почте. Что требуется переправить его в те руки, которые смогут привлечь нужных специалистов. Он сказал, что такой человек есть, это первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), и он может доставить это письмо ему. Мы все оформили, как положено, вот корешок «бегунка», и отправили письмо с ним, как с курьером. Вчера он связался с нашим дежурным и передал, что наше задание выполнено, но его направили на другой участок фронта, и только после этого он вернется в Кобону, оттуда заедет к нам.

— Да, письмо доставлено товарищу Жданову, поэтому мы и приехали за вами.

— Мы туда будем трястись долго и упорно, можно было разрешить мне перелет на Охту или на Комендантский.

— Мы решили не отрывать ваш самолет от выполнения заданий.

— Так все равно стоять будет, я-то уехал. Лишних летчиков у нас нет, и есть запасные машины.

— Богато живете! У нас несколько иное положение в авиаполках, там безлошадных много. Один и тот же самолет используется несколькими летчиками.

— Не хочу никого обижать, но наш полк всегда стремился провести вылеты таким образом, чтобы не терять людей и технику. С момента перевода нас под Москву мы потеряли шесть машин и двух летчиков. Один из которых был потерян еще когда мы летали в другом полку одной эскадрильей. То есть соотношение побед к собственным потерям больше 50 к одному по технике и 272 к одному, если считать по людям.

— Да, что тут скажешь, недаром он ордена Ленина и гвардейский. — при этом дивкомиссар что-то отметил в своем блокнотике. Видимо с такой формой статистики он не знаком. На въезде в город комиссар ненадолго скрылся в помещении КПП, вышел оттуда минут через 10, и мы тронулись дальше. Стало уже темно, снег на улицах никто не убирал, хотя дороги были расчищены. Никаких пешеходов, кроме патрулей, я ожидал увидеть саночки с телами, но их не было.

— Нам говорили, что норма выдачи продуктов в городе очень маленькая.

— Да, маленькая, но перерывов с поставками продовольствия было только два: 9-го и 10-го ноября, и шесть суток до 20-го ноября, когда запустили 101-ю. В эти дни авиация сумела поставить 26 % суточной нормы на каждый день. И небольшой запас мы смогли создать ко времени ледостава. Пока люди держатся. Требуется пробить оборону немцев. Именно поэтому вашим предложением заинтересовались. Подъезжаем, вот ваш разовый пропуск. Оружие придется сдать.

Он провел меня коридорами в левое крыло на второй этаж. Там находилось человек 12-ть в форме артиллеристов и двое инженеров-авиаторов. На столе разложены увеличенные мои рисунки. Начались расспросы, а я не мог им сказать, что это голова С-3, только с вертушкой от РС-82. Инженер-то из меня, как из моей бабушки футболист. Что-то мямлил, краснел, как на экзамене. Товарищей инженеров интересовало все, что я знаю по этому вопросу, а я помнил только то, что сумел изобразить. В результате допроса выяснилось, что под ВВ я имел ввиду смесь гексогена из неразорвавшихся немецких бомб и тротила. Я вспомнил, что тротил следует измельчить и смешивать с гексогеном, а потом просто прессовать, что плавить нельзя, становится очень чувствительным. А «стрелки» делать не из гвоздей, а из приличной стали. Ей предстоит пробивать откатники. Слава богу, их приходилось держать в руках, поэтому вопросы по ним особо меня не напрягали. Через буквально час мы выехали по Воинова на Литейный, в здание ГАУ. Там, за каких-то двадцать минут, три мужичка-артиллериста соорудили БГ. Выставили мишень в подвале, установили эту самоделку, закрыли массивную дверь и подорвали боеголовку. Дым от взрыва быстро убежал в вентиляцию. Артиллеристы открыли дверь, и все подошли к мишени, почесали репку.

— Ты поглянь! Работает! — вплеснул руками полковник, который, наверное, был в таких чинах с Империалистической. Отсчитали количество досок, которые пробил заряд, и убедились, что даже гвоздями восемь двухдюймовок было прошито насквозь. Назад в Смольный мы возвращались на одной машине втроем: тот самый полковник, инженер-полковник авиации и ваш покорный слуга. Остальные остались в здании ГАУ.

Пропуск у меня был разовый, поэтому меня тормознули на входе, полковник позвонил кому-то, молодой политрук вынес еще один на мое имя. Опять коридоры, прошли мимо двери, рядом с которой висела табличка, что здесь был кабинет Владимира Ильича. Полковник открыл не эту дверь, а в пяти кабинетах далее, пропустил меня в туда, и спросил секретаря:

— У себя?

— Да, проходите.

— Алексей Александрович, разрешите?

— Да-да, присаживайтесь, одну минуту. — он что-то писал. Затем воткнул ручку в подставку в виде Речного вокзала столицы, положил папку на край стола, и взял другую.

— Чем все закончилось, Аристарх Николаевич?

— Удивительно, но сработала неплохо. Было дело, что мы подумали, что впустую потратили время. Но, все получилось. Сразу автором запланировано использование взрывчатки немецкого производства в смеси с тринитротолуолом, он же предложил и безопасный способ наполнения боеголовки. Их придется выпускать в двух вариантах: противопехотную и для работы по артиллерии противника. Они по используемой стали будут отличаться. Думаем, что для реактивной артиллерии фронта можно будет доработать такую голову.

— Кто и где?

— Готовим чертежи, и будем внедрять на всех предприятиях-подрядчиках отдельной линией.

— Когда?

— Двух-трех дней на изготовление оснастки, думаю, будет достаточно.

— Двух, ставлю в план выпуска.

— Есть! Разрешите идти? Автора-изобретателя оставляю вам, Алексей Александрович.

— Нет-нет, забросьте его на Охту-3, у меня машина ушла к Дубровке и будет не скоро. — дивкомиссар поднялся из-за стола, подошел ко мне, и протянул руку:

— От лица всех ленинградцев выражаю вам признательность и благодарность, и бейте фашистов. К празднику мы вам подарки подготовили и 5-го будем в полку, так что надолго не прощаемся.

— Нам-то подбросите из этого, хоть что-нибудь?

— Там видно будет, товарищ капитан, но насколько я слышал, ваш полк будет задействован там, где будут проходить войсковые испытания этого боеприпаса. Все, товарищи! Извините. — он пошел к столу, а я вслед за полковником. Моя очередь за самой быстрой и лучшей ГБЗМ быстро продвинулась, и я стал ее обладателем. А.А. Кузнецов был фактическим руководителем города и его промышленности. Все подобные «изобретения» и «новинки» проходили через него, и писать следовало ему, а не наверх. Ну, хотя бы с ним познакомился. Человек он в наше время малоизвестный. Его после войны Маленков скушает.

И это не мои выдумки, что все очень быстро внедрялось в Ленинграде. Это был стиль работы, продиктованный жесточайшей необходимостью выстоять и выжить. Этому человеку подчинялся весь город, вся его промышленность и остатки области. В этом кабинете рождались идеи как спасти от голодной смерти людей нашего города, здесь назначали суточную норму жизни, здесь было сердце и мозг будущего города-героя. И ехал он за мной не специально, а проверял работу трассы и состояние ее охранения. Есть такая запись у Сапарова, что на восьмой день после открытия движения по трассе, 2-й секретарь и член Военного Совета фронта принимал ее работу. Ну, а за мной заехал, потому, что это не очень далеко от Сторожно.

От полковника я узнал норму выдачи на сегодня: 400 граммов хлеба на иждивенца или ребенка. Не 125, поэтому я не увидел санок с трупами.

Начиная с 29-го ноября разветрилось, и сибирский антициклон разгулялся в полную силу. Морозы за тридцать, техники выбиваются из сил поддерживая боеспособность техники, а налеты, как корова языком слизнула. На той стороне фронта вся техника встала. 52-я армия форсировала в пяти местах вставший Волхов. Ситуация сложилась просто уникальная, наступай! Но резервы не подошли, и боеприпасов у Ленфронта было по семь выстрелов на орудие в сутки. Из Кронштадта организовали поставку порохов в картузах, старых, царских, благо, что их Александр 3-й закупил огромное количество. Прямо по льду, дамба построена в 70–80 года. Их потрошили, и переснаряжали выстрелы, пересчитывали поправки. То есть снаряжательные поезда не простаивали, их смогли загрузить работой. Однако на внешней стороне кольца дела обстояли несколько лучше: опасаясь, что оккупация Тихвина серьезно подорвет возможности обороны Ленинграда, командование среагировало быстро и направило на это направление по двум железным дорогам внушительное подкрепление, сконцентровавшееся на участке между Волховом и Киришами. А на этом участке группа генерала Иванова, теперь уже полноправного командарма 4-й, в районе Пчевы форсировала Волхов, одновременно с 52-й армией, и перерезала железнодорожную ветку Чудово-Оять, от 46-го километра до Черенцово. Тут, естественно, он вспомнил о нас, а у нас — затишье, зря винтами воздух перемешиваем, и нас вернули на место «постоянной дислокации» в Велсело. Там — крытые капониры, в которых поставили буржуйки дополнительно, а чехлами занавесили проходы. Масло уже не мерзло, так что техникам там было намного легче. Второго декабря 54-я армия Федюнинского и 4-я Иванова начали наступление на Любань, но это была «дальняя задумка». Мерецков в первую очередь требовал окружить Волховскую группировку войск, состоявшую из немецких и испанских частей, остатков 39-го моторизованного корпуса и «Голубой дивизии» — добровольческого соединения испанских фашистов. К тому времени о моторизации у немцев говорило только название. Так, например, в 8-й дивизии оставалось 38 танков.

Полк вновь пересел на «ЛаГГи», которые могли носить РС-132, точнее, его модифицированную версию РБС-132. К их боевому применению имелось множество замечаний, но «нам говорили: нужна высота, и не жалеть патронов!» Угол планирования — 30⁰, бить шестиракетным залпом, на кого бог пошлет. Ну, а наша эскадрилья, как была на «МиГах», так и осталась, мы должны были делать все тоже самое, но с РС-82. У них бронебойных голов не было, но чешские Pz прямого попадания не выдерживали. Ну и в лентах почти половину боезапаса нам снаряжали бронебойными. В общем, кроме 50-тикилограммовок «ЛаГГов», бить танки нам было нечем. Но, приказы не обсуждаются, а выполняются. Благо что кругом лес, а по нему танки не ходят. Обследуем дорожки и дороги, больше работаем по пехоте. Танки немцы попрятали, они у них практически не заводятся. У Тянегожского озера, оно даже в такую суровую зиму замерзло лишь для вида, было замкнуто кольцо, и немцы получили приказ выходить из окружения без техники, лесами. Танки, из топливной системы которых смогли выдуть замерзшее топливо, вошли в 60-ю танковую дивизию и были поделены между 120-м и 121-м танковыми полками. Чешские танки на вооружение не взяли, да их и оставалось чуть-чуть. Только Т-III и Т-IV. Обе армии, прикрываясь справа болотами, двинулись дальше, к станции Погостье и освободили её. Здесь оборонялась 123-я пехотная дивизия генерала Ванделя, которая до наступления морозов пыталась создать, обращаю внимание на предусмотрительность немцев, оборонительный рубеж. Да вот зима помешала. Она у нас приходит неожиданно, особенно для муниципалов, каждый год, но «неожиданно», а немцы, они вообще такой подлости от бога не ожидали. Немецкие танки, после замены топлива, оказались вполне работоспособными, хотя на 52-м бензине работать тоже отказывались. Приходилось добавлять Г-70. Но это было на земле. В воздухе было откровенно скучно, особенно нам, первой эскадрилье. Толку от нас было немного, до 5-го декабря. Как и обещал член Военного Совета, к нам приехали артисты, но не из Питера, а из Вологды. Дали концерт, успешно разгромили немцев на сцене. Все хлопали в ладоши, особенно женский состав полка, включая мою супругу. А я беседовал в штабе с пятью артиллеристами, двумя инженерами-авиаторами и Кузнецовым. Они привезли первую партию ракет с Арсенала. Зацепились языками, так как «арты» «обстреляли» трофейный танк этими боеголовками и установили, что она пробивает триста миллиметров катаной брони, при этом уничтожает экипаж и выжигает его содержимое, укладка при этом детонирует. Однако точность выстрела сводит на нет все. И тогда я нарисовал КАРС со складными крыльями и большой скоростью вращения, что позволит пускать снаряды достаточно точно.

— Требуется удлинить снаряд, и делать ему балансировку на вращение. И тогда он полетит туда, куда нужно. Увеличив скорость — добьемся большей настильности.

Пока это просто разговоры, но первую партию ракет испытывать предстоит нам, во взаимодействии с частями 4-й и 52-й армии, в Чудово. Об этом нам специально сказали. Требуются аэрофотоснимки этого района.

Прощаясь, полковник-артиллерист, в моей памяти осталось только его имя-отчество, Аристарх Николаевич, сказал:

— Удивительный вы человек, капитан! Знаний — на копейку, а идей — немеряно. Хотите к нам, в артиллерийскую академию? Подучитесь, и вам цены не будет.

А я как представил себя, на логарифмической линейке подсчитывающим результаты, так мне тошно стало! Алгоритмы, переменные, коэффициенты и производные с дифференциалами всплыли в памяти, как я их списывал на экзаменах. Мне стало откровенно жутко. Уж проще с «мессерами» драться, чем повторять этот опыт. «Пешком постою!»

Глава 23. Охота на вторую часть Люфтваффе

Ставим АФА-И на место, дополнительно установили еще два ракетных орудия, немного уменьшили запас топлива на борту, на всякий случай. Приказано «себя не раскрывать», поэтому известкой прошлись по звездочкам на борту и гвардейскому значку. Камуфляж уже давно «зимний», да и машины на лыжах. Дима в полет не пойдет, у нас тут маленькое ЧП: вышло из строя сразу восемь двигателей. На боеготовности это не отразилось, есть запасные машины, но требуется разбираться: каким образом в масло попала вода. Неприятный случай, доселе не встречавшийся. Со мной идет Саша Воеводин, официальный ведомый. Он уже облетался, вполне зрелый летчик, 7 сбитых, но в основном, когда сам пару водил. Ведомые много не сбивают, если ведущий этого не позволяет. Когда вводили летчиков второй на «МиГи», то всем нам перепало поработать у них ведущими. Немного иное построение тактики боя, чем на «ЛаГГах», и чтобы ухватить и освоить это, приходилось летать в смешанном составе. Но сейчас вторая поставила «МиГи» на стоянки, а сами мучаются с «ЛаГГами», точнее, с их охлаждением.

