Татьяна Герцик

Серебро ночи. Секундо. Книга 2

Глава первая

Жизнь Амирель в «Пряном ветре» была необременительной, но уж очень скучной, хотя Мелисси старалась скрасить ее, как могла. За чтением гривуазных романов и изучением придворного этикета медленно и неохотно прошла зима. Снег начал таять, обнажая уличную грязь, и Холлтбург любовавшейся им с крыши гостиницы Амирель уже не казался яркой нарядной игрушкой, как тогда, когда его улицы прятались под белым покрывалом.

В один из ненастных весенних вечеров, предварительно очистив черепицу от тонкого слоя выпавшей ночью пороши, Амирель грустно сидела на крыше, удобно устроившись на маленькой низенькой скамеечке возле самого парапета. Скамейку она выпросила у хозяйки, убедив, что так ее будет меньше заметно с улицы.

Уже стемнело, и она, не боясь, рассматривала тех, кто неторопливо проходил под стенами дома. В свете зажженных на ночь уличных фонарей люди с ползущими за ними длинными кривляющимися тенями казались на редкость смешными и неуклюжими.

Почувствовав, что не одна, Амирель обернулась и приветливо улыбнулась Мелисси. К ее удивлению, та не ответила. Вид у хозяйки «Пряного ветра» был непривычно растрепанный. Она держала в руках бокал с настоящим красным вином и медленно пила, не отрывая унылого взгляда от всходившей на горизонте блеклой поцоканной луны.

Допив бокал, поставила его на приступок и шлепнулась прямо на холодную черепицу рядом с Амирель, обхватив голову руками.

— Что с вами, Мелисси? — Амирель обеспокоенно наклонилась к ней. Протянула руку, желая погладить ее по плечу, но не решилась.

— Сегодня день страшного суда, — хрипло проговорила хозяйка, кривя рот в приступе беззвучного плача. — Моего страшного суда.

— А что случилось в этот день? — с содрогнувшимся сердцем спросила Амирель, вовсе не желая этого знать. Она предчувствовала горестную историю, которой уже ничем не поможешь, и от которой только напрасно заболит сердце.

Немного помолчав, Мелисси хрипло сказала:

— В этот день умерла моя маленькая дочка. Ей было всего семь лет. Это страшная плата за мое злодейство.

Амирель молча ждала продолжения, понимая, что хозяйке нужно высказаться. Плакать та уже не могла. Мелисси продолжила срывающимся хрипловатым шепотом:

— Я росла единственной дочерью в богатой купеческой семье. У меня было двое старших братьев, наследников, но я была любимицей родителей. Боюсь, своей любовью и попустительством они меня изрядно избаловали. В семнадцать лет я безумно влюбилась и выскочила замуж за простого парня без гроша в кармане. Родители были недовольны моим выбором, но не препятствовали. Да и как мне было препятствовать? Я потеряла от Гардена голову и слушать никого не желала, мне он казался чуть ли не богом.

Она запустила обе руки в волосы и с горечью добавила:

— Я в самом деле была слишком упряма и избалована. И до встречи с ним не представляла, что такое обман и горе. Хотя, возможно, это был приворот или любовное зелье, потому что после его смерти я не чувствовала к нему ничего, кроме отвращения. Но в ту пору я его в самом деле любила. Страстно.

Мелисси поднялась, взяла пустой бокал, пошатываясь, прошла в дом и через пару минут вернулась уже с полным. Выпив половину, бессильно опустила голову на грудь и продолжила:

— Муж меня не любил, мои родители оказались правы, убеждая меня, что ему были нужны только мои деньги. Он быстро завел любовницу, или она у него была раньше, еще до свадьбы, не знаю. Мне насплетничали о ней завидующие мне соседки. Гарден на мои деньги купил для нее дом и приходил туда куда чаще, чем в мою спальню. Узнав об этом, я взбеленилась. Говорить изменнику я ничего не стала, но отомстить решила. Безжалостно. И я посчиталась с ним, я всегда была решительной и безрассудной.

Одним глотком допив вино, Мелисси сжала кулаки и яростно выдохнула:

— Я ни о чем не жалею! Вот только мою малышку мне жаль. Очень жаль. — И она без перерыва призналась: — Я их убила. Узнала, где он бывает, дождалась, когда он придет к любовнице, подперла дверь и подожгла дом. На окнах стояли решетки, и выбраться они не смогли. Потом я узнала, что у них был ребенок. Почти одного возраста с моей Джилли. Он сгорел заживо вместе с ней.

Амирель затрясло. Убить ребенка?

— Я не знала о ребенке! — простонала Мелисси, закрыв рукой глаза, будто отгораживаясь от страшного видения. — Но я все равно ни о чем не жалею! Гарден врал мне в глаза, улещал, уговаривал, убеждал выйти за него замуж. Клялся в вечной любви. Говорил, что умрет без меня. Если б я знала, что он собой представляет, никогда бы не стала его женой. Но он за все заплатил.

— Он тоже сгорел? — с ужасом спросила Амирель.

— Нет. Когда пожар разгорелся, я убрала доску от двери. Прибежавший на зарево народ вышиб дверь, и Гарден вышел. Он сильно обгорел, но был жив. Он спасал не любовницу с ребенком, а себя. Он всегда был жалким трусом.

— И он выжил? — Амирель с сочувствием смотрела на потемневшее от муки лицо Мелисси, но утешать не решилась. Как ее можно утешить?

— Если б за ним был хороший уход, то, возможно, и выжил бы! — со злорадством прокаркала женщина, мстительно фыркнув. — Но я, как примерная жена, привезла его домой, и вот тут-то высказала все ему в глаза. Он божился, что впредь будет мне верным мужем, но я ему больше не верила. К тому же он был мне уже противен, возможно, сказалось потрясение, а возможно, кончилось действие приворота.

Я закрыла его в спальне и приказала слугам в нее не входить. Он мучился неделю, сгнивая заживо. Его вопли были слышны по всему дому, но я была непреклонна. Когда он сдох, как жалкая собачонка, я похоронила его в общей могиле для бедных на самом краю кладбища. Там даже его имени нет. Но моя девочка…

Мелисси облизала пересохшие губы, посмотрела на опустевший бокал и попыталась подняться. Ее резко повело в сторону, и она бессильно опустилась обратно на холодную черепицу. Протянула Амирель бокал и безжизненно попросила:

— Принеси мне еще вина, будь так добра. Бутылка стоит на столе в моей комнате. Я уже не могу ходить.

Мелисси никогда прежде не обращалась к ней на «ты», и Амирель поняла, что той вовсе плохо. Шустро побежала в мансарду. Открытая нараспашку комната хозяйки, в которой Амирель никогда не бывала, походила на будуар знатной дамы, а не на спальню простой горожанки. В ней стояла дорогая мебель с золочеными инкрустациями, а огромная кровать под бархатным балдахином была достойна самого короля.

Амирель наполнила бокал из стоящей на столе ополовиненной бутылки с золотой этикеткой на терминском языке. Подумав, Амирель захватила ее с собой, чтоб больше не бегать туда-сюда. Прихватила и валяющуюся на полу большую подушку-думку из дорогого велюра.

Принесла вино все так же безвольно сидевшей на крыше Мелисси, бросила думку на черепицу и попросила хозяйку на нее пересесть, чтоб не заболеть. Та послушно перелезла на подушку, приняла бокал, выпила и глухим голосом, больше похожим на подавленное рыдание, сказала:

— А через год в этот же самый день я потеряла мою Джилли. Она играла в верхней спальне со своей няней. Было жарко, окна были раскрыты. Я вышла из дома, собиралась на рынок. Она увидела меня, вскочила на подоконник, закричала «мама, я с тобой» и шагнула вниз. И все…

Мелисси зажмурилась от страшного видения и с неосознанной силой сжала руку с бокалом. Хрупкое стекло лопнуло, вино, перемешанное с кровью, потекло по ее подолу, но она ничего не замечала.

Амирель взяла ее руку, провела ладонью по порезу, он тут же затянулся. Погладила Мелисси по голове, утешая, и та с облегчением вздохнула, растянулась на холодной черепице и тут же заснула. Амирель с трудом дотащила ее до спальни, волоком перетянула через порог и оставила отсыпаться на мягком ковре. Поднять на высокую кровать довольно-таки упитанную хозяйку сил у девушки не хватало, а звать кого-либо на помощь было нельзя.

На следующее утро Мелисси ничего не помнила. У нее жутко болела голова, и Амирель снова пришлось ее лечить. Их горестный разговор о прошлом она не помнила совершенно. Амирель считала, что это и к лучшему. Напоминать Мелисси о погибшей дочери она не хотела. Да и жестокое убийство трех людей не одобряла тоже.

Хотя кто знает, как бы она сама поступила на ее месте? Возможно, тоже захотела бы отомстить неверному мужу за обман и подлость.

Мелисси упорно занималась гардеробом своей гостьи, считая, что это необходимо любой женщине, а уже носительнице королевской крови и подавно. Постепенно Амирель обзавелась одеждой — халатами, красивыми платьями, тонким, ласкающим кожу, бельем, удобной обувью. Все это было на редкость приятно, но вот жить в мансарде, ничего не делая, оказалось невероятно скучно.

Амирель уже не понимала, как могла когда-то мечтать о том, чтобы прожить здесь всю свою жизнь. Она прочитала все книги, что смогла достать для нее хозяйка, и жестоко мучилась от безделья.

На все ее просьбы дать ей хоть какое-нибудь дело Мелисси отнекивалась. Ей было гораздо проще носить своей постоялице разного рода книги, показывать книксены и реверансы да учить легкому флирту.

Проведя полгода в четырех стенах, Амирель была готова спрыгнуть вниз от тоски и чувства бесполезности. Видя ее отчаяние, Мелисси, жалея ее, решилась сходить с ней на главную ярмарку Холлтбурга.

Это оказалось роковой ошибкой.

В конце короткого северного лета, сразу после окончания полевых работ, в славном городе Холлтбурге, исконном владении графов Холлтов, под эгидой самого графа с незапамятных времен проводились ярмарки с увеселениями. На них приезжали бродячие музыканты, певцы и артисты, показать зевакам смешные сценки, спеть песенки и разыграть целые представления.

Появлялись и бродячие цирки с медведями и смешными собачками, акробатами, шутами и канатоходцами. От имени графа Холлта всем посетителям ярмарки бесплатно раздавались сласти и выпечка. Этого события жители города и окрестных земель с нетерпением ждали целый год.

Вся прислуга гостиницы «Пряный ветер» начинала мечтать о ярмарке задолго до ее открытия. А уж летом все разговоры были только о ней, сравнивали, какой она была в прошлые годы, и гадали, какой будет в нынешнем, и чем еще порадует их владетель города. Служанки даже переставали спорить из-за своих любовников и обсуждать фаворитов хозяйки, и вовсю готовили наряды для праздника.

Из-за занятости в гостинице прислуге можно было идти на ярмарку либо с утра до обеда, либо после обеда и болтаться на ярмарочной площади до глубокой ночи. Естественно, все хотели отправиться туда вечером.

Мрачная Мелисси, для которой это время было самым выгодным в году, ведь на ярмарку приезжали богатеи со всей округи, и прислуга была нужна как никогда, велела бросить жребий, чтоб никому не было обидно.

Жребий бросали в два этапа — сначала мужчины, потом женщины. Половины оставшейся прислуги было мало, в дни ярмарки посетителей было куда больше, чем обычно, и хозяйке приходилось нанимать дополнительные руки. Это было просто — безработных и слуг, и служанок в городе хватало, да и работать в «Пряном ветре» было выгодно. Хозяйка платила приличные деньги без задержек, что порой случалось в других, не столь достойных заведениях. Но и прислугу выбирала с понятием — грязнуль и нечистоплотных на руку в ее заведении не привечали.

Когда все утряслось с гостиницей, для Мелисси снова наступили тяжелые времена — на ярмарку стала проситься Амирель.

— Я так хочу посмотреть на медведей! И на акробатов! И увидеть клоунов! Я ведь никогда ничего этого не видела! — плакала та, заливаясь горючими слезами и по-детски вытирая ладонями мокрые щеки. — Это несправедливо, ведь я накину капюшон на лицо и ни на кого не буду поднимать глаз! Никто ничего не заподозрит, ведь народу будет тьма! Мы пойдем вечером и наденем темные маски!

Мелисси уже сто раз пожалела, что, желая развлечь Амирель, в красках расписала ей ярмарку и ее соблазны. Под напором настойчивых просьб и уговоров она колебалась. Ей было жаль Амирель, ведь сидеть целыми днями взаперти ужасно, к тому же она сущая девчонка, по сути, еще ребенок, обожающий празднества, лакомства и веселье.

Она вспоминала свою погибшую дочь, ровесницу Амирель, и горько вздыхала. Ей ничего не жаль было для своей гостьи, к которой прикипела сердцем, но и отпускать ее было опасно. Жизнь штука коварная. Надеешься на одно, а она преподносит тебе совсем другое, в этом Мелисси убедилась на собственной шкуре.

Но Амирель смотрела на нее таким жалобным взором, что она не выдержала. Ведь не каменная же она! К тому же доведенная до отчаяния Амирель вполне могла сбежать на ярмарку одна и попасть в неприятную историю. Слабым девчонкам среди грубых мужиков делать нечего. А если учесть, что в эти дни город будет переполнен стражниками и эмиссарами тайного королевского сыска, и без присмотра неопытная и наивная девушка вполне может попасть им в лапы, то риск возрастал в несколько раз.

Не нужно было ничего говорить ей про ярмарку, но если уж сказала, то придется ее туда вести. Решив, что от судьбы все равно не уйдешь, Мелисси с угнетенным сердцем пообещала:

— Хорошо, когда стемнеет, я отведу вас на городскую площадь. Но, чур, ни с кем не разговаривать, ни на кого не смотреть, и от меня не отставать ни на шаг! Сами понимаете, как мы рискуем!

Амирель запрыгала от радости и клятвенно пообещала сделать все точь-в-точь, как велено.

В день ярмарки в общем зале гостиницы было не повернуться, приехавшие издалека постояльцы спешили поплотнее перекусить, чтоб уже потом сытыми отправиться на праздник. Прислуга и постоянная, и нанятая только на эти дни, сбилась с ног, выполняя заказы посетителей. Мест не было ни в гостинице, ни в трапезной, и отказывать пришлось даже приехавшим на ярмарку прасолам. Впрочем, таких было немного — большинство позаботилось о себе заранее, заказав номера вперед.

Мелисси вовсе не хотелось в столь горячее время оставлять гостиницу без хозяйского догляда, чтоб служить дуэньей и одновременно охранником неопытной девице, но она всегда держала данное слово.

Поэтому, едва на город опустились сумерки, она принесла Амирель маску, темную накидку с густой вуалью, сама надела такую же, и они вышли на улицу.

Ощутив простор и свободу, Амирель буквально опьянела от свежего воздуха и чуть не закружилась на месте от охватившей ее неистовой радости, вопя от восторга. Она бы так и сделала, если бы не чувствительный щипок идущей рядом Мелисси. Та, понимая, что творится с подопечной, сердито погрозила ей пальцем, призывая к порядку.

Амирель пришлось изобразить хорошо воспитанную девицу и двинуться за хозяйкой степенно и важно, как и подобает достойной особе из приличной семьи. Ветер дул в лицо, лаская кожу, и она наслаждалась этим полузабытым ощущением.

С ними пытались заигрывать полупьяные встречные мужики, уже хлебнувшие сидра и джина, но Мелисси бесцеремонно отталкивала их и упорно шла дальше. Эйфория Амирель потихоньку исчезала, уступая пониманию, что одной ей на этих шумных улицах делать нечего. А ведь она и впрямь хотела сбежать из гостиницы и хоть немного порадоваться жизни на городском празднике.

Они пробились на главную городскую площадь, где было не повернуться из-за детей, собирающих с мостовой разбрасываемые с ратуши сласти.

Одна из летящих сверху конфет больно стукнула Амирель по лбу. От синяка ее спасла маска, оказавшаяся надежным щитом. Девушка охнула и машинально схватила прилетевший подарок. Это оказался сахарный петушок на палочке.

Мельком глянув на него опытным глазом, Мелисси пренебрежительно заметила:

— Тут больше меда, чем сахара. Интересно, граф Холлт об этом знает? Наверняка заплатил как за чистый сахар. Это чистое разорение, мед-то ведь в десять раз дешевле. Обманывают его все, доверчивый он чересчур.

Амирель хотела узнать, с чего это она взяла, но тут кто-то потянул ее за рукав, и раздался тоненький плаксивый голосок:

— Тетенька, дайте петушок, пожалуйста! Мне ни разу не удалось его поймать! А мне так хочется его попробовать!

У Амирель болезненно ойкнуло сердце. Возле нее стояла плохо одетая девочка лет пяти, напомнившая ей младшую сестру. Амирель молча протянула ей леденец, и малышка расцвела. Крикнув:

— Спасибо, добрая тетенька! — засунула петушок в рот целиком и спряталась в самой гуще толпы.

— Зачем она засунула в рот весь леденец? — Амирель недоуменно посмотрела ей вслед. — Она ведь может подавиться.

— Да чтоб другие дети не отобрали! — сердито пояснила ей хозяйка. — У тебя что, в детстве никто ничего не отбирал?

— Нет. — Амирель вспомнила свою большую дружную семью и поняла, как мирно они жили. — Отец такого не разрешал. У нас старшие всегда младшим уступали. И соседские дети себя так же вели. Хотя я их почти не видела. Только иногда в щелочку в заборе за ними подглядывала.

Мелисси завистливо вздохнула, пропустив мимо ушей ее жизнь за забором.

— Да, хорошо тебе жилось в дружной-то семье. И не видела ты, сколько жестокости порой творится в большом городе на улицах, да и за закрытыми дверями тоже…

Амирель ждала продолжения, но его не последовало. Хозяйка подвела ее к одному из высоких помостов, сколоченных вдоль всей площади, и приказала:

— Ну, любуйся. Это зверинец. Этого ты хотела?

Девушка ожидала чего-то веселого, но на помосте к крепкому столбу был прикован бурый мишка в висевшей грязными колтунами шкуре. Жалкий, понурый и голодный. Толпа ревела и свистела, порой в медведя летели довольно увесистые булыжники, но он уже ни на что не реагировал.

Амирель стало его жаль. Отвернувшись, она тихо спросила у своей спутницы:

— Можно его покормить?

Мелисси не жаловала лесное зверье. В ее представлении все они были кровожадными чудовищами, при любой возможности убивающие людей. Вид дикого медведя внушал ей отвращение и ужас, она, не отвечая, ухватила Амирель за руку и потащила к следующему помосту.

Тут было уже веселее. Двое жонглеров в полосатых костюмах швыряли друг другу горящие факелы, рассыпающие вокруг красноватые искры. Факелов было восемь, и они, с немыслимой быстротой крутясь вокруг своей оси, летали от циркача к циркачу. Амирель, замерев от восторга, заворожено следила за факелами, превратившимися в темноте в сплошные огненные полосы, враз позабыв про голодного медведя.

С другой стороны площади раздался красивый баритон, громко затянувший балладу о несчастной любви. Мелисси снова ухватила подопечную за рукав и потянула за собой. Той пришлось подчиниться.

Они с трудом пробились к следующему помосту. На нем стоял высокий красивый парень в черно-белом балахоне и под аккомпанемент виолы пел звучным высоким голосом о несчастной невесте, бросившейся в воду из-за погибшего до свадьбы жениха. Стоящие вокруг женщины вытирали слезы с глаз и благостно улыбались.

Когда он закончил, на помост полетели деньги. Растроганная Мелисси тоже бросила пару медяков. Амирель последовала ее примеру и кинула певцу монетку. Мелисси тотчас утащила ее обратно в толпу и грозно прошипела:

— Ты зачем серебро кидаешь? Хочешь, чтоб тебя ограбили?

— У меня больше ничего нет, — сконфузилась девушка.

— Ладно, давай сюда деньги! — скомандовала Мелисси и крепко зажала в руке полученную серебрушку.

Подошла к торгующему пирожками лоточнику, подала серебро и приказала:

— Два пирожка с мясом, да посвежее!

Тот недовольно осклабился.

— Вот ведь богатеи какие по ярмарке ходят! Сдачу им с целой серебрушки подавай! Что ж не с золотого?

— Если нет сдачи, так и скажи! — небрежно обрезала его Мелисси. — У другого купим, побогаче.

Покряхтев, лоточник все-таки набрал им на сдачу девяносто восемь медяков.

Ссыпав мелочь в руку Амирель, хозяйка тихо приказала:

— Не шикуй! — и принялась оглядываться в поисках кого-то.

Увидев ту самую маленькую девочку, что выклянчила у Амирель леденец, поманила ее пальцем. Та несмело подошла. Мелисси отдала ей оба пирога. Малышка, не поверив своему счастью, прижала их к груди и убежала, даже не поблагодарив.

— Стой! — воскликнула Амирель, думая дать ей еще пару медяков, но та даже не оглянулась, только припустила еще быстрее.

— Как она напоминает мне мою малышку… — тихо проговорила Мелисси, и в ее глазах сверкнула слеза.

Устыдившись своих слез, тут же с натугой улыбнулась и бравурно предложила:

— Что, пойдем на гаеров посмотрим?

Они пошли к полосатому помосту, поставленному возле самой ратуши. На нем отвешивали тумаки друг другу несколько одетых в пёстрые шутовские наряды фигляров. Они что-то кричали, осыпая друг друга ударами, и толпа вокруг довольно гоготала, главным образом плохо одетые мужики.

— Да, шутки все те же, — брезгливо заметила спутница ничего не понимающей в этих выкриках Амирель. — Новенькое придумать им не по силам. Ладно, тебе слушать такое еще рано. Пошли отсюда!

Они пошли дальше, ненадолго задерживаясь у всех попадавшихся по дороге помостов. Народ шумел все больше, подкрепившись хмельным пивом и сидром. Мелисси с опаской посматривала на опьяневших мужиков, тянувших наглые ручонки ко всем встречным женщинам.

— Амирель, нам лучше отсюда уйти, — серьезно предупредила она, крича ей почти в ухо из-за сильного ярморочного шума. — Как бы в неприятную историю не попасть. Мне-то все равно, а вот тебе нельзя. Но если влипнешь ты, то потянешь за собой и меня.

Но у Амирель, впервые видевшей столько нового, забавного и интересного, здравый смысл отказал напрочь.

— Да что тут может случиться? Здесь же полно стражников, они не допустят ничего плохого.

Подтверждая ее слова, мимо промаршировал отряд стражи в надраенных до блеска в честь праздника латах. Некоторые из них были близкими друзьями Мелисси, к которым принадлежали те, кому посчастливилось побывать в ее постели.

Несмотря на темную накидку и маску, многие ее узнали и принялись лукаво подмигивать, намекая на новую встречу. Но она высокомерно задрала нос и сделала вид, что видит их в первый раз.

После встречи с караулом Мелисси несколько успокоилась, но все равно держалась настороженно, крепко схватив подопечную за рукав и опасливо поглядывая вокруг.

— А где здесь продают пирожное? — вертя головой по сторонам, воодушевленно спросила Амирель.

— Пирожное? — хозяйка удивилась. — Откуда ты это название-то знаешь? У меня в гостинице такое не готовят.

— Из гривуазных романов, откуда же еще? — простодушно призналась девушка. — Там кавалеры всегда угощают своих возлюбленных пирожными и конфетами. Дамам это очень нравится. Вот я и думаю, что же это такое. Очень хочется попробовать.

Мелисси посетовала на свою непредусмотрительность. Ведь что ей стоило велеть приготовить своему повару пирожное якобы для себя, и угостить им Амирель. Но она никогда не заказывала сласти, потому что не любила их, и об этом знали все. Да и готовить их не выгодно. В ее гостинице останавливались главным образом купцы, а они все поголовно грубые мужчины, и подобные излишества спросом у них не пользовались.

— Хорошо, я тебя проведу к твоим пирожным, но после этого мы немедля пойдем домой! — твердо сказала она и увлекла девушку к закрытым шатрам у противоположного выхода с площади.

Разноцветные шатры из плотного войлока стояли вдали от толпы, чтобы на вкусные нежные изделия не попадала дорожная пыль. Да и толкущейся на ярмарке бедноте здесь делать было нечего, выставленные здесь изысканные лакомства были им не по карману.

Мелисси с Амирель вошли внутрь одного из тех, что стоял поближе. Кругленький продавец в длинном белоснежном балахоне и высоком накрахмаленном колпаке окинул их оценивающим взглядом и чуть заметно поморщился. Кланяться им он не стал. От таких посетительниц прибыли ждать не приходится. Посмотрят на товар жадными глазами, облизнутся и уйдут.

Недовольная подобным обращением Мелисси сердито сдвинула брови в ответ, а Амирель пренебрежения и вовсе не заметила. Внутри на длинных лотках покрытых белой пекарской бумагой рядами были выложены прекраснейшие в мире сласти. У нее тут же разбежались глаза от их обилия, а от соблазнительного аромата рот наполнился слюной. Ей хотелось попробовать все-все-все.

На цены она даже не смотрела, но возмущенный шепот Мелисси привел ее в чувство:

— Двадцать медяков, тридцать, пятьдесят! Кошмар! И за что? За обычный кусок теста? Нет, это не для нас! Пошли отсюда!

Но Амирель ее не слушала. Как сомнамбула, она, отсчитав сорок медных монет, протянула их продавцу, и, не поднимая глаз, указала на белоснежное пирожное.

— Прекрасный выбор, госпожа! — восхитился продавец, подавая ей пирожное и одновременно бросая на нее слишком уж внимательный взгляд.

Мелисси тут же оттерла девушку за свою спину и подала двадцать медяков, указывая на самое дешевое пирожное. Получив его, хотела выйти из шатра, но тут, перегородив выход, в него зашли три роскошно одетые дамы с семью девочками разного возраста, начиная с уже полностью оформившейся барышни лет четырнадцати и кончая малюткой лет трех. Все девочки были наряжены в пышные бархатные платья, на плечи накинуты меховые плащи с дорогим собольим подбоем, на одинаковых светлых головках красовались кокетливые капоры.

Тут же забыв про Амирель с Мелисси, продавец склонился перед вошедшими чуть ли не до самой земли. Амирель, увлеченная вкуснейшим в мире пирожным, посмотрела на вошедших мельком, раздумывая, что бы еще купить, а вот Мелисси присела в низком почтительном реверансе. Ей ответили милостивым кивком и дружеской улыбкой.

Дети с радостными криками кинулись к пирожным, а старшая дама захотела перекинуться словцом с хозяйкой «Пряного ветра», но та сделал вид, что не заметила призывного кивка, и быстро выскочила за полог шатра, не забыв увести и свою беспечную спутницу.

Только отойдя на достаточно большое расстояние, с облегчением выдохнула:

— Уфф! Кажется, пронесло!

С наслаждением слизывая с пальчиков остатки невообразимой вкусности, Амирель рассеянно поинтересовалась, рассматривая крутившиеся по периметру площади огненные шутихи:

— А кто это был?

— Сама графиня Холлт с дочками! — сердито прошипела Мелисси, зорко поглядывая по сторонам и передавая Амирель свое пирожное. — А она одна не ходит! Значит, кругом охрана и, — она угрожающе посмотрела на слишком беспечную девицу и зловеще добавила: — эмиссары тайного королевского сыска! Не хочешь с ними встретиться?

Как она и рассчитывала, Амирель вздрогнула, побледнела и тоже принялась испуганно озираться, забыв про пирожное в своей руке.

— Что, домой? — Мелисси была уверена, что на сей раз возражений не окажется.

Их и не было. Испуганная до дрожи девушка немедленно повернула к выходу из площади, жуя пирожное, даже не понимая его вкуса.

Вот только выйти им не дали.

Какой-то подвыпивший бородатый мужик в облитом пивом длиннополом кафтане обхватил Амирель за талию и увлек за собой в самый центр толпы, туда, где на огороженной веревками площадке шли кулачные бои. От него мерзко несло перегаром и потом, и еще чем-то на редкость противным.

Амирель затошнило от брезгливости. Испугавшись, она пыталась вырваться, но он только крепче сжал ее и пригрозил:

— Вздумаешь звать стражников, только хуже сделаешь! Я здешний король, Хран. Знаешь меня?

Амирель никогда о нем не слышала и честно сказала:

— Нет. А что вы здесь делаете? Я думала, король только в столице.

Он запрокинул голову, выставив острый кадык на грязной шее, и заливисто заржал, как жеребец во время гона.

— Ну, ты и простушка! Из глухой деревни, что ли? — и горделиво пояснил, не дожидаясь извинений: — Я король преступников всего Холлтбурга, ясно?

У Амирель от страха мелко задрожали руки.

— Отпустите меня, пожалуйста! Вы мне не нравитесь! — взмолилась она, отворачиваясь в сторону от его смрадного рта.

Он снова развеселился. Плотнее прижав к себе и нагло обшарив ее хрупкую фигурку сверху донизу огромными грязными лапами, заверил:

— А это неважно. Главное, чтоб ты мне нравилась. Тельце у тебя ничего, грудки славные, налитые, задок кругленький, а если мордочка подкачала, то на нее можно и не смотреть. Она мне без надобности. — Положив руку на ее грудь, болезненно сжал.

Мимо прошел отряд стражников, бдительно следящий за порядком. Амирель с мольбой посмотрела на них, боясь кричать. Вдруг они потребуют у нее снять маску, что она тогда будет делать?

Хран, решивший, что она не стала звать стражу из-за его угрозы, одобрительно хлопнул ее по заду тяжелой ручищей.

— Молодец, умная девка! Или не девка?

— Что вы имеете в виду? — растерялась Амирель.

— Да мне это без разницы. От тебя требуется только юбку за тем углом задрать повыше и все, а дальше я сам справлюсь. — И он решительно потащил ее дальше, обещающе оглаживая по заду.

Амирель с трудом переставляла онемевшие ноги. Неужели ее изнасилуют здесь, на празднике?

— Не боись! Если ты мне по нраву придешься, я тебя к себе заберу! Будешь королевой. Недолго, правда, мне бабы надоедают быстро. Всем вам только одно надо — деньги! А денежки я и сам люблю! — он снова похабно загоготал и прижал ее руку к вздыбленной ширинке, показывая, что он уже готов.

По Амирель волной прошла волна омерзения. Разозлившись, она твердо потребовала, срываясь на крик:

— Отпустите меня! Немедленно!

Разбойник пренебрежительно фыркнул, и не думая выполнять ее дурацкое требование, но, к собственному изумлению, опустил руки и сделал шаг назад. Она быстро ввинтилась в толпу и исчезла, а Хран еще несколько минут стоял, потрясенно глядя ей вслед. Наконец, хрюкнул, как кабан-переросток, стукнул себя кулаком по бедру и проговорил:

— Колдунья, как ни есть колдунья!

Амирель вспугнутым кроликом металась по площади от выхода к выходу, ища Мелисси. Нужно было убегать, прятаться, но она не помнила дороги домой. Когда они шли сюда, было сумрачно, а сейчас стояла полная темень, прорезаемая только редкими городскими фонарями, до неузнаваемости менявшими дорогу.

Да и не запоминала она ориентиры в полной уверенности, что и обратно пойдет со своей хозяйкой. И теперь напоминала себе перепуганного потерявшегося ребенка, не понимающего, куда делась мать.

Решив спросить у прохожих, где находится гостиница «Пряный ветер», Амирель подобралась поближе к приличного вида горожанкам, стоящим в окружении мужей. Они показались ей наиболее безобидными.

— И ведь семеро дочерей, семеро, а наследника-то нет как нет! — сокрушалась одна из женщин. — Кому титул-то с мэнором отойдут, ежели он так и не появится? Короне? Вот обидно-то будет! Владетели-то у нас испокон веку одни, графы Холлты, и хорошие владетели, добрые, рачительные. Если наследника не будет, кто нами править-то станет? Вдруг кому недоброму графство-то отдадут?

— А бастарда завести надо, раз законная супруга к этому делу неспособна, — с глумливой насмешкой высказался один из подвыпивших мужиков. — Раз законных наследников нет, король и бастарда признает.

— Ты говори, да не заговаривайся! — враз вскинулись на него женщины. — Графиня-то добрая, столько дел хороших делает…

— А чего ей еще остается, когда нормальное дите родить не в состоянии, — все с тем же пренебрежением продолжил охальник. — Вот потому и добрая, что выслуживается перед всеми. А было б у нее, как положено, два сына, так не была бы добренькой, потому что силу свою бы чувствовала. Как-никак, мать наследника. — И, описав рукой небрежный круг, презрительно выплюнул: — А теперь она кто? Жалкая мамаша разорительниц отцовского имения. За девками же приданое ой какое давать надобно, чай графские дочки. А платить за них кому? Отцу, из своих доходов!

Женщины снова принялись дружно защищать графиню, говоря, что сыновьям тоже нужно обеспечение давать, но мужики хором отстаивали ее неспособность и ничтожность.

Амирель бесшумно шагнула в сторону. Узнавать у них дорогу расхотелось. Наверняка этот противный мужик начнет расспрашивать, зачем ей гостиница да кто она такая. И запомнит. Еще и донесет в тайный сыск. Предчувствие опасности било по нервам, требуя убраться отсюда подальше.

Не зря Мелисси убеждала ее не ходить на праздник. А все ее глупое упрямство. Сидела бы себе тихо на крыше, любовалась на праздник издали. Ну и что, что было бы скучно? Зато безопасно. А что теперь? Куда ей идти?

Она повнимательнее посмотрела по сторонам. Нет, дороги ей самой не найти, ночью при свете неверных огней все кажется незнакомым. Постаралась успокоиться и принялась искать помост, к которому они с Мелисси подошли в самом начале, надеясь выйти от него в знакомый проулок и подождать свою хозяйку там, но ни на одном помосте медведя не нашла, а внешне они все были одинаковы.

Вконец запутавшись, отошла к большой бочке с водой, приготовленной по приказу графа для тушения опасных огней, он боялся возможных пожаров, и замерла, надеясь, что праздник скоро закончится, толпа рассеется, и они с Мелисси найдут друг друга. Что та так же суматошно, как и она, ищет ее на площади, не сомневалась.

Она неподвижно простояла больше часа и начала уже замерзать, ночь выдалась прохладной, но толчея вокруг стала лишь сильнее. Зеваки говорили об обещанном графом Холлтом дьявольском огне, без которого народ расходиться по домам и не думал. Что это за огонь, Амирель не знала и нервничала, боясь, что ее разоблачат.

Она тихо стояла за бочкой, стараясь не привлекать к себе внимания, когда по ушам ударил истеричный женский вопль:

— Медведь, бешеный медведь вырвался из клетки! Спасайтесь! Бегите!

Народ охнул и понесся к выходу с площади, давя друг друга. Амирель вспомнила худого и ободранного, ни на что не реагировавшего медведя. Как же нужно было его дразнить, чтоб он вспомнил, что он страшный лесной зверь, и вырвался на волю из железной клетки?

Людской поток чуть не снес ее с ног, и ей пришлось ухватиться обеими руками за края бочки. Неподалеку раздался угрожающий медвежий рев и следом полный нечеловеческой боли пронзительный детский крик.

Высоко подобрав юбки, чтоб не путались в ногах, Амирель, не помня себя, бросилась туда. Бежать никто не мешал, народ в панике моментально рассосался, как обычно бывает в минуты опасности.

Возле одного из помостов вся в крови лежала худенькая девочка в разодранном платье. Амирель узнала ее — это была та самая малышка, что попросила отдать ей петушка на палочке.

Одной лапой на ее слабенькой груди стоял медведь, второй готовясь нанести последний, роковой, удар. Девочка уже не кричала, а стонала из последних сил. Вокруг медведя толпились стражники, пытаясь отогнать его длинными пиками, но только еще больше его злили. Зверь обезумел и от боли, и от запаха свежей крови. Он рычал и огрызался, не собираясь сдаваться.

— Стойте! — закричала бежавшая изо всех сил Амирель, напрочь забывшая о себе. — Не трогайте его! Будет еще хуже!

Один из стражников повернулся к ней и грубо велел:

— А ты что можешь сделать, глупая малявка?! Иди отсюда поскорее, пока он и тебя не задрал! И без тебя тошно!

На площадь выскочила бедно одетая женщина и опрометью кинулась к малышке. Стражники ее оттолкнули, но она снова кинулась к ребенку, крича что-то непонятное. «Мать, — мелькнуло в голове Амирель, — пытается спасти дочь.» — и она решительно двинулась к медведю.

Один из стражников хотел ее остановить, перерезав ей дорогу копьем, но она протянула руку и приказала ему: «Стоять!» И он замер в той же скрюченной позе.