Осмотрелись, получили удар по законцовкам, и набрали высоту 1000 метров. Сегодня придется много маневрировать: люфтваффе нас в покое не оставило, не имея самолетов, оно пригнало на Ленфронт большое количество зениток. Именно поэтому у нас по восемь ракет у каждого. Все с новой «головой». Добираться нам туда 25 минут, вместо 21-й напрямую, заход будем выполнять от северо-востока, со стороны 54-й армии, у которой появились собственные ВВС. Поэтому проходим над Жарком и Погостьем, и только после этого доворачиваем на Чудово. За это время немцы ее превратили в приличный опорный пункт, фактически, в крепость. А приказано ее взять и хоть убейся. Вот мы и пыхтим, задерживаясь на курсе только на время срабатывания затвора аппарата. Все остальное время у нас сплошные маневры, ибо лупят по нам достаточно основательно. Но голова уже привычно крутится на 360 градусов, обследуя небо со всех сторон. Сейчас зенитки прекратят обстрел! Сверху на нас валится пара «мессов», они подходят к точке, когда им можно будет свалиться на крыло и попытаться нас атаковать на большой скорости. Почти что подловили! И я тоже нырнул вниз! Саша за мной и оттянулся. Мы ушли на высоту 25–30 метров над землей над юго-западной окраиной Чудова, там, где Кересть делает разворот, и на картах обозначен склад сена. Насколько я помню, где-то там дом-музей Некрасова. Эх, кому живется весело, вольготно на Руси? Заодно расстреляли зенитную батарею на этом мыске. Ну и попробуй нас тут возьми на высокой скорости! Идем в набор за проскочившей парой, и отпускать их не собираемся. Это им дико не нравится, и они тоже пошли в набор, без разворота на нас. Бой они принимать, явно, не собираются. Через восемь минут, только, мы настигли их у Любани, и вынудили сменить драп на бой, так как ведомому от меня снизу прилетело. Высота уже была 4 километра, ведущий лишь мельком накренил самолет, чтобы убедиться, что ведомый скис совсем, и рванул вниз-влево, уходя к Любани, которая славилась количеством зениток. Тут мелькнула интересная мысль, и я пустил вдогон, метров с 350, НУР с кумулятивом. Пока догонит, примерно 600 метров пройдет. В принципе я видел, что ракета не попадет идеально в самолет. Оставалось только надеяться, что самоликвидатор сработает вовремя. Сработал! И я нажал на гашетку ШКАСА, чтобы заснять это! «Мессер» буквально разорвало пополам, хотя взрыв был достаточно далеко от самолета. Метрах в 50-ти. Но после этого небо просто раскрасилось трассами. На развороте меня немного зацепило, получил несколько пробоин на плоскости. Все! Сюда надо идти толпой, и с этими «штучками». Замечательно работают, а то, что летают паршиво, так это даже интересней: на кого бог пошлет! Дав Саньке добить ведомого, возвращаемся домой, отчитываться о первом применении. Санек, оказывается, не забыл снять мой удар по зенитной батарее.

Артиллеристы и наши вооруженцы нас ждали, не меньше, чем разведчики, как армейские, так фронтовые и наши. Им снимки, а сами делиться тем, что произошло в воздухе.

— Попали?

— Попали!

— Зенитки были?

— Тащ полковник, задание выполнено: четыре, две и две, выпущено по батарее, которая огня в тот момент не вела. Еще одна — вдогон «Мессершмитту», с подрывом в воздухе. Замечательно смогли разломить его пополам. Так что, можно стрелять не только по земле, но и по воздушным целям.

— Да по воздушным вы и так стреляете прекрасно, нас больше интересуют наземные цели.

— В таком составе в этом месте это сделать несколько затруднительно. Вас же снимки интересовали, так сказать, доказательства. А там крутиться как ужам на сковородке приходилось. Качественно снять трудно. Пойдем большим составом, именно на подавление ПВО, тогда будут снимки.

— Оно понятно! Но, все-таки, хоть что-то сняли?

— Несколько кадров сделали, часть на фотокинопулемете. А часть старшина Воеводин снимал. Полчаса, и узнаем. Кофейку хотите? Мне супруга после каждого вылета варит. Она у меня болгарка, и кофе делает потрясающий!

Под кофеек и отчитались. Испытания признаны успешными. И вот ночь на 10 декабря 1941 года. Полнолуние, но начальству же не объяснишь, что это чертово светило надо прятать, мы же на его фоне будем видны, как на картинке, но это — перенос начала наступления на две недели. На это они пойти не могут, вот и приходится пересчитывать и менять уже сложившуюся тактику и практику атак противника, отворачивать в другую сторону, чтобы не оказаться на ее фоне. Я, почему-то, даже не возмущен этим. Видимо уже привык к тому, что начальство ни хера не понимает в нашей работе, и все приходится делать самому. Я даже перестал считать сбитые: это ничего не дает! Да и, последнее время, немцы практически прекратили летать. Один-два вылета на разведку, и всё! Не нравятся им наши морозы. Нам они тоже не нравятся. Кстати, разобрались, почти что, с водой в масле. Это прибамбас маслогрейки. После 15 дней использования, они все начинают гнать горячую воду через прокладки прямо в масло, а заборник стоит низко и вначале наливает в машину воду, а потом масло. В воздухе вместо масла появляется суспензия и движок клинит. Уже 12-ть машин стоит на смене двигателя, три машины разбито. Говорят, резину немаслостойкую на заводе поставили. Охотно верю, потому, что поверить в то, что массовики решили нас всех угробить поверить сложно. Они из сил выбиваются, чтобы машины летали. Все! Все проверили, в том числе и вероятность наличия воды в масле. Выруливаем. Где-то на Лесном готовится к вылету 125-й бомбардировочный, под крыльями у которого по 10 таких-же ракет. Самолетов у них немного: 16 штук осталось, но пойдут с перегрузом, 700 килограммов бомб и 10 ракет у каждого. Взлет одновременный, им идти ближе.

Мы выстраиваемся звеньями в строй фронт еще на земле. Зеленая ракета! Сегодня даже шумы использовать запрещено. Первая четверка, которую веду я, оторвалась от земли. Идем с зажжёнными АНО, к нам должны пристроиться остальные. Сделали круг над аэродромом, все в сборе, с земли выстрелили тремя зелеными, ложимся на курс. Двадцать минут полета, впереди все небо украшено сполохами залпов. Наша задача: взломать оборону противника в районе моста через Кересть у Краснофарфорной. Сложность в том, что гитлеровцы, кроме фронтальных дотов, настроили кучу фланкирующих. Да и вообще, там линия фронта напоминает букву «Г» по форме. Но «наши артиллеристы» сказали и показали снимки, что при обсыпке менее полуметра, ракета пробивает кумулятивной струей и осколками три наката. Подходим. Закрываю глаза на некоторое время, чтобы повысить их чувствительность, захватываю глазами пульсирующий огонек огневой точки, и проваливаюсь вниз. Атака! Коротко спикировав, бью из пулеметов и одной ракетой, и ухожу на отворот на юг. За мной уходят и остальные самолеты «четверки». Снизу оператор наведения дает команду: «Бить залпом, не менее двух ракет»! Так что, не попали! Требуется повторить. Но второй заход показал, что дот, все-таки, кто-то накрыл. Работаем по открытым траншеям, и здесь Луна нам помогает своим рассеянным светом. Бьем издалека, так чтобы разрыв шел в воздухе, выдавая сноп осколков. Четыре захода. В последнем выпущено три ракеты, и отворачиваем домой. Что там на земле — одному богу известно. Но с земли дают положительную оценку происходящему: «Молодцы! Переснаряжайтесь, и мы вас ждем!». Видимо, так придется работать целый день. Но на следующий вылет уходим одной эскадрильей. Теперь задача еще сложнее, несмотря на рассвет: давить одиночные точки сопротивления. Только в час дня повторяем вылет всем полком, работая уже по Чудово. 52-я армия зацепилась за окраины. А через час вновь вылетаем всем полком, да еще и 125-й подключился. От Выры на Тосно по шоссе идет танковая колонна противника, машин 60. Молодцы штабные, не забыли о разведке. Цель, конечно, поганая, с нашей прицельностью, но я показал остальным: как бить! Залп я выполнил из положения 90⁰, поставив машину на крыло перед пуском, чтобы уменьшить разброс. Все восемь ракет залпом. Вполне прилично отстрелялись, немецкая танковая дивизия вступить в бой не смогла. Но, только к вечеру стало известно, что Чудово бойцы 52-й взяли. Шесть вылетов за день, но никто не жаловался. Вымотались все, но показывали друг другу большие пальцы, задранные вверх. Полк был готов оказывать поддержку войскам круглосуточно. Так и перешли на эскадрильную готовность, пока погода позволяет летать. От реки Волковки и Ям-Ижоры навстречу 52-й и частям 4-й двинулись части внутреннего кольца. Медленно и с огромным напряжением поначалу. Затем командование перебросило туда новенькие КВ, 34 штуки, блокадного производства. И дело пошло! У Саблино их попытались атаковать части немцев, расквартированные вдоль Невы, но тут же пришел в движение плацдарм у Невской Дубровки, а нас переключили на участок немецких атак, и последовали восемь налетов всем полком. Да, штурмовики из нас те еще, но «ЛаГГ», с его мощной пушкой и осколочными снарядами 23 мм, вполне успешно работает по пехоте. А танков, танков у немцев не было. Или морозы сковали их активность. Почти две недели продолжались бои, но продвижение вперед было минимальным. Немцы отчаянно сопротивлялись, нанося своими контратаками существенные потери нашим.

Казалось, что вот-вот и наступление выдохнется. Но 25-го декабря, с колес, выгружаясь в Чудово, где был восстановлен мост через Волхов, в бой вступили части 2-й Ударной армии, значительно ускорившие наступление на внешнем кольце. Немецкая18-я армия получила приказ на отход через узкое горлышко в районе Тосно. Нас, к тому времени перемещенных на площадки подскока, задействовали на все сто! До восьми вылетов в день на штурмовку, а день, при этом, был всего 5 часов и 55 минут, но мы прихватывали и вечер, и ночь, и утро. Зенитки у противника мы выбили, но потеряли 11 самолетов и четырех летчиков. Теперь над линией фронта нас максимум встречали залпы противника из винтовок. К сожалению, и мне пришлось расстаться со своей машиной, и я пересел на «подарок». «Малышка» получила три осколочных: два в центроплан и один по хвосту, который отломился при посадке, но смогла «довезти» меня до места приземления.

Переход — так называлась эта площадка у Грузино, находился у самой дороги на Тихвин, поэтому я снял прицел, перед этим меня перевязали: три касательных ранения мне, все-таки, досталось. Это та самая «мулька, о которой я уже писал, немецкие зенитчики перестали использовать неразрывные снаряды против наших самолетов. Повезло, что в центроплан они попали за кабиной, большая часть осколков приняла на себя бронеспинка, а у меня только три царапины, хотя одна — довольно глубокая. Через 15 минут подошла машина, с помощью которой я добрался до Велсела, который мы продолжали использовать как базовый и где располагался штаб полка. Оттуда позвонил в Серебряницы, где стояли мои. Мне подготовили «подарка», в который я засунул английский прицел, в хвост, завернутый в тряпку. И, как только «маркони» настроили рацию, вылетел к себе, где нашел ревущую супругу, получил «выговоряку» от Михалыча, за то, что не забрал из бардачков все то, что он туда насовал. Михалыч сел в машину и уехал к «малышке», каннибал эдакий, хотя я его понимаю. От полетов меня отстранили, еле отбился от предложений немного полежать в госпитале. Вика крестиком заштопала реглан. Из землянки нас обоих «выгнали», отвезли в одноименное село, вполне себе уцелевшее, хоть и побывавшее под оккупацией в течение месяца. Но железная дорога проходит по другому берегу Пчевжи, мост сожжен нашими при отступлении, и так что местные говорили, что нога оккупанта в село не вступала. А вот соседнее Облучье было полностью сожжено немцами при отходе. Нас устроили в одном из домов, так как швы на одну из ран наш любимый доктор мне все-таки наложил. Ну, а Вика — она по расписанию становилась саносом, так что никакого нарушения не было. До Нового Года мы отдыхали, ну а праздник встречали в Великом Селе. По дороге туда до меня дошло, что я получил, и уже довольно давно, но ни разу не использовал! Эта машина, она — головная в серии, и сделал ее «мастер», самый настоящий! С руками и головой, опытом и неограниченными возможностями. Двигатель по паспорту был АМ-35А, но как у меня и было, стоял воздухо-воздушник, с грамотно проведенными переделками, взлетный режим до 30 минут, старая машина позволяла не более 20. Кроме того, и это явно влияние появления в ЦИАМЕ подробных чертежей «Мерлина» и «Гриффона», двигатель имел «полый вал», и использовал 95-й бензин. И, соответственно, его мощность была 1620 сил, а взлетная 1760. Фактически это был АМ-39А. Быстренько товарищ Микулин сориентировался! Имелся гирополукомпас, примерно такой же, как на Ан-2, с ручным приводом в меридиан. То есть, после стрельбы не требовалось определять поправку компаса (это из-за уменьшения массы стали, находящейся в пулях патронов, часть пуль имела бронебойки и стальные сердечники). Окрашен он был примерно пятью-шестью слоями краски и лака. Везде на люках стоял герметик, найти щелку во швах не представлялось возможным. И главное! Консоли крыльев были выполнены из металла, как на третьем опытном экземпляре. В хвостовой части вместо бекелита или фанеры — дюраль на всех шпангоутах. И киль! Он был развернут на два градуса и компенсировал реакцию винта. А я, ведь, даже не попробовал и отдельно не поблагодарил Алексея Михайловича Богданова за такой царский подарок! Пришлось «исправляться», и через экипаж одного из транспортников, летевшего за запчастями в Куйбышев, пересылать «фронтовые подарки», в основном, немецкие, испанские и французские консервы, несколько бутылок «Камю», хорошие бритвы «Золинген» и армейские ножи той же фирмы. Как раз к Новому Году ребята успеют, если не подведет погода. Полностью и целиком заслужили сборщики, осталось взять Берлин, как обещал за «такие машины». А вот с этим пока еще туго, немцы даже Тосно еще не отдали. В «коридор» они вцепились зубами, следуя приказу своего Адольфа. Но, под Ростовом, Москвой и Ленинградом их потеснили и очень значительно. Особенно под Москвой. У нас пожиже, блокада еще не прорвана, но предпосылки еще имеются. И генералы, и бойцы, не останавливаясь, и не взирая на бесчинства погоды, пытаются выкурить немцев с занятых позиций. Продвижение: от двух до пяти километров в сутки.

Мне было приятно и удивительно то обстоятельство, что стоило убрать одного «хорошего человека», и произошли такие изменения на фронте. Тосненский коридор был перерезан 8-й армией изнутри кольца в ночь на первое января. Наступление продолжалось еще 11 суток, и было остановлено немцами на линии железной дороги Ленинград — Новгород, насыпь которой немцы успели подготовить в качестве оборонительного рубежа. Впрочем, у них в руках еще находилась Спасская Полисть и станция Рогавка. Лес между ними стал линией фронта по берегам Керести. А Мерецков смог уговорить руководство в необходимости сделать паузу и накопить боеприпасы и подкрепления. В общем и целом — разумно. Победа далась кровью, и немалой. Освободив три ветки железных дорог за судьбу Питера можно было не волноваться. 11-я армия пока в Крыму. А младший Микоян уже известил нас, что «МиГ» с производства не снимают.

Глава 24. Московский бомонд и его влияние

И вот тут вылезла очередная напасть. Но все по порядку. 11-го фронт встал, и в тот же день нас погрузили в пять Ли-2 и отправили в Москву. Наши машины встали на профилактику и смену двигателей, кому требовалось. В сопровождение поставили только меня и Диму, у которого буквально в последние дни был заменен двигатель на такой же, как у меня. Честно говоря, сопровождение особо и не требовалось, потому, что летели по тылам. Но, все мерзли в «Лидках», они практически не отапливаются, а мы грелись на виражах, да еще и с двумя подвесными баками, вместо двух пулеметов. У «Лидок» маленькая путевая, поэтому крутиться приходилось много. Но посадили нас не к себе в Астафьево, а на Центральный, всех. И, несмотря на то обстоятельство, что было довольно поздно и все устали за время перелета, погрузили всех в автобусы и отправили на Пироговскую улицу, в Главный Штаб ВВС. Народу там набилось — не протолкаться! Командование решило провести Всесоюзную конференцию летчиков. Мысль, вообще-то, здравая, но конференции так не готовят! Об этом надо заранее объявлять, чтобы была возможность к ней подготовится. А так как на всех фронтах, кроме Ленинградского, идет наступление, то здесь собрался тыловой бомонд, слегка разбавленный ранеными и безлошадными фронтовыми летчиками плюс 6-м корпусом ПВО, расквартированном под Москвой. И курсантами-отличниками боевой и политической подготовки. Вот именно эти «курсанты» и подбросили эту самую головную боль. «Возглавлял» их майор Василий Сталин, инспектор 2-го, истребительного, отдела Главного штаба ВВС. Они подошли к нам в перерыве между заседаниями, после отчета командира полка Рудакова, начальника оперативного отдела Костикова, а потом, с подачи Жигарева, и меня вытащили на сцену к микрофону, как самого результативного.

Было их восемь человек, считая Сталина-младшего, которого тогда на фронт не пускали. Но говорили они за девятерых, включив в свою компанию еще и Тимура Фрунзе, который в этот момент времени первым из «кремлевцев» попал на фронт. Едва заметив, что направление их движения направлено в нашу сторону, я заметил Рудакову, что, похоже, у нас возникли проблемы. Особенно, наличие в их плотной группе Василия. Рудаков сделал самое умное, что сумел: попросил летные книжки. Рассмотрел их все и вернул владельцам.

— Извините, учебных машин в полку нет, а у вас у всех освоен «И-16» и «Як-1», СМУ и ночь отсутствует. Осваивайте машины, полк полностью переходит на «МиГи», повышайте допуск, после этого и поговорим. В настоящий момент полк имеет штатный комплект летчиков. Были вакансии две недели назад. Они заполнены.

Несмотря на то, что отказ был вежливым и обоснованным, публика осталось недовольной, хотя злую шутку над ними сыграл товарищ Яковлев, ведь даже племянник Артема Микояна не стал осваивать самолет своего дяди. Им всем надули в уши, что летчики предпочитают «Яки». На этом бы все и закончилось… бы. Но не таков был Василий Сталин! Он притащился на следующее утро на Центральный на «своем» «Як-7А», причем, на колесах. Мы же стояли на лыжах. Как инспектор 2-го отдела, он имел право проверить нашу выучку, и, несмотря на наши возражения, и полный запрет на воздушные бои над Москвой, внес учебный бой в расписание полетов, и я был вынужден ему подчиниться. Летал он неплохо, но несмотря на форсированный двигатель, его «Як» не смог ничего сделать. Это был бой сокола и вороны. Что очень ему не понравилось. А меня «за воздушное хулиганство» посадили на двое суток. Полк награждали в Кремле, а я сидел на губе. К ним «на огонек», после награждения, заходил на несколько минут «сам». А я в это время, вместе с Василием Сталиным, печатал строевым на плацу гарнизонной гауптвахты.

Ну, правда, лишать меня награды не стали, я ее получил, после выхода с гауптвахты, в наградном отделе в Кремле. Но, никаких Сталиных рядом и близко не было. Впоследствии выяснилось, что посадить нас приказал сам Сталин, который услышал и увидел воздушный бой над Москвой, снял трубку и позвонил на Центральный. Ну, а начальства там хватало, с избытком! Василия Сталина еще и в звании понизили, открутив ему одну шпалу.

А оба Микояна к нам попали, не сразу, через полгода, им пришлось для этого в ЛИС первого завода устроиться и там попахать на облете машин. Старший еще и в госпитале успел полежать с ожогами, в том самом, в Остафьево. Сбили его через шесть дней после этого совещания, влез ночью в чужую зону. Осваивал ночные полеты.

Еще одной неожиданностью была «ночная Москва»: несмотря на строжайший комендантский час и многочисленные патрули на улицах, город на осадном положении! крупнейшие рестораны Москвы, расположенные, в основном, в гостиницах, ее театры и кинотеатры работали, причем допоздна. И посетителей было много. Здесь и летчики, и многочисленные командированные, адъютанты и энкавэдешники, комендачи и интенданты, у которых с собой были ночные пропуска или которых поселили в этих гостиницах. Полк держали на Центральном только сутки, затем все переехали в гостиницу Москва с четырьмя ресторанами. Нас особо не торопили обратно, давали возможность отдохнуть. Как говорили местные знатоки, водка, которая до войны стоила 75 рублей, подешевела до 12,65, в розницу. В ресторане — 5 рублей сто граммов. Самую большую «пьянку» я пропустил по уважительной причине. Кстати, Рудаков был товарищем практически непьющим, поэтому в этом отношении у него было не просто строго, а очень строго. Болград и в те годы славился своим виноделием и ракией. Но любители сорокаградусной в полку не задерживались, так повелось еще со времен Ильина, и командование полка строго придерживалось старых привычек. Ну, а сами понимаете, что «вылетать» из лучшего полка ВВС, официально признанного таковым, да еще и с подобной записью в личном деле, никто не рвался. Тем не менее, ежевечерне, по-эскадрильно, полк атаковал все богоугодные заведения гостиницы в течение недели. Бросилось в глаза большое количество «подружек», с «ночными пропусками»! Пару раз, правда, комендачи устраивали «сбор и упаковку» медового урожая, и даже МУР подключался к этому делу, чистил ряды посетителей. Но, где-то у них существовала мощная крыша, потому как они возвращались на место довольно исправно. Ну, а рядовые жители и жительницы стольного града Москва в этих мероприятиях участия не принимали. Дело было в том, что фронтовики, менее организованные, чем 67-й ГИАП, спускали здесь довольно солидные деньги. Мне самому перечислили, впервые за все время пока я здесь, 78 тысяч премиальных «за сбитые», и это у меня почти все истребители, всего 16 бомбардировщиков. Я же озаботился немного другим: решил пополнить гардероб супруги. Ей в апреле-мае предстояла демобилизация, а таких магазинов, как в Москве, больше нигде нет. Пусть даже коммерческих. В Ленинграде, говорят, Апрашка закрыта и используется как склад.

Комиссар полка и его коллеги из подразделений с ног сбились, пытаясь заполнить наше время «общением с культурой», но ведущие популярные актеры находились в Алма-Ате и Ташкенте, Куйбышеве и Саратове. Полнокровную труппу имел только театр Красной Армии, да и тех раскидали по фронтовым бригадам и направили в Действующую армию, которая активно продвигалась по заснеженным полям. Были какие-то встречи с представителями «богемы». Они что-то пели, танцевали, но я шутов не люблю, и считаю, что хоронить их следует за оградкой. Насмотрелся! На попытки написать обо мне целую книгу, в интервью с будущим автором сказал:

— Вы думаете, что победа рождается там, в воздухе? Вовсе нет. Она рождается здесь, в голове у каждого. Она решается там, за Волгой, в различных КБ и на заводах. Я что? Я — простой маленький винтик, исполнитель того, что заложено в машину. Будут машины — будут сбитые, не будет их, и сбитых не будет. Когда нас использовали не по назначению, то половину первого состава мы за две недели боев потеряли, причем вылетов у нас было с гулькин нос. Пришлось встать и рявкнуть на нескольких генералов, чтобы с головой созвонились и не требовали от нас невозможного. Не забивали гвозди микроскопом. С этого момента, когда нас вернули на свое место, результативность полка пошла резко вверх, потому, что мы начали делать то, для чего предназначены. Но такую книгу у вас, по меньшей мере во время войны, в печать никто не пустит. Она — для другого времени: когда начнем разбираться: почему немцы оказались под Москвой, Ростовом и Ленинградом. И почему армия оказалась неспособной остановить противника у границ.

Корреспондент, Жуков его фамилия, почесал затылок, потом согласился:

— Да, у меня немного другое задание. Жаль, а я такое название для нее придумал: «Один «МиГ» из тысячи». Звучит?

— Нет, мы действуем парой: либо я и Дима, либо мы с Сашкой. Только так!

— Мне сказали, что чаще всего именно вы идете ведущим полка, хоть и всего капитан, и по должности старший летчик эскадрильи.

— Эскадрилья у нас первая, и я ее ведущий. Остальные пристраиваются за нами. И начинал я это делать в звании младшего сержанта. Был самым младшим в полку по званию среди летного состава.

— Мне подполковник Рудаков об этом рассказывал, и о том, что он «подобрал» вас утром 22-го июня, сбитого в первом воздушном бою. А через три дня вас представили к званию Героя, с десятью сбитыми.

— Это — дела давно минувших дней. Полк успешно действовал именно благодаря работе старшего комсостава и батальона ВНОС. А я просто пришелся кстати к такой практике. И занимался тогда радиосвязью и построениями в бою. Соединял управление и наведение на цель. Это была существенная недоработка предвоенного времени. Как только ее устранили, так стабилизировали положение на участке фронта. Но, один «МиГ» или один полк войну выиграть не может. Пока не закрепили это положениями и боевым уставом, по всей авиации, проигрывали. Но это требовалось доказать, доказать боевым применением отдельного полка ПВО.

— А почему вас даже на эскадрилью не ставят?

— Как говорит наш «опер»: лучшей должностью для меня была бы должность старшего летчика полка, но такой в штатном расписании нет. Да и теперешняя моя должность в новом штате отсутствует. Я — анахронизм, человек из другого времени.

Я сказал ему чуть больше, чем требовалось, сказал правду, но он понял ее в ином измерении, что я из прошлого. Увы! Не было в прошлом этой тактики. В моем времени ее еще только начали отрабатывать, и окончательно она сложится через полтора года, ценой огромных потерь личного состава. Но, всем следует помнить: советские ВВС, несмотря на многочисленность, понесли наименьшие потери в той войне. Как среди союзников, так и среди противников. То есть, действовали с максимальной эффективностью.

С паузой в два дня интервью опубликовали, и даже в «Правде». Не знаю, чего это стоило Юрию Жукову. Нас к тому времени «оградили от прессы», переместив в санаторий ВВС под Москвой. Дабы не болтал лишнего. Там же прошли медкомиссию и 28-го января из Чкаловска мы вылетели обратно в Великое Село. Две недели без войны. Хотя находились и такие, которые кивали головой на другие полки, где профилактика занимала полтора-два месяца, хоть они и были «нового» штата.

Глава 25. Над Эстонией и Демянском

Но, времени на раскачку нам не дали: фронтовая разведка установила, что в Пярну переброшены более 60-ти самолетов в ящиках для 54-й эскадры немцев, и ожидается прибытие еще восьмидесяти машин. Кроме того, состоялся выпуск в их Ergänzungsgruppe, где из бывших курсантов подготавливаются строевые летчики. Пополнение немаленькое: почти 90 человек. А что, неплохо поработали ВВС флота и фронта. Ну и мы кое-какую лепту внесли. Мы только успели переглянуться с Костиковым, как он подхватил меня под руку, и поволок к себе «в берлогу». Он сразу усек, что нужно делать. Трубочку на себя и звонок самому осторожному из генералов ВВС.

— Тащ генерал-лейтенант. Нам аэродромчик подскока нужен в Горской.

— Он же флотский.

— Да ничего, поместимся как-нибудь. Просто отсюда нам дальности не хватает.

— И куда это вы собрались?

— В Стаэленгоф, через Энцу.

— В Пэрну?

— Так вроде туда из Германии кое-какие коробочки доставили, с кучей зелени подкильной. Причешем немного салажат, а то они растрепанные какие-то.

— А что это вы, капитан Суворов, под моряка косить стали?

— Так вхожу в роль, товарищ генерал, взлетать от флотских придется. Ведь с кем поведешься, на того и дети похожи.

— Маршрут! — я передал трубку Костикову, и пошла подготовка к вылету. Задействовали дополнительно несколько приводов. Вылетаем ночью, и пойдем на большой высоте, как обычно летают бомбардировщики. ТБ-7 имеет такие же двигатели, как и мы. Точкой поворота станет небольшой городок Энца. Там — огромное болото, где добывают торф. А на болоте поставить средства ПВО несколько затруднительно. Болото нас выведет прямо на аэродром.

Полк весь светлый день принимал и облетывал машины после профилактики. Устранял выявленные недостатки, а ближе к вечеру небольшими группами перелетели в гости к морякам. Слава богу, что тащить с собой топливо не пришлось. Более того, заправились британским. Приехал и генерал-лейтенант Новиков. На таком удалении наши машины еще не использовались. Им не использовались. Мы же имели опыт посещения мест базирования немецких и румынских авиагрупп. Моряки приняли нас хорошо, и не подначивали, как это было принято до войны. Их тоже подали на «гвардейцев», но пока Москва молчит. 61-я авиабригада. Ужин был неплох. Затем отдых, и в 7.35 взлет.

Мы не поленились, и уходим над заливом круто наверх и ближе к солнцу. Прошли Лавансаари, Мощный, и там отвернули на цель. Идем по ломанной кривой, и в тех местах, где разведка моряков определила, что сильного ПВО у немцев нет. Раквере и несколько аэродромов немцев остаются справа от нас. Почти у Чудского озера, над лесами, делаем отворот влево. Под нами практически нет населенных пунктов, которые бы могли поднять тревогу. Высота — 11 километров, поэтому даже шум моторов, идущих на экономическом ходу, до земли практически не долетает. В 60-ти километрах от Энцы начали спускаться вниз, еще убавив обороты. Скорость 380 км/час. Высота 6 километров, курс 175 истинный, маску в сторону. Прибавляем! И через полторы минуты крутое пике на разложенные на площадке ящики и мессершмитты без крыльев. Аккуратно, по одной, запускаю четыре ракеты, и на выходе бью по бегущим к орудиям расчетам. Но большинство из них к пушкам не успевает. Ракеты были у всех под крыльями. Четыре захода, аэродром пылает, казармы развалены, а мы уходим наверх. Теперь предстоит самое главное: вернуться. Топлива хватило до Борисовой Гривы, где мы и сели. Аэродром в Горской немцы достают из орудий под Петергофом. Днем туда идти было не с руки. Там дозаправились и домой. Больше немцы так «лопушить» не будут! Но и одна образцово-показательная порка лишней не бывает! Урон мы нанесли значительный. Но это был крайний вылет на Ленфронте, держать образцово-показательный полк, в условиях отсутствия противодействия противника, начальству показалось излишним. Поступил приказ перебазироваться в Крестцы и расположиться на четырех площадках там. Нас подтягивали почти вплотную к фронту, придав нас Северо-Западному. С огромным трудом удалось «вытащить» РЛС, Новиков уперся и ни в какую не хотел отдавать наше законное имущество. Только через Москву удалось продавить это решение. РЛС не хватало, их выпуском практически не занимаются, так как начались поставки этой техники по Ленд-лизу, но поступают они в час по чайной ложке.