Стражники с сомнением смотрели на странную девушку, не пытаясь больше препятствовать, а она подошла к медведю, откинула с головы капюшон, сняла маску и, глядя ему в глаза, твердо приказала:

— Уходи отсюда! Скорее, или тебя убьют. Ты же умеешь лазить по деревьям, залезь на самое высокое дерево возле городской стены, потом по ней переберись на дерево с той стороны, и ты на свободе. Спеши, пока народ рассеялся! Стражников я удержу.

Медведь благодарно рыкнул и скрылся в ночи.

На площадь выбежала Мелисси, но Амирель ее не увидела. Опустившись на колени перед истекающей кровью девочкой, не замечая, что ее юбки намокли в крови, провела ладонью по рваной ране на груди, та медленно затянулась.

Девочка всхлипнула и замолкла, с надеждой глядя на свою спасительницу. Подбадривающе улыбнувшись терпеливому ребенку, Амирель залечила все кровоточащие ссадины и раны на ее руках и ногах.

Мать девочки, прорвавшаяся сквозь стражников к своему ребенку, упала на колени рядом с целительницей, с оторопью и надеждой следя за ее руками.

А наблюдающая за ними Мелисси до крови прикусила нижнюю губу.

Она уже понимала, что сейчас будет.

Глава вторая

Главная городская площадь Холлтбурга, еще недавно полная шума, музыки и смеющихся людей, замерла в угрюмом молчании. Медведь, распугавший толпу и чуть не погубивший маленькую девочку, убежал, никто его не ловил.

Перед помостом в луже крови на коленях стояла Амирель, водившая руками над распоротой грудью малышки. Мелисси в ужасе схватилась за сердце, расширенными глазами следя за безрассудством девушки. Вместе с ней за чудом, происходившим перед ними, следили потрясенные стражники.

У Мелисси мелькнула мысль схватить за руку глупую девчонку и утащить за собой, но это было бы верхом безрассудства. Ведь многие из стражников ее знали, и утаивать ее имя никто из них бы не стал. Найти ее и Амирель в этом случае для эмиссара тайного королевского сыска было бы делом нескольких минут.

Медленно попятившись и стараясь держаться подальше от освещавших площадь факелов, Мелисси опрометью кинулась в «Пряный ветер», взлетела к себе в мансарду, вытащила спрятанное под половицей письмо дроттина, привезенное Амирель, и побежала к городскому имению графа Холлта.

В обычное время оно пустовало, если не считать прислугу, но сегодня, в день ежегодной городской ярмарки, вся графская семья приехала сюда из родового замка. Пока Мелисси металась по площади в поисках как сквозь землю провалившейся глупышки, видела, как все семейство графа во главе с ним самим вышло из толпы и пешком отправилось к своему дому.

И теперь она надеялась только на одно — только бы Холлт принял ее сразу! Если он откажет, то для Амирель все будет кончено. Да и для нее тоже. Ведь кто прятал королевскую кровь больше полугода? Она! В тайном королевском сыске раскалывались самые стойкие, под пытками Амирель, как бы ни сопротивлялась, но волей-неволей выдаст все, что с ней было и кто ей помогал.

В голове мелькнула неприятной укоризной мысль — надо было сразу выдать ее эмиссару тайного сыска, сейчас и беда над ее собственной головой бы не висела, но Мелисси от этой здравой мысли отмахнулась. Как бы она потом жила с таким камнем на душе? Хватит с нее смертных грехов.

На крыльце графского дома она остановилась, глубоко вздохнула, восстанавливая сбившееся дыхание, и несколько раз уверенно стукнула бронзовым дверным молотком. Дверь тотчас распахнулась, и ливрейный лакей, исполнявший обязанности привратника, окинув ее бесстрастным взглядом, равнодушно выговорил:

— Графиня не принимает! — в его тоне сквозило едва слышимое пренебрежение вкупе с укором: и носит же всяких по ночам.

— Я к графу, а не к графине, — выпалила поздняя посетительница. — Это очень срочно! Дело безотлагательной важности!

— Граф Холлт тем более никого по ночам не принимает, — лед вкупе с ядом сочился даже не с языка лакея, а из всех его пор, он явно принял Мелисси за особу определенного сорта. — Да и днем тоже.

Он попытался закрыть дверь, но опытная женщина поставила ногу в притвор, мешая ему. Твердо глядя в глаза высокомерному слуге, угрожающе прошипела:

— Хорошо. Сделаем так, — вы немедленно, слышите, немедленно! — отдаете графу это письмо в собственные руки. И уверяю вас, любая задержка вам очень дорого обойдется. Я буду ждать ответа здесь.

Лакей был опытным и ушлым. Угроза этой настойчивой женщины не показалось ему блефом. Кивнув, он взял из ее руки свернутый листок, осмотрел вскрытую печать с оттиском графского герба.

Заинтригованный, отнес послание наверх и замер перед закрытыми дверями. В гостиную, где граф проводил время с семьей, хода ему не было: туда в экстренных случаях допускались только служащие рангом повыше, мажордом, который уже ушел в опочивальню из-за своего весьма преклонного возраста, да личный секретарь графа.

Послушав взрывы громкого смеха, доносившиеся из-за двери, быстро прошел в кабинет допоздна работавшего секретаря, сказал о настойчивой женщине, ждущей ответа на улице, и ее таинственном письме.

По-домашнему сидевший в одной рубашке Фелис неохотно отложил перо, взял поданное ему письмо, зачем-то его понюхал, поскреб восковую печать ногтем, удостоверился в ее подлинности и только тогда, надев кафтан, поспешил в гостиную.

Там, приблизившись к главе семьи, осторожно сказал ему на ухо пару слов. Тот помрачнел и тотчас вышел.

— Какое срочное послание? — озадаченно спросил он у секретаря.

Тот подал ему сложенный лист с остатками именной печати. Граф дрогнувшей рукой принял письмо, открыл его и прочел. Потом откинул голову назад, горестно зажмурился и что-то прошептал. Единственное слово, которое расслышал Фелис, было «брат».

После этого граф приказал немедля оседлать ему коня, торопливо накинул плащ и выбежал на крыльцо. Там, закутанная с ног до головы в темную накидку, стояла женщина, судя по гордой осанке, еще молодая. Он наклонился к ней и спросил:

— Так это вы хозяйка «Пряного ветра»?

Женщина молча поклонилась в знак согласия.

— Откуда вы знаете моего брата? Где он? — граф волновался, получив от брата единственную весточку за столько лет.

— Это долгая история, мой граф. И старая. — Мелисси нервно мяла в руках конец накидки. — А нам нужно спешить. Воспитанница вашего брата, Амирель, в беде. И спасти ее можете только вы. Мне это не под силу.

Грум подвел к графу оседланного коня. Из двери робко выглядывал ливрейный лакей, из окна второго этажа высматривал озадаченный Фелис. Под недоуменными взглядами слуг Холлт вскочил в седло, протянул руку женщине и усадил ее перед собой.

До площади они домчались за пару минут и еще издали услышали возбужденные крики. Бушевавшая там толпа жаждала крови. Отовсюду слышались пьяные возгласы:

— Это колдунья! Ее слушался дикий бешеный медведь! Он бросил свою добычу и убежал! Она остановила бьющую ручьем кровь и залечила страшные раны девчонки, отняв ту у смерти! На костер ее! Сжечь колдунью!

Спешившись, граф бросил поводья болтающемуся поблизости бедно одетому парнишке и велел ждать, когда вернется. Сам принялся протискиваться сквозь гомонящую толпу, с досадой ворча про себя:

— Жалкое помойное быдло! Никакой благодарности за собственное спасение! Как же я их презираю!

Мелисси пробиралась вслед за ним, стараясь не отставать. Она смотрела на горевшие одинаковой злобой лица окружающих и не понимала, как можно быть такими зверьми. Ведь Амирель им ничего дурного не сделала! Наоборот, избавила от опасности. Неизвестно, кого б еще задрал разъяренный зверь, если б не она.

Пробравшись в центр площади, к помосту, они увидели обессилено сидящую на земле Амирель в окровавленном платье, с надвинутым на лицо капюшоном, и стоявших кругом нее стражников, копьями сдерживающих напиравшую толпу. Ни спасенной девочки, ни ее матери не было видно.

Граф оглянулся вокруг и, наклонившись к Мелисси, предупредил:

— С огромной толпой, настроенной столь враждебно, мне не сладить. Людей слишком много, они возбуждены и агрессивны. Они жаждут продолжения потехи, им нравится смотреть на кровь и смерть, особенно мучительную. — Хоттл с презрением оглядел вопившую чернь. — Я сейчас прикажу запустить дьявольский огонь, хотя он назначен на час позже, а вы не зевайте! Пока народ очухается, вы успеете отвести Амирель к моему коню. Подождете меня возле него, я скоро буду. Завтра утром я с семьей уезжаю обратно в замок и захвачу Амирель с собой, а вы соберите ее вещи и принесите с утра пораньше к калитке в моем парке. Если у нее вещей нет, обойдемся и без них. Хотя это будет труднее, ведь показывать портнихе ее будет нельзя. Но я что-нибудь придумаю.

Подбираясь поближе к помосту, Мелисси уверила его:

— Вещи у нее есть, я соберу и принесу, главное выручить ее отсюда.

Он кивнул ей и повелительно махнул рукой кому-то в окне ратуши. Скоро над площадью расцвел огромный огненный цветок, то и дело озаряясь золотыми всполохами. Народ ахнул и затих, не в силах оторвать глаза от неба. Что делается внизу, никто не замечал.

Мелисси подскочила к сидевшей на земле безучастной ко всему Амирель, схватила за руку и потащила за собой. Вскинув голову и узнав, кто это, девушка подхватила подол длинного платья и побежала рядом что было сил.

Выбежав из толпы, они остановились возле коня. Парень, стороживший его, тоже стоял, задравши голову и приоткрыв от изумления рот, не замечая ничего вокруг.

Мелисси вытащила из его руки уздечку, вместо нее сунула в ладонь медяк. Он рефлекторно его сжал, даже не поняв, что случилось.

Торопливо подошел граф. Окинув сумрачным взглядом окровавленный наряд Амирель, напомнил Мелисси:

— Действуем, как договорились, — легко вскочил в седло, подтянул к себе девушку, посадил перед собой и пустил коня галопом.

Остановил его не перед домом, а, объехав небольшой парк, натянул поводья подле незаметной калитки в парковой ограде. Спешился, снял с луки Амирель. Открыл калитку спрятанным под большим камнем ключом, провел ее в небольшую сторожку.

Зажег толстую восковую свечку, осветившую небольшую чистенькую комнату с полукруглым диванчиком возле стены и столом посредине.

— Располагайтесь пока здесь, Амирель, завтра я смогу устроить вас в своем поместье с большими удобствами. Вы устали и измучились, но я все-таки спрошу, не могу удержаться: где мой брат?

Еще не веря, что она в безопасности, и орущая толпа осталась позади, девушка ответила слабым неверным голоском:

— Он дроттин маленького храма в нашей деревне. — И неуверенно добавила: — Но мне кажется, он умер.

Граф медленно провел задрожавшими ладонями по лицу.

— Умер? Я столько лет его искал, чтоб посмотреть в родные глаза, а он умер? Когда? — из его груди вырвался горестный вздох.

Амирель с сочувствием посмотрела на него.

— Подлинно сказать не могу. Наверное, еще зимой. Мне так показалось. Знаете, я о нем как-то вспомнила, и на душе стало грустно-грустно, подумалось, что его уже нет. — Заметив, как помрачнело лицо графа, протараторила: — Может быть, я и ошибаюсь, точно я ничего не знаю…

Скинув с головы капюшон и сняв накидку, Амирель повернулась к Холлту, и тот враз напрягся. Потом взял со стола подсвечник, понес его к ее лицу. Блики от свечи играли на стенах, придавая комнатке нечто зловещее.

Ее синие глаза от света близкой свечи стали еще ярче, неестественно заблестев.

Граф поставил свечу на стол и подтянулся, как перед лицом нешуточной опасности.

— В вас течет древняя кровь нашей королевы! Брат написал, что прятать вас очень опасно, но не объяснил, насколько.

Амирель вздрогнула и потянулась за накидкой.

— Я сейчас уйду, не беспокойтесь, — ее голос звучал с безнадежной покорностью судьбе. — Я понимаю, вы слишком многим рискуете, пряча меня у себя.

Он остановил ее взмахом руки.

— Оставайтесь, прошу! Я не такой трус, как вы решили. К тому же я обязан выполнить последнюю волю брата. Если бы не он, у меня бы ничего не было.

Амирель вопросительно взглянула на него, и он пояснил:

— Я всю жизнь любил Карину, свою жену. А ее выдавали замуж только за главу рода, ведь она дочь герцога. Узнав об этом, мой старший брат, будучи графом, сделал так, что главой рода Холлт стал я. А сам исчез. И найти его я не смог, как ни искал. И только теперь узнал, где прятался столько сделавший для меня брат. И пусть он умер, я все равно съезжу туда. Хотя бы для того, чтобы удостовериться в его смерти и, по возможности, привезти прах, чтоб похоронить его в родовом склепе, как и должно. — Это прозвучало как клятва. — Такую малость я обязан для него сделать.

— Он был замечательным человеком. И научил меня почти всему, что знал сам, без него бы я была полным ничтожеством… — Амирель всхлипнула и тут же крепко сжала губы, не желая казаться слабой.

— Не плачьте, если он мертв, мы уже ничего сделать не можем! — поспешно утешил ее граф, как и большинство настоящих мужчин, не выносивший женских слез. — Лучше скажите, что произошло на ярмарке. Когда я шел через толпу, слышал самые нелепые слухи.

— Что я прогнала медведя и вылечила девочку? — вздохнула Амирель и подтвердила: —Так оно и было. Мелисси предупреждала меня, что мне нельзя показываться людям, но бросить малышку на растерзание обезумевшему медведю я не могла. Да и его в городе оставлять было нельзя. Он оголодал и рассвирепел. Если б я не вмешалась, жертв было бы гораздо больше.

Холлт помедлил, все более мрачнея, понимая, во что ввязывается. Потом низко поклонился, как поклонился бы члену королевской семьи, и предложил:

— Ложитесь спать, Амирель. Утром хозяйка «Пряного ветра» принесет ваши вещи, и мы немедленно покинем город. Думаю, завтра здесь будет очень неспокойно, исчезнувшую колдунью будут искать все горожане, ведь эмиссар тайного королевского сыска наверняка объявит за вас большую награду. На меня никто не подумает, но лучше не рисковать. Эмиссары тайного сыска весьма пронырливы, а я и без того в опале у нынешнего короля, он мне не доверяет, и не без причины. Не стоит привлекать внимание к моей семье, особенно теперь, когда вы на моем попечении. Кто-то видел ваше лицо? Знает, что вы королевской крови?

— Если только малышка, что я вылечила, да ее мать, она стояла на коленях рядом со мной. Потом я накинула капюшон и ни на кого больше не смотрела.

— Хорошо, будем надеяться, что мать с дочерью не проговорятся, хотя бы из благодарности. Но, может быть, вы голодны? Мне принести для вас еду?

После ее уверения, что она не хочет есть и вполне подождет до завтра, граф вышел. Амирель закрыла за ним дверь на засов. Не снимая грязное платье, упала на небольшой диванчик, укрылась лежавшим в ногах грубоватым шерстяным пледом. По сравнению с роскошной кроватью, на которой она спала в «Пряном ветре», ложе казалось узким, жестким и неудобным, но она была рада, что она здесь, в безопасности, чудом вырвавшись из лап кровожадной толпы.

В ушах все еще звенели вопли разъяренного полупьяного быдла, требовавшего ее сожжения на костре. И за что? За то, что она избавила их от разъяренного зверя? Или за то, что спасла ребенка от неизбежной смерти?

Может, им просто хотелось кровавого зрелища? Ведь ничего более возбуждающего, чем боль и смерть выбранной жертвы, не бывает.

Слезы подступили к глазам, грозя пролиться в любой момент, но Амирель приказала себе не ныть. Она сама во всем виновата! Ведь убеждала ее Мелисси не ходить на эту злосчастную ярмарку, предупреждала, что это может быть очень опасно! Не послушалась, вот и получила!

Если б не стражники, защитившие от мужиков, желавших ее смерти, от нее бы и клочка не осталось.

Она поежилась, сердясь на саму себя. Может быть, ей не стоило бояться, а нужно было просто приказать всем о ней забыть? Смогла же она отправить восвояси того бандита, что приставал к ней? Но с ним она разозлилась, а возбужденной толпы испугалась.

Может или нет она усмирить столько жаждущих ее крови людей? Или это могла делать только королева Лусия, да и то с помощью волшебного камня? Учитель постоянно твердил ей, что нужно быть уверенной в себе и своих приказах, а она не в силах это сделать, страх оказывается сильнее.

Амирель попыталась представить себя в образе отважной девы-воительницы из старинных легенд, нарисованной в книгах наставника, той, что одним своим взглядом разгоняет шайки разбойников. Не получилось. При одной только мысли о вооруженных злодеях у нее в животе начинало что-то мелко дрожать.

Нет, героини из нее не выйдет, на это у нее попросту смелости не хватит. В минуту смертельной опасности ей даже в голову не пришло приказать толпе разойтись, вместо этого она испугалась и съежилась в жалостный комочек.

Какое счастье, что Мелисси не растерялась и успела вовремя позвать на помощь графа Холлта! Вот он действительно благородный человек и спасти ее смог, и спрятать обещал. Жена у него тоже очень красивая и добрая. Может быть, они смогут ей помочь?

Но здравый смысл тут же глумливо вопросил: а как они смогут ей помочь? Глаза ей поменять? Или, может, выткнуть их? Чтоб уж наверняка?

Амирель резко села на диване, обхватила руками голову и застонала в полный голос. Безысходность накрыла душной волной. Ей суждено всю жизнь прятаться, скрываться и от друзей, и от врагов, другого не дано. Проще спрыгнуть с утеса на острые голые камни и прекратить свою никчемную жизнь. Все лучше, чем бедовать, как она, да еще и приносить несчастье тем, кто ей помогает.

Ведь если эмиссары тайного королевского сыска узнают, что колдунья столько времени жила у Мелисси, то их обеих могут сжечь на костре. Или ее сжечь, а Мелисси повесить, хотя толпа не наслаждается этим так, как сожжением.

Она проворочалась всю короткую ночь, так и не найдя покоя. Ранним утром раздался стук в дверь. Осторожно спросив «кто там», услышала обнадеживающее:

— Мелисси.

Тут же вскочив, Амирель понеслась открывать. Хозяйка втащила в сторожку огромный баул и стряхнула с лица пот.

— Ну и тяжесть! Пришлось запрягать коня и везти это барахло в возке, причем запрягать самой, пока конюх спал, чтоб не было лишних подозрений. А здесь уж я доволокла сама. — На несмелый укор Амирель, что ее нужно было разбудить, и они бы донесли баул вместе, только отмахнулась. — Хорошо, что после ярмарки все еще сидят по домам, на улицах пусто, да и у Холлтов спят и хозяева, и слуги. Меня никто не видел, а то бы спрашивали, кто я, что здесь делаю. А что отвечать, я не знаю. — Она с грустной улыбкой посмотрела на девушку: — Как ты?

— Хорошо. — Амирель хотелось броситься ей на шею, но постеснялась. Кто она такая? Обуза, из-за которой можно и жизни лишиться.

— Я так за тебя испугалась, — Мелисси зажмурилась, вспомнив ночной кошмар. — До сих пор коленки дрожат. Нам еще повезло, все сложилось удачно. Причем для всех. Кстати, мать той малышки, что ты спасла, поклялась, что ты не колдунья, а целительница и никому не хотела зла. Про твои синие глаза она не сказала. — И предположила, сама себе не веря: — Так что, возможно, тайный королевский сыск и не станет вмешиваться.

Амирель затрясла головой.

— Мелисси, с каких это пор ты стала верить в добрые сказки? Сама ведь мне говорила, что жизнь злая и нужно быть постоянно настороже, потому что не знаешь, откуда выскочит очередная пакость?

Та невесело рассмеялась и порывисто обняла ставшую ей родной девушку. Та обхватила ее руками в ответ и прижалась, как в детстве к матери. Расставаться не хотелось, но Мелисси оторвалась от Амирель и ласково погладила ее по светлым волосам.

— Мне пора, малышка. Не забывай меня! — попросила с горечью. — Если что-то вдруг понадобится, я всегда постараюсь тебе помочь. Смогу или нет, не знаю, но постараюсь обязательно. Верю, что у тебя все будет хорошо, и ты обязательно станешь нашей королевой. — Увидев неверяще-потрясенное лицо Амирель, добавила: — Если не у нас, то где-нибудь еще — обязательно!

Еще раз до боли сжав ее в объятиях, она всхлипнула, опустила руки и быстро убежала, стесняясь своих слез.

Возле калитки ее уже поджидал граф Холлт в строгом темно-сером суконном кафтане без галунов, похожий в нем на зажиточного купца.

— Доброе утро, Мелисси. Я вижу, вы уже привезли вещи Амирель? Быстро вы управились. Я думал помочь, но вы меня опередили.

— Да, мой граф, вещи я привезла… — Мелисси неблагородно шмыгнула носом. — Простите, что-то я разнюнилась.

— Я вас понимаю. Расставаться с дорогими сердцу людьми всегда больно. Но вы будете знать, что с вашей подругой все хорошо и когда-нибудь сможете увидеть ее снова. — Лицо графа дышало скорбью, и Мелисси догадалась, что он подумал о старшем Холлте. Она не ошиблась, потому что он предложил: — Давайте немного поговорим о моем брате. Как вы с ним познакомились?

Мелисси жестом пригласила его присесть на широкую скамейку, спрятавшуюся под сенью раскидистого вяза. Они сели рядом, сохраняя между собой вполне пристойное расстояние. Хозяйка гостиницы принялась нервно теребить подол накидки, граф терпеливо ждал, когда она успокоится и начнет рассказ.

— Простите меня, это неприятные воспоминания, — она не могла поднять на него глаз. — После гибели единственной дочери…

— У вас погибла дочь? — сочувствующе переспросил граф. — Мне очень жаль. Меня чаша сия миновала и, надеюсь, минует. Но я представляю, что это такое — терять собственное драгоценное чадо.

Мелисси благодарно кивнула и повторила:

— После гибели дочки я просто сошла с ума. Я вытворяла такие вещи, о которых мне не только говорить, вспоминать стыдно. И еще я связалась с разбойниками. С теми, для которых душегубство — обычное дело, приносящее доход, вроде законной торговли. И убивали они не для того, чтобы выжить самим, нет, они все уже достаточно награбили, чтоб жить безбедно, а для удовольствия. Им нравилась чужая боль, страдания, они любили мучить свои жертвы. Я сама не помню, как очутилась среди них.

Граф вспомнил разбойничью шайку, орудовавшую на его землях с десяток лет назад. Свидетелей после ее нападений не оставалось, только растерзанные трупы. Уничтожены душегубы были его сенешалем после долгого выслеживания и сопротивлялись отчаянно, смертникам терять было нечего.

Неужто эта женщина причастна к разбою? Тогда по долгу властелина этих мест он обязан ее арестовать и передать тайному королевскому сыску. Но он не видел в этом никакого смысла, ведь с той поры минуло много лет, к тому же эта женщина была ему симпатична. Вот за это король его и недолюбливал: он делал все по-своему, руководствуясь своим чувством справедливости, а не косными законами королевства.

— Сколько лет я была любовницей предводителя, не знаю. Я жила в какой-то непрерывной кровавой тьме, — продолжала она грустный рассказ. — Я не убивала сама, но много раз видела, как убивает он. И ни разу не вступилась за несчастных. Мне было все равно, что делается вокруг.

Склонив голову, Мелисси прикусила губу до крови. Воспоминания рвали сердце. Продолжила она с тяжким вздохом:

— Как-то раз мы захватили один из постоялых дворов в небольшой деревушке на тракте. Народу там было мало, доходов, по сути, никаких, и Кровавый, — так звался мой любовник, — разозлившись, приказал убить всех, кто там был — от хозяина с семьей до прислуги. Я ушла наверх, в комнаты для постояльцев, мне не хотелось слышать предсмертные вопли. И в первой же комнате я встретила немолодого усталого мужчину в сером одеянии храмовника с удивительно добрыми глазами.

— Моего брата? — быстро спросил граф, повернувшись к ней.

— Тогда я еще не знала, кто он. Просто дроттин одного из небольших храмов, что полно раскидано по нашим деревушкам. Он спросил у меня, что случилось, отчего у меня такое странное выражение лица. Он сказал это так приветливо и открыто, что у меня сами собой побежали слезы, и я рассказала ему все. И про предателя-мужа, и про смерть его самого и его любовницы с ребенком, и про гибель своей милой дочурки. Он выслушал меня и не осудил! Мы проговорили с ним почти час, и за это время я будто вынырнула из мрака, в котором жила все последнее время.

Во время этого печального рассказа Холлт поднял голову к ярко-голубому утреннему небу и принялся внимательно следить за пробегающими по нему облачками. Мелисси показалось, что он просто не хотел, чтоб она увидела его подозрительно заблестевшие глаза.

— Брат всегда был очень добрым человеком. И любил людей, какими бы они ни были. В отличие от меня, он считал, что все имеют право на снисхождение. Он всегда был таким.

Хозяйка гостиницы горячо его поддержала:

— Да, только очень добрый человек мог, не осуждая, выслушать историю моей глупой жизни и вывести меня из того кошмара, в котором я жила. Но не успели мы договорить, как в комнату ворвался разыскивающий меня Кровавый. И я новыми глазами взглянула на него. Если раньше я видела в нем лишь настойчивого любовника, то сейчас увидела жестокого душегубца, который мог и меня в любой момент без жалости отправить на тот свет, стоило мне совершить что-то ему не по нраву.

Она замолчала, пытаясь справиться с перехватившим горло спазмом. Граф дернулся было, желая положить руку ей на плечо в знак утешения, но не стал сокращать расстояние между ними. Она заслужила то, что заслужила. В этой истории ему положено карать, а не утешать.

— Увидев меня с настоятелем вдвоем в комнате, Кровавый яростно завопил: «Кто это? И что он делает здесь с тобой?» — и бросился на настоятеля с мечом наизготовку. Я кинулась между ними. Он хотел отодвинуть меня в сторону, крича: «Я убью его, а потом тебя, жалкая шлюха!», но я ухватилась за меч и не отпускала его. Острие прорезало мне ладонь до самой кости, но я этого даже не заметила.

Она повернула кверху левую ладонь, и граф увидел огромный багровый рубец, пересекавший всю ее поверхность.

— Как же вы работаете этой рукой? — его ужаснул страшный рваный шрам, столь неуместный на нежной руке женщины.

— Мне повезло, сухожилие хоть и было задето, но не порвано до конца. — Мелисси угрюмо посмотрела на свою ладонь и сжала ее в кулак, скрывая рубец. — Рука зажила, но неправильно, и мне пришлось упорно ее разрабатывать, чтоб она начала двигаться, пусть и не так, как прежде. Она уже никогда не будет здоровой, но все-таки я не калека. — И она вернулась к своему печальному повествованию: — У настоятеля не было оружия для обороны, но он схватил тяжелый стул и опустил его на голову разбойника. Тот упал. Вырвав у него меч, я раскроила ему горло, но поздно — он успел проорать своим подельникам, чтоб шли наверх. Нас бы наверняка убили, если б с улицы не послышались звуки сражения. Потом я узнала, что это подоспели стражники графа Холлта, выслеживающие шайку. Ваши люди, граф.

Холлт кивнул.

— Я помню. В ту бойню я потерял троих. Шайка была большой и хорошо вооруженной. И сражались мерзавцы до последнего.

— Это так. Что им было терять? У них была только одна дорога — в петлю. — Мелисси, как тогда, покорно склонила голову, безропотно принимая свою участь: — Я тоже приготовилась к смерти, когда в комнату зашел воин в тунике с вышитыми золотом геральдическими знаками графов Холлтов, наверное, главный у стражников. Увидев меня, он сказал: «Ты, ведьма, пойдешь с нами!». Я, не возражая, протянула, руки, чтоб мне их связали, но тут вперед выступил дроттин. Он сказал, что я прихожанка его храма и еду с ним в Холлтбург по делам предстояния. А на нас напали разбойники, и что я, защищая его, собственными руками убила главаря, но была сильно ранена.

— Так мой старый сенешаль видел брата! — не утерпев, граф зло хлопнул кулаком по сиденью. — А мне он ничего не сказал, хотя прекрасно знал, что я его отчаянно ищу! Вот ведь собака! — ему хотелось выразиться сильнее, но, взглянув на сидевшую рядом женщину, сдержался, лишь раздраженно пнув ногой воздух.

— Да, они знали друг друга, — подтвердила Мелисси, — потому что, едва завидев настоятеля, сенешаль ему низко поклонился. Потом недоверчиво посмотрел на меня, явно не веря его словам, но возражать не решился. Лишь заметил, что моя рука сильно изранена, и мне нужна помощь. Тогда дроттин оторвал кусок от льняной простыни, лежавшей на постели, и замотал мне ладонь. Болела она сильно, но я этого почти и не замечала. Дроттин приказал сенешалю, чтоб о нашем присутствии на месте последнего нападения разбойничьей шайки тот никому ничего не говорил, якобы для того, чтоб случайно оставшиеся в живых разбойники не смогли найти и отомстить. Сенешаль нехотя это пообещал, и мы с дроттином беспрепятственно уехали.

— Так вот почему Аллос ничего мне не говорил! А я-то на него разозлился. Выходит, зря. Он всегда держал данное им слово, не человек был, а кремень. Если мне уж и нужно на кого сердиться, так это на моего собственного брата, отдавшего такой оскорбительный для меня приказ. Это ведь он со мной не хотел встречаться.

Мелисси заинтересованно посмотрела на него.

— А почему ваш брат ушел из дома и не захотел больше с вами встречаться? Вы поссорились?

Граф поморщился, вспоминая былое.

— Можно сказать и так. Он с таким трудом добился у короля передачи титула мне, а я отказался его принимать. В то время мне было просто стыдно. Казалось, я, как жалкий воришка, присваиваю не принадлежащее мне имущество. Тогда брат просто ушел, сказав мне на прощанье, что больше я его никогда не увижу. Через полгода мне все равно пришлось принять титул, в графстве без правителя начались волнения, нужно было наводить порядок. Но что с вами сталось дальше?

— Ничего особенного, — Мелисси протянула перед собой сжатую в кулак изуродованную руку и медленно, по одному, разжала пальцы. — После встречи с вашим братом я смогла жить если и не так, как жила прежде, до встречи с Кровавым, но более-менее спокойно. Продав все свое имущество в городе, где жили мои родные, и где я совершила столько дурного, купила большой дом на одной из главных улиц Холлтбурга и переделала его в гостиницу. Не потому, что мне было не на что жить, а чтоб у меня появилось хоть какое-то занятие, от безделья мне становилось дурно.

— Но вы виделись с братом еще раз, ведь откуда-то он узнал ваш новый адрес? — граф чуть поджал уголки губ, думая, что будь он чуть-чуть понастойчивее, то вполне мог найти его, ведь в Холлтбург частенько приезжали дроттины из окрестных деревень, входящих в его графство.

Мелисси кивнула.

— Да, я еще раз встретила настоятеля, когда ездила на север за рыбой для своей кухни, тогда-то и рассказала ему, где осела. И поклялась, что за свое спасение буду должна ему всю свою жизнь и выплачу долг по первой его просьбе. Полгода назад ко мне пришла Амирель и отдала послание, которое вы прочли. Остальное вы знаете. — Она прямо посмотрела на него и спросила: — Вы меня осуждаете?

Граф помолчал, мерно кивая головой, то ли о чем-то сожалея, то ли запоминая сказанное. Молчание затягивалось, и Мелисси подумала, что напрасно так открылась, ведь нельзя забывать, что граф должен поддерживать порядок на своих землях. И что здесь он верховный судья, обязанный покарать ее по заслугам.

Но он встряхнулся, будто сбросил с себя тяжкий груз, и сказал:

— Нет, не осуждаю. Если б я встретил вас прежде, в разбойничьей шайке, да еще и подружкой ее предводителя, то, естественно, обязан был бы вас наказать, и наказать сурово. Но теперь, через столько лет, во время которых вы вели вполне достойную жизнь, не вижу в этом смысла.

Мелисси с облегчением откинулась на спинку скамейки.

— Спасибо! Я очень боялась, что вы скажете другое. Я виновна, я знаю. Надеюсь, что я все-таки смогу хоть немного исправить тот вред, что нанесла другим людям. — Она моляще приложила сжатые руки к своей груди: — Будьте бережнее с Амирель. Она совсем еще ребенок, наивный и восторженный. Ответственность, пришедшая к ней с королевской кровью, для нее слишком велика. Ей нужно повзрослеть, и, желательно, без потрясений.

Хоттл уважительно склонил голову.

— Это я уже и сам понял. Она сущее дитя, верящее в доброту людей, несмотря ни на что. Я сделаю все возможное, клянусь вам. Думаю, ее ждет великая судьба. Но для этого ей нужно вырасти, вы правы. И напоследок, — почему вы не попросили Амирель вылечить вашу руку? Или она пыталась, но у нее не получилось?

Мелисси отрицательно затрясла больной ладонью.

— Я не просила ее об этом. Не хочу залечивать руку. Знаете, когда шрам зверски ноет в непогоду, это хорошее напоминание о сделанных в прошлом глупостях и повод задуматься о будущем.

Не возражая и не соглашаясь, граф поднялся, давая понять, что разговор окончен. Чопорно попрощался с гостьей, проводил ее до возка, распутал привязанные к кусту вожжи, учтиво подал их ей, проследил, насколько хорошо она правит, и вернулся обратно.

Вытирая кулачками непрерывно льющиеся по щекам слезы, Амирель скорбно вздыхала. Как тяжело расставаться со ставшими ей родными людьми, и как часто в последнее время ей приходится это делать. Судьба ли это, или невезение, вызванное ненужной ей королевской кровью? Она не знала.

Солнце уже поднялось над горизонтом, окрасив его в розоватый цвет, когда в сторожку осторожно постучал граф Холлт. Едва она открыла дверь, предупредил, не заходя внутрь:

— Мы выезжаем. За вами сейчас зайдет мой личный камердинер. Он верный человек, но лицо свое вы ему на всякий случай не показывайте. Пусть думает, что хочет. Не узнает, кто вы, так и не проговорится. Вы с ним поедете в закрытой карете. По приезде в мой родовой замок он устроит вас в домике младшего садовника, тот как раз сейчас пустует. Дом стоит на самом краю парка, от замка до него далеко, зато там никто не бывает. Он небольшой, даже маленький, но все нужное для жизни там есть. Надеюсь, вам в нем будет удобно. Пока поживете в нем, потом что-нибудь придумаем.

Он вышел. Амирель вернулась к давно набившей оскомину мысли: и что тут можно придумать? Людям ей все равно показываться нельзя.

Едва граф ушел, снова раздался стук, на этот раз громкий и требовательный. Выглянув в окошко, Амирель увидела стоящего на крылечке немолодого сухопарого человека в графской ливрее. Едва она в своей темно-синей накидке с надвинутым до носа капюшоном появилась на пороге сторожки, на лице камердинера промелькнула брезгливая гримаса, тут же сменившаяся нарочитым безразличием.

Старый слуга был уверен, что граф дорожит графиней и изменять ей не станет. Но, похоже, отсутствие наследника сделало свое черное дело, и господин все же завел себе полюбовницу.

Камердинер не осуждал графа. Возможно, тот и не разлюбил жену, но решил-таки подстраховаться. Если появится бастард, это уже будет хорошо. Тогда мэнор не отойдет ни дальним родственникам, ни короне. И о графине, да и дочерях, если те вдруг по какой-то причине не выйдут замуж, будет кому позаботиться. Все-таки главой рода станет их брат, пусть и единокровный.

А если графиня сподобится-таки подарить мужу наследника, то бастард получит небольшую часть отступных, и всё на этом.

Но на эти крамольные мысли старый слуга не намекнул ни словом, ни взглядом. Прекрасно знал, что граф, несмотря на всю свою доброжелательность, не прощает ни предательства, ни бездумных ошибок.

Вынес за закутанной с ног до головы девицей ее весьма увесистый баул, привязал на запятки данной ему дорожной кареты, устроил графскую подругу на мягкие подушки внутри, сам запрыгнул на высокие козлы к кучеру.

Кучер, в такой же ливрее, что и камердинер, дернул вожжи, понуждая четверку вороных с ходу перейти на крупную рысь. Покосился на своего спутника в ожидании пояснений, кого это они везут с такой помпой, но тот упорно молчал.

— Это кто там? — не выдержал кучер, проехав полдороги.

Закутанную с ног до головы фигуру он разглядел, но кто это был, не понял. Любопытство грызло, не давая покоя, вот он и не выдержал, хотя знал, что спрашивать о таком не полагается.