Командовал авиацией на Северо-Западном некий Куцевалов, любимый пилот Жукова, с Халхин-Гола «дружат». Но, к счастью, выяснилось, что он убыл на Западный фронт неделю назад. Вместо него командует генерал-майор Кондратюк, замкомандующего ВВС фронта. Одновременно он формирует 2-ю Ударную группу, подтягивая сюда дополнительно шесть истребительных и четыре штурмовых полка. Задача нашего: создать устойчивый рубеж ПВО, и сорвать немецкий воздушный мост к окруженной группировке под Демянском. В середине марта нас обещали вернуть на Ленфронт. Место нам «выбрали» — во! Ближайший аэродром немцев находился в 35-ти километрах от нас возле станции Муры. В 10 км дальше еще один «Ильина Нива» и основной был в Глебовщине, у самого Демянска. Он, кстати, сохранился до сих пор для легкомоторной авиации. Меня беспокоило такое близкое соседство, но что бы то ни было изменить в расстановке мы не могли: здесь нет других мест, где могли бы базироваться самолеты. Тем более, что произошла передача значительных сил фронта Калининскому, который продолжает наступать на Витебск. А Северо-Западный застрял у Старой Руссы и Холма. Мы находимся на северном фланге фронта, и в 70 километрах от того места, где немцы пробьют «коридорчик». Пришлось вылететь туда на разведку, при этом стало просто очевидно, что располагать полк в Крестцах и окрестностях нельзя. Местность низменная, а немцы имею неплохую горушку у Глебовщины, 268 метров, и там у них находится командный пункт, в том числе, наличествует радар «Фрейя». С этим снимком я приземлился в Едрово, где нашел благодарного слушателя: г-м Кондратюка. Кстати, он первым в ВВС СССР описал организацию борьбы с «воздушными мостами» и этот опыт очень пригодился под Сталинградом. В итоге РЛС установили неподалеку от станции Валдай, а полк расположился на трех аэродромах вокруг Едрово: Алешинка, Макарово и Шлина. Хоть что-то!

Люфтваффе проводит здесь большую операцию, ибо ихний фюрер сказал: «ни шагу назад!», а в кольце под Демянском находилось значительное количество войск: части пяти пехотных дивизий и второй раз в окружение попала моторизованная дивизия «Мертвая голова». К сожалению, очень успешное наступление советских войск двух фронтов не решило две стратегические задачи: не были уничтожены ржевско-вяземская и демянская группировки противника. Из-под Пскова немцы завозили большое количество боеприпасов, топлива и продовольствия под Демянск, и нам предстояло разрушить этот хрупкий мостик. Главное, что удалось сделать в прошлом году: это разделить фронтовую и авиацию ПВО. Мы, сами, относимся к ПВО, и в разговоре с замкомандующего ВВС фронта удалось напомнить ему, что основной задачей для нас поставлено создание устойчивого рубежа ПВО участка фронта. Что пусть даже не пробует раздергивать нас на решение несвойственных задач. Тем более, что за время профилактики все «ЛаГГи» из полка изъяты, мы — чисто истребительный полк. Да, ракетные орудия у нас есть, по шесть — восемь штук подвешено, но основное оружие — БС и БК, БК еще и с малым количеством боезапаса. В распоряжении Кондратюка в тот момент находилось шесть истребительных полков, к сожалению, три из них были предельно «сточены», а три имели до 75 процентов, и более, «свежий» летный состав, до этого участия в боях не принимавший. В одном из полков было всего 6 летчиков первого состава. Но такая ситуация сохранялась не очень долго. Уже в начале февраля с комплектовки начали перелетать «свежие» полки. До 8-го февраля мы успели только облетать район и провести штурмовку высоты 268 под Горшковицами, где вывели из строя антенну немецкой РЛС «FuMG-39G», а она довольно крупная, и восстановить ее немцы не могли долго, хотя их с 1939-го года было построено более 1000 штук, и эффективность их ВВС, во-многом, обеспечивалась этими «монстриками». Но мы изрешетили ее стреловидными готовыми элементами, и восстанавливать там было нечего.

О самой немецкой операции я когда-то читал, но мало чего из этого помнил. В памяти всплыли названия трех аэродромов: Псков-Западный и Южный, Остров, с которых работали немцы, и что они со всей Европы стащили туда трехмоторные «Юнкерсы». На руку нам играло еще и то обстоятельство, что в этих местах в 41-м году действовало несколько наших полков на «МиГах», не модернизированных, и немцы их не сильно боялись. Поэтому в ход пошла известка, и все самолеты полка были перекрашены. Активность авиации противника была низкой, и практически не отличалась от ситуации на Ленфронте. Иногда прилетали разведчики, несколько раз в небе появлялись истребители, но не более чем парой. Пока наши наступали — никому и в голову не приходило «спасать мороженое мясо». Немцам требовалось остановить 4-ю и 3-ю Ударные армии, и вся имеющаяся авиация действовала там. Но, они готовились: провели испытания «Go-242» в лыжном варианте. Нашили палаток, подтащили и освоили производство маслогреек, по советскому образцу, запустив их производство в Пскове. Выяснилось, что ими был задействован еще один аэродром со смешным названием Коровье Село. Подтягивали Хейнкели, в том числе и все 12-ть «Не-111Z», тяжелые транспортные планеры «Ме-321». Накапливали снабжение для окруженных войск.

16-го февраля мы засекли первую попытку доставить грузы в Демянск. Кстати, обнаружил группу не радиолокатор, а посты ВНОС. Немцы тройками, на малой высоте, пересекли линию фронта над Старой Руссой. Через 13 минут нас навели на первую тройку, и мы с Сашей открыли огонь по светящимся выхлопам первых машин. Затем пришлось резко уходить в сторону, так как неожиданно открыла огонь зенитная батарея, и нас чуть не сбили свои у Серков. Зенитчики отработали неплохо, в Демянск прорвалось только четыре машины. Мы их попытались уничтожить после посадки, но немцы нас обманули: огни они зажгли на Глебовщине, мы отработали там по зениткам, а самолеты сели на ледовый аэродром на Мосылинском озере. В Песках немцы расчищали еще одну площадку для транспортников. Но большие потери от зенитного огня и «воздействия ночников», вынудили немцев еще задержать начало поставок, и подтянуть сюда два полка: III/JG 3 «Удет» майора Андреса и I/JG 51 «Мельдерс» гауптмана Хахфельда. Первая из них села в Сольцах, а вторая решила расположиться в Старой Руссе, но смогла продержаться там только сутки. С Сольцами было несколько сложнее, там был не один аэродром, как сейчас, а четыре, объединенные немцами одним названием, ибо не выговорить: Верхний Прихон, Сольцы, Доворец и Реблицы.

20-го февраля группа «юнкерсов», численностью 40 машин, под охраной 24-х «мессершмитов», была обнаружена нами на высоте 2000 метров у Волота. К этому времени наш «зам» стал командующим, и имел в своем распоряжении достаточное количество самолетов. Вместе с нами поднялся 291-й ИАП, имевший на вооружении самолеты «ЛаГГ-3» с 37 миллиметровой пушкой МПШ-37, одного снаряда которой хватало, чтобы развалить «Юнкерс» в дым! Их специально подтянули сюда, а до этого усиленно тренировали под Москвой в том же самом 6-м корпусе ПВО. И ходить на перехват они умели не хуже нас. Высота 2000 для М-105ПА — оптимальная. Мы ушли вперед, выставив всего две эскадрильи: 36 машин. Первая в верхнем прикрытии, вторая ниже, но тоже идут с превышением друг над другом. У немцев на высоте 5–7 километров крутится четверка, остальные ниже в двух уровнях, с огромным бензобаком под брюхом, хороводят вокруг транспортников две десятки. Вначале они обнаружили только нас с Санькой, мы шли первыми и находились выше всех.

— Атака! — скомандовал я и, с разворотом, пошел вниз на верхнюю четверку. Ползут в лоб, преимущество по высоте у нас! С десяти стволов коротко ударили по ведущему, а затем по его ведомому. Первый «ушел» сразу, второй задымил, и заголосил:

— Aus, aus der Traum! Ich gefallen! — он, похоже ранен, и более опасности не представляет.

— Raus, raus! — закричал кто-то из них, но ответа не последовало. Мы уходим вверх-влево с переворотом, и оказываемся на хвосте у второй пары с розовым фламинго на капотах. А там, внизу, вниз полетели подвесные, они увидели подходящие «МиГи». Атакую ведомого, дистанция — пистолетная, а скорость большая. Две трассы бьют по кабине, и черный дым вырвался из-под капота. Ведущий валится на крыло, пытаясь уйти в пикирование, но снизу его подрезает Санька, а я добиваю почти в упор. Ручку на себя и вверх! Делаю медленную бочку, осматриваясь на горке. Чисто! Теперь придется скучать! И покрутить башкой. Внизу наши носятся на вертикалях, а немцы сбились в двойной круг. «Юнкерсы» спешат прижаться к земле, но 32 «Лагга», разбившись на 16 пар, подходят к ним с самыми серьезными намерениями. У них — звездный час! И, хотя выстрелов у их пушки всего сорок два, но больше двух выстрелов в очереди «ЛаГГи» не дают. Немцы-истребители из кольца построили овал, пытаются оттащить наших в сторону своего аэродрома, но их становится все меньше и меньше. Через 12 минут замечаю черточки на северо-западе и нашу смену. Подходят вторая и четвертая эскадрильи. Передав небо Костикову и Рудакову, мы с Сашкой ныряем вниз, чтобы ускорить окончание боя. На выходе из пикирования чуть отдаю ручку от себя, и на проходе бью по «пустельге» и «черному коту» на капоте. Он вывалился из круга, и строй немцев распался. Уходят вниз с пикированием, в надежде оторваться и быть прикрытыми новой группой «Мессеров», но их сразу разбирают наши пары из третьей. Ваня Ананьев уже кричит:

— Готовенький! Кусок дерьма! — но сверху следует ЦУ Рудакова:

— Один — три, отработали. Витя, уводи людей! — Это — мне! Моргаю АНО, покачиваю крыльями, собираю своих и веду обратно. Вижу, как над Демянском рвутся зенитные снаряды, там кто-то работает, без нас. Ударная группа бьет!

Через тридцать минут вторая и четвертая приземлились, жутко недовольными: немцы бой не приняли, их добычей стали только пять самолетов из первой волны. Вести эскадрильи глубже Рудаков не разрешил, так как было неизвестно, сколько немцев сейчас в Сольцах и окрестностях. Задача выполнена, противник понес потери, а остальное — это уже не важно.

Морозов под сорок и ниже не было, немцы в мемуарах просто врут, но 22–27 держалось долго, как и видимость 1.000.000 на 1.000.000. Этого, вообще-то, хватало выше крыши, это очень холодно. Тем не менее, немцы успели «закопаться» и забились в сохранившиеся дома. Выгоняли на мороз хозяев, заставляя их рыть себе землянки, которые потом опять отбирали немцы. В этот момент поступили обещанные Ставкой четыре полка «Ил-2», и из Ленинграда была поставлена большая партия ракет с кумулятивно-осколочной боеголовкой. 2-я Ударная авиагруппа переключилась на уничтожение живой силы противника, а мы продолжали срывать попытки доставки в мешок продовольствия, подкреплений и боеприпасов, доставку которых немцы вновь перенесли на ночное время. В ночь на 23-го февраля 1942 года генерал пехоты граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельд предпринял попытку вырваться из кольца в направлении Холма, но она успехом не увенчалась. После этого выслал парламентеров и подписал капитуляцию 2-го пехотного корпуса. Части 10-го корпуса, представленные дивизией «Мертвая голова», капитулировать отказались и были уничтожены в течение 6 суток. И в плен их никто не брал.

Глава 26. Неожиданный поворот событий

Поставленная задача была выполнена, но осталось чувство какой-то незавершенности. А тут еще и генерал-лейтенант Василевский приехал, начальник оперативного отдела Генштаба. Под его чутким руководством генерал-лейтенант Курочкин заканчивал операцию. Оно и «понятно», в царской армии Курочкин не служил, он паровозы ремонтировал, дослужился до высоких чинов из красноармейцев. А Василевский — штабс-капитан, обер-офицер, как-никак! Понимать надо! В прошлый раз он и приехал позже, да и не получилось у него ничего! Лесисто-болотистая местность помешала. Такая-же местность не помешала Курочкину с боями вывести 20-ю (свою) и 16-ю армии из-под Орши под Смоленск, с боями, в организованном порядке. А тут, понимаш, после того, как передал на Калининский фронт две армии, предварительно обеспечив их успех в Торопецко-Холмской операции, никак не может разгромить шесть дивизий немцев. Всего! Которые советские историки, да и западные, определяли, как 100 тысячную группировку. И смело рисуют в руках Курочкина цифру 400 тысяч штыков. Ах, какой неумеха! Имел 4-хкратное превосходство, а разбить мужественных и умелых, светлых воинов-эльфов, истинных арийцев европейцев, несущих смерть и террор свет европейского просвещения на землю варваров, не сумел. Ну, а теперь — с цифрами в руках. В середине сентября 1941 года силами Северо-Западного фронта было остановлено наступление немцев на Вологду и Череповец, Большую и Малую Вишеру, и Калинин. Они прочно закрепились на линии от оз. Ильмень до озер Селигер и Волго. Месяц спустя, 17 октября 1941 немцы взяли Калинин и разорвали важнейшую рокадную Октябрьскую железную дорогу. Через две недели, подчеркиваю: ДВЕ НЕДЕЛИ, войска фронта соединили Октябрьскую и Северную железную дорогу. Через эту ветку снабдили войска 4-й армии, перебросили 59-ю и 2-ю Ударную армию в состав Ленинградского (Волховского) фронта, укомплектовали 52-ю армию, отправив ее брать Вишеру и Чудово, и приняли в свой состав еще две: 3-ю и 4-ю Ударные армии, которые у них забрали после начала наступления. На сентябрь месяц 1941 года авиация фронта насчитывала 10 исправных истребителей, 7 штурмовиков и 4 бомбардировщика. На момент передачи войск Коневу в состав фронта входили 1-я Ударная, 11-я армия, 34-я армия и части 3-й Ударной, занятые под Холмом, передать которые было невозможно.

1-я Ударная: две дивизии, одна из них кавалерийская, восемь бригад, один ночной легкобомбардировочный полк (По-2) и лыжные батальоны, 11 штук, с легким вооружением. Армия! Ударная!

11-я армия: вышла из окружения на границе с Восточной Пруссией. «В районе станций Довгилмишки, Колтыняны, леса западнее Свенцяны найдена 11-я армия Северо-Западного фронта, отходящая из района Каунас. Армия не имеет горючего, снарядов, продфуража. Армия не знает обстановки и что ей делать. Ставка Главного Командования приказала под вашу личную ответственность немедленно организовать вывод этой армии из района Свенцяны в район севернее Двины» — это из телеграммы начальника Генштаба Жукова командующему Северо-Западным фронтом. Переформирована в прифронтовой полосе, на станции Дно, включив себя части разбитых 22-го и 24-го стрелковых корпусов и части 1-го механизированного корпуса. Отошла к Старой Руссе, где остановила противника. Не переформировывалась. Все это время ею командовал генерал-лейтенант Морозов, Василий Иванович. Состав на 01.01.42: 84-я, 180-я, 182-я, 188-я и 254-я стрелковые дивизии. Два артполка и отдельный дивизион (8 установок) гвардейских минометов. Три танковых батальона. Из свежих — одна дивизия, 188-я.

Про 34-ю армию можно сказать коротко: в августе-сентябре была разбита, и большая часть ее попала в плен или погибла. Общая численность войск армии на 1 января 1942 года составляла 36 700 человек. Армия располагала 368 орудиями и миномётами (из них 105 орудий калибра 76-мм и крупнее) и 22 танками. Имелось пять дивизий.

Это почти все, что имелось, из состава 3-й Ударной фронту достался 1-й гвардейский корпус, в составе одной дивизии и пяти лыжных батальонов, и еще одна дивизия. А приходилось держать и внутреннее и внешнее кольцо! Ну и где тут 4-хкратное превосходство? С учетом того, что Демянская группировка немцев перешла к обороне в середине сентября и окопалась? Взять их можно было только голодом. Лес вокруг, руби, вали танками, пили и жги. Возле печки пехотинец не мерзнет. Собственных запасов у 2-го пехотного корпуса и дивизии СС было достаточно. По отзывам «сидельцев» тогда им снизили паек всего на четверть.

Сейчас картина совершенно другая: организованные налеты быстро уничтожили склады, как продовольственные, так топлива и боеприпасов. Норма упала до 25 %, и те было получить несколько трудновато. Новые боеприпасы позволили выбить зенитную артиллерию, наш полк держал небо, а остальные молотили по группировке практически безнаказанно. И не спрятаться, так как печки и дым выдают. Тем более, что сплошного фронта здесь не существовало: опорные пункты, основой которых служили деревни.

К приезду высокого гостя и наш полк подготовил бенефис. Разведуправление фронта получила данные от партизан: где находятся антенны РЛС в «Сольцах». Две штуки. Мы с Димой быстренько навострили туда «лыжи» (наши самолеты летали с лыжным шасси). Заход через озеро немцы проморгали, шли мы низко, над самым льдом и нанесли точный удар по собору, на котором была расположена эта антенна. Это деревня Буреги, в 25-ти километрах от Старой Руссы. Близко подтянули! Вторая находилась у станции Дно, и прорваться туда особой возможности не было, хоть и не далеко. Тем не менее, после этого согласовали удар по «Сольцовскому аэроузлу». Четырьмя последовательными волнами совершили налет на все аэродромы противника в этом районе, каждый раз отчитываясь за них в штабе Северо-Западного фронта. Он, кстати, фактически находился на линии фронта: за деревней Пестово в большой горе, где позже был развернут 104-й арсенал ГРАУ, войсковая часть № 34581, Валдай-4. Кто-то из начальства оценил удобство размещения, ведь в этом месте штаб фронта почти два года вел свою активную деятельность. 5-го марта полк получил распоряжение прибыть в Великое Село. Его возвращали Ленинградскому фронту. 54-я эскадра получила новые самолеты через Финляндию. Это были FW.190A-1 и FW.190A-2. Вот только я, почему-то, отзывался в распоряжение ГПУ РККА. Очередная загадка! Вроде ни с кем не ссорился из этого ведомства, так как прекрасно понимал, какую работу они выполняют, и в тылу, и на фронте. Врагу не пожелаешь. Запросили «добро» на перелет в Москву, но ответа не последовало. Поезда в ту сторону шли. Самое гадкое в этом вопросе: что делать с Викой? Она на шестом месяце. В общем, выписали мне требование, мы стояли в Алешинке, это на прямой ветке на Москву. Вике пообещал перевод, как только станет известно: куда меня направляют. С Рудаковым этот вопрос урегулировали. Самолеты полка поднялись и ушли на северо-восток. Мою «красавицу» вот-вот начнут раздевать и готовить к транспортировке по ж/д. На душе — паршиво. Когда уже я был готов двинутся на станцию, пришел ответ из Москвы, разрешивший мне перелет через Бежецк и Калязин с посадкой в Чкаловске. Это уже кое-что меняло, но уже не с кем было договариваться: Рудаков и все начальство уже помахали мне ручкой, так что Михалыча с собой не взять. Поцеловав Вику, пообещал ей оттрепаться от любого назначения, и прилететь поскорее, стукнулись кулаками с Михалычем, который засунул мои вещи в машину, я запустился и ушел по маршруту в сторону Москвы. Относился Чкаловск к Восточной зоне ПВО Москвы. Там базировался 126-й полк 6-го корпуса ПВО. НИИ ВВС еще не вернулся на постоянное место базирования. Там же находился командный пункт зоны. Посадку дали на «коротыша», с северо-востока. Так что, поставят в самый дальний угол, где машина и сгниет. Но в той стороне лес, где и были рассредоточены самолеты, а маскировочные сети скрывали места их стоянок. Впервые увидел «Томагавки», не «Киттихоки» из «Пёрл-Харбора», с огромным воздухозаборником, и, якобы потрясающей маневренностью и скоростью крена, а некиношные переделки «Р-36» в «Р-40». Эдакий утюг, который именно по маневренным характеристикам проигрывал всем советским и немецким самолетам. Толстенький, крепенький, но с очень узким шасси, и только на колесах. Здесь полосы бетонные, вот их тут и держали. Для боя с истребителями эти машины совершенно не годились, вот и бери боже, что нам не гоже. Зашел на СКП поговорить о том, чтобы самолет куда-нибудь убрали, а не держали под снегом, но там мне сказали, что такие вопросы надо решать либо с Немчевичем, либо с Якушиным, а они — в штабе НИИ ВВС сидят. Так как не барин, и имею только одну шпалу, то поплелся пешком по расчищенным рулёжкам в штаб полка и сектора, предварительно самостоятельно закрепив самолет, набросив все расчалки и закрепив их. Долго возился на морозе с чехлами на двигатель и фонарь, которые прилетели, естественно, со мной. Их требовалось вначале извлечь из фюзеляжа, а затем в одиночку набросить на самолет и закрепить. Обычно летчик сам этим не занимается, это делает техник и его помощники младшие авиационные специалисты. Но поставили меня на самую дальнюю стоянку. И ни одного «массовика» рядом не было, они предусмотрительно слиняли подальше. Забив все входные отверстия пробками, наконец, двинулся в сторону штаба. Аэродром как вымер, ни одной «попутки», и даже у СКП нет «дежурного» газика. Бардак тыловой! Да еще часовой направил меня в обход торца «большой» ВПП. Убил на это «путешествие» сорок минут. Вошел в штаб, а там какое-то совещание. Дежурный по штабу решать вопрос отказался, дескать, он этими вопросами не занимается. Оно и верно, его дело «труба». Наконец, двери распахнулись и оттуда стали выходить участники совещания, направлявшиеся в курилку перед штабом. Командира полка я в лицо не знал, поэтому подошел сразу к командующему сектором подполковнику Якушину, которого видел пару раз в штабе корпуса, в метро.

— Тащ подполковник, разрешите обратиться, капитан Суворов, 67-й гиап ПВО.

— Обращайтесь. — а сам вытаскивает на ходу «Казбек» и направляется на выход. Иду за ним подхватив чемоданчик. Объясняю, почему здесь оказался.

— Понятно — понятно, с под меня чего хочешь?

— У меня не полный комплект чехлов, меня задвинули на самую дальнюю стоянку, механика с собой нет. Чистить ее здесь никто не будет, а самолет именной. Надо бы его поставить туда, где на него снег падать не будет, иначе предкрылки до весны замерзнут. Крыльевых чехлов нет.

На всякий случай, я расстегнул куртку, якобы это требовалось, чтобы достать предписание и маршрутный лист, ну так, показать имеющийся «арсенал».

— Я же не знаю: для чего меня вызвали и сколько буду находиться в Москве.

— Этого никто не знает. Что там на Северо-Западном?

— Добивают «Мертвую голову», а так, бои идут только за Холм.

— Андронников! Леша! У тебя в ангарах место есть?

— Нет, товарищ подполковник, туда стаскиваем тех, у кого радиаторы потекли.

— Ну, вот видишь…

— Тащ инженер-майор, самолет без крыльевых чехлов, его к транспортировке по железке готовили, когда пришло разрешение на вылет сюда.

— О господи! Какие люди и в нашей глуши! Сам капитан Суворов! Где машина?

— На «коротыше», в самом дальнем углу. «МиГ» — не перепутаете.

— Найдем твоему «боевому коню» место под солнцем и в тепле. Не волнуйся. Вас же под Демянск перебросили?

— Нас уже возвращают обратно, под Ленинград, но меня в Москву вызвали.

— Успешно поработали?

— Не без этого.

— И сколько всего?

— Еще шестнадцать, в основном ночью. Плюс групповые.

— Так сколько?

— Шестьдесят три, и 38 в группе.

— Ну ты даешь!

На этом и расстались, но удалось выпросить ГАЗ-64, на котором меня довезли до улицы Фрунзе.

Подал в окошечко свою бумажку, ну и порядки! Принял меня молодой бригадный комиссар с раздвоенным подбородком, который представился совсем не по-военному.

— Николай Красавченко, секретарь МГК ВЛКСМ.

— Так я, вроде как, член партии большевиков, с ноября месяца.

— Да это большого значения не имеет. Принято решение, — он показал указательным пальцем на потолок, — направить в Англию и США молодежную делегацию из лучших молодых воинов РККА, в составе трех-четырех человек, чтобы интенсифицировать (это слово он произнес быстро и без единой ошибки) наши контакты с союзниками. Как вы знаете, пока поставки оттуда идут по остаточному принципу, в совершенно незначительных объемах. Во-многом это из-за того, что западное общество и западная пропаганда представляют нас как проигравшую сторону. Требуется сломать этот стереотип. Ваше участие в этой делегации утверждено на самом верху. Пока прибывают остальные участники делегации, вам предстоит освоить все поставляемые по Ленд-лизу самолеты, чтобы иметь представление о том, какие из них чему соответствуют и научится их побеждать. Ваш «МиГ» пойдет с нами. Стране требуются поставки как готовой техники, так комплектующих для наших машин, в первую очередь, дюраль, литьевые машины, линии раскроя, гибки и тому подобное. И новые разработки по двигателям. Вот такую задачу поставил перед нами товарищ Сталин. Плюс американцы подсказали идею: как собрать деньги в фонд Красной Армии. Этим тоже придется заниматься. Вам понятно?

— Не совсем. На своем месте я буду агитировать противника в бой не вступать и уносить ноги. Это у меня получается. А агитатор из меня…

— Нашли же вы слова для рабочих Первого авиационного? Мы — в курсе. Вот и там нужно найти слова, и показать делом: как бить фашистов. Еще раз повторяю: вы входите в состав делегации, этот вопрос решен. Вы — лучший ас Советского Союза и всей Антигитлеровской коалиции. У Вас 101 сбитый.

— У меня шестьдесят три сбитых и 38-мь в группе.

— У них другая система подсчета, самолеты «делятся» на всех участников его уничтожения. Мы считали и так, и так. Даже 63-х машин ни у кого из западных летчиков нет. У вас машина есть?

— Нет, откуда?

— А вы не получали персональную? Вы же дважды Герой? И на днях получите еще одну, по представлению ГПУ РККА. Из-за вас появилась необходимость издавать новый приказ о награждении летчиков.

— Если имеете к этому отношение, то не надо увеличивать число сбитых для получения первой награды, только для второй и третьей. Сбить первые десять очень сложно, потом это становится гораздо легче. Используйте прогрессивный метод оценки.

— Ценное замечание, постараемся его учесть. Вас отвезут в Чкаловск, вот приказ на вашу подготовку там. Передайте подполковнику Якушину две копии. Пусть из Свердловска и с Дальнего Востока перебросят необходимую технику и инструкторов.

— У меня еще один вопрос, Николай. В 67-м полку служит моя жена, оружейницей, которой в мае предстоит демобилизация. Там же служит мой техник старший техник-лейтенант Мякишев Иван Михайлович. Мне они нужны здесь, а Михалыч понадобится и там.

«Беременная супруга!» — прошептал «комсомолец», почесал лоб, снял трубку телефона и кому-то позвонил:

— Александр Сергеевич, я тут провел беседу с товарищем Суворовым… Да. прибыл, он же самолетом… Да-да, сейчас заполнит. Так у него есть супруга, которая ожидает прибавления в семействе… Нет еще не скоро, но уже заметно… Да-да, я по этому поводу и звоню. Вызываем!.. Есть, доложу чуточку позже. — он, с довольным лицом, положил трубку.

— Вашу супругу привлечем к делегации. Американцы особо уделяют внимание семье, да и англичане, тоже. С техником решим вопрос только на сейчас, там в наших представительствах таких людей хватает. Необходимо удержаться в отведенной смете. Вот анкеты. А это заявление в посольства Великобритании и США. Иностранными языками владеете или помочь?

— Справлюсь.

— Печатными буквами, пожалуйста. Не буду вам мешать, я скоро подойду. — сказал Николай и вышел из кабинета. Вернулся он через 15–20 минут, я уже заполнил все бумаги. А он принес ключи от машины и ее документы.

— Это ваша, вот пропуск по Москве, а это — ночной. Я смотрю у вас уже все готово? Отлично! Так, вот еще бумага, чтобы вас поселили по-человечески. Да и переодеть вас надо, но это позже. Там, в пакете, позывные для ВЧ и городского телефона. Двое суток вам на размещение и отдых. Погуляйте по Москве, отдохните, а с понедельника — за работу!