Камердинер сердито на него посмотрел. Ему и без того не нравилось поручение графа, да еще этот олух лезет с дурацкими вопросами.

— Тебе какое дело? Велено везти, вот и вези.

Кучер сразу сделал резонный вывод — там едет чья-то полюбовница. А поскольку она может быть только у графа или его секретаря, из слуг никто своих подружек, да еще в графской карете, возить не посмеет, то нужно держать ушки востро.

Ладно, если это секретарь балуется, ему можно, он не женат, а вот если полюбовницу завел граф, то худо дело. Графиня нравится всем, она и домовитая, и заботливая, и хозяйка отменная, и к слугам снисходительная. А что одних дочек рожает, то это во всякой семье случиться может. Она и сама, бедолага, как переживает-то!

Подъехав к длинному ряду одинаковых домиков для слуг, высадил и камердинера, и неизвестную девицу. Увел карету на конюшню, выпряг коней и замаялся от вынужденного молчания. Знал, что сплетни распускать нельзя, выгонят вмиг, не посмотрят на долгую беспорочную службу, но как тут утерпишь? Но решил держаться до последнего, в надежде что первый прознает про девицу кто-то другой, начнет разговор, а вот уже тогда и он вымолвит свое весомое словцо.

Камердинер первым делом завел свою спутницу в принадлежавший ему дом. Выйдя наружу, проверил, нет ли кого поблизости. Убедился, что вокруг пусто и графскую полюбовницу никто не увидит, велел ей дожидаться его здесь, никуда не высовываясь.

Забежал в замок с черного хода, попросил у престарелой, плохо слышавшей ключницы ключ от домика младшего садовника. Та, даже не поняв, что у нее просят, протянула ему всю связку. Выбрав тот, на котором было написано «младший садовник», он снял его с веревки и вернулся к поджидающей его девице. Повесил баул на спину и, согнувшись под его тяжестью, повел Амирель к ее новому жилью.

Дом был выстроен в самой глубине парка, неподалеку от задней калитки, к которой вела узкая объездная дорога. По весне по этой полузаброшенной дороге садовнику привозили то, что было нужно для работы в парке — саженцы деревьев или рассаду цветов. Но в последнее время этим путем почти не пользовались.

Быстрым шагом они добрались до домика за полчаса. Идя по давно не чищеным дорожкам, заваленным полуспревшими еще прошлогодними листьями и сучьями деревьев, девушка устала. Она ослабла после полугода жизни практически взаперти, и сама понимала это.

Надеясь, что здесь ей можно будет гулять, сколько захочется, с удовольствием рассматривала окрестности, вдыхая свежий воздух. Чем дальше они шли, тем сильнее чувствовалось запустение. Ухоженная часть парка с фонтанами и изысканными клумбами неуклонно сменялась разросшимися непролазными кустами и стоящим стеной бурьяном, как в заброшенном поле у нерадивого хозяина.

Но Амирель это вполне устраивало — чем заброшеннее та часть парка, где ей предстояло жить, тем меньше людей будет здесь ходить, и тем спокойнее она будет себя чувствовать.

Немолодой камердинер шел все медленнее и медленнее, тяжело дыша, стирая пот со лба и проклиная про себя полюбовницу, которую велено никому не показывать. Если б не приказ графа, велевшего, чтоб никто не видел, где она будет жить, он бы спокойно довез ее в карете до самого домика и не мучился, таская ее неподъемные пожитки.

Наконец в самом конце заброшенной аллеи, почти перед чугунной оградой парка, показался приземистый домик из красного обожженного кирпича и красной же черепичной крышей.

Немолодой слуга вытащил из кармана приготовленный ключ и открыл тяжелую дверь. Та неприветливо заскрипела. Поморщившись, он пообещал как следует смазать петли и пропустил вперед новую обитательницу домика.

Амирель зашла внутрь, глядя вокруг восторженными глазами. Наконец-то у нее будет хотя и временное, но свое жилье!

Домик оказался небольшим, всего на две комнатки, но очень удобным. Начинался он с выбеленной известкой кухоньки с внушительной плитой, посудой в лакированном деревянном шкафу и висевшими на вбитых в стену крюках медными кастрюлями. За кухней шла умывальня со всем необходимым, потом две комнатки, в шкафах которых оказалось постельное белье и даже кой-какая одежда, правда, мужская.

— Графиня поддерживает в домике порядок, все надеется нанять младшего садовника, — пояснил ходивший за ней следом камердинер. — Но вот только старшему садовнику кого в помощники ни позови, никто не подходит. Он у нас капризный, все не по нему. Парк он запустил, все жалуется, что сил у него на такую огромную площадь с двумя помощниками не хватает, а сам брать никого не хочет, от всех нос воротит. Если б ему граф не попустительствовал за былые заслуги, такого безобразия бы не было.

Почему-то Амирель показалось, что эти слова были сказаны не просто так, а с непонятным ей намеком, и она ждала пояснения от своего не слишком любезного сопровождающего. Но тот лишь предложил, ничего не объясняя:

— Устраивайтесь, как вам будет удобно. Если что-то понадобится, скажете мне вечером, я зайду, принесу вам продуктов на первое время. Потом буду приходить каждый вечер, как стемнеет. Чаще не смогу, заметят. — Спохватившись, с гордостью представился: — Да, зовут меня Никол, я личный камердинер графа.

Едва склонив голову на прощанье, он ушел, не соизволив узнать ее имя. А зачем? Подстилка — она подстилка и есть, как ее не называй. Конечно, для графа это суровая необходимость, обеспечить род Холлтов наследником его святой долг, с этим никто не спорит, но это не повод, чтобы с уважением относиться к его полюбовнице.

Амирель даже не подозревала, что камердинер думает о ней столь плохо. Радуясь, что ее крайне неприятное приключение на ярмарке благополучно закончилось, она принялась обустраиваться на новом месте. Ей очень понравился уютный домик, и она решила, что с удовольствием прожила бы здесь всю свою жизнь. И тут же осеклась — ведь то же самое она думала и о комнатке в «Пряном ветре»! И как же быстро ей там надоело!

Выглянув в окно, решила, что здесь она так скучать не будет — ведь что мешает ей гулять вволю? Главное, не показываться людям, а для этого не стоит бродить по парку, только и всего. Калитка, мимо которой они прошли, ведет в лес, зверей она не боится, вот и будет ходить там, сколько ей вздумается. Представив, как будет собирать цветы и ягоды, смотреть на небо и подставлять лицо вольному ветру, заулыбалась и принялась хлопотать по хозяйству.

Едва начало темнеть, снова пришел Никол, принес продукты: мясо, яйца, тушку уже разделанной курицы, черный хлеб и различные приправы, среди которых была горчица и тмин, которые она особенно любила. Собиравшая днем поздние ягоды на пригорке вокруг домика, Амирель не особо проголодалась, но за заботу была благодарна. Не поднимая глаз, спросила, где граф.

Вопрос камердинеру не понравился, и он с намеком ответил, что тот дома, отдыхает со своей женой и детьми. Амирель намек не поняла, уяснила лишь, что граф к ней придет попозже.

В силу своей крайней молодости и наивности она не представляла, что их отношения с Холлтом могут быть восприняты окружающими как любовные, поэтому ничуть не волновалось о том впечатлении, которое произвело на окружающих ее здесь появление. Она была уверена, что граф обо всем расскажет жене, и та не станет возражать, чтоб воспитанница ее деверя, которому они все так обязаны, поживет немного в их маленьком домике для младшего садовника. Ведь она будет жить тихо-тихо и никаких хлопот постарается не причинять.

Граф пришел, когда за окном совсем стемнело. Он принес пирожные и конфеты. Окинув мимолетным взглядом дом, отметил и чистоту, и вымытые окна, и вообще ту ауру домовитости и уюта, что возникла с появлением новой хозяйки этого необжитого прежде домишки.

— Смотрю, вы уже успели обустроиться здесь, Амирель? — дождавшись кивка, с сожалением признал: — Жаль, это неподобающее для вас место, здесь тесновато, но пока это все, что я могу вам предложить. Я мог бы отправить вас в один из своих замков, но боюсь, слуги там не так надежны, как хотелось бы. К сожалению, немаленькие деньги, обещанные всем, кто донесет в тайный королевский сыск о появлении человека с синими глазами, стали слишком большим соблазном для слабых душ.

Амирель немного приуныла, но ненадолго. Она устала жить в постоянном страхе. А вот слова графа о неподобающем для нее месте ее насмешили. Это здесь-то неподобающее место? Знал бы он, в какой тесноте она росла!

— Граф, я родилась и выросла в маленькой деревеньке всего-то в полсотни дворов, в большой крестьянской семье, в обычном крестьянском доме, — просветила она его. — В семье нас четыре сестры, и все мы, кроме самой младшей, еще малышки, жили в одной маленькой комнате. А вот братья спали в общей комнате вповалку на полу, все вместе. Так что этот домик для меня одной кажется мне непозволительной роскошью.

Холлт недоверчиво хмыкнул.

— Вот как? Вы из простой крестьянской семьи? Забавно, никогда еще Северстаном не правила королева-простолюдинка. Хотя вас трудно назвать простолюдинкой. Королевская кровь есть королевская кровь, в ком бы она ни проявилась.

Амирель не знала, как ей расценивать его слова о королеве. Как неудачную шутку? Или он имел в виду что-то другое?

— Я не хочу быть королевой, — решилась возразить она. — И прошу вас больше об этом не говорить.

Граф учтиво поклонился.

— Хорошо, не буду. Но от наших желаний или нежеланий в этой жизни ничего не зависит. Особенно если это предназначено судьбой.

— Пусть так, — не стала с ним спорить Амирель. Но все-таки уточнила: — Но что вы имеете в виду, говоря, что можете в моей жизни что-то изменить? Меня ведь просто убьют, когда найдут. — Она даже не осознала, что употребила безнадежное слово «когда» вместо обнадеживающего «если». Смирилась с неизбежностью?

— Да, если найдут не те, кому следует, — и он машинально положил руку на пояс, туда, где должен был висеть меч. — Вы хотите узнать, что я могу изменить? У меня есть небольшая надежда на наследного принца. Он легкомыслен или хочет казаться таковым, любит женщин, но относится к ним плохо, мало занимается государственными делами или только делает вид. Он очень непрост, наш наследный принц Торрен. Надеюсь, он не побоится взять под свою защиту простолюдинку с королевской кровью. Если повезет, он посодействует вашему возвращению в королевский род, хотя это можно сделать только через ваше замужество. Но лучше так, чем жизнь под вечным страхом разоблачения и смерти.

Амирель склонила голову и принялась разглаживать складки на платье, скрывая испуг. Потом неосознанно горделиво вскинула голову и сказала:

— Ваш брат говорил мне о Торрене. Но мне принц показался нехорошим, вернее, недобрым человеком. Хотя я могу и ошибаться.

Граф был в этом с ней солидарен, но постарался донести до нее суровые реалии здешнего мира:

— Среди представителей королевской династии вы добрых людей не найдете, можете и не искать. У них жизнь такая. Им приходится не жить, а выживать. Интриги, покушения, попытки узурпировать власть. Недаром в стране был создан тайный королевский сыск больше трехсот лет назад. Не от хорошей жизни его создал король Леран Второй. На него самого покушались десять раз, и это только по официально зафиксированным в летописях сведениям. А сколько было покушений на самом деле, никто не ведает.

Амирель шокировано вздрогнула и бессильно уронила руки.

— Тогда я тем более не хочу быть королевой. Знать, что в любой момент могут убить или твоего мужа, или твоих детей, или тебя саму — да этого никому не пожелаешь! А почему вы сказали, что меня должен найти именно принц? Какая ему от этого радость? И как это — вернуть меня в семью, да еще королевскую? Кто из них захочет взять жены простолюдинку?

Уставший граф усадил Амирель на стул, и сам сел напротив. Вытянув гудевшие ноги, принялся объяснять:

— Милая Амирель, вы совершенно не понимаете, насколько вы ценная добыча для любого, не только для члена королевской семьи. С вашей помощью самый обычный дворянин, да даже простолюдин, может претендовать на престол.

— Да, я знаю, — уныло кивнула девушка. — По вердикту королевы Лусии я могу попросить камень королевы, и если он меня примет…

Граф решительно ее прервал:

— Да нету этого камня, выдумки все это! А если и был этот загадочный амулет, то он давно утрачен. Или спрятан так, что его никто не найдет, даже сами члены королевской семьи. То, что выдают за амулет королевы, явная подделка. Он вам и не нужен. Вы без всяких там камней управляете животными, лечите смертельные раны и, думаю, можете руководить толпой. Вот если бы на площади вы вместо того, чтобы прятаться от народа за спинами стражников, приказали всем разойтись, вас бы послушались. Разве не так?

— Я не знаю, — растерялась Амирель, припомнив собственные сомнения. — И пробовать не хочу. Толпа безумна, ей невозможно управлять. С одним человеком я еще управлюсь, возможно, и с двумя, но толпы я боюсь.

— И в этом ваша ошибка, — граф с силой шлепнул себя по коленям. — Страх разрушает любое усилие, разве мой брат вам об этом не говорил?

Амирель нехотя кивнула.

— Говорил. Много раз. Но я все равно боюсь. И ничего не могу с собой поделать. Я слишком слабая…

Не выдержав, граф вскочил и раздраженно забегал по маленькой комнатке. Потом остановился перед ней и горячо произнес:

— Хорошо, пусть так. Но, если вы снова попадете в отчаянное положение, вспомните, все в ваших силах. И не бойтесь! Ничего не бойтесь! Твердо помните, вы — законная королева Северстана! Вы, а не кто-то другой! И принцу Торрену очень повезет, если он сумеет привлечь вас на свою сторону. А если не привлечет, ему же хуже.

Амирель не стала возражать, хотя помогать наследному принцу она категорически не хотела. Но граф был слишком взволнован, чтобы рассуждать здраво.

Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Холлт сказал:

— Завтра я поеду в вашу деревню, разузнаю, что смогу, о брате. Надеюсь все-таки, что он жив. Что-то нужно передать вашим родным? Они ведь наверняка о вас беспокоятся?

— Их там уже нет. Они уехали в ночь вместе со мной, куда, не знаю. — Она вспомнила Власта, так подло предавшего и ее, и Томса, считавшего его своим лучшим другом, и всех тех, кто жил рядом. — Обо мне там никому ничего говорить нельзя. Там есть доносчик тайного сыска, он тут же все донесет эмиссару.

— И где их только нет, этих мерзких ищеек! Даже в маленьких глухих деревеньках расплодились! — с досадой выговорил граф и принялся размышлять вслух: — Тогда и мое там появление не останется незамеченным. Это плохо. В тайном королевском сыске не дураки сидят. Если им станет известно, что я приехал за телом брата, сразу возникнет вопрос, откуда я об этом узнал. Они начнут копать и наверняка чего-нибудь да раскопают. Мне лучше ехать инкогнито и взять с собой только пару проверенных людей. И быть крайне осторожным, чтоб не привести за собой соглядатая. — Озабочено добавил уже для Амирель: — После приезда я займусь вашим делом, а пока сидите тихо, не высовывая носа. Надеюсь, вы выполните мое пожелание?

Девушка удивилась подобному вопросу. Разве у нее есть выбор?

— Конечно. Это единственное, что я делаю всю свою жизнь, и надеюсь, это у меня неплохо получается, — это прозвучало с излишней ироничностью, и она смущенно потупилась.

Не обративший внимания на ее интонацию граф, торопливо попрощавшись, ушел, а она пожалела, что не расспросила его поподробнее, как он намеревается заниматься ее делом? Рассказать о ней принцу? И отдать ее ему? Но этого она не хочет! Она хочет быть свободной! Просто никому не подчиняться и ни от кого не зависеть! Почему каждый решает за нее, что для нее лучше?

Или она, как заметила Мелисси, вовсе не знает жизни? И для нее свобода что-то недостижимое? Если придется выбирать между свободой и жизнью, что она выберет? Хотя знает ли она, что такое свобода, ведь она всю свою жизнь прожила в клетке? Может быть, есть что-то еще более ужасное этой несвободы? Но что?

От переживаний заболела голова, жутко испортилось настроение, и она приказала себе не мандражить понапрасну. Умереть она всегда успеет, это дело нехитрое. Нужно жить и наслаждаться жизнью, пока жива.

Вскипятила чайник, налила себе чашку горячего чаю, откусила кусочек воздушного, тающего на языке пирожного, и зажмурилась от восторга. Какая вкуснота! Настроение сразу улучшилось. Вот так она и хочет жить — одна, в тихом уютном домике. И пусть к ней по вечерам приходит хороший добрый друг, рассказывает, что творится вокруг, приносит пирожное, а больше ей ничего не нужно. Только так она будет счастлива.

Глава третья

Граф вернулся из родной деревни Амирель через неделю, поздней ночью. Уставший, печальный и даже немного похудевший. И привез с собой тело своего брата. Холлта-старшего положили в зал для прощаний родового склепа и принялись готовить достойные его высокого статуса похороны.

Граф мучился, виня себя за то, что не успел встретиться с братом при его жизни. Он то и дело приходил в склеп, подолгу смотрел на спокойное лицо мертвеца, что-то настойчиво у него спрашивал, будто тот мог что-то сказать, и уходил, так и не дождавшись ответа.

Амирель тоже тосковала. Она хоть и почувствовала смерть учителя, но не верила в нее до конца. Пока не знала точно, что дроттин умер, надежда в ее сердце жила. Теперь умерла и она. Осознавать, что больше она никогда его не увидит, не услышит из его уст ни хвалу, ни укор, было невероятно больно.

Вечером следующего после приезда дня граф пришел в домик младшего садовника в глубоком трауре. Даже аграф на его поясе был черным. Амирель уже узнала печальную новость от камердинера и ждала его, плача и тоскуя. Она хотела проститься с наставником, но без графа это было невозможно.

Измученный Холлт с печальным видом встал перед ней.

— Вы были правы, Амирель. Брат был мертв. Я нашел его сидящим в кресле в дальней комнате. Сколько времени он там пробыл, я не знаю. К нему никто не заходил, хотя службы в храме не проводились. Почему?

Амирель неуверенно предположила:

— К нему по вечерам приходила служанка, она наверняка видела, что он умер. Но трогать его не решилась. Почему, не знаю. Но ведь это и к лучшему? Если бы его похоронили на деревенском кладбище, вы бы не стали тревожить могилу?

Граф задумался и ответил не сразу.

— Не стал бы, конечно. Это кощунство. И всю жизнь потом сомневался, он это или нет. Так что все к лучшему, вы правы, Амирель. Хотя я надеялся, что он окажется жив. Но не сбылось.

Кивнув, она спросила:

— Теперь вы убедились, что это он?

Граф заложил руки за спину и принялся мерно ходить по комнате, опустив голову. Светлые волосы, туго собранные в хвост, болтались за плечами.

— Да. Брат не сильно изменился. И он не был похож на мертвое тело, столько времени пролежавшее в тепле. Он будто заснул. И тихо спит. Я даже пытался с ним поговорить, но он не отвечал, естественно. — Остановившись перед Амирель, предложил: — Вы хотите с ним попрощаться? Вряд ли это возможно будет сделать позже. Завтра пройдут пышные похороны, достойные главы рода, и будет уйма самого разного народа. Вам там показываться будет нельзя. — И с горечью воскликнул: — Ну какой из меня граф? Это брат был всегда истинным главой рода, а я всего лишь жалкий узурпатор, ставший им, по сути, из милости.

Амирель не стала опротестовывать его слова. Зачем? Ему просто нужно выговориться, а утешить его и без нее есть кому. Наверняка графиня найдет для этого нужные слова, она чуткая и нежная жена, графу в супружестве повезло.

Надев накидку и привычно скрыв лицо под капюшоном, Амирель направилась к выходу. Граф вышел за ней. Потом прошел на полшага вперед, показывая дорогу средь извилистых аллей, утонувших под сенью вековых деревьев.

Почти совсем стемнело, но дневное тепло еще не было унесено вечерним похолоданием. Не желая никого видеть и памятуя о безопасности спутницы, граф, далеко обходя замок, вел ее по дальним аллеям, то и дело переходя на видимые только ему тропки. Амирель никогда здесь не бывала и с интересом посматривала вокруг, досадуя, что в темноте почти ничего не видно.

Семейное кладбище с родовым склепом оказалось на противоположной от ее домика стороне. Чтобы она не наткнулась в темноте на величественные надгробные плиты, граф взял Амирель за руку. Осторожно проведя по кладбищу, подвел к остроконечному строению, выделявшемуся в темноте благодаря свету двух фонарей, горящих у входа. Открыв заскрипевшую дверь, вошел в склеп, благоговейно склонив голову. И тут же плотно закрыл за собой двери, чтобы снаружи их никто не заметил.

Дроттина уже приготовили для завтрашнего погребального обряда, после которого его опустят вниз, в усыпальницу, где покоятся останки глав аристократического рода Холлтов, но пока он в одиночестве лежал на постаменте в небольшом зале для прощаний, освещаемый толстыми восковыми свечами, горевшими вокруг тела.

От порыва ветра, проникшего в вечный покой вместе с вошедшими, огонь свечей заколебался. По лицу покойника пробежали неверные тени, казалось, он чему-то тихо улыбается. Амирель зябко поежилась. Не потому, что замерзла, а потому, что ей стало не по себе. Ее страшило таинство загробной жизни.

— Вы замерзли? — обеспокоенно спросил заметивший ее дрожь граф, быстро стягивая с себя дублет.

— Нет, нет, не беспокойтесь! — воскликнула Амирель, вскинув в отказе руки. — Просто я волнуюсь.

Но граф все равно заботливо накинул его на нее. Тяжелое мужское одеяние, еще хранящее тепло его тела, подействовало на нее успокаивающе.

Амирель робко подошла к высокому постаменту, на котором лежал дроттин, до самой шеи укрытый графским родовым штандартом.

Казалось, он тихо спал. Лицо при неверном свете свечей казалось живым, пробегающие блики света походили на мимику. Амирель даже положила руку на его лоб, чтоб убедиться, что он и впрямь умер. Лоб оказался ледяным.

Когда она с тяжким разочарованным вздохом убрала ладонь, граф благоговейно заметил, чувствуя то же, что и Амирель:

— Невероятно, правда? Он как живой… И не подумаешь, что его давно уже нет…

— Да. Если мое предчувствие меня не обмануло, то он мертв уже более полугода, — шепотом произнесла она, с горечью глядя на того, кто столько лет был ей верным другом и не раз спасал от жуткой участи.

— Полгода? — голос графа дрогнул. — Я никогда не слышал ни о чем подобном. Похоже, между вами существовала астральная связь. И брат вовсе не выглядит дряхлым стариком.

— Сколько же ему лет? — услышав «почти восемьдесят», Амирель поразилась. — Не может быть! Он выглядит намного моложе.

— Это так, — граф благодарно коснулся тыльной стороной ладони холодной щеки брата. — Возможно, так на него подействовала праведная жизнь. Хотя нет, я знаю нескольких праведников, но все они выглядят на свой возраст. — Он замолк, что-то припоминая и тихо, стараясь не потревожить покой мертвых, продолжил: — Королева Лусия прожила очень долгую жизнь. Она умерла, скорее даже уснула, когда ей было почти сто тридцать лет. И она до самой смерти выглядела, как молодая полная жизни женщина. И все, кто жил подле нее, жили очень долго и казались моложавыми до самой смерти. Вам это ничего не говорит?

Амирель не хотелось ни о чем рассуждать. Ей было не по себе. В склепе было тихо, но ей все равно чудились странные шорохи по углам. Мертвые ее страшили. Вспомнились страшные рассказы про вурдалаков, которые любили рассказывать старшие братья долгими зимними вечерами, соревнуясь, у кого история окажется страшнее, и после которых она долго не могла заснуть.

Но, преодолев себя, все же прошептала:

— Про королеву я знаю, но вот про всех остальных — нет. Да и жила Лусия так долго лишь благодаря своему амулету.

— Я в амулет не верю, а вот в истинную королевскую кровь — да. — Граф аккуратно поправил сползший с мертвого тела конец штандарта. — И считаю пример своего брата подтверждением этому. Вы же часто встречались?

— Я умею читать и писать только благодаря ему, — она энергично закивала. — Дроттин каждый день по нескольку часов с раннего утра учил меня всему на свете.

— Вот именно! — Граф обрадовался подтверждению своим словам. — То есть он поддерживал свои силы рядом с вами, точнее, за счет вас.

Амирель не понравилось это выражение.

— Он не поддерживал свои силы за счет меня, — хмуро опровергла она. — Как он мог это делать без моего согласия? А он меня никогда об этом не просил. Да и не говорил ни о чем подобном.

Граф снисходительно улыбнулся ее горячности.

— На это не надо давать разрешения. Все, кто с вами рядом, чувствуют подъем сил, хотя вы этого не ощущаете. Как бы вам это объяснить? — Он рассеянно посмотрел вокруг, ища пример для сравнения. Его взгляд скользнул по вышитым на штандарте золотым цветам, он довольно хмыкнул и сказал: — Когда вы стоите рядом с душистым цветком, вы вдыхаете его аромат, хотя цветку все равно, чем вы дышите. Он вас и не замечает. То же происходит и с людьми, стоящими рядом с вами. От вас исходят флюиды, от которых все чувствуют себя лучше. Но не все это осознают.

— И что, эти флюиды есть только у меня? — недоверчиво уточнила Амирель. Ее беспокойство нарастало. Стоять рядом с мертвецом и вести светские разговоры казалось ей кощунством.

Но граф слишком увлекся необычной темой и забыл, где он находится.

— Они есть у всех людей, хоть и в разной степени. Разве вы не замечали, что даже не глядя на человека, можно точно определить, злой он или добрый, какое у него настроение? Просто ваши флюиды врачуют, продляя жизни, а у обычных людей отражают их внутреннее состояние и только. И в соответствии с этим действуют на окружающих либо хорошо, либо плохо. Все очень просто.

Просто не было. Мир, прежде такой ясный и понятный, состоявший лишь из белого и черного, становился все сложнее и запутаннее. Амирель замолчала, глядя на умиротворенное лицо человека, который столько ей дал.

Граф, тоже глядя на лежащего перед ним покойника, задумчиво признал:

— Сейчас брат выглядит почти как мой ровесник, а ведь он старше меня почти на сорок лет. Он первенец, я заскребыш. Я родился очень поздно, от второй жены отца, меня никто и не ждал. Между нами были еще дети, но в живых остались только две моих старших сестры. Ведь в королевстве не было королевы, способной одним своим присутствием прогнать любую хворь, — и он с улыбкой посмотрел на девушку.

Не поняв его намека, Амирель оглянулась вокруг. Неужели никто не придет бодрствовать у одра покойника? Ей не нравилось такое непочтительное отношение к тому, кто столько сделал и для нее, и для своего младшего брата, да и вообще совершил множество добрых дел. Одни ее односельчане будут вспоминать его с искренней благодарностью еще много-много лет.

Она нерешительно спросила у графа:

— А почему здесь никого нет? Ведь в последнюю ночь положено бодрствовать у гроба? Где дроттин вашего родового храма? Он должен быть здесь. Это неуважение к главе рода, пусть и бывшему.

Холлт склонил голову в знак согласия.

— Таковы традиции, вы правы. Но я всех отослал прочь, сказав, что в последнюю ночь буду находиться с братом сам, и наперсники мне не нужны. Я знал, что вы захотите прийти сюда, попрощаться со своим наставником, а чужим вас видеть ни к чему.

— А ваша жена и дети?

— Жена и дочери, — в этом уточнении прозвучала невольная горечь, отмеченная чутким ухом Амирель, — уже попрощались с братом днем. На похороны дочери не придут, они еще слишком малы, чтобы участвовать в траурной церемонии. Жену я отговорил сам, она чувствует себя не очень хорошо, к сожалению, частые роды изнурили ее, расстроив здоровье.

Амирель припомнила, что старшая девочка, встреченная ею в шатре сластей на ярмарке в Холлтбурге, почти ее ровесница, во всяком случае, по виду. Но если ее отец считает, что она слишком мала, чтоб в последний, а, по сути, единственный раз, выразить почтение родному дяде, то кто она такая, чтоб с ним спорить?

Они долго молча стояли у тела, вспоминая долгую жизнь лежащего перед ними человека. Граф помнил его сильные руки, веселый смех, неустанную заботу. Ведь, по сути, он заменил ему отца, которого он почти и не помнил. И сделал для него столько, сколько иной отец не делает для единственного сына. И он всегда будет ему за это благодарен.

Амирель же вспоминала их неспешные беседы, его истории и поучения, и беззвучно плакала. Но это были светлые слезы, слезы благодарности.

— Вы попрощались? — из омута воспоминаний ее выдернули тихие слова графа. — Она кивнула. — Тогда пойдемте, уже очень поздно. Завтра, вернее, уже сегодня, будет тяжелый день. Я провожу вас и вернусь. Побуду здесь до прихода дроттина.

В последний раз низко поклонившись наставнику, Амирель вышла из склепа. Хотела отдать дублет графу, но тот отказался.

— Слишком холодно, чтобы идти по парку в одной тонкой накидке. Мне нужно было вас об этом предупредить, забыл, извините. Ночная прохлада в этих низинных местах вредна для здоровья, а лечить вас будет некому. Нашему целителю я вас показать не смогу. О нашей семье и без того ходит слишком много сплетен. Не стоит плодить еще одну.

Амирель вспомнила мужика на ярмарке, бесстыже разглагольствующего о графине. Граф прав. Чем меньше людей будет знать о том, что не пойманная в Холлтбурге колдунья скрывается в родовом замке графов Холлтов, тем спокойнее им всем будет жить.

Они пошли обратно тем же кружным путем, для безопасности далеко обходя замок с темными проемами окон. По дороге негромко с благодарностью вспоминали дроттина, перечисляя его добрые дела и широкое сердце.

Графский секретарь устал. День прошел в унылых хлопотах, но чего еще можно было ждать, если назавтра предстояли похороны? Фелис даже и не знал, что у графа был брат, причем старший, хотя прослужил у него без малого десять лет. Похоже, эта тема была в семействе Холлтов запретной. Во всяком случае, он никогда не слышал ни от самого графа, ни от графини, упоминания о покойном.

С самого раннего утра пришлось писать столько извещений о смерти Холлта-старшего самым разным людям, что под конец рука у него даже не устала, а попросту отваливалась. Ему еще повезло, что часть писем близким родственникам любезно взяла на себя графиня, иначе он ничего бы не успел.

Оповещения по мере написания отправляли верховыми, с ними же получали соболезнования и заверения о прибытии завтра для отдания последних почестей старому графу. Закончив свою часть и спросив Фелиса, нужно ли ему помогать еще, графиня, с облегчением получив отрицательный ответ, увела всех детей, кроме младшей дочери, прощаться с дядей.

Секретарь был ей искренне благодарен за помощь. Грамотных в замке было мало, и все они были заняты подготовкой к печальной церемонии. Весь немаленький штат прислуги носился по замку, готовя покои для родственников из отдаленных поместий, что останутся на ночь, и тех гостей, кто захочет передохнуть с дороги в общих комнатах.

Повара сбились с ног, стараясь приготовить как можно больше различных яств, ведь завтра в замок хлынут не только дворяне, но и окрестные простолюдины, да и из Холлтбурга прибудет немало горожан. Это тот редкий случай, когда в графское поместье можно будет войти всем желающим, даже последнему нищему. Кто же упустит такую чудную возможность полюбопытствовать, как живет владетель здешних земель? А угостить во славу покойного графа полагалось всех пришедших с ним проститься.

Наконец написано было все, что нужно, и Фелис по привычке похвалил сам себя, как делал всегда после должным образом выполненной работы. Можно было отойти ко сну. Его покои находились неподалеку, рядом с кабинетом, чтоб не тратить зря драгоценное время на переходы по нескончаемым коридорам замка.

Он разделся и лег в свою по-холостяцки узкую и жесткую кровать. В соседнем зале большие напольные часы гулко отбили три часа пополуночи, но ему все не спалось, видимо, сказывалось напряжение суетного дня.

Чтоб не тратить время попусту в напрасных усилиях призвать непослушный сон, он решил заняться приятным делом. Не одеваясь, накинул теплый халат, крепко затянул пояс на чуть заметном животике и направился по пустынным коридорам в южную башню. Здесь была установлена прельстившая его раз и навсегда оптическая труба, позволявшая наблюдать за таинственно мерцающими звездами. Труба принадлежала графу, но тот не возражал, если его помощник время от времени пялился в ночное небо.

В этот раз небо было затянуто темными тучами, не пропускающими свет звезд, и Фелис, сидя возле узкой бойницы, сосредоточено разглядывал в трубу темный горизонт, усыпанный едва видимыми светлыми пятнами, похожими на огни Холлтбурга.

Краем глаза заметил внизу в свете горевшего фонаря мелькнувшую странную длинную тень. Он не сразу понял, что случилось, и некоторое время продолжал по инерции рассматривать город. Но потом спохватился, заинтересовавшись, кто это бродит по парку в такое позднее время, опустил трубу пониже и подкрутил окуляр, делая изображение четче. Маленькое пятно, привлекшее его внимание, превратилось в графа Холлта в одной черной шелковой рубашке, поблескивавшей в тусклом свете пробившейся сквозь облака луны.

Заинтригованный секретарь перевел прибор на того, кто шагал рядом с ним. И выругался сквозь зубы. Это была незнакомая женщина! Женщина, на плечи которой был накинут графский дублет!

Лицо незнакомки скрывалось под сенью накидки, его он разглядеть не смог, но по легкой походке было ясно, что она молода. Фелис был уверен, что она к тому же и красива. А иначе с чего бы графу бродить с ней ночью по парку? И это в то время, как в склепе лежит его якобы любимый брат?!

Секретарь возмутился до гневных красных искорок в глазах. Не иначе как граф от вожделения весь разум растерял! И это в его весьма почтенном возрасте, имея красавицу-жену!

Фелис понял, почему на этот раз его оставили в замке. С собой в дальнюю деревню, где обнаружился старший Холлт, граф его не взял, хотя прежде он сопровождал его во всех поездках. Это потому, что граф заранее планировал привезти оттуда разрушительницу семьи, амару, рассчитывая поселить ее где-то на территории имения, и лишние свидетели ему были не нужны.

Почему граф не устроил любовницу сразу в замке? Он достаточно большой, чтоб не встречаться с тем, с кем не желаешь. Так было бы гораздо удобнее — от жены можно было бы сразу перейти к амаре. И тут же решил — нет, граф такого бы себе не позволил, он предусмотрительный. Ушлые слуги быстро бы все выяснили и доложили графине. И что бы тогда было? Ведь графиня уверена, что супруг ее любит и уж, конечно, ей верен.

Влюбленная парочка скрылась с глаз, и Фелис, рискуя упасть, высунулся в окно почти по пояс, пытаясь выяснить, в какую сторону они направились. Но не смог, их скрыли высокие деревья.

Но, в принципе, узнать, где граф скрывает свою подружку, не так и сложно. Пусть парк и большой, но не настолько, чтоб его нельзя было обследовать за пару дней. А именно этим он и займется в первое же свободное время. К тому же домов, пригодных для жилья, там не так и много, что упрощает дело.

Тщательно протерев линзы предназначенной для этого бархоткой, секретарь отправился спать с твердым намерением вывести графа на чистую воду. Он чувствовал себя защитником невинной графини, ревнителем чистоты супружеского ложа, да и просто опасался за свое будущее, если граф решит вдруг приблизить к себе недостойную амару. Тогда уж точно такой приятной и необременительной жизни у него больше не будет, ведь между супругами непременно разразится война.

На следующий день в поместье для прощания со старшим графом Холлтом прибыло неимоверное количество народа. Тело перенесли в родовой храм, и прощаться с ним потянулись и те, кто его помнил, и те, кто не помнил, но хотел бы посмотреть на мумию, ведь весть о том, что тело не разложилось и покойник похож на просто спящего человека, хотя умер уже давно, разлетелась по окрестностям очень быстро.

Любопытничающих было так много, что граф, в парадном траурном одеянии стоявший в голове покойного, с негодованием поглядывал на горящие недоброй пытливостью глазки проходящих мимо.

Когда одна из купеческих семеек раз в пятый, якобы прощаясь, прошла мимо мертвого тела, едва не тыча в него пальцами, граф угрожающе нахмурил брови, глядя им в глаза. Намек они поняли и больше не появлялись, чему он был только рад. Ему хотелось собственноручно высечь плетьми этих нечестивцев, устроивших из самого скорбного события в его жизни низкий балаган.

После бессонной ночи, проведенной у тела покойного, его клонило ко сну, от долгого стояния на ногах у него сводило икры и горели ступни, но он упрямо нес караул подле гроба, отдавая последний долг любимому брату.

Наконец поток прощающихся иссяк. Люди то ли утолили праздное любопытство, то ли решили больше не рисковать, испытывая терпение графа, но к покойному никто больше не подходил. По знаку графа дроттин их семейного храма провел последний обряд, тело положили в гроб красного дерева и понесли в родовой склеп. Стоявшие вдоль дороги люди бросали под ноги идущих черные агавии — цветы скорби.

Идущий за гробом во главе траурной процессии граф не смотрел по сторонам, не желая встречаться взглядом с любопытствующими. Он чувствовал, что по его брату истинно скорбят только двое — он сам и стоящая у окна маленького домика в парке девочка с королевской кровью.

В крипту он не спустился, доверил закончить процедуру прощания дроттину, просто боялся не выдержать и разрыдаться на глазах у посторонних, уронив графское достоинство. Он знал, что гроб с телом брата поставят в специальную каменную нишу и закроют табличкой с именем и датами рождения и смерти. И он больше никогда его не увидит.

Когда-нибудь рядом с ним будут покоиться и он сам, и его жена. Но вот будет ли там лежать его сын или род графов Холлтов все-таки прервется? Эта мысль принесла боль, хотя с этим ему пора бы уже смириться. Не нужно ждать и надеяться, огорчая и без того изнуренную частыми родами Карину.

Граф вдруг подумал об Амирель. Может, попросить ее осмотреть его жену? И тут же устыдился этого жалкого порыва. Это было бы низко по отношению к жене. Уж скорее это его вина — он засеивал ее поле негодным семенем.

Он очень любил своих милых дочерей, но суровая реальность такова, что в случае его смерти жена и дочери будут вынуждены искать другое пристанище, ведь мэнор перейдет или к его дальнему родственнику, или будет передано кому-то из сателлитов короля.

А вдовий дом пусть и неплох, но слишком мал для его большого семейства. Да и денег у них будет не так уж и много, едва-едва хватит на жизнь, ведь основной доход приносит переходящий по мужской линии мэнор. И достойное приданое он скопил лишь для четырех старших дочерей. Пусть остальным еще далеко до замужества, но, если он внезапно умрет в ближайшее время, они останутся бесприданницами.

Отвлекая его от горестных дум, печальная церемония завершилась. Спеша занять места за накрытыми в парке столами, купцы и простолюдины торопливо покинули кладбище, а граф поспешил в замок. Там за поминальной трапезой собрались знатные гости.

Все уже чинно сидели за столами, ожидая только его. Он сел во главе длинного стола и сказал несколько благодарных слов о покойном. Сидевшая напротив него Карина в глухом черном платье и черном кружевном капоре кивала и вытирала непрерывно льющиеся слезы. Он благодарно улыбнулся ей за поддержку.

Все неспешно принялись за еду, но у графа аппетита не было напрочь. Рассеянно вертя в руках ложку, он думал только об одном: может или нет помочь им Амирель? И как сделать так, чтобы Карина ее не видела? Провести ее в дом под видом целительницы, закрыв лицо? Нельзя, такая странность вызовет нездоровое любопытство не только у жены, но и у всей прислуги.

Нет, показывать Амирель жене опасно, Карина импульсивна и простодушна и может случайно о ней проболтаться. А если не проболтается она, то о странной целительнице непременно ляпнет где не надо кто-нибудь из слуг.

Задумавшись, он не сразу услышал вопрос, заданный ему братом жены герцогом Фортранским:

— Как могло случиться, что тело не разложилось за столько времени? Старший граф будто живой! Его что, не принимает земля?

Это был серьезный упрек, почти обвинение в колдовстве, и никто другой бы задать его не посмел. Но высокомерный герцог считал, что ему все позволено.

Карина с упреком посмотрела на бесцеремонного брата. Но граф был готов к такому повороту:

— Брат пятнадцать лет был настоятелем храма, с юности и до самой кончины вел деятельную благодетельную жизнь. — Не озвученные слова «в отличие от вас, герцог», были понятны всем присутствующим. — Так что превращение тела в мощи вполне оправдано. Но я в этом деле профан. Наш дроттин объяснит это вам гораздо лучше.

Это была команда охотничьей собаке «ату его, ату»! Возмущенный столь бесцеремонным вторжением герцога в дела неподвластного ему рода, дроттин хорошо поставленным звучным голосом принялся посвящать присутствующих в храмовые каноны. Под напором исторических фактов и неприятных для него параллелей, а так же явственно звучащем в голосе дроттина укором, герцог весьма и весьма пожалел, что затеял этот неприятный разговор.

Дроттин без перерыва вещал всю поминальную трапезу. Под конец уставшие и ошалевшие от обилия непонятных слов и горделивого пафоса гости не просто уехали, а сбежали, даже не приставая к графу с насущными делами, как планировали поначалу.

Оставшись наедине с мужем, Карина подошла к нему, обвила его рукой за талию, положила голову на плечо и нежно потерлась носом о его шею.

— Какой тяжелый день! А для тебя и ночь, ты же вовсе не ложился. Не хочешь передохнуть?

Граф прислушался к себе. После бессонной ночи и трудного дня в его голове стоял какой-то неприятный гул, но усталость не досаждала. Даже заболевшие от долгого стояния на одном месте ноги за время сидения за столом отошли.

— Ты знаешь, я не устал, — сказал, и его вдруг озарило: это потому, что он почти всю ночь провел с Амирель!

И внезапно позавидовал незнакомцу королевского рода, за которого прочил ее. Если уж даже просто стоять рядом с этой девушкой так значимо, то насколько полным сил будет чувствовать себя по-настоящему близкий ей человек!

Карина ощутила какую-то странность в поведении мужа.

— Что с тобой? — она подняла голову и обеспокоенно посмотрела на мужа.

Он опомнился и быстро поцеловал ее в губы.

— Со мной все в порядке, если не считать тяжести на сердце. А вот что с тобой? Ты что-то слишком бледна.

Графиня не захотела признаться, что снова беременна. Зачем плодить напрасные ожидания? Сколько их уже было — обманутых надежд…

— Со мной все хорошо. Мне стыдно за брата, — она понурилась и с горечью добавила: — Он такой недобрый…

— Аристократы добрыми не бывают, я и сам недобр с теми, кто мне не нравится, — повторил граф и нахмурился. — Но наш дроттин дал ему достойный отпор. Надеюсь, больше он такой гадости о моем брате нигде говорить не будет.

Графиня ласково погладила чуть заросшую щетиной щеку мужа.

— К сожалению, брат завистлив. Его герцогство в несколько раз меньше твоего графства. И доход несравним. Я уверена, если у нас не будет наследника, он попросит у короля передачи ему и титула и земель. Под предлогом опекунства своей сестры и племянниц, якобы защищая наши интересы.

Она не произнесла «после твоей смерти», но это было и так понятно.

— Мы еще не настолько стары, моя радость. Надеюсь, у нас еще появится наследник, — утешая, граф любовно провел губами по ее виску. — Вот только меня беспокоит твое здоровье. Боюсь, ты не говоришь мне всего.

Графиня покраснела. За пятнадцать лет замужества семь трудных беременностей и последовавших за ними весьма нелегких родов оказались слишком тяжкими для ее хрупкого тела, она же не крестьянка, которые рожают каждый год, и ничего.

— Со мной все замечательно, — заверила она мужа. — Просто я расстроилась, когда узнала про ужасный случай на ярмарке. По слухам, там появилась колдунья? — с непонятной даже для самой себя надеждой спросила она.

Граф насторожился. Что наговорили Карине?

— Если так называли женщину, что отвлекла медведя и спасла маленькую девочку, то да, колдунья появилась.

Она вскинула голову и испытующе посмотрела в лицо мужа.

— Мне об этом сказали по-другому.

— И что же сказали тебе? — граф старался казаться равнодушным, но жена все равно различила в его голосе некоторое волнение.

Постаралась вспомнить все, что ей рассказали:

— Что она спустила с цепи медведя, натравила его на ребенка, а потом пыталась провести над телом еле живой девочки, попавшей в когти зверя, какой-то жуткий ритуал. Ее от малышки еле отогнали. И тогда она исчезла. Посредине взволнованной толпы. И никто не видел, куда.

Граф зло поморщился.

— Я обязательно выясню, кто распускает эти мерзкие слухи, и примерно накажу. Чтоб другим неповадно было.

— Но ведь ты не знаешь, как все было на самом деле! — графиню напугали злые нотки в голосе мужа. — Тебя же там не было.

— Ошибаешься. Я там был, — жестко ответил он.

Он стал каким-то чужим, даже незнакомым. Карина снова почувствовала неприятное стеснение в груди. Что это с ним?

— И видел все, как было, своими глазами. Целительница девочку спасала, а не проводила какие-то ритуалы. Если б не она, малышке не выжить. Медведь располосовал ей всю грудную клетку, но целительница каким-то чудом залечила все смертельные раны. И спустила зверя с цепи вовсе не она. Думаю, он не выдержал издевательств дурной толпы и сорвался сам. Ты же знаешь, как развлекается подлая чернь.

— Тогда тех, кто говорит о целительнице гадости, нужно примерно наказать, ты прав! — графиня положила тонкие пальцы на вышитые черненым серебром отвороты мужниного дублета и воскликнула со слезами в голосе: — Почему люди так злы, Эрн? Отчего выдумывают плохое, почему коверкают доброе? Среди них так тяжело жить!

Граф сильнее обнял жену, желая защитить от всех житейских невзгод.

— Такова жизнь, и мы не в силах что-либо поменять, увы. Знаю, о нас тоже, не стесняясь, плетут гадкие небылицы. — И очень серьезно попросил: — Но верь мне, дорогая, что бы ни случилось, что бы ты обо мне ни услышала, будь уверена: — я люблю только тебя! Дай мне слово, что не забудешь об этом!

Она посмотрела в его любящие глаза и открыто улыбнулась.

— Я это знаю, мой дорогой. И верю тебе. Я знаю, ты никогда мне не изменишь. И я тоже люблю тебя всем сердцем. И я никогда тебя не предам, даю слово.

Граф благодарно поцеловал жену, обнял за талию, она прижалась к нему всем телом, и они медленно пошли в свои покои.

Из кабинета выглянул все слышавший секретарь.

— «Верь мне, чего бы ни случилось!» — перекривил он слова графа и презрительно фыркнул. — А я-то считал Холлта единственным благородным человеком в этой стране! Как я ошибся! Понимаю, ему нужен наследник, пусть даже и бастард, но для чего при этом врать в глаза любящей тебя женщине? Это просто подло!

Он привычно рассортировал поступившую почту, отложив пустышки с соболезнованиями в большую кучу на столе, собираясь написать ответную благодарность попозже. Письма с прошениями разного рода небрежно побросал на серебряный поднос с вензелем графини, и совсем небольшую часть важной корреспонденции аккуратной стопкой уложил на такой же серебряный поднос, но с вензелем графа.

Это были письма высшей аристократии, и на одном из них даже красовался королевский герб. Такие послания он вскрывать права не имел, хотя ему всегда отчаянно хотелось узнать, что же там внутри.

Велев лакею отнести письма графу и графине, надел плотный плащ с капюшоном, обул высокие сапоги с металлическими набойками. Дежурившему у черного хода привратнику, с удивлением оглядевшему его странный наряд, больше предназначенный для дальней дороги, нежели для прогулок по парку, небрежно заявил:

— Пойду, пройдусь на свежем воздухе. Устал от мельтешения гостей, да и работы много навалилось. Переведу дух, глаза от писанины отдохнут. Да и погода нынче чудесная! — И ушел, гордо насвистывая и бодро шлепая по лужам.

На улице давно стемнело, моросил противный дождь и дул сильный северный ветер, что никак не соответствовало «чудесной» погоде. Привратник, человек въедливый и недоверчивый, не поверил нелепому стремлению Фелиса мерзнуть непонятно ради чего, тем более что прежде за ним никакой тяги к прогулкам не замечалось, и призадумался.

Для чего господскому секретарю шастать под дождем в парке, когда ему дозволяется гулять в розарии, где тепло и есть крыша, да и оранжерея чем плоха? Решив, что это неспроста, оглянулся. Неподалеку пробегала камеристка графини, спешившая в общую трапезную перекусить, пока ее не требует к себе госпожа.

— Китти, позови ко мне кухонного мальчонку, будь так добра.

Та кивнула на бегу, решив, что привратнику потребовалось ненадолго отлучиться. Дождавшись замены, тот сказал прибежавшему к нему мальчишке:

— Ты давай двери покарауль, а у меня дело одно есть. Я недолго.

Не успел тот и слова супротив сказать, как привратник уже выскочил на задний двор, ухватив по дороге плотную куртку из валяной козьей шерсти, с которой, не впитываясь, скатывались капли дождя. На голову натянул шапку с широкими полями, а на ногах у него уже были сапоги и хоть невысокие, но зато из непромокаемей телячьей кожи.

Зная, что идти здесь можно только в одну сторону, бесшумно миновал хозяйственные постройки, конюшню, огород, и оказался в господском парке. В принципе, прислуге сюда вход был заказан, но не ночью же! Кто его здесь в темноте углядит? А вот выяснить, куда же направился секретарь, хотелось и даже очень. Ведь неспроста тот шастает ночью невесть где, да еще по такой мерзкой погоде.

Не подозревающий о слежке Фелис неспешно брел по дорожке парка, не заботясь о том, что кто-то его может увидать. Ночами по парку никто не ходил, кроме, как выяснилось, самого графа. Но граф удалился с графиней в свои покои и вряд ли выйдет из них до утра. Так что руки у него развязаны.

И он будет не он, если не разузнает, где граф скрывает свою любовницу! Главное его достоинство как секретаря — внимательность и дотошность! И их-то он сейчас явит и себе, и всему остальному миру!

За прошедший день он обдумал много вариантов, и пришел к самому логичному — поселить амару граф мог лишь в полузабытом домике младшего садовника. Остальные дома заняты прислугой, и пустует он один. И сохраняется домик неплохо, потому что графиня ищет подходящего для работы в парке парнишку, и построен вдали от остального жилья. Очень удобное место, если нужно скрыть кого-то от чужих глаз.

Чтоб проверить свои умозаключения, Фелис и поперся в собачью погоду через весь огромный безлюдный парк, с деревьев которого ему за шиворот то и дело летели отвратительно холодные капли.

Промокнув и замерзнув, добрался до домика младшего садовника только через час, потому что плохо знал парк и путался в неухоженных дорожках, то и дело теряя нужное направление. Осторожно обошел его со всех сторон, заглядывая в плотно занавешенные окна и выясняя, есть ли там кто живой. Света в домике не было видно из-за закрытых изнутри ставен. И живет ли там кто, было непонятно.

Взойдя на низенькое крылечко, осторожно подергал двери. Заперто. Но это так и должно быть — графская ключница ни за что не допустила бы зияющих нараспашку дверей в пустующем доме. Но и девица, будь она здесь, тоже запирала бы дом на засов, ведь осторожность для нее главное, наверняка граф предупреждал ее, чтоб никому не показывалась.

Так тут амара или нет? Фелис окончательно запутался в предположениях. Опираясь на логику, решил, что она все-таки здесь, ведь больше этой девице жить попросту негде. Может, стоит попросить ключ от домика у ключницы? Но чем он будет обосновывать столь странную просьбу? Что ему хочется там прибрать? Или отдохнуть? Или картины порисовать? Его высмеют и будут правы. Да еще о его капризах графу донесут, вот конфуз-то будет.

Тут Фелису в голову пришла гениальная в своей простоте идея: ведь он графский секретарь. Если он без всяких объяснений потребует ключ и скажет, что берет его по распоряжению графа, его слова никто проверять не будет. Тогда он войдет в домик и выяснит, здесь или нет живет графская амара. И откроет глаза графине, наивной добросердечной женщине, свято верящей своему супругу-обманщику.

Фелис живо представил, как он входит в домик, убеждается в измене графа, рассказывает обо всем графине. А вот дальше в его благостные грезы вмешалась суровая правда. Он хотя и был мечтателем, но уж не настолько оторванным от жизни. Потому что в жизни будет так: едва он расскажет вспыльчивой графине о непорядочности графа, как она, оскорбленная в лучших чувствах, тут же устроит скандал своему супругу, естественно, ссылаясь на секретаря, как на свидетеля супружеской неверности.

Что будет с доносчиком дальше? Его наверняка выдворят прочь, и за ним повсюду пойдет дурная слава. Граф не спустит ему предательства, всем известно, как он строг в таких щекотливых вопросах. И заступничество графини ему не поможет.

Нет, к такому жестокому повороту судьбы он не готов. Он не затем столько времени добивался этой замечательной во всех отношениях должности, чтоб так глупо ее лишиться. Но он все равно все выяснит. Хотя бы для того, чтоб остановить графа, когда придет время. Что это за время и каким-таким образом он будет останавливать графа, решил подумать потом.

Поплелся обратно, не заметив метнувшегося за ним тенью привратника. И когда вернулся обратно в замок, замерзший до крупной дрожи, но полный горделивых замыслов, тот встретил его у дверей черного хода там, где ему и положено было находиться.

— Как погода, хорошая? — с плохо скрытой издевкой спросил он у секретаря, с насквозь промокшего плаща которого на камни холла текла ледяная вода, образовывая маленькие грязные лужицы.

— Хорошая, — спокойно согласился Фелис и неуклюже пошутил: — во всяком случае, умываться не надо.

Привратник беззвучно рассмеялся, стараясь не шуметь в столь позднее время, громкие звуки гулким эхом разносились по пустынному этажу, мешая слугам спать.

Секретарь поднялся в свою комнату, переоделся в сухое, вытер платком мокрое лицо и руки. Затем нехотя вернулся в кабинет, отвечать на присланные соболезнования по поводу кончины старшего Холлта близким и дальним родственникам нынешнего графа.

Амирель жила в домике младшего садовника, скучая и все более привыкая к мысли, что именно так она и проведет всю свою оставшуюся жизнь. Не в одном затворничестве, так в другом. Вот если бы можно было уйти из этой страны, чтоб стать свободной, но как это сделать?

Королева Лусия, принесшая так много доброго в Северстан и оставившая в наследство ей, Амирель, королевскую кровь и массу связанных с ней неприятностей, была дочерью короля Терминуса. Вот об этой далекой стране девушке было известно мало. Почему-то единственное, что она помнила из рассказов дроттина — там растет сладкая ягода под названием виноград, из которой делают вино, что так нравится аристократам.

Сама Амирель никогда этот напиток не пробовала, он был слишком дорог, потому что его запасы, сделанные еще в ту далекую пору, когда дорога между двумя странами существовала, подходили к концу.

Но почему дорога заброшена? Ведь ее наверняка можно восстановить? И почему ее до сих пор не восстановили? Может быть, короли просто не хотели, чтоб их стране что-то угрожало? Но ведь дорогу можно охранять?

Она спросила об этом графа, когда тот пришел ее навестить в ненастный осенний вечер.

— Я не задавался этим вопросом, — несколько озадаченно ответил тот, — но знаю, что тоннель под горами, по которому ходили караваны с товарами, обрушился во время сильного землетрясения. Наши предки попытались его восстановить и даже прошли почти половину, но горы снова затряслись, и все то, что было сделано, оказалось уничтожено за несколько минут. При этом погибли люди. После этого про дорогу забыли. Видимо, решили, что спорить с богами бесполезно.

— А с тех пор землетрясения были? — Амирель не отпускала мечта выбраться из Северстана.

— Здесь точно не было, а вот как на юге, на перешейке, связывающем страну с большой землей, не знаю. Но почему вас это вдруг заинтересовало?

— Подумалось, если б проход был, я могла бы уйти в ту страну, откуда родом королева Лусия. Там наверняка много таких, как я. Я была бы там самой обычной девушкой и смогла бы жить как все.

Она не добавила, «жить, а не прозябать», потупилась и покраснела, подумав: «Граф решит, что я неблагодарная. Он столько для меня сделал, а я…»

Амирель со стыдом повесила голову, а граф принялся смущенно извиняться:

— Я знаю, здесь бедно и скучно. Но я не сижу сложа руки, не думайте. Я прощупываю почву. Дело в том, что нельзя заявить: у меня живет особа истинной королевской крови, умеющая лечить и управлять живыми существами. Нужно сначала выяснить, что о возможности появления такого человека думают сами члены королевской фамилии, особенно наследный принц, а для этого нужно осторожно выспросить каждого из них. Сам король к этому относится крайне отрицательно, он не раз говорил об этом на Королевском Совете. Поэтому я создаю благодатную почву для вашего появления. А это дело не быстрое. Но здесь вы не останетесь, даю вам слово. Потерпите еще немного, и все наладится.

Амирель сумрачно кивнула, думая — сколько же это «недолго» будет длиться. Она здесь уже несколько месяцев, скоро на землю ляжет снег, укрыв все вокруг холодным белым покрывалом.

Да и к лучшему ли для нее будут сулимые графом перемены? Она ничего не понимала в хитросплетениях королевского двора, но чувствовала, что там все очень непросто и даже страшно. И туда ей вовсе не хотелось. Уж лучше она останется здесь. Пусть в этом домике ей и скучно, но зато безопасно. Необдуманное посещение ярмарки в Холлтбурге многому ее научило.

Едва граф ушел, Амирель тут же дважды повернула ключ в дверях. Помедлив, задвинула и тяжелый засов. Возможно, это пустая предосторожность, а, возможно, и нет. Ей несколько раз казалось, что под покровом ночи к ней кто-то пытался войти. Что это не граф и не его камердинер, однозначно — они всегда стучали по-особому и звали ее по имени.

Это был кто-то чужой. Она не особо боялась, уповая на свою способность убедить уйти любого обычного человека. Но вдруг это приходили люди из тайного сыска? Они выяснили, где она прячется, и хотят увезти ее под покровом ночи, чтобы сжечь, как мерзкую колдунью?

И она не знала, сможет ли противостоять им. Они же не обычные люди, они специально обученные эмиссары. От одного этого слова она пугалась так, что не могла связно мыслить.

Она уже хотела рассказать об этих попытках графу и попросить поселить ее в замке, недалеко от него, под надежной защитой, и только мысль, что в замке полно людей и скрываться от них будет еще труднее, чем здесь, останавливала ее.

Но в эту ночь все было тихо, ее покой никто не тревожил, и когда утром она проснулась, прекрасно выспавшись ночью, ее ждало маленькое чудо.

Снег! За ночь его выпало столько, что все видимое в окошко пространство сияло, сверкало и переливалось.

Амирель всегда любила первый снег, такой белый и пушистый, не испачканный ни людьми, ни животными. Вот и теперь, не утерпев, она оделась потеплее и отправилась гулять по парку, оставляя за собой цепочку маленьких следов.

Любуясь сверкающим чудом, забылась, вышла за пределы парка и подошла почти вплотную к величественной громаде старого замка. На площади возле него играли девочки в пушистых шубках, скатывая снежки и пуляя ими друг в друга.

Она не сразу поняла, кто это. А, поняв, попятилась и хотела было убежать, но была остановлена тихим:

— Извините, вы кто?

Амирель резко обернулась и от неожиданности в упор посмотрела на спрашивающего, забыв, что взгляд ей поднимать нельзя. Она тут же спохватилась и уткнулась носом в землю, но было уже поздно: цвет ее глаз разглядели.

Перед ней стояла графиня в меховом плаще до пят, в теплом капоре и шарфом на шее. Она была бледна, под глазами залегли мрачные тени. В последнее время она плохо спала, и не только из-за тяжелой беременности. Граф постоянно был чем-то занят, озабочен и неразговорчив.

Уж не разлюбил ли он ее? Эта мысль не давала ей покоя. Она гнала ее от себя, уверяя, что в их отношениях ничего не изменилось, но упорный червячок сомнения все грыз и грыз ее изнутри, не давая покоя.

Увидев незнакомую девушку, она удивилась. Кто это такая? Она никогда ее здесь прежде не видела. Окрикнув и увидев ее пронзительно-синие глаза, казавшиеся еще синее на белом лице, графиня замерла, испуганно замолчав.

Колдунья! Откуда она здесь?

Амирель стало ее жаль. Она сразу догадалась, что графиня беременна и очень боится снова родить девочку. Эта боязнь сжигает ее изнутри. Кроме этого есть еще что-то, но что, она понять не смогла.

Сделав небольшой книксен, тихо ответила, поспешно опустив глаза:

— Я случайно здесь проходила. Извините, если помешала. Я сейчас уйду и мешать вам не буду…

Она повернулась, но графиня порывисто схватила ее за рукав.

— Не уходите, прошу вас! Я никому про вас не скажу. Только… — тут она тяжело вздохнула и замолчала, не желая признаваться в постыдной слабости.

Амирель сочувственно сказала:

— Вы беременны и боитесь, что снова родите девочку? Я могу сказать, кого вы носите, но для этого мне нужно к вам прикоснуться.

Графиня молча взяла ее руку и приложила к чуть-чуть округлившемуся животу.

— Если это опять девочка, я ничего не буду говорить мужу. Я… — и она снова замолчала.

«…избавлюсь от плода…» — про себя закончила ее слова Амирель.

Она прислушалась. От чрева графини шли четкие сигналы, принадлежавшие мужчине. Амирель с улыбкой заверила:

— Это мальчик. Более того, я уверена, что теперь вы будете рожать только мальчиков. Если захотите еще детей. — И, прикрыв глаза, послала в чрево графини волну радостного тепла.

Графиня расцвела, ее глаза засияли. Жизнь для нее вновь заиграла радужными красками, как в далекой молодости, когда она была уверена в своем безоблачном счастье.

— Спасибо! Если вам что-то нужно, скажите мне. Я попытаюсь помочь! — горячо пообещала она. Благодарность в ней бурлила, требуя выхода. — Может быть, вам стоит остаться здесь? Я постараюсь, чтоб это было безопасно.

Амирель отрицательно замотала головой.

— Мне ничего не нужно, спасибо! Только никому обо мне не говорите, и все будет хорошо. И запомните: я здесь не живу!

Она вложила в эти слова силу приказа, и графиня мягко согласилась:

— Да, конечно. Но откуда вы?

— Вам этого лучше не знать, — Амирель сделала шаг в сторону, собираясь бежать. — Это слишком опасно. Вы же все понимаете. Если вас будут спрашивать недобрые люди, вы им обо мне ничего рассказать не сможете. Просто потому, что ничего не знаете. И запомните: — колдуньи в вашем имении нет!

Тут до них донеслись крики играющих детей:

— Мама, мамочка, иди скорее к нам! Мы построим ледяной дворец!

Графиня повернулась к ним, отвечая, что сейчас придет. Через мгновенье хотела сказать колдунье, чтоб она ее не боялась, но той уже не было. Посмотрев на цепочку следов, уходящих за ограду замка, и засыпаемую свежей порошей, она только теперь почувствовала нервную дрожь, пробравшую ее до самых коленей.

Королевская кровь! Это по-настоящему опасное знакомство, очень опасное. И про него никому говорить нельзя, даже мужу. Как он отнесется к тому, что рядом с его родовым замком бродит та, что одним своим присутствием может разрушить все, что ему дорого, графиня не знала.

Лучше не рисковать.

Глава четвертая

Время шло. Наступила настоящая зима, суровая, морозная и ветреная, как обычно в Северстане. Земли графа Холлта защищали обступившие со всех сторон дремучие непроходимые леса, поэтому ледяные ветры с северного моря, наносившие существенный урон другим землям, здесь почти не ощущались.

Но зато в графстве лютовали волки. Они сбивались в огромные стаи, нападая на людей и животных, и ездить по заснеженным дорогам можно было только с хорошо вооруженной охраной и только днем. В одиночку, да еще ночью, на дороге делать было нечего.

Волчьи следы находили даже возле парка в поместье графа. Крупные матерые звери по ночам упорно кружили возле высокой чугунной ограды парка, пытаясь проникнуть внутрь, пренебрегая опасностью быть убитыми стражниками. Что им надо было внутри, никто не знал. Возможно, они просто оголодали лютой зимой и любой ценой стремились добраться до пищи?

На них ставили капканы, из которых мясо исчезало так умно, будто его вытаскивали не волки, а люди; устраивали облавы с огромными псами-волкодавами, но хитрые звери не попадались.

Озабоченный граф запретил Амирель выходить из дома в темноте, но она и прежде этого никогда не делала. Камердинер графа тоже стал ходить засветло и через день, не желая ненароком встретиться в парке с опасным зверьем.

Чтоб не тревожить попусту немолодого человека, Амирель предложила приносить ей продукты раз в неделю, они все равно не портились на холоде.

Но вот дров было мало. На обогрев домика, вроде бы и небольшого с виду, при самой строгой экономии уходило до десятка поленьев каждый день. И графу с камердинером, чтобы не выдать местопребывание Амирель, пришлось тайком привезти целую подводу еловых дров и собственноручно перетаскать их в дровяной чуланчик за печкой. После этого трудового подвига вся одежда графа оказалась испачканной в вязкой смоле и колючих иголках.

Камердинер, которому пришлось все это отчищать, молчал, но суровые взгляды, которыми он одаривал девушку при встрече, заставляли ее ежиться и краснеть. Но разве она виновата, что вынуждена жить в поместье под покровительством графа? Если б ей было куда идти, она давно бы отсюда ушла.

Хотя здесь и было лучше, чем в «Пряном ветре», потому что можно было гулять по парку и разговаривать с графом, который знал почти так же много интересного, как и ее опочивший учитель, но она все равно томилась от скуки и одиночества.

Графиня тоже нервничала. Девочка с невероятно синими глазами не только предсказала ей рождение долгожданного наследника, но и одарила неожиданным здоровьем. Прежде каждая беременность сопровождалась для нее изнурительной тошнотой и слабостью. Но в этот раз ничего подобного не было. После встречи с колдуньей графиня чувствовала себя на редкость хорошо. Срок беременности был уже более четырех месяцев, а никто из прислуги до сих пор ничего не заподозрил.

И даже граф, обнимая ее за талию, шутил, что наконец-то она чуток поправилась, а то ему надоело обнимать куриные косточки, не подозревая, что скоро на свет появится долгожданный наследник рода.

Это все было хорошо, но Карина ужасно беспокоилась за ту юную девочку, что принесла ей неожиданное счастье. Жаль, что та так быстро убежала. Она смогла бы приютить ее в замке. И уговорить мужа не выдавать ее эмиссару тайного королевского сыска Холлтбурга.

Беспокоясь о целительнице, графиня каждый раз спрашивала секретаря или слуг, возвращающихся из Холлтбурга, не слышно ли чего нового. И с трепетом ждала известий о поимке синеглазой колдуньи.

Но ей рассказывали о чем угодно — о несчастных случаях, о свадьбах, раз даже о наглом побеге из-под стражи перед самой казнью страшного разбойника по кличке Хран, но ничего о колдунье. Это было хорошо, значит, она где-то спряталась, но насколько бы спокойнее жилось графине, если б девочка приняла ее предложение и жила рядом, под ее присмотром и в относительной безопасности.

В замке все шло своим чередом, как обычно, но Карину смущали сочувственные взгляды, то и дело обращаемые на нее то секретарем графа, то его камердинером.

Поначалу она решила, что они догадались о ее очередной беременности и теперь сочувствуют ей, уверенные, что снова родится девочка. Графиня каждую минуту ждала разоблачения, но его не было. Значит, они ни о чем не догадывались.

Тогда откуда эти странные взгляды? Они знают что-то такое, чего не знает она? И в каком случае слуги с таким сочувствием глядят на супругу своего господина? Да только в одном — если господин завел интрижку на стороне!

Одна эта мысль принесла столько боли, что графиня проплакала весь вечер, не в силах справиться с мыслью об измене горячо любимого мужа. И хотя в ее ушах звучали его весьма убедительные слова о доверии, но и они показались ей вероломством, попыткой отвести ей глаза.

Наконец она не выдержала. Однажды вечером, когда граф уехал по делам в Холлтбург, она вызвала к себе его камердинера. Но перед этим она тщательно расспросила Китти, свою доверенную служанку, не отлучается ли куда Никол.

Услышала она вполне ожидаемое:

— Да он, похоже, подружку себе завел, — скабрезно хихикая, доложила та своей госпоже. — И ходит к ней постоянно, продукты носит. Мы уже все посмеиваемся.

— Куда ходит? — графиня нервно закусила губу, стараясь, чтобы голос звучал с долей ленивого любопытства и не более.

Камеристка неопределенно махнула рукой.

— Не знаю куда, но куда-то недалеко. Ходит не дольше часа. Наверное, в какой-нибудь домик для прислуги. Но к кому, мы так и не узнали, а он никому не говорит.

Чтобы не давать повода для подозрений своей смышленой служанке, Карина перевела разговор на другое. Поболтав еще немного, решила действовать, внутри все бурлило и негодовало, не давая успокоиться. Она припомнила, что из всех домов для прислуги пустовал только один — домик младшего садовника. Там живет любовница мужа или нет?

Когда по ее приказанию в ее будуар пришел Никол, графиня, глядя прямо ему в глаза, строго спросила:

— Кого поселил граф в домике младшего садовника? — и замерла в ожидании ответа. У нее даже сердце билось через раз.

Про домик спросила наобум, просто чтобы прижать его к стенке, но угадала. У камердинера испуганно забегали глаза, он весь напрягся и покраснел, но принялся все отрицать:

— Графиня, граф никого никуда не селил, это вам кто-то наврал… — голос звучал спокойно, но вот руки нервно теребили черный кафтан.

— Тогда это ты поселил там свою подружку? — обвиняющее сказала графиня. — И кто тебе это позволил?

Обвинение грозило Николу увольнением без рекомендаций, ему пришлось бы жить на улице, потому что устроиться после такого скандала в приличное место было невозможно. И граф его не защитит, ведь всей прислугой в имении распоряжается графиня.

Эти соображения в одно мгновенье пронеслись в его голове, и он безнадежно уставился в пол, замолчав и не зная, что делать. Он хорошо знал свое дело, но смышленостью никогда не отличался.

Вот и теперь, вместо того, чтоб сослаться на приказание графа молчать и просто уйти, он, покраснев еще больше, хрипло выдавил:

— Графиня, я столько лет честью и правдой служил графу, еще когда он не был владетелем этих земель…

— Я это знаю, — мягко оборвала его графиня. — И я уверена, что без прямого приказа графа никто не посмел бы поселить в домик кого бы то ни было. Значит, приказ был. Так кто же она? Не бойся, я ничего не скажу своему супругу.

Никол с облегчением выпалил, радуясь, что больше ничего не нужно скрывать:

— Просто девушка. Зовут Амирель. Я ей продукты ношу. Вот и все, что я знаю.

Графиня задумалась. Может быть, сходить посмотреть на эту Амирель? Нет, нельзя, это опасно. Она же ничего не знает об этой девице. Вдруг она умеет колдовать? Напустит на нее порчу, и все. А ведь она наконец-то беременна наследником титула! Ей нужно быть осторожной и держаться подальше от этой опасной ведьмы. Смогла же она как-то заманить графа в свои сети? Наверняка без приворота не обошлось, ведь Эрн клялся, что любит только ее, Карину.

Или любил?

Нужно выяснить все до конца. Пусть ей сейчас очень больно, но жить во лжи она больше не может. И не будет, что бы ей это ни стоило.

— Она хорошенькая? — ревность не дала ей смолчать.

— Не знаю, — Никол мялся в замешательстве, чувствуя, что предает графа. — Я ее толком-то и не видел. Худая, даже тощая. Лица от земли не поднимает, да еще в накидку с головой кутается. Мне кажется, она графа просто приворожила.

Это предположение было так созвучно мыслям самой Карины, что она уверилась в их непреложности. Прекратив болезненные расспросы и отпустив камердинера, вызвала секретаря. То, что после сильных снегопадов почта пришла сразу за несколько дней, и граф был вынужден оставить Фелиса разбираться с бумагами, она сочла редкой для себя удачей.

Войдя в малую гостиную графини, секретарь отвесил низкий церемонный поклон. При этом слишком твердые фалды его длинного кафтана разлетелись по сторонам, как нелепые черные птицы. Выпрямился, как воин, всем своим видом говоря, что у него уйма работы и задерживать его преступно.

Но графиня на этот демарш не поддалась.

— Вы знаете девушку, с которой спутался мой муж? — задала она в лоб убийственный вопрос.

Фелис побледнел и принялся озираться, будто искал, куда бы ему спрятаться. Не найдя, хрипловато ответил:

— Не знаю, графиня.

— Чего вы не знаете? — сурово уточнила она, нервически теребя платок подрагивающими от волнения пальцами.

— Ничего не знаю, — попытался уйти он от ответа.

— То, что вы знаете о любовнице графа, не обсуждается! — резко махнула она рукой, будто отсекая на плахе его глупую голову. — А знаете ли вы ее саму?