Глава 27. На распутье

На другой стороне улицы у дома 25, по Фрунзе, там, где позже возникнет здание Министерства Обороны, одиноко стоял автомобиль ЗиС-101А, в зимнем камуфляже: покрашенный известкой по вишневому корпусу. Я залез в карман и вытащил оттуда документы на машину, переданные мне секретарем МГК комсомола. Номера совпали. Теперь это моя машина. Под ветровым стеклом справа пропуск на въезд в центральную часть города Москвы. Прав у меня не было: в связи с полным отсутствием автомобилей в личной собственности они тут «забезнадобностью». Предложение секретаря «отдохнуть» было очень сомнительным, и я сразу вспомнил рестораны двухмесячной давности с бойкими «подружками». Сел в машину, двигатель успел остыть, в салоне довольно затхлый запах, видимо, машина долго стояла невостребованной. На грунтовых дорогах у нее некоторые проблемы с проходимостью: почти четырехметровая база при клиренсе 19 сантиметров гарантировала плотную посадку в первой же луже. Так что, в армию их не взяли, в отличие от «эМок», несмотря на то, что даже такси в Москве были окрашены в три цвета: синий, голубой и жёлтый, смешивая которые между собой в равных количествах получался великолепный цвет «хаки». «101-е» и сейчас «работали» как такси, а «102» — «санитарили». Если бы секретарь знал: какую кучу эмоций и проблем он у меня вызвал своим предложением! Я вновь себя почувствовал лежащим на земле на берегу ручья, из которого только что взахлеб пил воду, который тек к реке Прут, за которой находилась Румыния. Тогда я сделал свой выбор и решил, что следует двигаться в сторону аэродрома, пусть даже только что подвергнувшегося ударам с воздуха. Там я определил свое место уже под этим солнцем. Теперь предстояло сделать выбор еще более трудный: для себя я категорически понял, что личные военные успехи никакого изменения в истории не допускают. Успехи одного полка — тоже. А вот «административные методы» — достаточно успешно работают. Правда, кроме всего прочего, имеют значение техническое и тактическое перевооружение армии. Однако в окошко постучали, и попросили предъявить документы. Бегло взглянув в командирскую книжку, старший патруля сказал:

— Здесь длительная остановка запрещена, товарищ гвардии капитан. Разрешается стоять только, без водителя, автомашинам со спецпропуском. У вас его нет.

— Мне только что передали документы на нее. Вот моя подпись сегодняшним числом.

— Я понимаю, отъедьте вперед и поверните направо. Там стоять разрешается. — Я включил передачу и тронулся, предварительно подав сигнал левого поворота с помощью трехпозиционного переключателя на панели под правой рукой. Не слишком удобно и непривычно. Машина делалась, явно, не для такси, хотя уже значительно отличалась от первых образцов. Оба запасных колеса имели крышки-обтекатели, капот скруглен и был вертикальным, а не наклонным. Кузов был цельнометаллическим, хотя изнутри был богато отделан кожей и полированными деревянными панелями. Приборная доска располагалась в центре салона, радиоприемника, естественно, не было. С одной стороны — святая простота, с другой — последний писк предвоенной моды. Двигатель низкооборотный и его практически не слышно. На Арбатской площади свернул налево, выехал на Бульварное кольцо, там до Сретинки и на Ярославское шоссе. Через час вернулся на КПП Чкаловска, и передал Якушину бумаги, которые получил в Москве.

— Да, уже звонили по этому поводу, но сказали, чтобы мы были готовы к понедельнику, 16-го марта, а сегодня — 13-е. Что у тебя будут какие-то другие занятия до этого.

— Да, нет, сказали устраивайтесь и отдыхайте. А устраиваться-то, в общем-то, и негде.

— Ну, на время переучивания мы тебя в ДПС поселим, не проблема. Вот тебе записка коменданту, тут рядом. Вон тот вот домик. Селись.

— Мою машину через КПП не пропустили.

— С комендантом реши, скажи, что я разрешил. Только по взлетке чур не гонять. Выезд на бетон запрещаю! Понял?

— Конечно, не вопрос. Связь? Вот мои позывные по ВЧ.

— Блин! Отставить дом переменного состава. Так, держи пропуск на машину, заполнишь сам, моя подпись есть, зайдешь в особый отдел, пусть тоже распишутся. Давай-ка ты сходи пока за машиной, и подъезжай сюда, я покажу, где жить будешь. — особой радости на лице у подполковника не было. Одно дело, когда приехали просто на переучку, а другое, когда все под контролем у вышестоящих, с постоянным доступом к ВЧ. От штаба к КПП шла тропинка через лес, «особист» кочевряжится не стал, только рассмотрел документы и направление, через 15 минут сам Якушин сел в мою машину, и мы проехали к небольшому коттеджу на две квартиры с центральным постом.

— Здесь майор Серышев, мой начштаба, проживает, ну, а справа пока свободна, Докучаев в госпитале, и вернется не скоро. Ключи оставляешь на вахте. Располагайся, отдыхай. Столовая тут рядом. Зайди в тактику, получи литературу. Это через три дома, ближе к штабу. Бывай!

— Вас отвезти?

— Нет, я — в столовую, и в Москву.

Я переоделся в комбинезон и в полевую форму, сходил поужинал и получил «литературу». Затем воспользовался ВЧ и созвонился с полком. Там были уже в курсе, что Вику и Максимыча надо отправлять сюда. Борт вылетает в 22 часа из Хвойного. Где-то к нулям будет в Астафьево. Дорог здесь, правда, особо нет, но чисто теоретически доехать и встретить можно. Главное, не промахнуться, GPS тут не используется, ГЛОНАСС недоступен из-за отсутствия спутников. Так что карта и спидометр. С курвиметром проработал маршрут через будущее шоссе Энтузиастов, вдоль железной дороги, четыре отворота и шоссе на Бутово. Только закончил возиться — звонок по ВЧ. Снимаю трубку, а там Красавченко, который совсем не понял моих маневров. Он мне вручил бумагу, в которую я даже не заглянул. Поселиться я должен был не здесь, а на Болотном острове, возле Большого Каменного моста. Меня там ждали и ждут, но я так и не появился. Я объяснил ему, что мне еще в Остафьево, на что было сказано, что это все уже им согласовано, и машина за супругой выйдет. Приказано собираться и немедленно выезжать в Москву на занятия. Угу, отдохнули!

В ГПУ прекрасно отдавали себе отчет, что лучшие молодые воины Красной Армии, где бы они не родились, я не в счет, могут повторить упредить опыт Юрия Гагарина на чаепитии в Букингемском дворце. Плюс вполне могло оказаться, что они еще не видели многих, весьма распространенных на Западе, бытовых приборов и приспособлений, включая пипифакс, телефон с дисковым набором, бидэ, унитаз, газовую плиту, холодильник и тому подобное. Увы, но даже в Москве кабацкой, такие вещи не всегда встречались в квартирах, большая часть которых давно была поделена на комнаты. Индустриализацию столицы провести успели, а Черемушек еще не было, в старом городе после революции стали преобладать коммуналки. Вот и было решено поселить членов делегации в бывшем доме Правительства, напротив Кремля. Семьи членов Правительства было разрешено вывезти в Куйбышев. Часть квартир в доме пустовало по причине выезда жильцов по приговору или в ходе чисток. История этого дома дает исправный поток ахов и вздохов «демократической общественности России». Они там целый музей устроили: «Жертвам режЫма» и льют там крокодиловы слезы. «Элиту»! «Под самый корень!» «С со всей семьей!». Самое смешное — там, в основном, детки палачей стонут. Под словом «отдых» товарищ Красавченко «замаскировал» именно эти занятия, что бы мы «счи лаптем не хлебали». А я на них не приехал! Посмеиваясь в душе и натурально, выехал обратно в златоглавую, въехал во двор «Дома на Набережной». Мне указали место парковки, проверили документы и отвезли в лифте, с лифтером, на восьмой этаж первого подъезда. Где мне вначале попытались устроить выволочку за опоздание, на что им было сказано, что, во-первых, я об этом узнал полтора часа назад, меня не посвятили в тонкости этой «операции», а во-вторых, я предпочел бы немедленно вылететь к месту дислокации полка, чем выслушивать всякую херню в этом доме. Пользоваться лампочкой Ильича, холодильником и телефоном я умею, щи лаптем не хлебаю, причинные места прилюдно не скребу. Уловив разницу между «мидовцами», «нелегалами» и фронтовиками, инструкторы пошли на попятную, дескать, ничего страшного, тогда займемся тем, что приведем вас в полный порядок: ванная, английская и американская, предметы туалета, которые могут встретится в гостиницах разного уровня, маникюр-педикюр, различного рода массажи, всякие гриль-машинки и прочая, прочая, прочая. Заодно обновим словарный запас и поработаем над чистотой русского языка. В общем, влип! А так как разозлился, то ляпнул лишнего, не совпадают мои умения с личным делом, да и черт с ним. Наш дорогой бригадный комиссар здесь, так как работать с нами там ему придется. Больше часа убили на то, чтобы меня подстричь, очистить кожу от заусенцев. Я на американской кофеварке с манометром приготовил себе и Николаю кофе. Ему сделал капучино с его портретом на пенке. В общем, показал ему средний пальчик, не доставая его из кармана. Шоколада у них не было, я его из своего вещмешка достал и натер. Уверенно использовал те «приложения» — приспособления к этой кофеварке, которые никто до меня явно не использовал. Они так и лежали нераспечатанные в шкафчике. Хотя до меня кофеваркой пользовались.

— Очень вкусно! Где так научился кофе готовить?

— Это ты еще не пробовал как его Вика готовит! Кофе — продукт тончайший, его любить надо, тогда и приготовить сумеешь.

— Любить я его люблю, но готовить не умею.

— Было бы желание и время. Вот, война кончится, приезжай в Болград или Одессу, и попробуй там кофеек. К кому попало не иди! Вот, когда учуешь запах метров за 50 до кофейни, вот в ту сторону и направляйся. Поговори за жизнь, и постепенно, не сразу, похвали кофе хозяина, если тебе он понравится. В этом случае у тебя будет рецепт от него.

— Ох, скорее бы она кончилась!

— И на юг! К морю! К солнцу! К соленым губам и мокрым купальникам!

— Эх, мечта!

К часу ночи подъехала Вика, у которой тоже не возникало проблем с культурой поведения. Тем не менее, сменилась команда, и мою красавишну сделали еще более красивой и привлекательной. Завершились занятия в четыре утра, завтра обещали это дело продолжить. Утром, уже кремлевским, в 12 часов, нас разбудили звонком по внутреннему телефону. После завтрака продолжились занятия. Вику тренировали говорить по-русски без акцента и убирали ее южнорусский акцент. Со мной разыгрывали «каверзные вопросы» западных корреспондентов и политиков, натаскивая на «правильные ответы». Я этих ребят понимал: задание у нас серьезное, вот только я не слишком подхожу для него. Однако я промолчал. А что я им скажу? Что будет Горбачев и Ельцын, и все наши усилия пойдут прахом? Что из учебников литературы и истории вырвут произведения об этой войне? И им предстоит выживать в 90-е и проводить декоммунизацию? Пожимать руки бандеровцам. Что большая часть тех заводов, которые они ускоренно строят, их детки пустят по миру? Прихватизируют и разворуют. Остро встал вопрос: а зачем же я тогда безжалостно жму на гашетки, выбивая «элиту» германских ВВС? Зачем нацепил эти погремушки на грудь, если не способен предотвратить такое развитие событий? «Кому он нужен, этот Васька?» Мой внучок или кто-нибудь другой, понесет эти медали и ордена на Сенную, и обменяет их на «баксы».

Глава 28. Последний бой, он трудный самый…

Утро началось с «прикола»: вылет мне разрешили, но зону выделили южнее Тулы. Непосредственно перед вылетом обнаружилось, что центральный склад с боепитанием закрыт, работает только склад 126-го полка, на котором «наших» боеприпасов нет. Хорошо, что «МиГ» стоял рядом, переложили патроны оттуда. А 23х152 мы получили еще вчера утром, и считалось, что они были отстреляны еще вечером. Но патроны были «на складе Толпышкина», и вечером мы стреляли его «запасами». Я не сразу врубился в то, что происходит. Понимание пришло несколько позже, когда я увидел четыре черточки в районе Плавска, причем, выше себя. А перед этим была полностью потеряна связь со всеми. Я, конечно, еще вчера испробовал установленный на «кобре» прицел N-3A, с индикацией на лобовое стекло, но в бою я еще его не пробовал. Отвернул на Щекино, чуть опустил нос и пошел вниз. Определить, что за машины я довольно долго не мог. Чуть более узкие крылья и немного другой формы законцовки. На связи, по-прежнему, никого нет. А они меня догоняли, я же у земли. То, что они нацелились на меня было совершенно очевидно. Ждем атаки! До Тулы я не успел, они свалились на крыло и пошли на меня левым пеленгом. Они считали, что влево я не пойду! Напрасно! Влево, именно влево, но я заскользил вправо-влево, смещаясь на левый фланг и еще больше прижимаясь к земле. Здесь, у самой земли, мы и будем с вами играть! Скорость у них огромная, а крылышки с одним лонжероном. Даю резко ручку вправо, и тут же на полный угол влево, чуть вниз и на себя, помогая себе педалями, подныриваю под вторую пару и вверх на максимале. Он у меня кратковременный, но мощность прыгает до 1550 сил. Машина перевернулась и ведущий второй пары нарывается на мою очередь из семи стволов. Кучненько легло! И кручусь вправо, там основной противник. Его встречаю в лоб. Предварительно чуть просев на размазанной бочке, чтобы сбить прицел, сам же успеваю на крене 120⁰ отстреляться из четырех крыльевых. С широким разбросом, так, чтобы и ведомого шугнуть. И он купился! Дал ручку чуть вниз, и я его атаковал на перевороте влево из пушки. После таких «крючков», скорость у них упала, и пошел совсем другой бой, где моя маневренность наконец начала играть. Вираж, с крутыми скрученными полосами за крыльями. Огонь! Второй ведущий ушел в землю, но их ведомые щи лаптем не хлебают! Наискосок проносится очередь одного из них, этот из второй пары, широко проскальзываю вправо. И доворачиваю на него! За ним потянулся белый дым, это «густавы». Нос вверх, и из всех стволов, пока не полетели лохмотья. Движок встал, лети, голубчик! Еще один уже достаточно поврежден, возможности уйти у него нет. Атака! И прямо по кабине. Разворот, и в хвост планирующему. Очередь, и взрыв. Осмотревшись обнаруживаю еще черточки, но Тула все ближе и ближе. За спиной у меня вспухают разрывы, отсекая меня от охотников. Наконец, появляются ниши истребители, которые пошли с набором высоты к немцам. И, хотя топливо есть, сажусь в Плеханово, разобраться со связью. Там узнаю, что вместо SCR-274N, которая настраивается на все наши частоты, у меня стоит SCR-522A, которая может связываться только с аналогичной станцией на УКВ-диапазоне. Дозаправился и вылетел обратно, разбираться с остальным. Давненько я справочки на сбитые не собирал, но здесь я не преминул сделать это. Очень мне не понравился этот вылет, особенно когда сложил все воедино. Связь, действительно появилась, как только расстояние стало меньше 150 километров. Но слышал я только станцию в Чкаловске, которая сразу поинтересовалась: как у меня с топливом.

— С ним все в порядке, садился в Плеханово.

Чистенько, зашел и сел. Никто не мешал. Пленки фотокинопулемета сдали в проявку. Позвонил домой, а там еще новости! Нам открыли визу. Николай там, попросил его подъехать в Чкаловск. А сам пошел в особый отдел. Мужик незнакомый, но и черт с ним. Капитан ГБ, большая шишка! Он — «секторный», не полковой.

— Вы ко мне? — опережая мое представление, спросил он.