Поняв, что графиня знает о девушке, виденной им в день похорон старшего графа, он жалостливо протянул:

— Я знаю только, что она существует. И все. Граф не делится со мной своими секретами.

— Она живет в доме младшего садовника, — уточнила графиня. — Вы видели ее? Бывали там?

Сначала он отрицательно замотал головой, но под недоверчивым взглядом графини сдался:

— Я несколько раз пытался туда войти и даже взял ключ у ключницы, но там всегда заперто изнутри. — При этих словах он несколько зарумянился от смущения, но продолжал держаться все так же горделиво, не признавая за собой никакой вины.

Графиня поднялась с кресла, подошла к нему и приказала:

— Раз заперто изнутри, значит, там кто-то живет. Я хочу выяснить, кто же это. Вы станете моим сподвижником в этом праведном деле. Когда в следующий раз граф отправится к ней, вы проведете меня к домику. Хочу во всем убедиться собственными глазами, прежде чем начинать действовать.

Бедный секретарь побледнел, покраснел, открыл рот, чтоб возразить, и тут же его закрыл.

— Не волнуйтесь, Фелис, я ничего не скажу графу — пообещала графиня и ему. И безрадостно уточнила: — Это не в моих интересах. Помощников у меня мало, и терять мне их не след.

Секретарь заполошно подумал, что теперь-то смотреть в глаза своему господину он точно не сможет, и ему придется под каким-нибудь надуманным предлогом увольняться. А он-то так гордился перед родней и графской прислугой своим весьма и весьма значимым местом.

Поклонившись графине, вышел, не зная, как поступить — то ли уехать сейчас, то ли дождаться графа и попросить у него место где-нибудь подальше отсюда. Прошел в кабинет и тупо уставился на кучу писем, не в состоянии прочесть ни одно из них.

Таким его и застал Никас — поникшим и отчаявшимся.

— Я смотрю, вы тоже получили нагоняй от графини? — обтекаемо спросил он, плотно закрывая двери кабинета.

Фелис сразу понял, что он не один такой, приободрился и с надеждой уставился на сотоварища по несчастью.

— Да. И что нам теперь делать? — спросил и весь обратился в слух.

— А что велит графиня, то и делать, — камердинер решительно перешел на сторону законной супруги.

Поняв, что время мечтаний прошло и, хочешь не хочешь, но действовать придется, секретарь снова сник.

— Не по душе мне все это. Не графиня уволит, так граф прибьет. Думаете, он не узнает, чьих это рук дело?

Камердинер от досады чуть не плюнул на мраморный пол кабинета, сдержавшись в последний миг. Трусливая натура секретаря его возмущала.

— Мне эта девка сразу доверия не внушила. Смотрит все время в пол, на тебя и не взглянет. Говорит тихо, будто шелестит. Она графа приворожила, он на нее иначе бы и не взглянул, точно говорю! По ней веревка скучает или костер, что еще лучше. Если б я не боялся графа подвести, давно бы в тайный сыск донос на нее написал. Но теперь с помощью графини мы от нее быстренько избавимся.

— Как избавимся? — испугался Фелис. Он решительно не желал участвовать в чем-то противозаконном.

Но камердинер излишней совестливостью не страдал.

— А как графиня прикажет, так и избавимся. И с графа морок тут же спадет. Это же завсегда так — нет колдуньи, нет морока.

— А если это не морок? — из-за своей учености секретарь не слишком верил в привороты, колдуний и прочие простонародные выдумки.

— А что? Любовь, скажешь? — фыркнул Никол. — Так граф графиню любит, любовью прочной, временем проверенной. Или ты так не считаешь? — он нарочно сказал господину Фелису «ты», подчеркнув тем самым его незначительность.

Тому это не понравилось. Чтоб оправдать свою нерешительность, логично предположил:

— Любит. Да. Но мальчика-то графиня родить не может. Вот граф и хочет бастарда завести. Для надежности. Это ведь и в интересах графини.

Никол доверительно произнес, понизив голос:

— Какой там бастард! Видел я эту полюбовницу, зеленая девчонка совсем. Я тоже сначала думал, что граф с ней из-за наследника, но какой от нее наследник? Она себя-то еле носит, ребенка ей не выносить точно. Кожа одна да кости. Тем более граф мужчина видный, статный, высокий, у него маленький ребятенок не получится. Да и не собирается она рожать, по ней же видно. Я сколько уж раз у нее бывал, а даже глаз ее ни разу не видал, она их от пола не поднимает. Да и людей чурается, при каждом удобном случае в другую комнату уходит. Точно говорю, колдунья. Так она и нашу графиню изведет, графа окрутит, и сама графиней заделается.

— Да она же в замке-то не бывает! — не поверил в эту ерунду ученый секретарь. — А без прямого контакта ни одна колдунья ничего сделать не может.

— Все она может, вот еще! — Никол подивился наивности секретаря. — А еще ученый! Будто не знаешь, как это делается. — Зловещим тоном, будто рассказывая страшную сказку, поведал: — Заморочит она голову графу, выпросит у него волосок графини и все, почитай, дело сделано. Проведет над этим волоском обряд по изведению соперницы, и помрет та смертью безвременной. Ты что, смерти нашей графинюшке желаешь?

— Нет, конечно, — торопливо открестился от напрасного обвинения Фелис. — Я графиню ценю и уважаю.

— Тогда и не спорь, а делай, что велено! — камердинер был совершенно уверен в собственной правоте, а уж тем паче в правоте хозяйки. — Графиня дурного не прикажет, она женщина справедливая. И добрая.

Секретарь смирился и принялся ждать, чего прикажут. Совесть, правда, требовала доложить обо всем графу, но подходящего случая не оказалось. Он несколько раз, заикаясь, начинал признаваться в своем участии в планируемом графиней непотребстве, но стоило графу поднять на него вопросительный взгляд, чтоб выслушать, как слова застревали у него в горле, и он говорил вовсе не то, что намеревался.

Свое молчание, а, по сути, трусость, он оправдывал искренним сочувствием к графине. Ведь граф и вправду изменял супруге с явно недостойной девицей, а прелюбодеев Фелис не терпел. Видимо, защищать неправедно обиженных — его высокая планида.

Ждать возмездия пришлось недолго.

На следующий день к вечеру, едва приехав и даже не поужинав, граф уединился в своем кабинете, заявив, что у него много работы. Минут через десять, заподозрив недоброе, графиня заглянула к мужу, того на месте не оказалось. В другое бы время она ничего делать не стала, но теперь, пребывая в крайне нервозном состоянии, потребовала у Фелиса:

— Ведите меня немедленно к этому самому дому садовника!

Его фальшивые отговорки, что в парке темно, холодно, можно заблудиться и попросту страшно, ведь вокруг ограды воют ищущие лазейку голодные волки, решительно отвергла.

— Если уж я, слабая женщина, не боюсь идти в темноте, то вам, мужчине, об этом заикаться просто стыдно! — и она негодующе притопнула ногой.

Нехотя повинуясь, секретарь накинул теплый плащ и угрюмо направился к черному ходу.

Графиня, отправив камеристку к целителю проследить за приготовлением настойки от головной боли, чтоб та не любопытствовала, куда же направляется ее госпожа в столь неподобающее время, тоже надела теплый плащ с подбоем из меха горной куницы, теплые ботинки, на голову накинула меховой капюшон, полностью закрывший лицо, и спустилась вниз.

К ее неудовольствию, у выхода на табурете сидел привратник, при виде ее вскочивший и неуклюже поклонившийся.

— Я немного подышу свежим воздухом, — пришлось соврать, чтоб он не смотрел на нее таким всепонимающим хитроватым взглядом. Похоже, то, что ее муж завел себе любовницу, было секретом лишь для нее одной.

— Конечно, конечно, — привратник словно издевался над ней, настолько вызывающе звучали его слова, и широко распахнул перед ней двери.

Глаза защипало от подступивших слез, но Карина упрямо вскинула голову, не выказывая преступной слабости. Она родилась в гордом роду герцогов Фортранских и никогда не станет поддаваться жалости к себе, это удел людей слабых, а она слабой никогда не была. И не будет. Но тут же с горечью обвинила мужа: как он мог так подло с ней поступить?

Вышла во двор и задохнулась от ударившего прямо в грудь порыва ледяного ветра, будто желающего загнать ее обратно в уют и безопасность замка. Не обращая внимания на пробравший до костей холод, графиня посильнее закуталась в длинный плащ, стараясь сохранить ускользающее тепло. Мороз был ничтожной мелочью, не стоящей внимания, к нему она привыкла с детства.

В стоящем на берегу холодного северного моря замке герцогов Фортранских, в котором прошли ее детство и юность, такой ветер гулял в коридорах. Правда, в старой, полуразрушенной части замка, где ходили только слуги, спрямляя дорогу от кухни до трапезной, да бегала любопытная молодежь, проверяя, правда ли, что тут возятся зловещие привидения.

А вот уж во двор редкий день можно было выйти без боязни быть снесенной сильным порывом шквального ветра, особенно зимой. Недаром замковую площадь ограждал высокий каменный парапет, не спасавший от ветра, но уберегавший неосторожных от падения со скалы, на которой был построен замок.

Графиня торопливо скрылась за высокими деревьями, растущими подле входа, опасаясь быть увиденной из замка. Огляделась, но секретаря не увидела. Она уже хотела его окликнуть, как Фелис появился рядом из темноты сам и неохотно предложил ей опереться о его руку. Она решительно уцепилась за него, желая любым путем дознаться до правды.

Дорога до домика младшего садовника оказалась долгой и трудной. В снегу, занесшем давно не чищеные дорожки, по колено увязали ноги. Она и не предполагала, что домик стоит так далеко. Быстро устала, все-таки беременность давала себя знать, но упорно шла вперед, не желая больше жить в угнетающей неопределенности.

Сколько времени они так брели до места, не заметила, но полагала, что слишком долго. Окруженный высокими соснами и густыми елями, домик оказался маленьким и неприметным. Подойдя поближе, увидели, что в одном из окон, хотя и закрытом плотными ставнями, в узкой щели играет теплый желтоватый свет, как от стоявшей подле свечи или от горевшего в глубине камина.

Там кто-то есть!

Замерзшей графине отчаянно захотелось погреться у ярко горящего огня, но она задушила в себе недостойный порыв. Она здесь вовсе не для того.

— Граф все еще там, — проговорил Фелис, указывая на полузанесенную снегом одиночную цепочку шагов, ведущих в домик, хорошо заметную в свете выглянувшей из-за туч полной луны.

Карина наклонилась, пристально разглядывая следы. У нее сначала остановилось, потом куда-то вниз обреченно ухнуло сердце. Она узнала их. Только у ее мужа на каблуках были набойки с маленькими графскими гербами — ее шутливый подарок. Ошибки быть не могло — Эрн здесь!

Они простояли минут десять, наблюдая за еле видимым мерцанием в окнах. Графиня держалась за сердце, тревожась и за себя, и за своего нерожденного ребенка. Было больно и горько.

Вот и кончилась ее счастливая супружеская жизнь. Как она ни надеялась, но слова Холлта о любви оказались только словами, причем фальшивыми и пустыми. Он ее обманывал! Сжав в кулаки замерзшие пальцы, пообещала себе: она жестоко отомстит разлучнице, а через нее и неверному мужу. Пусть ему будет так же больно, как и ей сейчас.

Что-то заметив, Фелис вздрогнул и торопливо поманил ее за собой. Они едва успели укрыться за углом дома, когда из него вышел граф и ласково сказал кому-то позади:

— Все будет хорошо, Амирель, не волнуйтесь. Я обещаю.

Дверь бесшумно затворилась. Чуть слышно заскрипел ключ в замке, глухо звякнул запор, и все стихло. Граф легко сбежал по ступенькам вниз и быстрым шагом отправился обратно в замок, что-то негромко насвистывая себе под нос.

— Как хорошо, что в темноте он не увидит наших следов, — с облегчением прошептала графиня, только сейчас подумав о предательском снеге, на котором прекрасно видны все отпечатки, и узнать, кто прошел, можно без труда. — Нам повезло, луна скрылась.

— Конечно, не увидит, — буркнул секретарь. — Я же не дурак. Мы с вами шли по круговой дороге. И обратно тоже пойдем по ней. Хотя ночью наверняка метелью и переметет дорожки, но уж лучше подстраховаться, чем попасться с поличным. Вас-то он наверняка простит, а вот мне не поздоровится.

Графиня не собиралась мириться с неверным мужем. Зачем? Ничего уже не вернуть, счастье разбито на мелкие осколки, не склеить.

Они снова пошли по длинной обходной дороге, но она не замечала ни снега, ни холода, погруженная в мысли о своем горе и подготавливаемой ею сладкой мести.

Когда она вошла в замок, небрежно отряхнув у входа от снега плащ и сапоги, привратник посмотрел ей через плечо и с плохо скрытой насмешкой поинтересовался:

— А где господин секретарь? Он ведь тоже ходил прогуляться?

Это оказалось последней каплей, и графиня вскипела. Всегда ровная и дружелюбная, она зло сверкнула глазами и прошипела сквозь зубы:

— Ты что себе позволяешь, жалкое ничтожество? Давно плетей не получал? Так получишь! И немедленно!

Тот опомнился и побледнел. Отвесив глубокий поклон, взмолился:

— Простите меня, графиня! Я ляпнул, не подумав. Больше не буду!

Она свирепо пообещала:

— Еще одно хамское слово, и ноги твоей здесь больше не будет! Запомни!

Подавив огромное желание отвесить наглому слуге оплеуху, медленно прошла мимо него, раздумывая, спросить ли у него, вернулся ли граф, а если вернулся, то когда. Но так и не спросила. Хватит с нее сплетен, ни к чему подавать повод для еще одной.

После этой стычки привратник присмирел, скукожился и даже как будто стал меньше ростом, поэтому вернувшийся немного позже Фелис уже не получил от него ни одного язвительного взгляда и прошел внутрь, не подозревая, какая буря тут недавно разразилась.

В его кабинете чем-то обеспокоенный граф собственноручно разбирал почту, мельком просматривая письма. Едва увидев на одном из них королевскую печать, пробормотал: «наконец-то», выхватил его из кипы и быстро ушел, не дав своему секретарю никаких распоряжений и ни о чем его не спросив.

Фелис возблагодарил всех покровителей храмов и богов, и не богов, а заодно и свою планиду. Отвечать на дотошные вопросы графа он сейчас был не в состоянии. На душе бушевала такая же непогода, что и за стенами замка. Кляня собственную глупость, вместо привычного разбора почты он принялся метаться по кабинету, вцепившись в волосы и едва не выдирая клок за клоком.

Его такая уютная и налаженная жизнь катилась в тартарары. И зачем он ввязался в это мутное дело? Граф ему этого не простит. Холлт слишком умен, чтобы не понять, кто принимал деятельное участие в его разоблачении. И тогда ему придется искать новое место, и кто знает, сможет ли он его найти?

Кто из людей любит предателей? Он, по сути, предал своего господина. А ведь граф всегда к нему относился с должным уважением, он чувствовал себя почти равным ему. И чем же он ему отплатил?

Закрыв дверь на засов в своей спальне, графиня горько плакала, лежа ничком на постели, напрочь позабыв, что происходит из гордого герцогского рода, и что подобная слабость умаляет ее честь и достоинство.

Сил не осталось даже на гордость. Она собственными глазами убедилась в измене любимого мужа. Это не глупые сплетни и не праздные домыслы, а безжалостная явь. Крушение всей ее жизни.

Еще совсем недавно она считала себя любимой и лелеемой женой и ценила это больше собственной жизни. Да что собственной — больше жизни своих дочерей! И вот к чему она пришла — муж завел любовницу.

Возможно, и не по своей воле. Возможно, та его приворожила, в этом графиня была согласна с Николом, недаром Эрн предупреждал ее о чем-то подобном. А раз так, она должна действовать, должна покарать грязную колдунью! Еще не все потеряно, она вернет себе любовь мужа! Нужно просто сжать зубы и стать такой же жестокой, как и все вокруг. Она сможет, она должна!

Вечером, как обычно, к ней в спальню пришел граф. Нежно поцеловал, назвал своей любовью, но она ему больше не верила. Слушать его фальшивые клятвы было свыше ее сил. Отговорившись головной болью, она выпроводила озадаченного и недовольного мужа из спальни.

Припомнилось, что ее отец тоже относился к ее матери не слишком хорошо, хотя и называл ее прилюдно «любовь моя». Противореча этим словам, вместе с законной женой в его замке на правах фавориток жили еще несколько женщин. Так что она не понаслышке знала, что такое боль и предательство.

Но надо признать, что ее мать такой порядок вещей не смущал, скорее, даже радовал. Герцогиня не приветствовала частые появления нелюбимого супруга в собственной спальне. Дочь подозревала, что любовницы отца в родовом замке появились с полного согласия и даже одобрения матери.

Но у нее-то все по-другому. Она искренне любила своего мужа и была с ним счастлива. Но коварная разлучница приворожила Эрна и разрушила всю ее жизнь. Судорожно комкая платочек, Карина принялась строить планы зловещей мести. Один из них показался ей самым простым и действенным: нужно выманить эту девицу из дома, вывести ее за ограду парка и там оставить.

Голодные волки, стаями бродящие вокруг, сделают все остальное. И руки в крови колдуньи никому пачкать не придется, все-таки какой-никакой, а она тоже человек. После этого Эрн ее даже искать не будет. Ведь стоит ей исчезнуть с его глаз, морок рассеется, и он придет в себя. И забудет про ту, что колдовством отвратила его от любимой жены.

На следующий день герцогиня сообщила о своем плане камердинеру мужа. Немного подумав, тот согласился.

— Хорошо, что вы решили действовать, моя графиня. Давно пора. А выманить девицу за пределы имения проще простого. Я приду к этой безнравственной особе и скажу, что граф с каретой ждет ее за оградой. Зачем и почему я, как водится, не знаю. Я ведь сошка мелкая, что велено, то и делаю. Когда вы прикажете провернуть это дельце?

Нехорошее слово «дельце» царапнуло графине слух, но она постаралась забыть об этом как можно быстрее.

— Граф ходит к этой девице каждый день? — почему-то его ответ был для нее очень важен.

— Нет, через день. — Никол сделал вид, что ничего не понимает.

Графиня потупилась и не смогла сдержать горестного вздоха. Ясно, граф посещает любовницу не каждый день для того, чтоб оставить силы и на законную жену. Он делает все, чтоб она ничего не заподозрила. И одинаково ласков с ними обеими. Слова «все будет хорошо», нежно сказанные графом любовнице на прощанье, огнем жгли сердце обманутой жены.

Она твердо знала: то, что хорошо для любовницы, однозначно плохо для законной супруги. Наверняка у колдуньи уже составлен план, как избавиться от соперницы. Но она ее опередит и погубить себя не даст. У нее есть дети, за которых она отвечает. И муж, которого она любит, несмотря ни на что. Под действием дурмана он просто не ведает, что творит.

Не сомневаясь больше в своей правоте, графиня приказала:

— Раз граф вчера у нее уже был, то сегодня не пойдет. Так что постарайся сделать все сегодня. И никому об этом не говори.

Воодушевленный слуга удалился с лихорадочной жаждой действия. Приводя в порядок одежду графа, думал об одном: запутавшегося в колдовской паутине хозяина нужно спасать, и он его спасет! Пусть тому и нужен наследник, но уж точно не от этой малоприятной и опасной особы. К тому же графиня еще молода и вполне может родить мальчика сама.

В сумерках камердинер пришел к Амирель, оторвав ее от мирного сидения в кресле и чтения книги об устройстве природы, принесенной по ее просьбе Холлтом, и без всяких эмоций сказал:

— Граф просил вам передать, чтоб вы срочно собрались и вышли из парка через ближнюю калитку. Он будет ждать вас там с каретой.

— Что случилось? — испуганно вскричала Амирель, прижимая к груди задрожавшие руки. — Неужели здесь эмиссары тайного сыска?

— Не знаю, — внутренне похихикал Никол над ее тревогой, — но только граф просил вас не медлить.

Амирель кинулась собираться. За несколько минут покидала в баул все привезенные с собой вещи, натянула удобную мужскую одежду, в которой приехала к Мелисси и которая не стесняла движений, привязала кошель с деньгами к поясу, скрыла его под теплой кофтой. Накинула меховой плащ и вышла к поджидающему ее Николу. Поманила его за собой, указала на баул.

— Вы ничего не забыли? — спросил он, с сомнением глядя на объемный мешок. — Обратно-то вы не вернетесь, я думаю. Раз уж так спешно уезжаете.

«Тайный королевский сыск меня обнаружил! — уверилась в своей догадке Амирель. — Поэтому мы и бежим. Надеюсь, граф и его семья не пострадают из-за меня».

— Нет, я взяла все. Моих вещей здесь не осталось, — заверила она его, глядя по привычке в пол.

— Тогда пошли, что ли? — грубовато поторопил ее Никас, взял баул и первым пошел к дверям.

Она вышла следом, печально вздохнув. Скрывая довольную ухмылку, камердинер аккуратно повернул ключ в замке, опустил его в стоявший рядом с крылечком большой цветочный вазон, наполовину занесенный снегом. В ответ на вопрос Амирель, зачем он это сделал, нехотя пояснил:

— Потом заберу. Нужно же еще и прибрать успеть, чтоб никаких следов не осталось. Кто его знает, вдруг тут и впрямь будет обыск?

Они двинулись к забору по заранее расчищенной камердинером дорожке. Возле калитки он немного задержался, заслышав зловещий волчий вой. Представив на мгновенье, что будет с девушкой, содрогнулся. Но быстро справился с собой, отворил калитку и вытащил баул наружу. Амирель вышла за ним.

— Вот туточки вам графом и велено ждать! — выпалил он, затащив баул за елки так, чтоб его не было видно из парка, шустро заскочил обратно и закрыл калитку изнутри на висячий замок.

Потом быстро, не желая видеть, как колдунью будут рвать волки и уж тем более не желая слышать ее предсмертные вопли, рысью понесся обратно по дорожке, потряхивая кругленьким пузом. Добравшись до домика, распахнул все окна и дверь, чтобы выстудить еще теплые стены. Оставшиеся продукты собрал и выбросил подальше в снег, уверенный, что к утру их растащат мыши и совы.

Потом прошел по комнатам, убрал все следы пребывания здесь человека. Вполне довольный собой, закрыл входную дверь на ключ и вернулся в замок.

В коридоре его встретила бледная взволнованная графиня. Сознание того, что она обрекла на смерть человека, угнетало, но она не позволяла себе раскиснуть. Торопливо заведя камердинера в малую гостиную, махнула камеристке рукой, веля удалиться, и обеспокоенно спросила:

— Все сделал?

Никас горделиво заверил, заложив руки за спину и отставив в сторону ногу в высоком, до блеска начищенном сапоге:

— Все. Девка в лесу одна. Скоро она никому досаждать не будет. — И опасливо спросил: — А где граф? Он ни о чем не догадывается?

Графиня приложила руки к горящим щекам, пытаясь заглушить вдруг нахлынувшие угрызения совести.

— Его внезапно вызвали в город. Что там стряслось, не знаю. Он уехал очень быстро, верхом, почти без охраны.

— Как удачно! — облегченно выдохнул Никас. — А то я боялся, что кто-нибудь случайно услышит вопли этой девки и доложит графу…

Прерывая его, в комнату тяжелой рысью вбежал их обычно неповоротливый мажордом.

— Графиня, графиня! — он не смог сдержать охватившую его панику. — К вам эмиссар из тайного сыска! С ним несколько человек стражников! И…

Он не успел договорить. Человек в черном кожаном дублете простого, почти купеческого покроя, ввалился в комнату без доклада, бесцеремонно отодвинув мажордома в сторону. Смерив напуганную графиню холодным взглядом, бесцветно выговорил:

— Нам пришел донос, что в вашем имении прячется колдунья!

Графиня приложила к вискам тонкие пальцы, приоткрыла рот и принялась глубоко дышать, пытаясь превозмочь обморок. Решив, что хозяйка ничего об этом не знает, и что его сообщение стало для нее ужасным потрясением, эмиссар приказал стоявшему рядом с ней камердинеру:

— Эй, ты! Проводи-ка нас к дому младшего садовника! И поживее! Будешь медлить, получишь плетей!

У Никола задрожали руки, и задергался правый глаз. Мысленно благословляя свою удачу, — ведь он успел выдворить любовницу графа буквально перед появлением незваных гостей, — снова оделся и пошел по хорошо знакомой тропке, надеясь, что за прошедшее время волки успели сделать свое черное дело.

Шел густой снег, дул сильный ветер, все следы, ведущие к домику и от него, перемело. Пройдя по девственно чистой тропке, подошли к дому. Открыв дверь, Никол пропустил вперед шедших за ним эмиссара и королевских стражников. Стражники остались караулить у входа, эмиссар прошел по комнатам, заглянул во все углы и вернулся в прихожую. Сурово спросил у стоящего навытяжку камердинера:

— Здесь совсем недавно кто-то жил. Кто?

Под его пристальным немигающим взглядом Никас почувствовал себя нашкодившим щенком. Ответил, подобострастно кланяясь:

— Так младший садовник и жил, кому же еще здесь жить?

Эмиссар переглянулся со стражниками.

— Где он сейчас? — тут же последовал недоверчивый вопрос.

Никас решил говорить правду, все равно это было легко проверить:

— Женился на дочке старого Бейца, что сапожничает в деревушке неподалеку, да и перебрался туда. В помощь тестю. А графиня велела дом беречь, потому что у нее на примете новый садовник есть, к лету должен приехать, если его старший примет, конечно, он капризный у нас. Вот сюда слуги и захаживают, чтоб дом в порядке содержать. Она хозяйственная у нас, графиня-то, бережливая и домовитая…

Не слушая глупую болтовню явно напуганного слуги, эмиссар развернулся и пошел прочь, стражники гуськом потянулись за ним. Опытный служака с самого начала не верил в этот идиотский донос. Если б граф хотел спрятать колдунью, что само по себе на редкость глупо, он бы ее не в парковом домике прятал, куда любой может зайти.

Возможности у него огромные. В графском мэноре одних только замков несколько, не считая обычных домов, в том числе и в Холлтбурге. А уж в замках потайных ходов и покоев немерено, да и знать о них, кроме посвященных, никто не знает. Холлт бы ее так спрятал, что никто ее не нашел.

Да и связываться с графом себе дороже. Домик младшего садовника обыскать удалось только потому, что графа подложно вызвали из поместья. Холлт бы эмиссара и за ворота не пустил, для него тайный королевский сыск не указ, а без разрешения графа обыск имения невозможен.

Хорошо, что графиня от одного известия, что у нее под боком колдунья живет, чуть в обморок не грохнулась. Аристократки — они слабые. Изнеженные. Запретить обыск, как эмиссар и рассчитывал, она и не подумала.

Но отсюда нужно побыстрее убираться. Граф наверняка уже спешит домой, узнав, что ездил в Холлтбург зря. Не прощаясь с графиней, лишь передав извинения через мажордома, эмиссар с сопровождающими сели на своих коней, которых даже не заводили в конюшни, и отправились восвояси.

Проехав пару миль по узкой нечищеной дороге, едва успели увернуться от спешившего обратно графа, с немыслимой скоростью летевшего им навстречу в сопровождении всего-то троих верховых. Выбираясь из сугроба, в который был вынужден направить коня, чтоб избежать столкновения, эмиссар ругался такими словами, что, будь рядом какой-нибудь деревенский мужик, он бы рот открыл от восхищения.

Примчавшись в замок, граф немедля кинулся к жене.

— Что тут произошло? — спросил он, с тревогой взглянув на лежащую на софе измученную Карину.

Та едва слышно ответила:

— Здесь были эмиссары тайного сыска. Я ничего не могла сделать.

Граф остановился. На лице вздулись желваки, оно посуровело и стало казаться высеченным из камня.

— Что им было нужно?

— Они искали по доносу какую-то колдунью. В домике для садовника. Мне стало плохо.

Холлт развернулся и опрометью кинулся в парк, даже не спросив ее о самочувствии, хотя видел, что она нездорова. Графиня почувствовала себя униженной. Вот как? Любовница для него дороже законной жены? Для чего тогда он постоянно клялся ей в любви? Глаза отводил, чтоб не догадалась? А она все-таки не так глупа, как он думал!

Граф вернулся быстро, слегка запыхавшийся, видимо, всю дорогу бежал. Карина почему-то подумала, что быстрее было бы взять коня.

— Там никого нет. Вы с кем-то успели ее спрятать? — с надеждой спросил он, с сочувствием глядя на бледное лицо жены.

В груди Карины что-то оборвалось. Она поднялась и горделиво выпрямилась, с презрением глядя на мужа.

— С чего это я вдруг буду прятать твою любовницу? Мне даже подумать противно, что ты постоянно говорил мне, что любишь, а сам… — голос у нее сорвался.

— Стоп, стоп! — граф натянулся, как струна и стал походить на ищейку, взявшую след. — Быстро говори, Карина, что произошло! Это ты ее куда-то дела? Сама она не смогла бы унести свои вещи, их у нее немало, а домик пуст.

Графиня с пылкой ненавистью посмотрела на некогда безгранично любимого мужа. Его измена убила в ее душе все добрые чувства, ей хотелось только одного — мстить.

— Неужели вы думали, граф, — официально начала она, — что я буду терпеть ваши измены под моим носом?

Холлт ошеломлено выдохнул, еще не понимая, что произошло:

— С чего вы вздумали, графиня, что я вам вообще изменял? — ответил в ее же духе, перейдя на велоречивое «вы». — Вы что, решили, что я двуличен? Что я говорю вам о своей любви, думая в это время о своей любовнице? Это вообще-то оскорбление, графиня! Неужели за почти пятнадцать лет нашего брака я дал вам повод усомниться в моих к вам чувствах?

Но Карина не дала сбить себя с толку жалкой патетикой:

— Для чего тогда вы поселили эту шлюшку в наш дом? — спросила, ожидая извинений и просьб о прощении.

— Она не шлюшка, — со злостью выговорил граф, с трудом сдерживаясь, чтоб не заорать, как простолюдин. — Амирель воспитанница моего брата. И он просил меня позаботиться о ней. Я получил от него посмертное письмо. Я не мог не исполнить эту просьбу. Это дело чести.

Но оскорбленная супруга не сдавалась, хотя в ее душе уже холодной змеей шевельнулось нехорошее предчувствие:

— В этом случае вы могли бы поручить ее моим заботам. Я с удовольствием приняла бы ее в свою семью и была бы рада стать ей доброй опекуншей! Но вы поселили ее тайно, ничего мне не сказав! Вы просто двуличны!

Граф помолчал, пристально разглядывая ожесточенное лицо жены. Такой он ее никогда не видел. Сухо спросил:

— Графиня, а вы не думаете, что этого я сделать не мог, потому что слишком дорожу моей семьей?

— Что, она действительно колдунья? — графиня с ужасом смотрела на него, не узнавая в этом чужом холодном человеке своего мужа. Ей стало страшно. — Она вас околдовала! Тогда я тем более все сделала правильно!

— Что вы сделали правильно? — убитым тоном спросил граф, догадываясь, что произошло несчастье.

— Я приказала вытащить ее саму и ее вещи за ограду! — злорадно выпалила графиня, отчего граф помертвел, в его глазах засверкали бешеные огни. Отшатнувшись, Карина испуганно вскричала, выставив вперед руки: — И не говорите мне, что она не колдунья! Я вам все равно не поверю!

Граф заложил руки за спину и ледяным тоном ответил:

— Я и не скажу. Я еще добавлю: — в Амирель течет королевская кровь! У нее синие глаза! Что это значит, вы прекрасно знаете!

Графиня тотчас вспомнила так понравившуюся ей синеглазую девочку, предсказавшую ей рождение сына. Она приложила руки к загоревшимся щекам и убито прошептала:

— Так это и есть Амирель? Я ее видела, здесь, в парке! Но она мне сама сказала, что в нашем имении ее нет!

— Она использовала силу убеждения? Тогда все понятно. Она хотела скрыться. Амирель уверена, что приносит несчастья везде, где появляется.

Графиня продолжала наседать на мужа, но теперь ее обвинения больше походили на защиту, нежели на нападение:

— Тогда почему об этой девочке не сказали мне вы? Сколько б бессонных ночей и ужасных ошибок мне удалось бы избежать, знай я об этом!

Отвернувшись от нее, будто ему тяжело было смотреть на предательницу, граф тихо проговорил:

— Потому и не сказал, что хотел их избежать. Вы разве не знаете, что при розыске истинной королевской крови разрешается допрашивать всех, даже беременных аристократок? Скажите, графиня, вы смогли бы выдержать допрос с пристрастием в застенках тайного сыска? Там, где не выдерживают и кончают жизнь самоубийством даже сильные здоровые мужчины?

Графиня сникла, почувствовав несправедливость и ужас содеянного. Ее руки теребили кружевной платочек, раздирая его на части, но она этого не замечала.

— Простите меня, я так виновата, мне нужно было просто вам верить, а я… — она почувствовала себя по-настоящему плохо и без сил упала на диван.

Граф даже не пошевелился, хотя прежде всегда беспокойно кидался к ней и требовал вызвать замкового целителя. Графиня затравлено смотрела на него, понимая, что совершила роковую ошибку. Простит ли он ее?

Прятавшийся все это время в гардеробной Никол до боли сжал руки. Как он был неправ! Амирель не смотрела на него для того, чтоб он не видел цвет ее глаз и случайно не проболтался! Она не любовница графа! Что же он наделал!

Карина просительно протянула дрожащую руку к мужу.

— Но, может быть, еще не поздно? Может быть, она еще ждет за оградой замка? — спросила, не веря своим словам.

— Я кричал. Громко. Если бы она была жива, то отозвалась бы. Но мы сейчас сходим и проверим это еще раз. Кто помогал вам избавиться от колдуньи?

Помня свое обещание никого не выдавать, графиня убито молчала, не понимая, как ей поступить. Избавляя ее от данного слова, из гардеробной медленно вышел трясущийся от страха и стыда Никол.

— А вот и еще один благодетель! — язвительно приветствовал его граф. — Ну что ж, пойдем на поиски. Зови людей с факелами, будем прочесывать опушку. В лес не пойдем, это опасно и бесполезно.

Через несколько минут слуги во главе с графом обыскивали окрестности возле калитки, там, где Амирель оставил камердинер. Пустота. Идущий без перерыва снег уничтожил все следы. Не было ни девушки, ни вещей, ни даже каких-то обрывков.

— Может, она ушла? — с тайной надеждой предположил виновник всей этой кутерьмы, с ужасом ожидая страшного наказания. — И ждет где-нибудь в безопасном месте?

— С огромным баулом? Плохо верится. — Граф с болью в сердце рассматривал участок, где камердинер оставил девушку и сбросил баул с вещами. — Ничего не видно, все перемело. Мы ничего не найдем.

На опушке засверкали зеленые огоньки, и раздался заунывный волчий вой, от которого у графа что-то оборвалось в душе. От безнадежности он сжал кулаки и скрипнул зубами. Как он ошибся, полагая, что сможет спасти эту девочку!

Но он не ожидал ножа в спину. Его предала та, которой он всю жизнь доверял больше, чем самому себе.

С горечью признал:

— Возвращаемся, искать бесполезно.

Они вернулись в замок. Не находящая себе места графиня встретила их внизу.

— Что-то нашли? — ее пальцы, прижатые к горлу, беспокойно шевелились.

Граф отрицательно качнул головой.

— Идите к себе, графиня, я сейчас приду. Нам нужно поговорить. — От его безжалостного тона у графини удушливым спазмом сжало горло.

Он прошел к себе, выгнал из покоев попытавшегося сунуться за ним Никола и позвал второго камердинера.

— Стам, собери мои вещи, я уезжаю.

— Надолго, что класть? — тот не мог понять, в чем дело. Что главный камердинер вдруг попал в опалу, было очевидно, но вот за что?

Последовавший приказ пригвоздил его к полу:

— Клади всего побольше, уезжаю надолго, возможно, навсегда.

Стам пораженно вытаращил глаза, не зная, что на это сказать. Граф уезжает навсегда? Один? Без жены и детей? Ох, что-то будет…

— Прикажи запрячь мою дорожную карету. Ты поедешь со мной. И охрана. Передай сенешалю, пусть готовит всех, кто ездит со мной обычно. Пусть тоже берут вещей про запас, их можно сгрузить в карету. Я поеду верхом.

Отдав распоряжения, граф прошел в детское крыло. Прошел по комнатам, в последний раз посмотрел на спящих дочерей, молча прощаясь с ними. Старшая, засидевшаяся за книгой, еще не спала и удивленно посмотрела на одетого по-походному отца.

— Ты куда-то собрался на ночь глядя, папа?

— Да, мне пора. — Он ласково поцеловал ее в лоб. — Будь здорова, моя дорогая. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

От звучавшей в его голосе горечи она встрепенулась, прижалась к отцу и хотела что-то спросить. Сердце у него тоскливо защемило, но задерживаться было некогда. Он отстранил дочь, еще раз поцеловал в лоб и торопливо вышел.

Придя в свой кабинет, он, взяв из рук взволнованного секретаря пару писем, велел позвать к себе главного охранника замка.

— Допроси всех слуг, выясни, кто сделал донос в тайный сыск. Возможно, кто-то без задней мысли болтал о моих делах за пределами замка. Найдешь — выгоняй без сожаления. Болтунов мне не надо.

Отпустив охранника, медленно провел руками по лицу, собираясь с силами. Ему предстояло самое неприятное — объяснение с женой. Как больно осознавать, что женщина, которой ты бесконечно доверял, которую всю свою жизнь беззаветно любил, оказалась подлой предательницей! А он-то ничего не замечал, увлеченный поиском выхода для Амирель. В ее гибели есть и его вина.

Правда, оставалась еще маленькая надежда, что девушка спаслась, используя свой дар убеждения. Она же может повелевать животными. Возможно, волки не разорвали ее, а помогли исчезнуть?

Медленно прошел по коридорам родового замка, угрюмо глядя на родные стены, не зная, когда вернется сюда и вернется ли вообще. С мрачным лицом вошел в гостиную графини. Встав перед ней, отчеканил:

— Я уезжаю. Когда вернусь, не знаю. Вам так хотелось иметь неверного ветреного мужа, что я решил выполнить ваше желание.

Она охнула и прижала руки к груди, утишая бьющееся сердце.

— Простите, я виновата, но…

— Не просите, это не поможет, — сурово прервал он ее. — Вы не та женщина, за которую я вас принимал. Вы жестокая хладнокровная убийца. Такую жену мне не надо. Если у вас возникли какие-то сомнения, вы могли бы прямо спросить у меня. Но вы предпочли отправить на верную смерть мнимую соперницу с единственной целью — унизить и уничтожить меня. Ну и как, месть сладка?

Задыхаясь от слез, Карина просипела, надеясь его смягчить:

— Но я беременна! И я уверена, что на этот раз будет мальчик!

— А откуда у вас эта уверенность? — граф не верил в столь счастливый исход.

— Мне сказала об этом Амирель… — еле слышно призналась графиня и защитным жестом положила руку на чуть видимый живот.

У графа трепыхнулось сердце, но горькое разочарование не дало пробиться росткам радости.

— Которую вы за эту добрую весть хладнокровно отправили в пасть волкам, — язвительно уточнил он.

— Эрн, я просто не знала, что это она живет в том домике! Я же ничего не знала! — закричала Карина, не зная, как достучаться до этого незнакомого, равнодушного и жестокого человека. — Прости меня! Прости! Ради наших детей! Клянусь, я всегда буду тебе верить! Ничего подобного больше не повторится!

Он с нехорошим прищуром посмотрел на нее.

— Да, я просил вас мне верить, графиня, но это оказалось вам не по силам. Муж-изменник прельщал вас куда больше. Но можете и дальше утешаться тем, что ничего не знали, когда готовили и совершали злодеяние. А для меня это не утешение. Для меня ваш поступок — низкое предательство. И подобного больше не повторится, в этом вы правы. Просто потому, что я больше никогда не буду вам доверять.

Карина с трудом удержалась, чтоб не броситься ему в ноги. Она понимала, что теряет его, но не знала, что еще можно исправить. Неистово взмолилась:

— Будьте же справедливы! Ведь Амирель все равно забрали бы в тайный сыск, если б Никон ее не увел! А это для нашей семьи было бы куда хуже. Тогда пострадали бы все мы. И наши дети, хотя они-то уж ни в чем не повинны.

Но граф не принял и этого оправдания:

— По крайней мере, я бы знал, где ее искать и выручил бы, чего бы мне это ни стоило. И моя жена не стала бы убийцей. А детей я защитить бы смог. Но хватит с меня пустых разговоров. Я уезжаю. Насколько, не знаю. Пока есть надежда, пусть самая крохотная, я буду искать Амирель и буду бороться. Я должен ее найти и спасти. Это мой долг и перед братом, и перед родной страной. Истинная королевская кровь должна жить! И не только жить, но и властвовать!

Граф вышел, намеренно не замечая протянутых к нему в безмолвной мольбе дрожащих рук жены.

Графиня обессиленно рухнула на диван, пытаясь совладать с раздирающим грудь горем. Закрыв побелевшее лицо руками в безуспешной попытке не разрыдаться в голос, прохрипела:

— Что же я наделала?! И что теперь с нами будет?

Глава пятая

Пронзительный ветер завывал громче голодных волков. Бьющий прямо в лицо снег слепил глаза, рассмотреть что-то дальше пары ярдов было невозможно. Амирель, зябко кутаясь в меховой плащ, растерянно стояла возле закрытой калитки и ничего не могла понять.

Что случилось? Где граф с каретой? Вокруг ничего не было, кроме огромных елей и сугробов. Она попыталась крикнуть, в ответ утробно взвыл ветер, швырнув в лицо целый сонм колючих снежинок и угрожающе стих. Зато хорошо стал слышен вой волчьей стаи.

С трудом, проваливаясь по колено в снег, она побрела вдоль ограды, пытаясь углядеть хотя бы намек на присутствие людей. Пустота. Вернулась к баулу, вытащила из него еще одну шаль, завернулась в нее, стало немного теплее. Теперь она была похожа на бабу из снежных комьев, что лепят мальчишки — на нее были надеты все теплые вещи, что у нее были.

Но все равно, если не двигаться, она здесь замерзнет, тем более что ветер снова стал задувать сильнее прежнего.

Что же ей делать? Попытаться проникнуть обратно? Но камердинер зачем-то закрыл калитку изнутри. Пройти вдоль ограды, добраться до главных ворот и позвать графа? Но недаром же ее так спешно выставили из дома? Значит, что-то случилось, и граф не может приехать за ней.

Нужно набраться терпения и просто ждать.

Амирель попрыгала на месте, согреваясь и прикидывая, сколько еще она выдержит на таком морозе. Выходило, что недолго. Вот если бы не было такого сильного пронизывающего насквозь ветра, было бы гораздо теплее. Она вскинула голову и посмотрела на едва качающиеся верхушки елей. В лесу ветра почти нет. Может быть, стоит спрятаться там? Но тяжеленный баул в одиночку ей не утащить, она его и поднять-то не сможет.

На дорожке, ведущей к дому садовника, раздался лязг оружия и громкие грубые голоса. Она замерла, радуясь, что ее надежно скрывают разлапистые ели. Вот оно что! Обыск! Здесь эмиссары тайного сыска! Ее кто-то выследил и предал! Поэтому граф и велел ей как можно быстрее уходить! И карету не смог прислать, потому что его задержали! Или побоялся, что в карете ее заметят.

Люди подошли к домику, голоса стали тише, но все равно среди ночи разносились далеко. Прислушавшись, она различила слова «колдунья» и «тайный королевский сыск». Но пробыли они в доме недолго. Видимо, убедились, что никого нет, и ушли.

Она радостно встрепенулась. Может быть, сейчас ее впустят обратно?

В нескольких шагах от нее неистово взвыли волки, и она вздрогнула. Спасаться было поздно.

Первым на поляну перед ней выскочил вожак. Огромный, страшный, со светящимися в сумраке зеленоватыми глазами и угрожающе оскаленными белыми клыками.

Руки сами собой опустились, и Амирель зажмурилась, приготовясь к смерти, забыв о том, что ей не нужно страшиться зверей, ни домашних, ни диких. Но ничего не происходило, и она медленно приоткрыла один глаз. Серый могучий зверь сидел напротив ее в одном шаге и смотрел, не моргая. И ничего не делал.

Она перевела дух и крепко сжала кулаки. Главное — не бояться! Дроттин учил ее управлять животными. И пусть она проделывала это только с маленькими зверьками и детенышами, но это все равно звери!

Протянула к волку руку и властно позвала:

— Иди сюда!

Волк поднялся, сделал к ней несколько плавных шагов и остановился, дыша ей в колено. От его дыхания появилось беловатое облачко пара, окутавшее ее ноги. Амирель наклонилась и боязливо, преодолевая себя, погладила его по мохнатой голове.

Он игриво подкинул ее руку, требуя продолжения. Это движение показалось ей знакомым, и она вспомнила: «Да это же тот самый волчонок, с которым я играла в родной деревне! Но как он тут очутился? Неужто это он провожал меня в ту ночь, что я бежала из дома?»

На этот вопрос ей никто ответа дать не мог. Она снова посмотрела на мощного волка, ластившегося к ней. «Это выход!» — решила она. «Оставаться в домике нельзя. Раз уж здесь появился тайный сыск, эмиссары все равно не оставят поместье без присмотра. И рано или поздно она попадется. Но страшно не это, а то, что ее покровитель жестоко поплатится не только сам, под удар попадет и вся его большая семья. И беременная графиня. Допустить этого нельзя. Нужно уходить. Неважно куда».

— Вы мне поможете! — приказала она вожаку, понимая, что другого пути к спасению нет. — Ты повезешь меня, а вон тот, — она показала пальцем на крупного сильного волка, стоящего слева от нее, — мои вещи.

Назначенный носильщиком волк недовольно заворчал и попятился, намереваясь увильнуть от тяжкого поручения.

— Не спорить! — оборвала она его. — Это недолго. — И уже тихо добавила, не слишком веря в свои слова: — Надеюсь. — И снова, но уже с уверенным напором, повторила непослушному волку: — Иди ко мне!

Волк нехотя подошел, встал рядом. Амирель казалось, что подчиняется он не столько ей, сколько своему вожаку. Велела ему лечь подле поклажи, мысленно представив это действо так, как ее учил дроттин. Потом крепко привязала баул ему на спину и заставила встать. Волку не нравился тяжелый груз, и он угрожающе клацал зубами, но скинуть его не пытался, кося желтым глазом на свирепо скалившегося на него вожака.

Амирель еще раз погладила своего выросшего волчонка, попросила его встать прямо, устроилась верхом на его хребте, поерзала, схватившись за шерсть, отчего он неодобрительно зарычал.

— Ладно-ладно, не серчай. Должна же я за что-то держаться? — умиротворяющее прошептала она и покрепче ухватилась за желтоватую прядь на загривке зверя. Почувствовав себя более-менее уверенно, уже бодро скомандовала: — Вперед!

Пробежав вдоль ограды парка, стая выскочила на полузасыпанную снегом проезжую дорогу и мерной рысцой потянулась цугом на запад вслед за своим вожаком. Амирель не возражала. На запад так на запад, лишь бы подальше отсюда. Не будет здесь ее — не станет и опасности, которую приносит в поместье одно ее присутствие.

Как вовремя ее предупредил камердинер, спасибо ему! Если б не он, сидеть ей сейчас в застенках тайного сыска, да и не ей одной, а всему семейству графа. Вот уж оттуда ей живой точно не выйти. Вряд ли бы она смогла убедить эмиссаров, что она не королевской крови, ведь достаточно посмотреть ей в глаза.

Волки довольно споро бежали по переметенной снегом ночной дороге вот уже несколько часов. Амирель пересчитала их по головам — их было одиннадцать крепких матерых волков. Есть ли среди них волчицы, она различить не смогла. В лес стая сворачивать не пыталась, видимо, понимая, что по глубокому снегу им с такой поклажей не пробраться.

Было почти светло — полная луна освещала белый снег, переливавшийся под ее лучами призрачным маревом. Стая рысила по снегу почти всю ночь. Волк с поклажей заметно устал, бежал с высунутым языком и частенько поглядывал на девушку, призывая устроить привал. Радовало лишь то, что среди леса ветер почти не чувствовался, лишь иногда с верхушек елей вниз падали увесистые шапки снега.

Амирель устала тоже. От неудобной позы ломило спину; пальцы, вцепившиеся в волчью шерсть, закостенели и замерзли. Восток порозовел, ночь кончалась. На дороге вот-вот должны были появиться люди, отправлявшиеся в путь с восходом солнца. Встречаться с ними было нельзя, и она послала вожаку мысленный приказ:

— В лес.

Стая дружно свернула с проезжей дороги. По глубоким сугробам волки почти ползком добрались до укрытой деревьями и кустарниками елани и развалились на снегу, передыхая.

Амирель неуклюже сползла с волка и несколько раз потянулась, возвращая упругость закаменевшему телу. Потом освободила от тяжелой ноши носильщика. Улеглась на бауле под разлапистой елью и скомандовала:

— Охранять меня!

Команда показалась ей смешной, и она уснула с улыбкой на губах, не думая о том, что может запросто замерзнуть в такой мороз.

Проснулась от сердитого сопения прямо в ухо. Было тепло, даже уютно, но гулкое сопение и неприятный кроваво-трупный запах заставили ее очнуться.

Открыв глаза, увидела лежащих с двух сторон волков, согревающих ее своими телами. Неподалеку на окровавленном снегу валялись остатки их пиршества — клочки серой шкуры и копыта. Ей стало жаль задранную волками животину, но она понимала, что волки просто хотят выжить. Так же, как и она.

Амирель села, опираясь на баул. Волки тотчас вскочили, глядя на нее раскосыми желтыми глазами.

— Спасибо, что не дали замерзнуть, — благодарно сказала она, забыв, что им нужно посылать образы, а не говорить непонятные им слова.

Но волки поняли. Вожак подошел к ней и подкинул лобастой головой ее ладонь, давая знать, что будет рад ее ласке. Улыбнувшись, она почесала у него за ушами. Он еще раз подкинул ее руку, требуя продолжения. Еще раз почесав его за ухом, она встала, глубоко вдохнула морозный воздух.

Потом сняла с ветки снег, скатала из него комок и протерла им лицо, чтоб освежиться. Слежавшийся снег неприятно колол кожу, оставляя на ней красноватые пятна. Хотелось пить. Пришлось вместо воды пососать сорванный с ели плотный кусок наледи.

В животе бурчало от голода, но перекусить было нечем. Ну и ладно! Зато она жива и в относительной безопасности. Привязав баул теперь уже на другого носильщика, столь же недовольного обузой, как и первый, невесело предложила:

— В путь, друзья мои серые!

Уже сидя верхом на своем друге-волке, угрюмо подумала, что зверям доверяет больше, чем людям. И ведь они по-настоящему ее друзья, они ее не выдадут и не продадут даже за самое большое вознаграждение. В ее такой короткой жизни ей уже встретились два предателя — Власт и тот, кто выдал ее в поместье графа Холлта, но ведь могут быть еще.

Нужно быть осторожнее, но как это сделать?

Волки бежали без остановок всю ночь. Амирель не знала, какое расстояние они преодолели, но была уверена, что не меньшее, чем сделали бы за день породистые скакуны.

Дневали снова в лесу, укрывшись от ненужных глаз за высокими соснами. Амирель ужасно проголодалась, но от куска сырого мяса, с которого еще капала кровь, заботливо оставленного для нее волками, решительно отказалась.

Можно было попытаться разжечь костер и испечь мясо на огне, но это было опасно, да и вряд ли бы понравилось лесным хищникам. Огня они боятся. А ссориться с ними ей никак нельзя — сейчас они ее единственные защитники и друзья.

Пришлось дальше снова ехать голодом. И почему она не захватила с собой хотя бы кусок хлеба? Понадеялась на графа и его камердинера. Но в том, что случилось, их вины нет, приезд эмиссара тайного сыска и для них был внезапным, так же как и ее исчезновение. Просто на будущее ей нужно быть предусмотрительнее и не рассчитывать ни на кого, кроме себя самой.

Под утро четвертой ночи волки подбежали к большому городу. Перед высокой кирпичной стеной, отгораживающей город, широкой полосой выстроился посад. Здесь жили те, кому не по карману была жизнь в самом городе: ремесленники, мелкие торговцы, вышедшие в отставку служилые люди.

Амирель боязливо посмотрела на стоящие перед ней неказистые дома посада. Да, ей нужно остановиться здесь. Как это сделать, чтоб никто не догадался, кто она такая? Постоянно ходить с закрытым лицом значило привлекать к себе опасное внимание. Но другого выхода она не видела. Не могла же она кочевать всю свою жизнь с волками.

Вожак обернулся к стае, что-то начальственно прорычав. Волки тут же бесшумно растаяли в предрассветной хмари. С Амирель остался только он сам и волк с поклажей. Вожак быстро промчался по улицам посада, оставляя за собой эхо из хриплого лая и воя сторожевых псов за высокими заборами.

Остановился возле неприметного домика на самом краю улицы и тряхнул лобастой головой, безмолвно говоря: «приехали». Амирель с трудом слезла с его спины, затекшие от долгой неподвижности члены совершенно не слушались, да и от голода уже шатало. Зачем ее привезли сюда? Волки считают, что здесь есть тот, кто ей поможет?

Она подошла поближе к домику. Открыв невысокую калитку, зашла в небольшой, полностью переметенный снегом дворик. Увязая по пояс в снегу, с трудом пробралась к двери и увидела, что та закрыта на щеколду с наружной стороны. Значит, внутри никого нет. Куда делись хозяева? Судя по огромному сугробу, наметенному перед дверью, их не было уже месяц, а может быть, и больше.

Отодвинула засов, на всякий случай постучала в двери — тишина. Осторожно толкнула дверь — та легко поддалась. На цыпочках боязливо вошла внутрь, осмотрелась. Домик показался ей пустым и заброшенным. Промозглый воздух пах прелью и плесенью.

— Думаешь, мне стоит остаться здесь? — пытливо спросила она у вожака.

Вошедший следом волк молча посмотрел на нее желтыми глазами. Неопределенно тряхнул головой, мол, решай сама. Амирель решилась. Все равно бегству когда-нибудь должен прийти конец. Да и сил у нее больше нет. От голода она вот-вот упадет в обморок.

— Хорошо, я остаюсь. Спасибо за помощь.

Второй волк молча лежал на пороге, не желая заходить в опасный человеческий дом. Амирель освободила его от тяжелой поклажи, но погладить в благодарность не решилась, уж очень мрачно он смотрел на нее фосфоресцирующими недовольными глазами.

Волки пошли к выходу, она проводила их до калитки, пожелала доброй охоты и сытой жизни. Вожак еще раз ткнулся ей в бок, будто прощаясь, и они умчались под переполошенный визг окрестных собак.

Амирель проводила его задумчивым взглядом, расставаясь с безмятежным детством. Кто мог предположить, что волчонок, с которым она играла, учась воздействовать на зверей, станет ее верным другом и спасителем? Доведется ли им встретиться еще раз? И какой будет эта встреча?

Она вернулась обратно в дом, волоком затащила внутрь тяжеленный баул, распахнула потрескавшиеся рамы, пуская в комнату свежий воздух, и с сомнением посмотрела на кухонную печь, на приступке которой лежало огниво, а на полу — охапка поленьев. Растопить ее или не стоит? Соседи наверняка знают, что в доме давно уже никого нет, а дым из трубы сразу привлечет их внимание.

Но и мерзнуть сил больше нет. Еще немного, и она превратится в большую сосульку. Выхода нет, печь топить все равно придется. Она бросила в топку пару поленьев, подсунула под них смолистую кору, потому что трута нигде не нашла, и принялась бить по кресалу небольшим кремнем. Отсыревшие дрова занялись не сразу, сильно задымив кухню, и пришлось отрывать окно и здесь.

Когда дрова хорошо разгорелись, и появилась тяга, уносящая дым в трубу, закрыла окна, подождала, чтоб комната и кухня хоть немного прогрелись, и только тогда скинула теплый плащ и шаль. Оставшись в штанах и шерстяной вязаной кофте, пошла осматривать свое новое жилище, уже третье за прошедший год.

Сложенный из толстенных бревен домик, разделенный дощатой перегородкой на комнату и кухню, был совсем мал, раз в пять меньше дома для младшего садовника в графском поместье. Но это было хорошо, потому что при таких лютых зимах протопить большой дом сложно. А здешняя совсем небольшая печурка, одна на кухню и комнату, много дров не требовала.

Открыла шкаф, там на грубых самодельных плечиках висели женские платья из сурового полотна, черного и коричневого. На кухне на дощатом столе возле оловянного корыта стояла немытая глиняная посуда с остатками засохшей еды. Будто хозяева, вернее, хозяйка, вышла куда-то на минутку, но так и не вернулись.

Амирель было не по себе в этом унылом доме. Казалось, над ним довлеет старое горе, не развеявшееся со временем. Что случилось с владельцами? Почему он заброшен и заброшен довольно давно? Сможет ли она когда-нибудь это узнать? С соседями ей знакомиться нельзя, расспрашивать кого-то — тоже. Ее удел, как это ни печально, — одиночество.

Сняв с пояса тяжелый кошель с золотом, отсчитала десять золотых на первое время. Если у домика найдутся хозяева и предъявят ей какие-то претензии, она вполне сможет откупиться или за постой заплатить, или выкупить весь домик.

Остальное золото решила спрятать, ни к чему держать его на виду. Обойдя дом, заметила в углу комнаты неприметную, отходившую от пола половицу. Возможно, этот тайник сделали предыдущие хозяева.

Отогнув ее, ничего не нашла и запихала под нее кошель. Потом подвинула сверху полупустой сундук, вынула из него все то, что осталось от прежней хозяйки, убрала в шкаф. Внутрь сложила свою одежду и решила сходить в город. Не умирать же ей с голоду! И без того в глазах уже мутилось и отчаянно хотелось есть.

Надела юбку прямо на штаны, накинула на плечи меховой плащ, натянула сапоги и вышла в маленький дворик. Прежде чем что-то делать, пришлось взять стоящую в сенях лопату и пробить в сугробе небольшую тропку. Посредине двора под снегом оказался выложенный грубо обтесанным камнем неглубокий колодец, скорее даже родничок.

Проломив слой тонкого льда, Амирель добралась до воды. Зачерпнула прозрачной воды, обжегшей холодом ладони, с удовольствием выпила ее и вытерла замерзшие руки о плащ.

Накинув капюшон на голову, вышла на улицу и тут же лицом к лицу столкнулась с мужиком в коричневом зипуне. Он нелепо вытаращил глаза, будто увидел привидение, и рявкнул:

— Ты кто такая? И что здесь делаешь?

Амирель подняла руку, защищаясь, и неожиданно для себя проговорила:

— Ты меня не видел! Иди своей дорогой!

Мужик недоуменно постоял, почесал затылок, глядя на нее остекленевшими глазами, напрасно пытаясь что-то разглядеть, потом пожал плечами, озадаченно пробормотал: «вот чего только спьяну не померещится», повернулся и как ни в чем ни бывало пошел по проулку дальше.

Девушка перевела дух, с трудом удержавшись, чтоб не сесть прямо в снег. Сердце билось так, что в ушах барабаном стучал пульс. Пронесло! Все-таки ей не нужно теряться. Она может отводить глаза всем, с кем не захочет говорить.

Главное — быть готовой к неприятностям. И не трусить! Если она не будет бояться, то сможет управлять всеми, кто встретится на ее пути. Ведь об этом много раз говорил ей старший граф Холлт.

Она спокойно дошла до городских ворот, возле которых толпился самый разный народ. Толстый стражник в помятой нечищеной кирасе придирчиво допрашивал всех желающих пройти в город, получая от них разнообразную мзду. От него противно несло кислым пивом и потом, но держался он с важностью, по меньшей мере сенешаля местного владетеля.

У Амирель были с собой медяки, но стражнику она давать ничего не собиралась. Ему и так платят за службу достаточно. Когда подошла ее очередь, она тихо приказала стражнику, не дав ему времени задать обычный вопрос, кто она и зачем идет в город:

— Пропусти!

Тот послушно поднял алебарду, и она беспрепятственно прошла под аркой широкой городской стены. Войдя в город, не стала глазеть по сторонам, хотя вокруг было столько интересного, а поспешила за тучной торговкой, катящей перед собой тяжело груженую тележку, полную обожженных горшков. Желудок, требуя еды, непрерывно урчал, и она ежилась от стеснения.

Как Амирель и рассчитывала, женщина привела ее на рынок. Торговля там уже шла вовсю. От криков зазывал, обилия товаров и манящих съестных запахов у Амирель голова пошла кругом.

Есть хотелось до рези в желудке. Первым делом она подошла к ближайшему прилавку, за которым дородная тетка в суконной епанче торговала горячими румяными пирогами. Один пирог стоил полушку, такой мелочи у Амирель не было, пришлось взять на медяк два пирога.

Сжевав один, с творогом и зеленью, оказавшийся слишком соленым, отчаянно захотела пить. Пришлось купить у разносчика, орущего во все горло: «сбитень, горячий сбитень», кружку напитка, показавшегося ей на удивление вкусным, и тут же выпить его, отдав кружку обратно дожидавшемуся ее разносчику, у которого для покупателей было всего две кружки.

Потом она уже не спеша доела второй пирог, с рыбой и перловкой, оказавшийся гораздо вкуснее первого. Сытая истома от переедания навалилась такая, что Амирель побоялась уснуть тут же на рынке. Пришлось скоренько, без разбора, купить то, что попалось под руку — пару грубо обожженных глиняных мисок и два больших отреза из отбеленного домотканого полотна.

И на то и на другое цена была явно завышена, но у Амирель не было сил выбирать и торговаться. Забрав покупки, поспешила обратно, все так же не глядя по сторонам.

Добротно построенный домик хорошо держал тепло. Подбросив в печурку еще пару поленьев, Амирель застелила кровать купленным полотном и легла, вытянувшись во весь рост и радуясь, что больше не нужно спать в лесу вместе с волками, свернувшись зябким комочком.

Проснулась поздно, за окнами стоял глубокий вечер. Вспомнила все, что случилось, и тоска навалилась мутным облаком. Как хорошо было жить в родной семье, среди близких людей! Ни от кого в родном доме не нужно было прятаться, и дел всегда было полно. Уж что-что, а от безделья ей маяться не приходилось.

Чтобы занять руки и не томиться от скуки, принялась за уборку. Стоявшая в углу кухни деревянная бадья была тяжелой и громоздкой, но не протекала. Можно было бы купить на рынке гораздо более легкое железное ведро, но сегодня было не до того. Вот завтра она снова пойдет туда и уже неторопливо выберет все, что ей нужно. И дрова велит себе привезти. Вот только как сказать куда? Придется ехать вместе с доставщиками и потом приказать им, чтоб все забыли.

Вспомнив, что дома о дровах всегда заботились мужчины, снова пригорюнилась. И где-то сейчас ее родные? Как дела у них? Все ли хорошо? Не попали ли они в лапы эмиссаров тайного сыска? Здоровы ли, живут все вместе или кто-то решил отделиться?

Чтоб не думать о плохом, вычистила домик, убрав залежалую пыль, превратившуюся в грязь, перемыла глиняную посуду, оставшуюся от предыдущей хозяйки, протерла мебель. Пока убирала, наступила уже глубокая ночь. Усталая, легла спать голодом, попеняв себе на недальновидность: чего стоило утром купить еще один пирог, сейчас бы перекусила.

Уже в полусне, припомнив старинную примету, снова пожелала увидеть суженого-ряженого. И под утро приснился странный сон — сероглазый весельчак, так понравившийся ей в прошлый раз, снова стоял перед ней. Но на этот раз он не улыбался, был хмур и на нее старался не смотреть. Более того, когда она попробовала подойти к нему, чтоб спросить, как зовут и кто такой, резко развернулся и ушел.

Проснулась она с неприятной тяжестью на сердце, будто сделала что-то плохое. Но что она сделала не так? Чем он был так недоволен? Может быть, ей не стоило останавливаться в этом доме? Но разве у нее есть выбор?

Решив выбросить сон из головы и больше этого мужчину не призывать, похоже, он такой же ненадежный, как и большинство из них, выпила горячего чаю, заварив найденные в кухонном буфете листики мяты, и снова отправилась на рынок. Побродив по нему часок, накупила столько, что еле унесла. Всем попадавшимся возле ее домика отводила глаза, стараясь пробежать мимо них как можно скорее.

Житье потихоньку налаживалось, все было хорошо, вот только скучала она сильно. И по родным, и по Мелисси, и по графу Холлту. Жаль, что нельзя с ним поговорить, он знал столько же, сколько и ее мудрый наставник, и мог ответить на любой ее вопрос. Недаром они были братьями. Чтоб скоротать нескончаемо долгие дни, купила бумагу, чернильницу, хорошие перья и принялась писать, чтоб не утратить навык.

Поначалу получалось коряво, но постепенно почерк стал лучше, и она даже могла прочитать то, что написала, не хмурясь и не браня себя. Все написанное сжигала, чтоб не оставлять следов.

Так прошел месяц. Она размышляла, как бы ей сообщить графу Холлту о своем новом жилье, ведь он наверняка беспокоится, куда она исчезла, но боялась. А вдруг ее до сих пор ищут? И все письма графа проверяют? Это было вполне вероятно, он неоднократно говорил ей, что за ним следит эмиссар тайного королевского сыска Холттбурга, потому что он у Лерана Двенадцатого в опале за своеволие и непочтительность.

В результате этих размышлений она решила купить смирную лошадку, отправиться верхом в Холлтбург и как-нибудь исхитриться тайно повидать его самого или графиню. Ну и Мелисси навестить. Осталось только дождаться лета, потому что больше мерзнуть и ночевать в лесу с волками она не хотела.

Чтоб избежать неприятностей, Амирель вела себя крайне осмотрительно. На рынок ходила не чаще раза в неделю и только ранним утром, когда народу там было немного, веля всем встречным о себе забыть. Печь топила, когда стемнеет, чтоб не видно было идущего из трубы дыма, вечером, зажигая свет, закрывала окна ставнями. Даже во двор за водой ходила в сумерках. После стольких предосторожностей надеялась, что ничего страшного и опасного в ее жизни больше не случится.

Но однажды утром, возвращаясь с покупками из города, почуяла чей-то тяжелый пристальный взгляд. Обернувшись, никого не заметила. Постояв за высоким вязом, подождала, надеясь, что ощущение слежки исчезнет.

Но оно не исчезло. Побродив по улицам вокруг своего дома, чтоб сбить шпиона со следа, быстро заскочила в свой двор и затаилась. Никого. Прошла в дом, тщательно заперлась, и даже закрыла изнутри ставни, которые прежде днем не запирала.

Притупившееся за последнее время чувство опасности проснулось вновь, заставив ее беспокойно метаться по дому. Неужели ей придется все бросить и снова бежать? На сей раз обратно в Холлтбург? Но еще слишком холодно, да и не хочется покидать обжитой дом. Может быть, ей все померещилось, и она зря паникует? И стоит ли вновь подставлять под удар графа с графиней, которые вынуждены будут ее прятать, нарушая закон?

Устав от переживаний, легла спать, решив во всем разобраться утром. Все знают, что по утрам мозги соображают куда лучше, чем вечером. Но, проснувшись ранним утром, ощутила в комнате чужое злокозненное присутствие. Открыв глаза, увидела, что возле постели стоит какой-то здоровенный мужик в коротком плаще и начищенных смердящей ворванью сапогах.

Амирель замерла, сердце застучало в горле, от страха спазмом сжало легкие. Она пыталась успокоиться, чтоб дать отпор, и не могла.

— Проснулась, красотка! — прозвучал над ухом нагловатый бас. — Вставай! Погляжу хоть на тебя. А то в толстом плаще и не разглядишь, какая ты есть. Может, и вовсе уродка, а не красотка?

Она хотела твердо приказать ему, чтоб уходил, но голос не слушался. От страха сердце билось как пойманная пичужка, не давая сказать ни слова.

Не дождавшись ответа, мужик сдернул с нее одеяло, схватил за плечи и легко поднял с постели, приговаривая:

— Давай кажись, не прячься. Я на кого не попадя не кидаюсь, мне полюбовница нужна справная…

Девушка сердито посмотрела на охальника, забыв, что глаза поднимать нельзя. Ей было стыдно в одной ночной рубахе, пусть она и была из плотной холщовой ткани и длиной до пола. Особенно ее смущало то, что под рубахой ничего нет. Увидев ее лицо, мужик охнул и крепче сжал ей плечи, оставляя синяки на тонкой коже.

— Ох, да ты красавица! Сущая красавица! На такой и жениться не грех. — Отодвинул ее от себя на вытянутую руку, осмотрел с ног до головы, и на что-то решился. Потом строго спросил: — Откуда ты, и почему в этом доме живешь?

— А что это за дом такой, что в нем жить нельзя? — тихо спросила Амирель, не желая говорить о себе.

Он наклонился ниже, касаясь ее лица своим горбатым носом.

— Так здесь колдунья жила, — он провел носом по щеке Амирель, вдыхая ее запах и умиленно щурясь. И равнодушно добавил: — Говорят, людей со свету сживала. Сожгли ее прошлым летом.

Амирель рванулась, пытаясь обрести свободу, но мужик шутя удержал ее, лишь крепче прижав к своему твердому телу.

— Куда ты? — удивился он. — Тебе же такое счастье подвалило!

Амирель попыталась его оттолкнуть, отказываясь от подобного счастья. Даже не заметив ее попыток, он догадался, смешно наморщив лоб:

— Ты не знаешь меня, что ли? — она отрицательно замотала головой. Гордо выпятив грудь, мужик заявил: — Я Брюкт, купец здешний, большой богатей. За меня любая горожанка рада замуж пойти. И не только замуж, они все завсегда на всё согласны, только помани. — Хохотнув, бахвально добавил: — Да и не только горожанки, на меня и дворянки умильно глазом косят.

Он хотел похвастать, что у него в полюбовницах ходит половина живущих в Авернбурге девок с бабами, а остальные, которым не повезло, жутко завидуют счастливицам, но отчего-то застеснялся укоризненного взгляда синеглазой красавицы и промолчал.

— Я проклята, — угрожающе сказала Амирель, чтоб испугался и отпустил, — так что удирай отсюда поскорее, как бы худа не случилось.

Но купец оказался не из пугливых. Ласково проведя огромной ладонью по ее светлым волосам, твердо пообещал, просительно заглядывая в глаза:

— Если ты боишься кого, так я тебя спрячу. У меня дом большой в центре города. И слуги есть, ни в чем нуждаться не будешь. Сама пойдешь аль отнести?

Амирель понимала, что ей нужно решительно отправить нахала, откуда пришел, но сердце билось как заводное, не давая прийти в себя. Она сжала руки в кулаки, призывая себя к спокойствию, и попыталась было скомандовать:

— Уходи отсюда! — но голос предательски рвался, и вместо команды получился жалкий всхлип.

— Да ты не бойся за меня, — по-своему понял ее мужик. — Я себя в обиду не дам. У меня полгорода в дружках-приятелях ходит, они все за меня горой. И тебя никому обидеть не позволю. Люба ты мне уж очень.

В его потных руках было так страшно, что у нее заболела голова и ослабели превратившиеся в желе коленки. Поняв, что сил отвязаться от него нет, Амирель, тяня время, робко попросила:

— Уходи, мне нужно привести себя в порядок и подумать. Да и тебя дела наверняка ждут? — И по наитию добавила: — Если ты деньги считать умеешь, конечно.

Это напоминание оказалось верным — купец встрепенулся и охнул.

— А ведь и точно! Мне же сейчас прасолы товар в лавку привезти должны, а я с тобой тут рассусоливаю! Совсем голову потерял! Жди меня, завтра приду! — Опустив руки, он жестко пообещал: — И не вздумай куда сбежать, все равно найду! Я в городе все ходы-выходы знаю, не скроешься!

Он торопливо ушел, громко топая по полу подбитыми железными набойками сапогами, и Амирель обхватила себя руками за плечи, нервно вздыхая от облегчения.

Да что это такое? Почему она не смогла четко и внятно сказать этому бугаю, чтоб убирался и про нее забыл? Слишком испугалась? Приняла его за посланца тайного сыска и растерялась?

Нужно взять себя в руки, и когда появится этот наглый купец, решительно приказать ему, чтоб больше тут его не было. Она сумеет его отвадить, нужно только держать себя твердо, и все. Это вовсе не трудно.

Вечером заперла все, что можно, и легла спать, совершенно уверенная, что уж теперь никто к ней залезть не сможет.

Но когда на следующее утро снова проснулась от чужого пристального взгляда, все повторилось сначала. Где-то внутри билась страшная мысль: как он сюда попал? Накануне она проверила все: ставни на окошках, двери. Даже калитку подперла поленом, чтоб к ней никто проникнуть не смог.

Но Брюкт как ни в чем ни бывало стоял перед ее кроватью и рассматривал ее тело, прикрытое тонким одеялом, широко и насмешливо улыбаясь. Было в этой улыбке, скорее даже ухмылке, что-то нехорошее, гадкое, темное.