— Да, товарищ капитан. Капитан Суворов, 67-й ГИАП, здесь на переучке. Появились вопросы в связи с организацией крайнего вылета в район Тулы.

— Капитан Самойлóвич. Слушаю вас.

— Видите-ли, товарищ капитан, я хотел бы, чтобы вы присутствовали при моем разговоре с моим нынешним начальством, бригадным комиссаром Красавченко, но есть и чисто ваши вопросы. Меня сегодня попытались подвести к немцам без связи и боеприпасов.

— Даже так? А какие у вас основания?

— Мы перевооружили «кобру» на наши пулеметы и пушки…

— Кто разрешил?

— Я, это мое задание, которое предстоит выполнять не только здесь, но и за границей.

— Ну, и?

— Патроны и снаряды, несмотря на закрытый центральный склад, мы нашли, сняли с моего «МиГа». Мне выделили зону вне радиуса действия установленной радиостанции, в том районе я не мог ни с кем связаться, там полков на «кобрах» нет. На подходе к выделенному району испытаний я обнаружил четверку «охотников» на высоте, где у «Кобры» провал по мощности двигателя. И их кто-то наводил на меня. Я ушел к земле, но они меня настигли, пришлось вступить в бой.

— Вас сбили?

— Нет, я сбил четверых, вот справки-подтверждения. Но я на этой машине вылетел второй раз в жизни, и она еще не доведена до необходимого уровня. С моей гибелью эти работы могли быть остановлены.

— Немецкая разведка?

— Возможно. У меня просьба: у вас есть карта Нью-Йорка? Есть еще одно обстоятельство, которое мы можем обговаривать только в присутствии моего теперешнего руководства, и там понадобится карта города Нью-Йорк.

Капитан удивленно пожал плечами, ничего не сказал и позвонил кому-то по телефону. Карту принесли за две-три минуты перед тем, как к нам вошел Красавченко. Я через дневального по квартире передал ему: где я нахожусь.

Он вошел, так как у бригадного был ромб и красная звезда, то представляться пришлось капитану ГБ, что он и сделал.

— Здравствуйте, капитан. Виктор Иванович, что ты тут сидишь? Он что-то натворил? — одновременно задал вопрос Николай мне и Самойлóвичу.

— Нет, капитан Суворов сам пришел ко мне, доложил о своих подозрениях и попросил меня присутствовать при разговоре с вами.

— Вот как? И о чем разговор, Виктор Иванович.

— О том, что кто-то очень хочет, чтобы я выехал за границу или был убит. Убить меня здесь стремятся немцы, и задействовали каких-то своих агентов. Обстоятельства я уже доложил капитану Самойловичу.

— Да, можете ознакомиться. Я буду вынужден возбудить расследование этого случая.

— Так, понятно. Но какое это отношение имеет к заданию?

— Прямое. По всему видно, что вернуться назад мне не суждено. Я считаю, что меня уберут на территории США, а представят дело так, как будто бы я сам попросился остаться в Америке. И будет какое-нибудь подтверждение этому. Например, снятие денег с моего счета, на котором находится более 75 тысяч золотых рублей. Они, конечно, не золотые, но обменять на золото их можно. Они принимаются всеми банками мира.

— Как это возможно сделать? — спросил Николай.

— Через чековую книжку, например.

— Да, по условиям, для ускорения открытия визы, они просили выдать вам такие и обозначить сумму, находящуюся на счетах. Такие книжки Сбербанк подготовил, их номера уже находятся в посольствах.

— Дальше, стоит предъявить такой чек, с моей подписью, и любой банк может безакцепным порядком снять эти деньги со счетов любого из советских банков за границей. Сам я тоже могу это сделать.

— Для чего? — спросили оба присутствующих в один голос.

— Зная, что в каждой воинской части у нас существует Особый Отдел, все газеты Запада напишут, что лучший ас СССР предпочел остаться в Соединенных Штатах, а не сражаться за Родину против немцев. Ну, там, Сталина не любит или всех большевиков с их Советской властью. И обязательно найдется дуболом, который прикажет на месте разобраться: кто такой товарищ Суворов, что говорил, с кем дружил, с кем водку пил, с кем летал. И все, того полка, который мы создавали и обучали в течение девяти месяцев, просто не станет.

— Но зачем им это нужно?

— Вот карта. Это Нью-Йорк, а это — остров Статен. Вот мост, который соединяет этот беднейший и самый малонаселенный район Нью-Йорка с городом. Вот здесь вот, слева от моста, возле вот этого причала, в обыкновенных бочках, никем не охраняемый, лежит груз урановой смолки из Бельгийского Конго, и будет находиться там до сентября месяца. Там 68 % окислов урана. 1200 тонн. Груз принадлежит некоему Сенжье, который пока не нашел на него покупателя. Все три страны, и Англия, и США, и Германия, у которой свой интерес, хотят успеть до окончания войны переработать этот уран, создать и испытать новое оружие, которое перечеркнет нашу победу в этой войне. В их планах, чтобы война продлилась до 1945 года. У немцев другой интерес, но тоже рвутся вывести наш полк в тираж, мы им мешаем громить РККА.

— Откуда вы это знаете? — опять-таки, в два голоса, спросили слушатели.

— Связь с Нью-Йорком у вас есть? Проверяйте. Только не посылайте туда красноармейцев в буденовках, с водкой и балалайками, или советского посла на автомобиле с дипломатическими номерами. Убедитесь, что это так, а после этого я и предъявлю остальное. Кстати, товарищ капитан Госбезопасности, эта информация — особой государственной важности, и предназначена для одного-двух человек в нашем государстве. А вам, Николай, я не рекомендую сообщать об этом никому в Вашем ведомстве. Ни одному человеку.

— Даже Щербакову?

— Даже ему. Только то, что я имею сведения такой важности, что прошу предоставить мне возможность сообщить об этом товарищам Берия или Сталину. И еще момент: время тикает, а уран нужен стране. У меня все.

— Что такое уран? — спросил капитан.

— Греческий бог, планета и металл из таблицы Менделеева.

— У вас, капитан, с головой все в порядке? Причем здесь Уран и товарищ Сталин?

— А вот вы у него и спросите. А так как я допущен без ограничений к управлению самолетом, то имею медицинское подтверждение о своей вменяемости. А это — как государство оценило эту вменяемость. — я распахнул в стороны свой комбинезон.

— А как я могу сообщить товарищу Сталину, если даже Щербакову об этом говорить нельзя?

— Вам поручили это дело? Возникли непредвиденные обстоятельства, снимайте трубку и сообщите об этом товарищу Поскребышеву, что у вас серьезные сложности и вам необходимо доложить об этом Верховному. Не забывайте! Три разведки сейчас работают против нас.

Трое суток после этого разговора я занимался тем, что и должен был делать по приказу: осваивал новые машины и мы занимались их доводкой под наши стандарты. Особый отдел и бригадный комиссар делали вид, что ничего не произошло, правда, последний стал реже бывать, как в Чкаловском, так и в «доме на набережной». Первый лафет для МП-6 позволял бить только короткими и средними очередями, не более 20 выстрелов, поэтому Александр Федорович сдвоил рекуператоры, и этот недостаток был устранен. Орудие работало, машину перестало бить и уводить ее в сторону. Появилась возможность легко корректировать стрельбу по трассе. В специальном шлюзе, оставшемся от отдела новых двигателей НИИ, гоняли «Алиссон-63», с вариометром на приводе, пытаясь найти число редукции для ликвидации провала характеристик. Пока успехов не наблюдалось, но нашли способ, как воткнуть еще одну шестеренку в довольно сложную конструкцию планетарного повышающего редуктора. В конце концов мотористам, имеются ввиду инженеры-тепломеханики, удалось найти точку и число оборотов редуктора, при котором провал по оборотам двигателя стал значительно меньшим. Они приступили к изготовлению шестерен для третьей передачи. В этот момент ко мне подошел капитан ГБ Самойлович.

— Виктор Иваныч! Можно я вас немного оторву от этих дел? — Вежливый какой! Нет чтобы сразу сказать: «Вы арестованы!» Но я ему «разрешил» отвлечь меня. На самом деле, я просто присутствовал при этом, не слишком понимая того, что мужики делают. Мое дело: сдвинуть рукоятку в положенное время и на положенной высоте. А что там творится в редукторе — мне было совсем не интересно!

— Слушаю вас, товарищ капитан!

— Пойдем! Интересное дело получается! Помимо бригадного комиссара Красавченко, еще один деятель из ГПУ, тебе его фамилию пока знать не надо, очень интересовался делами твоими здесь. Кто ему сообщал все, я нашел. Но это сошка, так, «стукачок обыкновенный», и даже на чем его «взяли» мне уже известно. Я доложил об этом по команде. Мне приказано прибыть в Москву непосредственно к Абакумову, начальнику управления. Если хочешь, то могу взять тебя с собой. Выше мне не прыгнуть, хотя пытался, но ответа так и не получил.

— Давайте не будем путать два разных дела. Это — одно, а то — совершенно другое. А за то, что попытались, большое спасибо. Ну и за сделанное.

— Там, понимаешь, следы уходят в Америку и Германию. Даже не ожидал, что такое возможно. Ладно, извини, что оторвал! — капитан попрощался и сел в машину. Самое печальное: назад он не вернулся. Что там произошло — я не в курсе, но ГПУ в то время было на коне. А мне просто повезло, что с ним не поехал.

Но, поспать мне ночью не дали. Разбудили стуком в дверь, вошло трое, как положено. Ордер не предъявили, сказали: «Одевайтесь»! Тоже хорошо, что не мордой в стенку, руки вверх и ноги на ширину плеч. Я молчал и не требовал объяснений. Быстро оделся, двое вышли вперед, один за мной. У крыльца «черный воронок», «эМка». Место мое посередине, справа и слева по оперативнику. Направляемся к Москве. Ни одного слова не было произнесено. Но, не обыскивали. Привезли туда, куда уехал «особист», но не к боковому подъезду, а к Центральному входу.

— Оружие сдать! — достаю из правого кармана куртки «ТТ». — Следуйте за мной!

Двое ушли куда-то в другую сторону, а я поднялся за старшим лейтенантом на второй этаж. Прошел вслед за ним в середину здания и мне открыли дверь.

— Проходите и доложитесь о прибытии. — «Пхе! А это не то, что я подумал!» — вхожу, там кроме майора ГБ никого.

— Товарищ майор, капитан Суворов, 67-й ГИАП ПВО, прибыл в ваше распоряжение. — тот удивленно вскинул голову.

— Я вас не вызывал. Курточку вот сюда, садитесь, я доложу о вашем прибытии. — по телефону он сказал только цифры. В ответ тишина, сидим, чего-то ждем. Оп-па! Еще один человек, и сразу проходит напрямую в кабинет, так что, придется поскучать! Нет, майор показывает рукой на дверь.

— Проходите, пожалуйста. — Все вежливо! А за столом в кабинете сидел «человек в пенсне», генеральный комиссар госбезопасности.

— Товарищ генеральный комиссар, гвардии капитан Суворов, доставлен по вашему приказанию.

— По вашей просьбе, товарищ гвардии капитан.

— У Вас очень молчаливые помощники, они не сказали мне цель и направление поездки.

— Понятно, но я вижу, что советские гвардейцы не теряются и в такой ситуации. Что вы мне хотели сказать?

— Я хотел бы узнать, что там с грузом у Байонн Бридж. — ответил мне не сам Берия, а старший майор, сидевший на боковом кресле.

— Вы не совсем точно показали место. Груз находится в 200-х метрах далее.

— Извините, товарищ старший майор, я там лично никогда не был. Ошибка в 200 метров не слишком большая для такого груза.

— А вот теперь подробно: откуда Вы знаете, что он лежит там.

— Из книги Лоуренса-Лоуренса, одного из участников «Манхэттенского проекта».

— И что же написано в этой книге, и где ее можно почитать? Вы не стесняйтесь, старший майор Судоплатов назначен мной руководителем этой операции.

— Я вас понял. Виктор Иванович. — представился я.

— Павел Анатольевич. Лаврентий Павлович, а может быть его с собой взять? Такое самообладание! Даже завидно!

— Не отвлекайтесь!

— Сенжье — один из владельцев шахты в Шинколобве, сразу после поражения Бельгии в войне, решил заработать на уране, а это богатейшее месторождение урана в мире, загрузил и тайно доставил в США эту руду. Она — ручной сборки, сами понимаете, что негры — это не люди, поэтому, что будет со сборщиками бельгийцам все равно. Но, грузом никто не заинтересовался. Продать его не удалось, никого этот материал в Штатах не заинтересовал в 1940 году. Тем более, контрабандный. Грузовых документов на него нет. О том, что груз серьезно радиоактивен, в Нью-Йорке никто не знает, кроме Сенжье. Но причал редко посещается людьми. Груз очень тяжелый и имеет небольшой объем. Этой руды хватит чтобы запустить несколько тепловых реакторов и получить из остатков плутоний-239. А он, как и уран, может вызывать цепную реакцию деления в определенных условиях. Только он более ядовит, чем уран, но для его получения используется уран-238, бесполезный в качестве начинки для бомб. Это много дешевле, чем использовать уран-235 для оружия.

— Где живет Сенжье?

— Точно сказать не могу. Где-то в Джерси. В лицо я его тоже не знаю, его фотографий в книге не было.

— Где вы ее достали? — еще раз поинтересовался Берия.

— Дед дал почитать, а потом подарил ее, он у меня химик по специальности.

— Странно, но в личном деле об этом ни слова.

— Я читал ее в 1979-м году, учась в восьмом классе. Виктор Суворов — это псевдоним. Ни его отца, ни его матери, я не знаю. Но, такой человек был. И это он сбил первый в этой войне «Мессер».

— А остальные?

— Остальные — я. Я заканчивал Качу в Волгограде в 1988 году.

— Мы потом с вами об этом поговорим. Вернемся в Нью-Йорк.

— В конце августа на Сенжье вышел полковник Николсон, из инженерной группы Манхеттен. В сентябре груз был вывезен полностью в лаборатории США. Кроме того, Сенжье продал рудник вооруженным силам США. Сам рудник был им затоплен, самые богатые слои уже были исчерпаны, но США его восстановили и эксплуатировали до 2004 года. В настоящий момент он забетонирован.

— Когда американцы получили бомбу?

— В конце весны 1945-го года.

— Что вас толкнуло на этот шаг? Вы же успешно воевали и к вам не было никаких претензий, не считая мелочей.

— Необходимость выехать в Англию и США «для сбора денег в пользу РККА». То, что лежит на том причале — гораздо ценнее, чем весь Ленд-лиз.

— Когда мы создали это оружие?

— В 1949-м году, под вашим чутким руководством.

— Кто, конкретно, это сделал?

— Игорь Курчатов, его брат Борис, Александров, Русинов, Флёров. Всех не перечислить, их было очень много. И второе, товарищ генеральный комиссар, я про принятие решения «раскрыться»: я понял, что «приговорен» в США. Мне оттуда вернуться не дадут.

— Там кто-то знает, кто вы такой?