Снова испугавшись до дрожи, Амирель повыше натянула одеяло на полотняную сорочку, укрываясь до подбородка, и спросила:

— Как ты сюда попал? Я все закрыла!

Он пренебрежительно фыркнул и широко повел рукой, будто показывая ей свои владения.

— Для меня запоров нету. Я всюду войду, коли захочу. Так что ты зря закрывалась. — И окинул ее похотливым взглядом. — Так кто ты и откуда? Вещи у тебя дорогие, не крестьянские. Живешь одна, явно прячешься. Так скажешь или нет? Или мне самому догадываться надобно?

Амирель поняла, что его не пугают ее синие глаза, значит, о наказании за утаивание королевской крови он не знает. Может, было б лучше, если б знал? Или хуже? Тогда б он сразу выдал ее эмиссарам тайного сыска?

— А у той колдуньи, что здесь жила, какого цвета глаза были? — спросила, не отвечая на его требовательные вопросы.

— А мне почем знать? — его удивил ее непонятный вопрос. — Я в ее глаза не глядел. Я ее всего-то раз в жизни видел — на костре. Вопила она знатно, жаль, что недолго. Слабая была. Слишком быстро подохла.

Амирель передернуло от отвращения. Какие же люди злобные и неблагодарные! Ведь несчастная женщина, жившая в этом доме до нее, вряд ли делала кому-то зло. Наверняка лечила всех нуждающихся, что к ней приходили, от болезней и хворей разных, а они ее так «отблагодарили». Как ее саму Власт.

Не дождавшись ответа, купец приподнял пальцем ее подбородок и наклонился ниже, будто собираясь поцеловать. От него пахнуло стойким запахом перебродившего сидра. Амирель замерла, пытаясь собраться с силами и дать отпор.

Мужика удивило ее нежелание кинуться ему на шею.

— Так чего ты молчишь? Сказать боишься? Небось, от любовника богатого да знатного сбежала и погони ждешь? Он тебя вернуть хочет? Так я тебя завсегда защитить могу! Я, знаешь, какой сильный? — и он хвастливо поиграл буграми накаченных мышц. — Да за меня весь Авернбург горой встанет!

— Ничего ты сделать не сможешь! — сердито буркнула раздраженная его бахвальством Амирель. — Ты простой мужик, хоть и хвастливый, как собачонка-пустобрех.

Брюкт угрожающе нахмурился.

— Так я и знал — полюбовница ты дворянская. У простых мужиков таких красивых жен не бывает, а уж полюбовниц тем более. — И сказал вовсе уж неожиданное: — Но я тебя даже и не девкой замуж возьму, уж так и быть, очень уж ты мне люба.

Он протянул к ней волосатые грязные руки, но она ловко вывернулась и бросилась на улицу в одной сорочке. Купец промедлил совсем чуток, не ожидая от нее такой прыти, и оказался перед запертыми снаружи дверями.

— Ты что, с ума сошла? Замерзнешь! — он испугался не за себя, а за нее. — Отчаянная! Отпирай дверь давай!

— Лучше замерзну, а к тебе не пойду! — прошептала она ему в щелку.

Решив, что уразумел, в чем дело, Брюкт ласково пообещал:

— Да ты не бойся, я тебя мучить не буду, я тебя любить буду и беречь! Жизнью клянусь! Это дворяне над девками измываются, непотребства разные в постели творят, а я не такой. Ты недаром от сытой жизни убежала, я все понимаю.

Стоящая босиком на промерзшем крылечке Амирель поджимала то одну ногу, то другую, напоминая себе глуповатую гусыню.

— Уходи! — и опять команды не получилось. Да что это такое? Отчего она боится этого купчишку? Она же легко с волками справлялась! Они-то пострашнее будут! Или нет?

— Ладно-ладно, уйду! — поспешил он утихомирить ее. — Только ты в дом иди, не простудись, по морозу босиком-то бегая! А то лечение, знаешь, какое дорогое! Я заплачу, конечно, я не бедный, но лучше не болей! Больная жена никому не нужна. От нее и детей-то не дождаться, а я детей люблю. Мне много детишек надо будет.

Амирель отодвинула запор и отпрыгнула с крыльца подальше, провалившись в сугроб почти по пояс. Вышедший на свет Брюкт поморгал на ярком свету, увидел ее, раздетую, в снегу, и раздраженно сплюнул на крыльцо.

— Давай домой немедля! Застудишься!

Понимая, что она не уйдет, пока он тут стоит, вышел из калитки, закрыл ее за собой и, обернувшись, убедился, что девчонка заскочила в дом. Укоризненно покачал головой. Вот ведь девка безголовая! Или напуганная уж очень.

Но это-то ясно. Если ее кто-то из знати к себе уволок, то ясно, чего она боится. Аристократы ведь с простолюдинками не церемонятся, сколько уж он таких случаев знает.

Да взять хотя бы владетеля здешних мест, элдормена Аверна. Сколько баб в его постели перебывало, и ни одна о нем доброго слова не сказала. Приданое он за ними хорошее дает, этого у него не отнимешь, да вот только после него ни одна из них замуж что-то не спешит. Так и живут одиночками. Видимо, им недолгая жизнь с полюбовником поперек горла встала, вот и не торопятся новое ярмо на себя надевать.

Синие глаза девчонки доставали до самых печенок. Он никогда прежде с бабами не церемонился, а вот эту даже прижать к себе как следует не мог. Почему? Может, она колдунья? Но даже это не отвратило его от намерения взять ее в жены. Можно, конечно, и в полюбовницы, но в жены оно вернее будет. Жена от законного мужа никуда не денется, права такого у нее нет, а вот полюбовница-то и сбежать может, а вернуть ее назад власти у него не будет.

Понурившись, Брюкт побрел по улице, раздумывая, как бы завлечь эту недотрогу в свой дом и свою постель. Получалось, что добром никак. Порешивши, что не получится добром — получится силой, он уже победно расправил плечи и с привычной самоуверенной миной отправился на рынок в свой ларек.

Не чувствуя ног, Амирель заперла за ним калитку и нырнула в теплый дом. Клацая зубами от холода, продвинула в скобы запор и встала перед печкой, грея то одну, то другую ногу одновременно с руками. Зубы клацали, нос покраснел, кожа покрылась голубоватыми пупырышками. Еще чуть-чуть, и она бы попросту замерзла.

Немного отогревшись, поставила на огонь маленький медный чайник, заварила душистый сбор от простуды, оставленный погибшей колдуньей, и принялась пить отвар мелкими глотками, надеясь, что не заболеет. Потом надела теплое платье, на плечи накинула вязаную шаль и принялась выяснять, как же этот наглый купец проникает в ее дом.

Снова осмотрела все внутри, но двери и ставни были заперты изнутри.

У нее голова пошла кругом. Ну не в печную же трубу он к ней лазит? Сообразив, что гораздо проще посмотреть следы на улице, ведь снег не падал и следы не заметены, накинула меховой плащ, шаль переместила на голову и вышла во двор.

Обошла дом и почти сразу обнаружила лазейку. Минуя калитку, к кухонному окну прямо от забора была протоптана глубокая стёжка. И хотя поднять сначала оконную раму, а потом открыть запертый изнутри на задвижку ставень было довольно сложно, но с подходящим инструментом, да еще высокому мужику, это особых трудов не составляло.

Амирель задумалась. Что делать? Забить рамы, чтоб невозможно было открыть ни изнутри, ни снаружи? Но летом будет духота, не продохнуть. И одернула себя: о чем она думает? Летом она здесь жить все равно не будет. А кроме нее тут вряд ли кто еще поселится, уж слишком нехорошая у домика слава.

Решила забивать. Гвозди у нее были, и даже длинные, годящиеся, а вот молотка не нашлось. Подходящий камень разыскался в чаше родника. Амирель подтащила к кухонному окну колченогий табурет и забила окно и сверху и снизу. Для безопасности заколотила и остальные два. Потом повторила то же самое уже изнутри дома.

Перед дверью решила на ночь сделать баррикаду из стульев и табуреток. Закончив тяжелую плотницкую работу, приготовила поесть. На сердце было тяжко, на душе муторно. Ничего не поделаешь, придется отсюда уходить. И не летом, как планировала, а прямо сейчас, по морозу.

Убрав со стола, на всякий случай собрала в небольшой мешок только то, что понадобится на первое время. Потом прикинула размеры своего имущества.

Оказалось, что вещей у нее стало в два раза больше, чем было. Бросать их оказалось очень-очень жаль. Ничего своего у нее прежде не было, если не считать пошитой с помощью Мелисси одежды. Поэтому с любовью выбранные ею на рынке чашечки и блюдечки, тарелочки и хлебницу, все в яркий голубой цветочек, похожий на незабудку, она оставляла со слезами на глазах.

А сколько еще придется бросить здесь дорогих ее сердцу мелочей! Со спрятанным в тайнике золотом, на которое можно было накупить сотни таких простоватых керамических чашек, она рассталась бы без сожаления, но по выбранным с таким тщанием и любовью вещам она пролила не одну слезинку.

Но что делать? Этот блудливый купец не даст ей жить спокойно. И почему она не может скомандовать ему так, как полагается? Она его просто боится, потому все и идет у нее наперекосяк? Или, может быть, на нем висит какой-нибудь оберег или амулет, который действует и как защита от ее внушения? Учитель что-то говорил о таких, но уверял, что их слишком мало и есть они только у знати. Он ошибался?

Но как они выглядят, эти обереги? Их носят на груди, как обычные ладанки? Или, может, они надеваются на руки, как браслеты? У купца как раз есть такой на руке, бронзовый, с непонятными знаками. Если это и впрямь амулет противодействия, она от него защититься не сможет. Нужно просто бежать, другого выхода нет. Она не хочет быть ни его полюбовницей, ни женой.

По телу прошла дрожь омерзения, стоило ей припомнить его жадные волосатые руки на своем теле. Нужно спасаться, завтра же поутру пойти в город, купить хорошего коня, ходящего под седлом, нацепить на него теперь уже два баула, и опять отправиться в путь-дорогу.

Жаль, что она сообразила про амулет слишком поздно — в Авернбурге в это время делать нечего, рынок уже закрыт.

На следующий день вышла из дому пораньше, разузнать, был ли здесь этой ночью купец. И удовлетворенно усмехнулась: вокруг дома кружили большие мужские шаги. Брюкт! Как же толково она поступила, намертво забив окна. Цепочка следов уходила за дом, потом возвращалась и возле дверей превратилась в утоптанную площадку.

Что ж, на этот раз ей удалось себя защитить. Но он упорный и нахальный, и наверняка в следующую ночь подготовится получше. Возьмет инструменты, взломает или дверь, или окно, и все-таки ворвется в ее дом. Чтобы не подвергнуться насилию, ей нужно уезжать из города немедленно.

Взяв на покупку коня пару золотых, привычно закутавшись в плащ и поглубже натянув на голову капюшон, Амирель торопливо пошла на городской рынок. Не заглядывая в продуктовые ряды, сразу направилась к конному манежу.

Там гарцевали несколько вполне приличных лошадок. Она начала прицениваться, выясняя, которая из них хорошо ходит под седлом. Возле соседних привязей тоже шел оживленный торг — мужчина в дорогом костюме, явно дворянин, осматривал горячего скакуна.

На Амирель он внимания не обращал, проверяя копыта и зубы лошади.

Девушка совсем было сторговалась с продавцом о цене, желая как можно быстрее покинуть город, когда на манеж вальяжно, как на собственный двор, вошел Брюкт в кафтане нараспашку, недовольный и распаренный, будто куда-то спешил. Увидев ее, с силой выдохнул, осклабился и громкоголосо объявил:

— А вот и ты, моя дорогая! А я с самого утра тебя ищу! Далеко собралась?

Все люди на манеже разом повернулись в их сторону. И тот важный дворянин тоже. Амирель и испугалась, и разозлилась. Да что это за напасть на ее голову!

— Что вам от меня надо? — сердито спросила она, привычно глядя в пол.

— А ты не понимаешь? — Брюкт был по-настоящему сердит. Еще бы! Он целую ночь провел возле ее дома, пытаясь попасть внутрь, но так и не попал. И теперь, злой и невыспавшийся, желал наверстать упущенное. — Или законной женой иди, или, если не хочешь, станешь полюбовницей.

Амирель вспылила:

— И не собираюсь! Вы мне не нравитесь!

Брюкт презрительно отрезал:

— А я тебя и спрашивать не буду! Вы, бабы, никогда своего счастья не понимаете, поэтому вас уговаривать — только время терять!

Вырвав у него руку, она опрометью побежала прочь. Внезапно дорогу ей перегородила хорошо одетая дама.

— Что случилось? — она казалась доброжелательной и озабоченной, и Амирель выпалила, все так же не поднимая глаз:

— За мной гонится купец Брюкт. Я его боюсь.

— Вы у него что-то стащили? — недоверчиво уточнила она.

Амирель возмутилась. Как можно обвинять в таком незнакомого человека?

— Я что, похожа на воровку? — сердито спросила она, выпрямляясь во весь рост и глядя ей прямо в глаза.

Дама сделала испуганный шаг назад и внезапно присела в низком реверансе, изумив этим девушку.

— О, простите меня, прошу вас. Я не имела в виду ничего дурного! — ее слова были похожи на лепет. — Но зачем он за вами гонится?

— Он вздумал на мне жениться, а я не хочу идти за него замуж! — Амирель нервно оглянулась, досадуя, что напрасно теряет время.

Дама с недоверием взглянула на нее. И тут из переулка вынырнул купец, ухватил ее за руку и потащил за собой. Оставшаяся позади дама завопила: «Оставь ее немедленно» и «На помощь!», но Брюкт только презрительно фыркал.

Амирель упиралась изо всех сил, но он был намного сильнее. Они снова прошли мимо конных рядов, и она закричала, зовя на помощь. Дворянин, выполняя ее приказ, властно заступил дорогу Брюкту.

— Ты что творишь, негодник? — он оттолкнул купца и заслонил собой девушку. — Отстань от нее! Ты что, меня не узнал?

— Это моя невеста! Что хочу с ней, то и делаю! — распалённый мужик в ответ толкнул дворянина сам и попытался снова схватить Амирель, но та отскочила, спрятавшись за своего заступника.

Разозленный дворянин одним ударом сшиб Брюкта с ног, но тот тотчас вскочил и заорал:

— На помощь, наших бьют! — на этот клич из соседних улиц к нему на выручку тотчас прибежали мужики самого разбойничьего вида. Похоже, они ждали там очередной потасовки.

Дворянин вытащил меч, его охрана сделала то же самое. В руках у нападавших тотчас появились дреколья, и началась свалка.

Амирель испуганно отбежала в сторонку, не зная, как поступить. Подойти к хозяину понравившейся лошади было невозможно — для безопасности он отвел ее подальше от места стычки, до него нужно было пробираться через дерущихся мужчин.

Дворянин, проткнув одного из нападавших мечом насквозь, повернулся к ней и насмешливо сказал, не убирая меч, с которого на снег капала кровь убитого им человека:

— Дай-ка я хоть посмотрю на тебя, раз из-за тебя приходится убивать собственных горожан. В самом деле такая красотка?

Он откинул капюшон с лица Амирель и твердой рукой приподнял ее подбородок. Девушка упорно смотрела вниз, не поднимая взгляд.

— Хорошенькая, даже очень, — дворянин пристально разглядывал ее лицо. — И кого-то ты мне напоминаешь. Вот только кого? — Помедлив, предложил: — К этому мужлану ты идти не хочешь. А ко мне?

Она отчаянно замотала головой, одновременно пытаясь вырваться из захвата.

— А ну отстань от моей невесты! — раздался позади графа дикий ор купца. — Она моя! Не смей ее лапать!

Вздрогнув, Амирель невольно подняла глаза и посмотрела на всеми силами прорывавшегося к ним Брюкта. За ним виднелась пытавшаяся ей помочь возмущенная дама. Амирель хотела было кинуться к ней, но была остановлена своим заступником.

Увидев ее глаза, тот потрясенно охнул.

— Это она! — сказав странную фразу, опустил меч в ножны и подхватил девушку на руки. Бросив собственных стражников разбираться с напирающими на них разбойниками, вынес ее с манежа, усадил на привязанную к столбу лошадь.

Раздался неприятный треск. Амирель посмотрела на свой подол, от которого оторвалась оборка и грязной полосой болталась почти под копытами коня. Одним рывком оторвав мешающую коню ткань, дворянин отвязал его, заскочил на седло сам и унесся с девушкой из города.

Амирель надеялась, что на заставе их непременно остановит городская стража, и приготовилась спрыгнуть и убежать, но увидевшие их стражники стали по стойке смирно, стукнули алебардами и беспрекословно пропустили.

Так кто же ее везет? Она знала, что Авернбург принадлежит элдормену Аверну. Если это он сам или член его семьи, то зачем она ему? Чтоб отдать эмиссару тайного королевского сыска и получить награду?

Крепкие руки, держащие ее, казались спокойными и уверенными.

— Вы кто? — спросила она его.

— Элдормен Аверн, владетель этих земель, — подтвердил он ее догадку. — Впрочем, моя семья входит в род элдормена Ветте. А вот кто ты? Или лучше вы? Вы из знатной семьи?

Она поспешила его разуверить:

— Я Амирель, простая крестьянка.

Он недоверчиво хмыкнул.

— Нет, синеглазая девушка простой крестьянкой быть не может. Вам никто не говорил, что в вас течет королевская кровь?

— Нет, — решила слукавить Амирель, ей показалось, что так будет безопасней. — Но мне говорили, что иметь синие глаза страшно. За них сжигают на костре, как опасных колдунов.

— Вранье! — решительно отрубил элдормен. — Людей с такими глазами убивают, это верно, но только потому, что они могут свергнуть короля. Вообще поменять правящую династию.

— Но я не хочу быть королевой! — уверила она его. — И никогда не хотела. Разве можно убивать людей за то, чего они не хотят делать?

Он менторски произнес, похлопав ее по руке:

— Это не имеет значения. Превентивные меры, дорогая крестьянка. Король просто принимает превентивные меры. Сегодня вы не хотите стать королевой, а завтра захотите. А ему это не нужно.

— А зачем вы меня увезли? — в голове у нее билась одна только мысль — она неминуемо погибнет.

Но хотя бы одна. Вот только не проговориться бы в тайном королевском сыске о тех, кто ее прятал. Но если она туда попадет, то просто покончит с собой. От этой мысли стало несколько легче, и она уже спокойно ждала его слов.

Но его ответ ее обескуражил:

— Вы слишком хороши, чтоб быть простой купчихой, моя дорогая. Вам больше пойдет быть элдормессой. А, возможно, и королевой. — И добавил с какой-то дьявольской гордостью: — Да и мне больше пойдет королевский престол, чем какое-то ничтожное элдорменство на краю света.

— Нет! Отпустите меня немедленно! — как можно тверже постаралась потребовать Амирель, хотя внутри все трепетало от страха.

Элдормен медленно натянул узду, конь нерешительно затоптался на месте. Замерев, Амирель надеялась, что он повернет обратно, но Аверн, хмыкнув, плотнее прижал ее к себе и восторженно протянул:

— Внушение! Настоящее внушение! И я ведь чуть было не повиновался! Хорошо, что на мне амулет! Но, пожалуй, он слабоват, еще немного, и я бы сделал все, что вы мне повелели. — И уже строго приказал Амирель: — Мне очень жаль, моя дорогая, но вам придется замолчать! — и он крепко зажал рукой ее рот в жесткой кожаной перчатке.

Амирель возмущенно замычала, затрясла головой, пытаясь сбросить его тяжелую руку, но он вкрадчиво спросил:

— Вы никогда не падали с лошади на каменную мостовую? Хотите проверить, каково это, на собственных костях?

Ей пришлось замереть и ехать дальше молча.

Не попала ли она из огня да в полымя? Этот странный элдормен действительно решил на ней жениться? Для чего? Чтоб с ее помощью стать королем? Он не хочет быть элдорменом? Это для него слишком мелко? Он желает повелевать всей страной? Или отомстить своим обидчикам?

И ведь она именно этого и боялась! Неужто напророчила?

Ей хотелось с ним поговорить, сказать, что королевская власть слишком тяжела, что она ни за что не станет ему помогать, но жесткая рука, запечатывавшая ее рот, не опускалась. Более того, от резкого духа грязной перчатки ее мутило, и она старалась дышать как можно реже.

Глава шестая

Сидеть боком на жесткой луке седла было неудобно и холодно. Рука в колючей перчатке, закрывавшая ей рот, болезненно царапала губы и щеки. Сбившийся меховой плащ прикрывал ноги только до колен, и они мерзли в коротких сапожках.

Амирель пожалела, что на ней не было тех удобных теплых мужских штанов, что дал ей дроттин для побега из деревни. Но кто же знал, что ее планы будут нарушены так грубо и так внезапно!

Она поерзала, пытаясь устроиться поудобнее. Но элдормен прижал ее к себе еще крепче, практически впечатав в жесткий дублет.

— Не дергайся! — приказал он ей. — Все равно не убежишь! Даже не надейся, что я буду так глуп и выпущу тебя из своих рук! Ты благословение богов, моя удача, и я воспользуюсь ей, кто б ни пытался мне мешать!

Амирель обреченно затихла. Тело закоченело, даже моргать было трудно. Она прикрыла глаза, отдаваясь холоду. Замерзнет, и что? Это все равно лучше, чем быть игрушкой у охваченного жаждой власти элдормена.

Они скакали по крутой дороге, изгибами проложенной по высокой горе. После очередного поворота им открылся вид на стоящий на вершине замок. Элдормен приостановил коня и встряхнул свою пленницу.

— Смотри! — он оторвал от ее талии тяжелую руку и указал наверх.

Амирель открыла глаза и вздрогнула. На скале стоял темно-серый замок. Величественный и гордый, неприступный и мрачный. Он показалось ей темницей. Неужели ей придется здесь жить? И с удручающим безразличием подумала: «нет, здесь мне жить не придется. Меня убьют, как только элдормен решит оспорить право на королевский престол. Но так даже лучше».

Не замечая ее дрожи, мужчина кичливо объявил, обводя рукой пустынные места вокруг:

— Это родовой замок элдорменов Аверн, владетелей всех окрестных земель. И ты станешь хозяйкой этого великолепного замка! Гордись, простая крестьянка! Ты высоко взлетела!

Это ее ужаснуло, а вовсе не преисполнило гордости, как уверился элдормен. Пустив коня рысью, он быстро миновал опущенный мост и подъехал к привратной башне. Подковы скакуна звонко процокали по вымощенному серым булыжником подъезду. Чугунные ворота башни были подняты, возле них расслабленно стояло четверо стражников, небрежно опираясь на алебарды.

— Ворота закрыть, мост поднять, никого из чужих не впускать! — прозвучал неожиданный приказ элдормена.

Стражники в полном недоумении уставились на своего сюзерена. Он что, с кем-то воевать собрался? На их памяти приказ запереть въездные ворота и опустить подъемный мост отдавался впервые.

— Исполнять! — гаркнул раздосадованный промешкой Аверн. — Живо!

Стражники кинулись к мосту. Поворотный механизм от долгого бездействия заржавел, им пришлось навалиться на него всем гуртом, чтоб повернуть. Но проворачивался он под их усилиями с опасным скрежетом и резкими толчками, грозя оборвать в любой момент подвесные цепи. Подняв мост, мужчины начали опускать зашатавшиеся и издававшие неприятный скрип ворота.

Но стражников волновало не это. Они пораженно смотрели на странную, закутанную с ног до головы фигурку, которую элдормен снял с коня и на руках понес в замок, умудряясь при этом зажимать ей рот.

— Это что? — растерянно спросил один из них другого. — Элдормен украл девчонку и собирается с ней позабавиться? Поэтому и такие неслыханные методы защиты? За ним, вернее, за ней что, гонятся? Но ведь так не годится! Он же владетель всей округи, знатный дворянин, а не разбойник какой!

— Не наше дело, — сухо отрезал старший караула. — Пусть делает, что хочет. Мы ничего не видели, ничего не знаем. Помни, кому служишь, и не рыпайся.

Аверн скрылся с глаз в замке, и стражники молча продолжили свое тяжкое дело. В конце концов, ворота все-таки опустились, и они снова заняли свой пост, озадаченно поглядывая наверх, на окна элдормена.

Легко взбежав со своей ношей наверх, в свои покои, Аверн усадил Амирель на стул, снял с себя рубаху, оторвал от нее длинную полосу и завязал девушке рот. Потом, немного помедлив, со словами:

— Жаль, но рисковать я не могу, — завязал ей руки спереди новой полоской рубахи довольно свободным узлом.

Она с негодованием следила за ним, отчаянно желая высказать ему все, что о нем думала. А думала о нем она очень, очень плохо.

Закончив, элдормен вызвал слугу и приказал следить за тем, чтоб гостья не сняла с лица повязку. И сурово ей пригрозил:

— Если вы, дорогая, попробуете развязаться, мне придется гораздо сильнее стянуть ваши руки, причем позади, что будет больно вам и неприятно мне. Видит небо, мне не хочется доставлять вам боль. Поэтому будьте умной девочкой и не ерепеньтесь! Сидите тихо, не шевелитесь, пока я не приду, и все будет хорошо! И помните — попасть сюда для вас — счастье, потому что я вас никому не отдам, ни королю, ни главе тайного королевского сыска, ни богам, ни демонам. Вы — моя!

Аверн ушел, а оставшийся слуга с искренним недоумением уставился на смотрящую вниз худенькую девушку, почти девочку.

— Что это такое? — тихо спросил он, убедившись, что хозяин далеко и не услышит. — Никогда в нашем замке ничего подобного не было. Женщины бывали, как же одинокому мужчине без них, но все приезжали сами, добровольно. А тут вдруг такое дело… — и он замолчал, с сочувствием глядя на пленницу.

Амирель потихоньку отогревалась, но затекшие члены повиновались с трудом. Да еще слуга слишком уж старательно выполнял приказ господина не давать ей шевелиться. Едва она дернула ногой, устраиваясь поудобнее, как он вскочил и встал рядом, готовый ко всему.

Пришлось затихнуть и сидеть неподвижно, как мышь перед готовым прыгнуть котом. Но она все равно натягивала стянутую на запястьях веревку, стараясь ее ослабить. Вдруг она все-таки сможет сбежать?

Стремительно переодевшись в бархатный камзол и черные штаны из тонкого сукна, через пару минут вернулся элдормен. Повернувшись к стоящему навытяжку слуге, он небрежно пояснил:

— Это ваша будущая госпожа, моя супруга. Она еще не привыкла к своему новому положению, поэтому пока будет жить так. Как только привыкнет, я ее тотчас освобожу.

Слуга пошатнулся от столь неожиданной вести. Посмотрев на стиснутые до белизны ладони девушки, осмелился задать вопрос:

— А когда она привыкнет?

— Как только согласится стать моей женой, так и привыкнет, — мягко заверил его господин, говоря не столько ему, сколько Амирель.

Слуга с круглыми от потрясения глазами поклонился и, получив приказ приготовить для госпожи розовые покои, умчался, будто ошпаренный.

Склонившись к девушке, элдормен тихо пообещал:

— Я буду нежно любить тебя, моя дорогая. Уверяю, ты во мне не разочаруешься. Я знаю, женщинам нравится ласка. И ты во всем будешь мне повиноваться. Ты же крестьянка? А они беспрекословно подчиняются мужьям. Это вековая традиция Северстана. И ты исключением не будешь.

Амирель вспомнила обещание Брюкта, по сути то же самое, пусть и сказанное другими словами. И никто из них не спросил у нее, желает ли она их ласки. И если купцу она понравилась взаправду, то этому аристократу от нее нужно было совсем другое. В его внезапную любовь она не верила. Он ей прямо сказал, что ему нужен королевский престол, а она лишь средство для достижения столь амбициозной цели.

Прибежавший слуга с поклоном доложил, что розовые покои готовы. При этом он сверлил глазами пленницу, не понимая, что особенного в ней нашел его господин.

Элдормен лично проводил Амирель в отведенные ей комнаты, развязал ей руки. Поцеловав ее нежное запястье, на котором остались красные следы от самодельной веревки, он поморщился и фальшиво извинился:

— Мне, право, жаль, дорогая, но у меня не было другого выхода, я не могу рисковать своим счастьем. А сейчас я оставлю вас, не скучайте без меня.

Для нее эти слова прозвучали сладчайшей музыкой. Он уходит! Она с облегчением перевела дух, почти не слушая, что он произнес дальше:

— Надеюсь, вы найдете все, что нужно, в этих шкафах. В этих покоях останавливаются мои мать и сестры, когда в очередной раз приезжают наставлять меня на путь истинный, поэтому тут есть все, что нужно знатной даме.

Подойдя к гардеробной, широко распахнул дверцы, показывая содержимое. Довольно большая комната до отказа была набита дорогими женскими вещами. Подойдя к Амирель, он поднял ладонью ее подбородок и сказал, глядя в пылающие гневом глаза:

— К сожалению, служанок в замке нет, постарайтесь обойтись своими силами. — Ухмыльнувшись, предложил: — Впрочем, если вам что-то будет нужно, я с удовольствием исполню обязанности камеристки. Не беспокойтесь, я с ними прекрасно справлюсь, у меня есть кой-какой опыт. И не стесняйтесь надевать эти вещи, не то я сам выберу и надену на вас то, что мне по вкусу. А сейчас располагайтесь в покоях и помните — отныне это ваш дом! — Отпустив ее лицо, жестко предупредил: — И не вздумайте использовать для побега слуг. Знайте — они жестоко поплатятся за свое разгильдяйство, и не важно, были они под вашим внушением или нет.

Он вышел, тщательно заперев за собой дверь на ключ. Оставшись в одиночестве, Амирель принялась с раздражением срывать с лица не слишком чистую тряпку. Когда ей это удалось, она вздохнула полной грудью и выкрикнула несколько бранных слов, которые услышала от братьев, когда из загона убежала их лучшая лошадь. Лошадь-то потом нашлась, но вот слова, сказанные раздосадованными парнями, не забылись, и сейчас весьма помогли ей обрести некое подобие равновесия духа.

Неужто этот наглый и бессовестный аристократ собирается держать ее здесь до тех пор, пока она не согласится стать его женой? Или он и в храм понесет ее с завязанным ртом и руками? И ее отказ для него ничего значить не будет?

Это было невыносимо, и она подбежала к окну, намереваясь открыть его и выбраться наружу. И отпрянула, даже не попытавшись его распахнуть. За стеклом простиралась безбрежная угрожающе ревущая серо-зеленоватая бездна. Море! Незамерзающее даже в мороз из-за сильного течения море!

Вот почему здесь в воздухе ощущался столь острый солоноватый привкус. Вода билась о крутой берег, рассыпаясь в воздухе на сверкающие брызги и покрывая поверхность моря рваной желтоватой пеной.

Амирель прикусила губу. Итак, из окна ей не убежать, слишком крутая под ним скала. Похоже, отсюда никто никогда не убегал. Недаром элдормен так беспечно оставил ее одну. Но она не сдастся! Замуж за него она ни за что не пойдет и использовать себя не даст. Уж лучше умрет. Она не станет причиной распри в собственной стране.

Скинув наконец с плеч тяжелый плащ, небрежно бросила его на кресло. Поправила измятое платье и с горечью посмотрела на разорванный до колена подол. Надевать чужие вещи не хотелось, но и в таком рванье ходить было невозможно, даже если и не принимать всерьез обещание элдормена одеть ее по своему вкусу.

Пошла в гардеробную и ахнула от невероятного обилия разных вещей. А она-то считала, что у нее накопилось слишком много пожитков! Стойки с вешалками были забиты самой разнообразной одеждой, от легких домашних платьев до пышных старинных нарядов на китовом усе. Полки в шкафах ломились от дорогого белья. Видимо, здесь хранились одеяния нескольких поколений хозяек этого замка. К тому же, как сказал Аверн, дамы бывали здесь довольно часто и не возили с собой то, что можно было оставить в принадлежавших им покоях.

Но Амирель не собиралась носить дорогую одежду, принадлежавшую родственницам Аверна. Перебрав все вещи, она отложила скромное серое платье, по всей видимости, предназначенное для служанки, туфли на низком удобном каблуке, потому что ходить в зимних сапогах по теплым комнатам было жарко и неприятно, и кое-что из необходимого белья, показавшегося ей новым.

Умывшись в роскошной умывальне, она осмотрела свое вынужденное жилье. Комнаты, в которых ее поселил Аверн, были, по ее меркам, роскошны. Она еще ни разу не бывала в действительно богатых домах, поэтому здесь ее поражало все: от умывальни, в которой стояла лохань из блестящей начищенной меди на толстых лапах неизвестного зверя, умывальник, из которого бежала вода, стоило только задеть за тонкий штырек, торчащий из него.

А уж комнаты с покрытой лаком дорогой изящной мебелью, стены, обшитые понизу деревянными панелями, а выше обтянутые шелковой тканью, и плотные коричневые шторы, затканные сверкающей золотой канителью, привели ее в настоящий восторг!

Она не знала, столько времени провела, рассматривая и восхищаясь отделкой покоев, но когда в них вошел элдормен, сделала вид, что ужасно разозлена.

Элдормен Аверн, довольно посмеиваясь, показал ей на смешные нашлепки на своих ушах.

— Вы можете говорить мне что угодно, как угодно сердиться и приказывать, моя дорогая, я все равно ничего не услышу. На свой оберег я не надеюсь, он слишком слаб. Таким, может быть, и нелепым образом, я обезопасил себя от ваших просьб и приказов. Если что-то будет нужно, напишите, надеюсь, это безопасно. Надеюсь, писать вы умеете? — его голос был пропитан насмешкой и уверенностью в собственной безнаказанности.

Не отвечая на вопрос, Амирель решила проверить степень его защищенности и сердито приказала:

— Немедленно отпустите меня отсюда! Слышите, немедленно! — и топнула ногой в подтверждение своих слов.

Усмехнувшись, элдормен подал ей локоть и церемонно предложил:

— Ваши усилия бесполезны, я ничего не слышу. А теперь, моя дорогая невеста, прошу вас отобедать со мной! Надеюсь, вам понравится мое неприхотливое холостяцкое застолье. Когда вы станете хозяйкой замка, сможете переделать здесь все по своему вкусу, а теперь прошу извинить меня за скудность яств на столе и неумение принимать дорогих гостей. Видите ли, это прерогатива хозяйки, а не хозяина.

Амирель разочарованно вздохнула, но послушно оперлась о предложенную ей руку и пошла с ним по длинному коридору. Все равно нужно выяснить, куда она попала и как отсюда можно сбежать. Да и есть хотелось довольно сильно. Не голодать же ей из-за этого противного элдормена?

Вдоль высоких серых стен, увешанных выцветшими от времени шерстяными гобеленами с изображением мифических драконов, кровавых боев и рыцарских поединков, стояли тусклые металлические доспехи прошлых веков, явно нуждающиеся в чистке.

— Это военная галерея, а дальше будет галерея предков, — пояснил внимательный хозяин, заметив ее заинтересованный взор. — Там висят портреты моих прадедов. Ну и родителей, конечно. — И милостиво добавил: — После обеда я вам их покажу. Вы должны будете выучить имена всех моих предков так же хорошо, как знаю их я. В свое время мой учитель нещадно драл мне уши, стоило мне кого-то из них забыть или переврать имя. Драть уши я вам, конечно, не буду, но рассердиться — рассержусь. А сердить меня я вам не советую.

Это было сказано с таким чувством превосходства, что Амирель поневоле сказала грубость, уверенная, что он ее не услышит:

— И не надейтесь, что я примусь учить ваших дурацких предков! Я и имена королей-то не помню, зачем мне нужны ваши прадеды?

— Будете, будете, порадуете мою дорогую матушку, — элдормен понял ее слова по ее живой мимике. — Уверен, через пару дней она прибудет сюда с проверкой. Думаю, ей уже доложили, что ее сыночек уволок из Авернбурга какую-то безродную девку, причем отбив ее у купца. Этого невероятного события она пропустить никак не сможет и мигом примчится в надежде развеять нелепые слухи. Хорошо, что сестры прибыть не смогут — старшая на сносях, младшую не отпустит ревнивый муженек. Я уж постарался, выбрал ей в супруги такого, чтоб времени у нее на чтение мне моралей не оставалось. А то раньше, когда сестры после смерти нашего отца жили с матушкой во вдовьем доме, они не упускали малейшей возможности прикатить сюда все вместе и вывести меня из себя.