— Нет. Я им страшен здесь. Как человек, научивший нашу авиацию летать. Дело в том, что пока я добивался результативности в личном плане, все шло по той хронологии, как было тогда. Когда удалось «убрать» Хозина, раньше времени на полгода, то удалось снять блокаду и ликвидировать Демянский «чирей», который мучил наш фронт до 1943 года. А их операция направлена не лично против меня, а против моего полка. Мы слишком побежали вперед, а Гитлера финансируют из США. Им требуется время. Мы должны возиться с Гитлером до 1945 года, иначе они не успеют создать ядерное оружие, а им оно требуется, чтобы прижать нас после победы. Диктовать нам условия.

— Так! Павел Анатольевич, вы свободны. Задача ясна? Его с тобой я не пущу. Он будет консультировать наших ученых.

— Мне бы в полк вернуться, товарищ комиссар, консультант из меня, как из говна пуля, инженер — примерно на том же уровне. Мое дело дергать ручку и «тушить пожары». Их будет достаточно в 1942-м году. Дергать ручку — это мое. К сожалению, учился я средненько, сдал-забыл. Устройство ядерной бомбы помню очень схематично.

— Ничего, они, его создатели, ее и в схеме пока не представляют. На фронт не пущу! Не хватало чтобы ты еще и в плен попал или погиб по-дурацки! Этот вопрос даже не поднимается. А работать будешь, где потребуется. Сейчас в НИИ ВВС. Задание получил? Вот и исполняй! И никаких разговоров: мне в полк нужно! И консультировать людей тоже будешь! Свободен, тебя отвезут.

— Если говорить о том, что «погиб по-дурацки». Четверо суток назад мне предоставляли такую возможность. Я обратился в Особый Отдел сектора к капитану ГБ Самойловичу. Сегодня он кратко поделился со мной результатами расследования. Кто-то в ГПУ сильно интересуется тем, что происходит в «моей группе». Он сказал, что следы ведут в Америку и в Германию. Его вызвали в Москву, к какому-то Абакумову, днем. В Чкаловск он так и не вернулся.

— Я тебя понял… Посиди-ка ты в приемной, дорогой. Рановато тебе еще уезжать. Время — детское.

Глава 29. Я сделал свой выбор

Сидеть пришлось до-о-олго! Судя по всему, сработал тот момент, что в самом НКВД-НКГБ существовало Политическое Управление, которое вступилось за своего собрата: Главное Политическое Управление РККА, и уперлось. Ведь хрен редьки не слаще. Ну, а мне что? Кроме второй обоймы, и та в кармане куртки на вешалке, у меня ничего не было. Сидю в первом ряду, смотрю спектакль, с комфортом, даже покурить разрешили, наверно потому, что я — некурящий. Зато чай майор предложил. У него свой интерес: сынишка в Чирчике заканчивает авиационную школу. Пришлось его огорчить, сказав, что программа подготовки во всех школах летчиков не предусматривает освоение «МиГ-3». На всю страну два ЗАПа. Машину собирались снимать с производства, и Управление Учебных Заведений ВВС своевременно среагировало на это дело. И теперь полк получает пополнение только из этих двух ЗАПов. В общем, вели светские беседы, хотя его постоянно отрывали от этого дела звонками отовсюду. Но, он не прекращал попыток пристроить сынка. Весть о том, что полк потерь практически не несет и круто награждается, особенно последнее время, уже распространилась по Москве, видимо с подачи «кремлевских курсантов». Где-то через полтора часа в кабинет привели Самойловича. Вообще-то, аккуратнее надо бить, чтоб следов не оставалось. Да какой там. Шел он под охраной, пока старший наряда докладывался Наркому, успел немного улыбнуться мне и подмигнуть незаплывшим глазом. Старший наряда выскочил из кабинета и скомандовал ему: «К стене!», а сам дрожащими руками начал расстегивать «браслеты» на руках капитана.

— Бегом вниз! Ремень и фуражку его сюда! У тебя минута! — приказал он второму конвоиру. Я расстегнул свой, и протянул его сержанту. Тот передал амуницию Самойловичу. Тот даже поправил себе прическу и шагнул в кабинет Берии. Следом появились два «очень больших начальника» и вновь потребовался конвой, одного из них, помоложе, вывели из кабинета с руками за спиной. Но, через некоторое время, двумя неделями позже, я его увидел в Чкаловске, но уже майором госбезопасности. Был комиссаром 3-го ранга.

«Цирк с конями» продолжался до четырех утра. В четыре меня отвезли на набережную, через час двадцать требовалось встать и выезжать в Чкаловск, но машины не было. Позвонил дежурному, и передал, что требуется машина. Тот сказал, что водителю автобуса будет дано указание заехать. В указанное время я сел в подъехавший автобус, и продолжал «добирать» до самого аэродрома. Утром «Правда» и «Красная Звезда» опубликовали кучу Указов, уже утвержденных Верховным Советом СССР, и несколько приказов Верховного. В одном из них выпускников летных школ теперь будут выпускать офицерами: младшими лейтенантами. Именно «офицерами». Началось массовое переодевание всей армии в новую форму. А ремень мне вернули лишь через неделю, так и ходил подпоясанный чужим.

Загранкомандировка, все-таки, состоялась, но только в Великобританию, и без «МиГа». Его мы показали в Чкаловске, да еще и со «своими» довелось увидеться. Новое руководство ВВС и Политического Управления Красной Армии («крестьянского сына» сняли, так как не успел он выпустить новый Боевой Устав ВВС и Наставление по организации ПВО участка фронта), договорилось с союзниками и те прислали большую делегацию своих летчиков, которым и показали те наработки, которые сделаны у нас. Заодно «подрались» в воздухе, используя то, что союзники нам прислали. И переделанные машины. Для яркости впечатлений сюда отвели и 67-й ГИАП. Но, ребята улетели на юг после «показухи», а мне пришлось лететь в Англию с верхушкой их делегации, и под солидной охраной. Там встречаться с производителями авиатехники. И показывать каким переделкам были подвергнуты их машины. В планах делегации был и визит в Америку, но, несколько жестких диалогов в Лондоне, и наша делегация сказала, что особой необходимости тратить время на посещение США нет, так как производители не хотели и не могли ставить более новое оборудование на свои машины. Мы окончательно отказались от поставок «Харрикейнов» и «Р-40», собрались улетать домой. Дали несколько интервью местным газетам, в результате через Каир и Тегеран под Москву англичане перегнали полк «Спитфайров V», и расширили номенклатуру двигателей, выпускаемых по лицензии в Куйбышеве. Кроме «двадцаток», предоставили документацию на 40-ю и 50-ю версии Мерлинов. В предпоследний день меня пытались подначить и выпустить в воздух на новенькой «девятке», с 66-м двигателем. Но, больше чем на пробежки, я не согласился, но вписал в лист согласований эту машину и этот двигатель. Тем более, что меня представили, как «шеф-пилота» ВВС РККА, отвечающего за технику, поставляемую по Ленд-лизу. Большой удачей было то обстоятельство, что в Чкаловск в апреле прилетал «Сэйлор» Мэлан (вообще-то, он — Адольф, и по национальности немец из Южной Африки), он был вторым по результативности пилотом RAF, после уже погибшего сквадрон-лидера Пэттла, из той же Южной Африки. Мы с ним провели четыре учебных боя, все из которых он проиграл, на четырех разных машинах. Мужик он был упрямый, но за четыре дня освоил «МиГ-3», чтобы, все-таки, добиться своего, но единственный раз, когда ему удалось загнать меня в прицел, его подвели пушки «Спитфайра», и он мужественно согласился, что два кадра, когда работал один пулемет 0.303, а марка в районе хвоста «моего» «спита», а потом у него встал и двигатель на «отрицаловке», а у меня нет, этого недостаточно, чтобы завалить довольно крепкий самолет. Так вот, он здорово помогал нам в Англии. Он во всеуслышание объявил, что русские переделали двигатель «Спитфайра», и на выходе из горки он перестал глохнуть. Что он летал на такой машине и убедился, в том, что отрицательная перегрузка не влияет на работу «русского Мерлина». А это была уязвимая пята этих самолетов до 43-го года. И что у британских ВВС не убудет, если открыть поставки «Спитфайров» в СССР.

— У них прекрасные летчики и мы смогли в этом убедиться в небе над Москвой. Но, господа, мы не увидели там ни одной современной машины, производства Великобритании или США. Дошло до того, что русские были вынуждены снять с фронта своего лучшего аса, у которого, по нашей системе подсчета, 86 сбитых немецких и румынских самолетов, в том числе, несколько «Харрикейнов», и направить его «исправлять и модернизировать самолеты, поступающие по Ленд-лизу». Можете себе представить, как он отзывается о такой «помощи».

— Восемьдесят шесть? Звучит фантастически! Насколько это правда?

— Мы с ним провели 4 учебных боя. Три из них на одинаковых машинах. Увы, я не смог выиграть ни одного. Был условно сбит даже на «Спитфайре МкII», с русским «Мерлином», соответствующим примерно модификации МкV по мощности. 1155 киловатт или 1570 лошадиных сил. Я пробовал и тот самолет, на котором он летает: «МиГ-3». На всех высотах он имеет преимущество над «пятеркой» на 27–40 узлов по скорости, и невероятную маневренность. Но, господа, хвостовая часть у него сделана из фанеры. Спрашиваю: почему? А он мне отвечает, что большая часть заводов по производству алюминия оказалась под немцами. Летают, на эрзацах, и гораздо эффективнее нас. Дайте им алюминий. И станки, чтобы штамповать детали и катать дюралевые листы. Ведь основные бои с бошами сейчас идут там. «Мессеры над нами не жужжат, «Юнкерсы» не завывают. Судьба войны решается на Востоке. Наши нации объединились для того, чтобы скрутить голову нацистам, а не для того, чтобы списывать с вооружения здесь, и отправлять туда, где идут самые тяжелые бои, где холодно, голодно, и помощь союзников практически не ощущается.

В общем, пока удалось «выбить» один полк и «договориться о дальнейших поставках». Но количество и сроки так и остались несогласованными. Еще один готовый полк «подбросила» Америка, но самолеты были уже в Англии, просто на них никто особо летать не хотел. Назывались они «Мустанг Мк-1». На вооружение USAF эта машина принималась «условно». Выпускалась она только для Великобритании. Летчики ее не любили из-за того, что крыльевые пулеметы у нее лежали на боку, и неподача патронов была постоянным явлением. Но их было поставлено в 41-м году 620 штук, поэтому RAF, вместо «Харрикейнов», подсунуло их нам. Большинство из них еще и из ящиков не доставали. Хорошо зная дальнейшую судьбу этого самолета, а производство «Мерлинов» постепенно росло, я согласился с такой заменой, и улетел раньше других на ТБ-7 из Шотландии, чтобы «согласовать замену в правительстве СССР». В том экипаже, который прилетел, за сутки до вылета обратно в авиакатастрофе над Лондоном погиб их командир. Я же добирался до городка Данди поездом, еще 28 апреля. И двое суток ожидал вылета. Пошел вторым пилотом. Слева машину вел будущий Герой Советского Союза Энгель Пусеп. Ну, а я больше для красоты справа сидел. Только дал ему немного отдохнуть, когда летели над Балтикой.

Командировку признали успешной, так как чуточку позже, после визита Молотова в Америку, согласовали все поставки и маятник качнулся в нашу сторону: увеличились поставки авиационного бензина, большую часть переделок мы смогли возложить на изготовителя. Открылся АЛСИБ, и по нему пошли доведенные «А-20», «Кобры», «Мустанги» и Б-25. Больше стало поставляться алюминия в чушках, поступили литьевые машины, прессы и прокатные станы, в том числе, с герметизацией процесса изготовления листа. (Кто не понимает что это такое и насколько это необходимо при современном производстве, ну уж извините! Я — не справочник!)

Наша страна продолжала меня удивлять: всего несколько слов, сказанных нужным людям, и Крым в мае месяце не был сдан Манштейну! Туда своевременно был направлен Буденный, вместо Козлова, и Новиков направил туда Науменко вместо Галунова на 5-ю РАГ. Усилением туда пошел 67-й ГИАП и часть авиаполков, работавших под Демянском, из 2-й ударной группы Кондратюка. Александр Александрович был очень осторожным человеком, поэтому в бой посылал только проверенные части. Это полностью совпало по времени с усилением воздушной группировки противника над Крымом, но, к несчастью непрошенных гостей, у нас «скворцы прилетели». Да-да, те самые, ленинградские «скворцы». Калибр 57 мм, дальность прицельного выстрела до 2-х км, скорость 1350 километров в час. Шесть различных РО (ракетных орудий) под разные типы самолетов. Дешево и сердито! А чё! Мужики старались! Зря мы что ли блокаду снимали? Вот и оттягиваются. Но, к сожалению, без меня. Меня «припахал» товарищ Берия крепко. Я теперь как птица в клетке. В каждой бочке затычка. Основное место работы пока не изменилось, тем более, что сюда начали перемещать НИИ ВВС, а 126-й полк улетел воевать на «Спитфайрах». И тоже на юг. Там сейчас основные события происходят. Но я сам сделал этот выбор. Мог, конечно, рискнуть и попытаться куда-нибудь свалить, через ту же Америку. Да вот как-то не сложилось. Я хоть и мало писал о ребятах, которые меня окружали, но прикипел я к ним. Они — особенные. И здесь моя манагерская душа дала сбой. Я-то выкручусь, бывало и похуже. А вот подставлять друзей — гиблое дело. Так что, ночами продираюсь через заросли формул в сопромате, учу теормех и проклятый вышмат, готовлюсь поступать в академию Жуковского, на конструкторский. Хватит пугалом ходить по аэродрому. Пора наверстывать то, что упустил.

* * *

Content

Найтов Комбат Achtung! Manager in der Luft!

Глава 1. Я — попал!

Глава 2. Первый бой и новый полк

Глава 3. Разминка перед обедом или «учи матчасть!»

Глава 4. Что день грядущий нам готовит?

Глава 5. Особенности воздушного наступления 1941 года

Глава 6. Наступаем, во что — пока не понятно

Глава 7. «Разборка», которой не было

Глава 8. Маленькая Болгария на краю России

Глава 9. Немцы переходят Прут

Глава 10. Отступаем, да еще и неумело

Глава 11. Доукомплектовка-41

Глава 12. Не слишком удачная «охота»

Глава 13. Экскурсия по подземельям

Глава 14. Еще одна попытка изменить историю

Глава 15. Дожимаем историю!

Глава 16. Еще один довесок к программе

Глава 17. Проталкиваю «еврейскую шуточку» на вооружение

Глава 18. Придумал? Исполняй!

Глава 19. Тихвин! бога мать!

Глава 20. В поисках «ключа»

Глава 21. «Ключик мы нашли, но осадочек остался»

Глава 22. На старой работе, но с другими подопечными

Глава 23. Охота на вторую часть Люфтваффе

Глава 24. Московский бомонд и его влияние

Глава 25. Над Эстонией и Демянском

Глава 26. Неожиданный поворот событий

Глава 27. На распутье

Глава 28. Последний бой, он трудный самый…

Глава 29. Я сделал свой выбор