Амирель нахмурилась и отвернулась, досадливо закусив губу. «Безродная девка» — для чего он говорит ей такие слова? Элдормен тотчас исправился, не желая ее преждевременно злить, у него на королевскую кровь были большие планы:

— Простите за резкость, дорогая, я просто изложил это так, как будет доложен этот казусный случай моей матушке. Ее безудержное стремление контролировать мою жизнь приведет ее сюда как можно быстрее. Но вы можете не волноваться — вас я ей представлять не буду, вы останетесь в своих покоях. Вдовствующая элдормесса Аверн весьма бесцеремонная дама и не преминет вас обидеть, высказав все, что в голову взбредет. Я и сам не желаю выслушивать ненужные мне увещевания, но придется, родную мать я избегать не могу. Спорю об заклад, выяснив, что мое падение — неприглядная правда, урезонивать она меня будет ревностно.

Он оказался прав. Его радетельная матушка прибыла в замок вечером следующего дня в громоздком спальном дормезе с личной компаньонкой, доверенной камеристкой и несколькими служанками, ехавшими в отдельной повозке с весьма скромным, собранным второпях, багажом. Сопровождал ее отряд стражников, пополнивший охрану замка.

Едва прибыв, бывшая хозяйка замка немедля закатила громкий скандал, узнав, что украденная сыном девка занимает ее личные покои. Слуга, которому она приказала выкинуть ее вон, учтиво поклонился и сказал вовсе не то, что она ожидала:

— Элдормен приказал не мешать отдыхать его возлюбленной невесте. И не тревожить ее по пустякам. Все просьбы только к нему. И никого к ней не впускать. У ее дверей им выставлена надежная охрана, мимо которой никому не пройти.

Почтенная дама ошеломленно схватилась за горло. От неожиданности ей по-настоящему стало дурно. Компаньонка, камеристка и служанки враз засуетились, кто подавая воды своей госпоже, кто обмахивая ее веером, а кто распуская тугую шнуровку на дорожном платье.

Немного придя в себя, их госпожа потребовала к себе старшего сына. И он явился, излучая покой и благодушие.

— Что это значит? — гневно вопросила его мать. — Что за невеста? Эта та, которую ты подобрал на рыночной площади?

— Не подобрал, а отбил, и не на площади, а в конном манеже, — безмятежно поправил ее элдормен. — И я женюсь на ней как можно скорее.

Бедной женщине снова стало плохо. Распластавшись на диване с закатившимися глазами, она ждала от сына извинений и оправданий. Он же, не теряя равновесия духа, с нарочитой заботливостью посоветовал служанкам обкатить свою госпожу водой из ведра и даже услужливо предложил принести его лично из колодца.

— Нет ничего полезнее холодной воды. Впрочем, лед тоже очень хорошо помогает от нервных приступов. Приказать принести его или ограничимся водой? — деловито спросил он у камеристки, более всего хлопотавшей подле своей госпожи.

— Не смей! — тут же пришла в себя элдормесса. — И знай, ты никогда не получишь моего позволения!

— А оно мне нужно? — издевательски поинтересовался элдормен. — Вот вы, матушка, без моего дозволения замуж выйти не можете, а я без вашего вполне даже. Надеюсь, вы не забыли, кто из нас глава рода?

Элдормесса хотела было напомнить ему, что род Аверн — всего лишь младшая ветвь рода Ветте, и без дозволения главы рода сын жениться не имеет права, но решила попридержать язык. Герт был какой-то другой. Более решительный и жесткий.

Прежде он никогда бы не стал с ней спорить, уступая без сопротивления всем ее требованиям, но теперь, глядя на его упрямо поджатые губы, она понимала, что ей его не переубедить. Уж лучше позвать на помощь племянника. Правда, элдормен Ветте был племянником настолько дальним, что она даже не помнила степень родства, но он был обязан вмешаться в это ужасное дело, как глава рода, и запретить бессмысленную женитьбу своего младшего родственника.

— Хорошо, посмотрим, — она все-таки оставила за собой последнее слово. — Куда ты решил меня затолкать?

— Думаю, королевские покои вас вполне устроят, мама, — миролюбиво предложил сын. — Они ничуть не хуже розовых.

— Но они огромные и в них жуткие сквозняки! — раздраженно возразила третируемая бедняжка. — Я туда не пойду!

— Тогда воспользуйтесь зелеными. Мне кажется, там вполне уютно. — Элдормен вопросительно склонил голову набок, ожидая ответа.

Решив, что это все же лучше, чем глупо сидеть в холодном холле на виду у любопытствующей прислуги, элдормесса Аверн величественно кивнула. Хозяин замка, заранее уверенный, что королевские покои будут отвергнуты взыскательной матушкой, дал знак ожидающим его команду слугам. Те подхватили баулы вдовствующей элдормессы и стремительно уволокли их в западное крыло.

И только устроившись в зеленых покоях, она поняла, как ловко ее обвели вокруг пальца. Ведь розовые покои с ненавистной девицей расположены в северном крыле, до которого ей теперь не добраться!

Выслушав ее стенания, компаньонка глубокомысленно изрекла, готовя для госпожи успокоительный отвар:

— Я знаю Герта много лет, но никогда он таким не был. Бедный элдормен приворожен, это однозначно. Больше нечем объяснить его очень, очень странное поведение. Как можно влюбиться, едва увидев какую-то жалкую девицу из простонародья? Ведь она была невестой какого-то еще более жалкого купчишки в Авернбурге! Нет, что ни говорите, это приворот, однозначно!

Все женщины с ней дружно согласились. Элдормесса, подчиняясь своей деятельной натуре, тут же засела за жалостно-требовательное письмо к главе рода. После нескольких неудачных попыток, стоивших владетелю замка нескольких листов дорогой гербовой бумаги, она все-таки сумела написать вполне достойное, с ее точки зрения, послание, и в эту же ночь в столицу помчался нарочный с письмом к элдормену Ветте.

Сама же она, приведя себя в порядок после утомительной дороги и переодевшись в вечерний наряд, соответствующий высокородной хозяйке замка, пошла на ужин в трапезную, надеясь увидеть эту несносную девицу и высказать ей все, что о ней думает. К ее возмущению, за столом ее ждали лишь сыновья, и старший, и младший.

— Что ты здесь делаешь, Кристоф? — мать никак не ожидала увидеть здесь всю мужскую часть семьи Аверн.

— То же, что и ты, мама, — с хмурым достоинством ответил младший сын. — Приехал узнать, что случилось.

— Ты видел эту особу? — в присутствии старшего сына она побоялась называть вещи своими именами. Если Герт и вправду приворожен, то он может возмутиться из-за подобной ерунды и бесцеремонно выставить ее из замка. А ей нужно продержаться здесь до приезда главы рода. И вот уж тогда она покажет этой ничтожной амаре, кто здесь главный.

И не допустит этого невероятно позорного мезальянса!

Кристоф с укором взглянул на старшего брата.

— Нет еще. Герт не желает ее показывать.

Элдормен желчно усмехнулся кончиками тонких губ.

— Она слишком красива, мой дорогой, а я не хочу, чтоб ты отказался от своей невесты перед самой свадьбой. — Он спокойно положил себе на тарелку кусок оленины с кровью, воткнул в нее вилку и принялся есть, довольно причмокивая.

Мать и младший сын одновременно презрительно хмыкнули.

— Не думаю, что подобное может произойти. — Кристоф был возмущен подобным предположением. — Я покорен красотой и грацией элдормессы Валени. Не думаю, что кто-нибудь сможет затмить ее в моих глазах.

Старший промолчал, насмешливо скосив на брата глаза, будто говоря «это только пустые слова»!

Раздосадованные элдормесса Аверн и Кристоф переглянулись, без слов поняв друг друга: — Герт околдован, потому и не видит того, что творится у него под носом.

— Я уверен, что твоей несравненной красавицы нет с нами вовсе по другой причине, — Кристоф нетерпеливо побарабанил пальцами по столу в ожидании очередной перемены блюд. С насмешкой предположил: — Скорее всего, она просто не умеет держать себя за столом. Она же жалкая простолюдинка из подворотни, вот потому ты ее не показываешь даже нам.

— У нее королевские манеры, мой юный скептик, — отрезал элдормен. — И показывать ее я никому не буду, пока не женюсь. Да и потом не стану. А то много тут вас бродит, восторженных ценителей женской красоты. Не хочу, чтоб ты попытался ее у меня отбить. Ты испортишь этим собственную жизнь. А этого я не хочу, ты у меня все-таки единственный брат. Сестер я никогда особо не ценил, ума в них немного.

— Я никогда не буду красть чужих невест, Герт! — с достоинством опроверг его слова Кристоф. — Предпочитаю, чтоб все было по взаимному согласию.

— Ты просто никогда не влюблялся, как от удара молнии, мой маленький братишка, только и всего, — снисходительно пояснил старший брат и с аппетитом принялся за поданную ему куропатку в винном соусе.

Чтоб не возбуждать ненужных подозрений, Кристоф промолчал. Все равно он сегодня же увидит этот идеал дивной красоты, ради которого его брат нарушил все мыслимые устои их семьи и дворянства вообще. Как бы за этот опрометчивый проступок его не лишили имения и не изгнали из высшего сословия.

После обеда вдовствующая элдормесса, с намеком подмигнув младшему сыну, чтоб тот срочно занялся девицей, принялась заговаривать зубы старшему. Правильно понявший посыл матери, Кристоф поспешил в розовые покои. Перед ними стоял караул, и старший охранник с поклоном заявил:

— Прошу прощения, но элдормен запретил пропускать кого бы то ни было в покои своей невесты.

С нарочитым недовольством пожав плечами, Кристоф отошел. Дойдя до первого поворота и убедившись, что его никто не видит, открыл дверь в бирюзовые покои, давно заброшенные и нежилые.

Внутри царило запустение, мебель в серых чехлах была покрыта слоем пыли, на полу чернела многолетняя грязь. Почему здесь никто не убирает? Неужто у брата мало для этого слуг? Доходы у него, как у главы рода, изрядные, ему бы такие, он бы не экономил на подобных пустяках. Брезгливо поморщившись, Кристоф прошел внутрь. В свое время, будучи весьма любознательным мальчишкой, он облазил все помещения родового замка, выискивая тайные ходы.

Ходов он не нашел, зато выяснил, что некоторые покои сообщаются между собой. Смежные двери маскировались либо мебелью, либо панелями. В том числе и розовые покои с бирюзовыми имели один общий ход через гардеробные, видимо, строились они для семейной пары. Или для господина с его фавориткой.

Во времена его детства розовые покои служили пристанищем гостям, и Кристоф не раз проникал к ним, подслушивая разговоры и делая мелкие пакости тем, кто плохо отзывался о его семье.

С тех пор прошло немало лет, но он был уверен, что замаскированную дверь в гардеробной так никто не обнаружил. Он старательно спрятал ее в последний раз, будто чувствовал, что это ему еще пригодится.

Войдя через заброшенную спальню в не менее грязную гардеробную, отодвинул от стены пустой шкаф, нащупал в стене невидимый глазу штырек, толкнул его и оказался в розовых покоях, вернее, битком набитой разной одеждой гардеробной.

Перед дверью в спальню помедлил, боясь застать девушку врасплох в неприличном виде. Но, решив, что время для сна слишком раннее, вошел. Того, что его могут зачаровать, не боялся. Его прекрасная невеста все равно лучше любой девки-простолюдинки, а его любовь защитит от самого сильного приворота.

В спальне никого не было. Прикинув расположение комнат, пошел к малой гостиной. Она наверняка сидит там, любуется видом из окна, что ей еще делать?

Громко постучав, оказывая этим любезность купеческой невесте, вошел и застыл от изумления. С кресла ему навстречу поднялась тоненькая девушка неземной красоты в простом сером платье, с перекинутой через плечо толстой золотистой косой, вовсе не похожая на простолюдинку с их грубоватой красотой. Ее синие глаза сверкали, на щеках горел нежный румянец, белая кожа была такой прозрачной, что казалась голубоватой.

Он несколько раз открыл и закрыл рот, не в силах вымолвить ни слова.

— Кто вы? — девушка казалась удивленной. — И как проникли сюда?

— Я Кристоф, младший брат элдормена Аверна, — с трудом выговорил он. — А вы его невеста? — он почувствовал горячечную ревность, разлившуюся в груди огненной лавой. На последний вопрос он ответить забыл.

В голове билась привычная завистливая мысль: почему брату всегда достается самое лучшее? Мало того, что он глава рода и ему принадлежит весь мэнор, так он еще и женится на такой красавице! Невеста Кристофа, которую он еще недавно считал образцом изысканности и красоты, оказалась грубым глиняным идолом, не выдержавшим сравнения с истинной красотой.

— Я не его невеста! У меня вообще жениха нет, и замуж я не хочу! — сердито объявила эта чудная девушка. — Ни за кого!

Кристофер решил, что это его шанс. Опустившись на одно колено, он моляще протянул к ней руки и попросил:

— Примите мое сердце и руку, и я клянусь всегда любить и оберегать вас!

Девушка огорченно вздохнула и жалобно протянула, пряча синий взгляд:

— Ну что вы, не надо так говорить! Вы видите меня в первый раз! Вы не можете меня любить! Вы просто хотите досадить своему брату! — и подумала, что с помощью него можно попытаться отсюда сбежать.

Кристофер хотел было уверить, что он в самом деле влюблен в нее и вовсе не думает о Герте, но тут в покои влетел разъяренный элдормен Аверн. Он мгновенно выставил брата вон, даже не узнав, как он тут объявился.

Исподтишка проследив за ушедшим на разведку младшим сыном, элдормесса с нарочитым безразличием поинтересовалась у старшего:

— Что так привлекло тебя в этой девице? Не говори мне, что ты покорен ее неземной красотой, для этого ты слишком разумен. Для тебя любая красота ничто, если к ней не приложен весомый довесок.

Герт покрутил в руке серебряный кубок с забродившим сидром.

— Вы правы, дорогая мама. И довесок есть, причем гораздо дороже любой красоты. — Он многозначительно кивнул на недопитый кубок и намекнул: — Потому что я хочу пить настоящее вино, мама, а не эту мерзкую кислятину. И жить в роскошном дворце в столице, а не в этом всеми позабытом, продуваемом ледяными ветрами замке. — Брезгливо сморщив нос, он пренебрежительно выплеснул сидр на пол.

Элдормесса Аверс непонятливо заморгала серыми глазками. Что это с сыном? Он всегда был доволен своим положением.

— Настоящее вино слишком дорого, чтобы пить его каждый день, — поучающе произнесла она, укоризненно покачивая головой. Сложная башня на ее голове, сооруженная камеристкой, болталась в такт словам. — Но, уж если тебе так его захотелось, ты можешь приказать открыть бочонок с красным вином в дальнем подвале. Я знаю, там их осталось еще пять.

— Их осталось всего два, мама… — уточнил элдормен, раздумывая, не послать ли за вином, раз уж сама матушка не против.

— Какая необдуманная расточительность! — негодующе вскричала экономная элдормесса. — Как можно так поступать со своим наследством? Ты же знаешь, что каждый бочонок настоящего вина на вес золота! Если не дороже! А ты еще затеял эту безумную женитьбу!

— Я женюсь на Амирель именно потому, что не желаю считать каждый медяк! — проговорил сын, насмешливо глядя на недалекую мать. — Но большего тебе знать не нужно. Ты, извини меня, чересчур деятельна и болтлива.

С этими странными словами он поднялся и вышел, даже не извинившись за то, что оставляет мать в одиночестве.

Оставшись без присмотра старшего сына, непоседливая элдормесса тут же пожелала выяснить, что смог узнать о наглой девке ее младший сын. Прошла в его комнаты и столкнулась с ним в дверях. На Кристофе лица не было. Глаза горели, на обычно бледных щеках пылал лихорадочный румянец, и весь он был незнакомо взвинченным.

— Что случилось? — опасливо поинтересовалась она. — Ты ее видел? Что она собой представляет?

— Видел! — восторженно выпалил сын. — Это неземная фея! Никого красивее я в своей жизни не видел! Я на ней женюсь!

— Опомнись! — элдормесса не на шутку испугалась. — Что с тобой? У тебя же скоро свадьба! Ты только что говорил, что влюблен в свою невесту.

— К дьяволу невесту! Я только теперь понял, что такое настоящая любовь! — Кристоф вел себя, как буйно помешанный. — Я сделаю все, что захочет Амирель!

Все попытки матери воззвать к его обычно крепкому здравомыслию успеха не имели. Вдовствующая элдормесса ужаснулась. Что это за чертова девка? За какие-то мгновенья она успела приворожить и ее второго сына! Видимо, впрямь настоящая колдунья. Поняв, что послала к ней Кристофа опрометчиво, это решение оказалось роковой ошибкой, от всей души пожелала одного — чтоб глава тайного королевского сыска появился здесь как можно быстрее и отправил эту мерзкую колдунью на костер.

Немного успокоившись и поразмыслив, Кристоф, понимавший, что Амирель отнять у брата не сможет, и, не зная об уже отправленном послании матери, написал свое, и тоже к главе рода. Просьба была та же — запретить Герту жениться на Амирель, но по другой причине: потому что невеста не желает навязанного замужества. И из замка Аверн к элдормену Ветте помчался второй гонец.

Элдормен Аверн все с теми же смешными затычками в ушах мрачно смотрел на Амирель. Та потерянно уставилась в пол, откровенно его страшась.

— Я приказал вам не встречаться с другими людьми! — Герт чувствовал, что его просто распирает от злости, и чешутся кулаки.

Он никому не позволит отобрать у себя надежду на роскошную жизнь! Хотелось ударить девчонку за своеволие, но он сдерживался, понимая, что еще не время. Вот женится он на ней, тогда и даст волю своему норову, пороть будет каждый день. Но не сейчас. Ни к чему ее пугать. Кто ее знает, что она вздумает выкинуть?

— Зачем я вам? — она повернулась к нему, стараясь, чтоб он смог прочесть ее вопрос по губам. — Я ведь вам даже не нравлюсь.

Он мрачно усмехнулся.

— Ты хорошенькая, и даже очень, но только из-за красоты я никогда жениться бы не стал. Твоя кровь — вот что мне нужно. И ее возможности. — И грозно добавил: — С твоей помощью я сровняю с землей всех этих заезжих аристократишек, отнявших у нас самые лучшие земли, благоволение наших королей и власть. Я лишу их титулов, земель и богатств. Они станут жалкими простолюдинами. А те, кому это не по нраву, подохнут на виселицах. Я им в этом с удовольствием помогу.

Амирель отшатнулась, со страхом глядя на ставшее безобразным от гневной гримасы лицо своего пленителя. Но все же нашла в себе силы возразить:

— Но ведь это бесчеловечно! И они так давно живут здесь, теперь это их страна.

Он небрежно повел широкими плечами.

— Чушь! Они узурпаторы, захватившие власть в моей, исконно моей, стране.

С этим она согласиться не могла:

— Прошло уже полтысячелетия, они, вернее, их потомки, давно стали здесь своими.

— Они никогда не станут в Северстане своими! — элдормен со злостью рубанул раскрытой ладонью. Будь у него в руке меч, он разрубил бы ее напополам только за то, что осмелилась ему возражать. — Они даже не сливают свою кровь с местной знатью. Я не знаю ни одного брака между элдорменами и аристократами Терминуса. Если не считать двух браков пятьсот лет назад — между принцами крови и девицами из свиты принцессы Лусии. Их потомки именуют себя герцогами и смотрят на нас как на жалких букашек. Мы, коренная знать Северстана, по сути немногим отличаемся от простолюдинов, потому что все права у пришельцев! Этому нужно положить предел!

Амирель отвернулась, чтоб он не заметил ее презрения и страха, которые она пыталась что было сил скрыть. Он сумасшедший, опасный сумасшедший! Для него чужие жизни сущий пустяк, через который можно запросто переступить в угоду собственной гордыне! Но разговор был не закончен, и она снова повернулась к нему, чтоб узнать побольше.

— И как вы это собираетесь сделать? — спросила дрогнувшим голосом.

Наклонившись к ней, Аверн приподнял ее голову за подбородок и широко ухмыльнулся.

— Очень просто. Я же сказал, с твоей помощью. Когда я стану твоим мужем, ты будешь мне подчиняться во всем, не так ли?

Она резко дернула головой, освобождаясь от грубых пальцев, и подошла к окну, ничего не ответив. Он проследил за ней, ухмыляясь.

— Конечно, станешь! — он в этом не сомневался. — Ты же из крестьянской семьи, ты не сможешь по-другому. Это у вас в крови сидит. Если бы иноземцы, все эти герцоги, графы и прочая шваль, не завезли сюда свои порядки, при которых глупые бабы имеют право возражать своим мужьям-повелителям, вы бы и пикнуть не посмели.

Амирель не представляла, насколько глубока вражда между элдорменами и титулованными особами, ведущими свой род из Терминуса. Дроттин рассказывал ей о соперничестве, но о том, что одни готовы уничтожить других — нет!

Она прислонилась лбом к холодному стеклу, надеясь понять, что ей делать. Элдормен был прав — после обряда она будет полностью принадлежать ему и будет вынуждена делать все, что он прикажет. Вряд ли она сможет сопротивляться. Но она сделает все, чтоб не стать его женой!

— Ответить «да» за невесту, у которой нет влиятельной родни, имеет право и тот, кто берет ее в жены, — проницательно сказал Герт, оказываясь с ней рядом и властно кладя руку ей на плечо. — Это разрешают наши древние законы. Так что сопротивляться бесполезно. Ты станешь моей женой, хочешь ты этого или нет.

Амирель хотелось скинуть со своего плеча нежеланную ей руку, но она не посмела. Только сделала шаг в сторону, создавая разделительное пространство.

— Боишься меня? — элдормен хмыкнул. — Это и хорошо, и плохо. Крестьянская жена должна бояться своего мужа, это так, но вот супруга королевской крови должна своего супруга уважать. Мы с тобой будем властвовать над Северстаном вдвоем. Мы изменим порядки, и простым людям жить будет куда легче, чем сейчас.

Девушка прикрыла глаза, вслушиваясь в эти пафосные фразы. Они звучали насквозь фальшиво, как у ее старших братьев, когда те, вместо того чтоб работать, весь день шатались по соседям, у которых подрастали симпатичные дочки, а потом неловко оправдывались перед родителями.

Но она не показала виду, что не верит ему. Пусть думает, что она наивная и доверчивая деревенская простушка. Возможно, тогда ей будет легче вырваться и сбежать. Она бросила осторожный взгляд в сторону спальни, откуда появился брат элдормена. Там наверняка есть тайный ход, и она его непременно найдет!

Но Аверн в тот же миг подумал об этом же самом.

— И как, интересно, здесь объявился мой шустрый братец? Стражники никого не впускали! Значит, разнюхал какой-то тайный ход, проныра! Тогда ты здесь жить не будешь! — он завел ее в спальню, открыл гардеробную и приказал: — Выбирай все, что тебе нужно. Мы отправимся в восточную башню. Там, правда, прохладно, но зато никто без моего ведома к тебе не войдет! Так же как и ты не выйдешь.

Надежды рухнули. Восточная башня? При въезде Амирель видела огромные мрачные башни по углам замка, ориентированные по четырем сторонам света. Они казались одинаковыми, как близнецы. Которая из них восточная?

Под придирчивым взглядом элдормена выбрала несколько не принадлежавших ей вещей и снова с горечью вспомнила об оставленном в домике колдуньи имуществе. Если б не этот противный Брюкт, у нее все могло бы быть хорошо… Она спешила бы сейчас к замку графа Холлта под охраной волков, и никто бы не смел на нее покуситься.

Восточная башня, в которую ее, крепко держа за руку, привел элдормен, оказалась старой, холодной и неприспособленной для жизни. По словам элдормена, ей выделили самую теплую комнату, но и в ней дуло из всех щелей, а их было много. Башня строилась для обороны, а не для жилья, да и время сделало свое дело, разрушив раствор, скрепляющий камни. Теперь в щели между ними было видно бушующее море.

Амирель сразу натянула на себя все, что у нее было теплого. Хорошо, что хоть плащ на ней был меховой, надежный, он-то ее и спасал.

Элдормен заперся в башне, поставив у входа своих самых доверенных слуг, будто ожидая осады. Но кто посмеет противоречить владетелю этих мест и этого замка?

Оказавшись в опасной близости от разозленного элдормена, Амирель встревожилась не на шутку. Ей пришлось жить с ним в соседней комнате, пользоваться одной умывальней. Объяснять ей он ничего не желал, делая вид, что не понимает ее вопросов.

Но и поползновений на нее не совершал. Порой смотрел на нее оценивающим взглядом, таким, которым смотрят на боевой меч, оценивая, насколько он остер и крепок. Потом ухмылялся и уходил к себе.

Слуги, ходившие исключительно с заткнутыми ушами, старались вообще на нее не смотреть, чем уж так запугал их элдормен, она не знала.

Через несколько дней элдормен куда-то ушел, предупредив ее, чтоб не выдумала сбежать, он ее все равно найдет. Без него Амирель попыталась поговорить со слугами и убедить их выпустить ее, но тщетно. Они не только с ней не говорили, они на нее даже не смотрели и пытались скрыться, едва ее завидев.

Появившись после недолгой отлучки, элдормен ласково ее обнял за плечи, прижал к себе и радостно пообещал:

— У меня все получилось! Завтра мы идем совершать брачный обряд.

Амирель закричала «нет, нет и нет!» и принялась вырываться. Выпустив ее, элдормен засмеялся, целомудренно поцеловал в лоб и ушел к себе, чтоб не сорваться раньше времени, как он сказал.

Ранним утром, еще до рассвета, Амирель разбудил громкий стук. Стоявший возле дверей Аверн вежливо попросил, но в его низком голосе слышалась сталь:

— Дорогая, собирайтесь, мы идем в храм. И поскорей, если не хотите, чтоб я исполнял обязанности вашей камеристки. Но вечером я ею непременно стану. Только я буду вас не одевать, а раздевать. Мне очень этого хочется, эти дни я держался буквально чудом. И поверьте: этого момента я жду с нетерпением, я ведь нормальный мужчина, а вы необычайно привлекательная женщина.

Амирель в отчаянии заломила руки. Ее затрясло и от страха, и от негодования. Почему он все решает за нее? Стараясь справиться с накатывающим отчаянием, сказала себе, что еще не все потеряно.

Если ей и не удалось убедить вмешаться в происходящее слуг элдормена, они подчиняются ему безоговорочно, то в храме она решительно скажет «нет». Вряд ли дроттин будет проводить обряд с заткнутыми ушами. Да и народу в храме будет немало. Она попросит у молящихся помощи. И обязательно вырвется. И сбежит.

Чтоб не заставлять ждать элдормена, с него станется прийти и одеть ее насильно, выбрала простое удобное платье, чтобы можно было бежать, если представится такая возможность, быстро собралась, закуталась в свой старый меховой плащ и вышла из комнаты.

Жених, обряженный в столь же неприхотливый наряд, что и она, окинул ее одобрительным взглядом, церемонно поклонился и сказал:

— Мне жаль, что я не могу похвастаться своей прекрасной невестой перед многочисленными гостями. Но зато я смогу гордиться прекрасной женой, ведь пир для членов своего рода я все равно устрою, но позже. Позже и будет другой пир, великий пир на весь мир — когда мы будем принимать из рук прогнившей династии это королевство. А сейчас — вперед!

Его слова показались ей издевательством, и она нахмурилась. Элдормен твердыми шагами пошел вперед, увлекая ее за собой. Она с робкой надеждой отправилась за ним. Ведь при выходе из башни их наверняка поджидают мать и брат элдормена. Они не позволят ему сделать столь недостойный выбор.

Но до дверей, ведущих из башни, Аверн не дошел. Остановившись на площадке, с силой нажал на какой-то незаметный камень в стене, налег плечом на невидимую дверь, и та открылась.

Заведя Амирель внутрь темного помещения, зажег фонарь, висевший на стене, закрыл потайной ход и повел ее за собой по занесенным песком выщербленным ступенькам. Она подобрала подол и низко наклонилась, боясь оступиться и скатиться вниз, в темноту.

Он поспешил ее уверить:

— Не бойтесь, здесь нет ни мышей, ни крыс. Ступени сухие, я недавно здесь прошел и все проверил. Рисковать своей прекрасной невестой я не хочу. — И с удовлетворением прибавил: — Тем более что после бракосочетания передо мной открываются необозримые перспективы.

Тусклый свет фонаря освещал всего несколько ступенек, все остальное скрывалось во тьме. Амирель трясло от страха. Как в детстве, ей казалось, что впереди в темном закоулке ее поджидает кто-то ужасный, безобразный и опасный.

Элдормен крепко держал ее за руку, не позволяя оступиться, но и не давая ей отойти от себя ни на шаг.

Ей отчаянно не хотелось идти с ним. Она принялась горячо убеждать его, что из-за своих непомерных амбиций он погубит и себя, и ее, что его надежды напрасны и несбыточны, но он молчал, всматриваясь вперед и ничего ей не отвечая.

Он ее не слышал не только из-за затычек в ушах. Элдормен Аверн уже мнил себя королем Северстана. Ему казалось, что королевство у него в руках, что сделав своей эту пугливую девчонку, он получит все, чего так страстно желает его благородная душа — безграничную власть, богатство и все то, что украшает жизнь мужчины. Даже драгоценного виноградного вина, из-за которого так убивалась его прижимистая мать, у него будет вдоволь.

Ступеньки постепенно стали шире, темнота сменилась утренним светом, падавшим из узких отверстий в стене. Элдормен затушил фонарь и поставил его на плохо обработанный каменный пол.

— Вот мы и на месте, моя бесценная невеста! — торжественно провозгласил он.

Открыв деревянную дверь, завел ее внутрь. Они очутились в узком длинном помещении с низкой кроватью, накрытой грубым серым покрывалом и невысокой статуей бога плодородия в полукруглой нише.

Амирель опасливо озиралась, не понимая, где они. Элдормен милостиво ей пояснил:

— Это одна из келий храма плодородия на Голубом озере, сюда выходит подземный ход из моего замка. Дроттин храма — мой старый друг. Я предупредил его о твоей неприятной особенности, он будет проводить обряд с такими же заглушками в ушах, как у меня. Так что лучше молчи, тебя все равно никто не услышит, — и он обхватил ее за талию сильной рукой, прижимая к себе.

Она уперлась, не желая идти дальше. Тогда он, плотно завернув ее в плащ, поднял на руки и через длинный коридор с рядом одинаковых дверей пронес свою драгоценную ношу в небольшой храм с высоким алтарем посредине. Дроттин их уже ждал, готовый провести свадебный обряд. Больше в ритуальном зале никого не было.

Поняв, что ее надежды на освобождение вновь рассыпались в прах, Амирель попыталась вырваться, крича «не хочу», но ее никто не слушал. Не спуская ее с рук и плотно прижимая к себе, чтоб не помешала таинству, элдормен встал у алтаря, широко расставив ноги и крепко удерживая свою жертву.

— Ты забыла, что я могу сказать за тебя «да»? — насмешливо напомнил ей элдормен. — Будь благоразумной и не порти этот великий день!

Но Амирель продолжала биться в его руках, вопя, что она не согласна быть женой элдормена, но дроттин безразлично повторял торжественные слова обряда, воздев руки вверх и возвысив голос.

Внезапно кто-то вырвал ее из рук жениха. Тот кинулся за ней, но был остановлен вооруженными людьми. Амирель замолчала, хватая воздух пересохшими губами.

Неужели она спасена?

Глава седьмая

Карету потряхивало на неровной дороге, раненые ребра отзывались тоскливой болью, но принц, неотрывно глядя на сидевшую напротив закутанную до самых глаз девушку, снова и снова повторял, не замечая ничего вокруг:

— Это она!

Амирель недоуменно подняла синий взгляд, обжегший принца, и тут же опустила глаза на носки собственных туфель.

— Она — это кто? — спросила, не выдержав. — Принц молчал, не отвечая, и она уточнила: — Королева Лусия? — Принц снова промолчал, и она уже требовательно спросила: — Это она, правда?

В ответ он поднял руку, показывая браслет.

— Это амулет от любого воздействия. Будь то внушение или порча, приворот или ворожба. Так что не пытайся мной повелевать, это тебе не удастся.

Амирель сконфузилась и сжалась. Ведь именно это она и хотела сделать. Надеялась, что с помощью королевской крови заставит его себя отпустить. Хотя нужно было сразу догадаться, что королевский стражник надежно защищен от любых посягательств. Судя по его повелительным замашкам и дорогой одежде, он явно не простолюдин.

— Кто вы? — спросила, кинув на него мимолетный взгляд.

— Я простой королевский стражник. Впрочем, — не желая быть мелкой сошкой в ее глазах, принц решил повысить себя в звании, — этот отряд подчиняется мне.

Колесо наткнулось на выступающий из земли камень, карету резко подбросило, и Торрен жалобно охнул от пронзившей грудь боли. На глазах выступили невольные слезы. Ему пришлось прилечь на сиденье, чтоб утишить адскую боль в ребрах.

— Ты можешь меня вылечить, Амирель? — глуховато спросил он, не в состоянии нормально вздохнуть. — Ты пробовала лечить людей?

Она кивнула, но пересаживаться к нему не спешила.

— А после этого вы меня отпустите? Я не хочу попадать в застенки тайного сыска.

Принц властно указал ей на место рядом с собой.

— Не волнуйся понапрасну. Уж куда-куда, а в тайный сыск я тебя не отдам. Я тебя себе заберу.

Сердце Амирель пропустило удар, чтобы забиться с удвоенной силой. Но вместо возмущения она почувствовала волну непонятного жара. Она пристальнее посмотрела на полулежащего перед ней мужчину.

Он был и похож и не похож на обещанного ей суженого из сна. У них обоих были серые глаза, но у того они были веселыми и ясными, а у этого мутными от сильной боли. Но внешне они были похожи — оба сильные, статные и красивые.

Так он это или не он?

— Что ты медлишь? — принц не привык, чтобы его приказаниями пренебрегали. — Лечи давай!

Его приказной тон Амирель не понравился.

— Сначала поклянитесь, что отпустите меня!

Он посмотрел на нее, как на дурочку.

— Отпущу я тебя, и что дальше? Снова попадешься в лапы идиота, который захочет прибрать тебя к рукам, не спрашивая твоего согласия? Снова будешь кричать «нет», но тебя не будут слушать? Ты головой думай, а не… — карету снова тряхнуло, и Торрен не договорил, опустив голову на сиденье и крепко сжав зубы, чтоб не застонать.

Амирель понурилась. Стражник был прав, ей грозило именно такое будущее. Ее дар внушения слишком слаб, чтоб на него полагаться. Придется делать то, что он велит. Он спас ее от ужасного замужества, и избавить его от боли — это незначительная благодарность.

Пересев к нему на узкое сиденье, положила теплые руки на его грудь, прикрыла глаза, и по ее пальцам заскользила целебная сила. Принц пораженно охнул, чувствуя, как, срастаясь, двигаются внутри сломанные ребра, рассасываются страшные синяки и вибрирует от напряжения все тело. Через несколько минут боль прошла, оставив после себя легкую слабость.

Амирель быстро отодвинулась и поднялась, намереваясь пересесть обратно, но принц не дал. Он взял ее за руки, усадил рядом с собой и от всего сердца сказал:

— Спасибо! Ты настоящая целительница! — и с благодарностью прижал к губам ее ладонь.

— За это же самое меня обвинили в колдовстве и хотели сжечь на костре. — Амирель с горечью припомнила ярмарку в Холлтбурге.

— Наверняка это были жалкие простолюдины. Давно известно — им только зрелища подавай. Пусть и кровавые. Для них это изысканное развлечение, — принц высокомерно поморщился. — Они специально выискивают беззащитные жертвы и издеваются над ними.

Подумав, что она тоже простая крестьянка, но кровавые зрелища не выносит, Амирель напомнила ему:

— А тайный королевский сыск? Он тоже преследует целительниц. И тоже сжигает их на кострах.

— Это другое. Они просто убирают тех, кто может навредить королевской власти, — высокомерно поправил ее принц.

Амирель хотела сказать, что целительницы в дальних городках и деревнях никак навредить королевской власти не могут, и это все глупые отговорки, но принц рывком сел. С наслаждением вздохнул полной грудью, чего не мог позволить себе все время после ранения. Не успевшую вырвать руку и отскочить девушку обнял за талию и по-мужски прижал к себе.

— Тебе сколько лет, малышка? — спросил, наклоняясь к губам и обжигая ее своим дыханием.

— Пятнадцать, — не стала лгать она. — Летом исполнится шестнадцать.

Он откинул голову на спинку сиденья и протяжно, по-волчьи, взвыл. Амирель недоуменно посмотрела на него. Она же его вылечила, так что это с ним?

— У тебя были мужчины? — спросил он, с непонятной надеждой глядя на нее и все так же не выпуская из рук.

— Нет, — она решила, что в этом случае стоит говорить только правду.

— Так что, мне ждать еще целых полгода? — сердито то ли спросил, то ли возмутился он. — И за что мне такое наказание?

Амирель не знала, что на это сказать, и молча потупилась. О чем он говорит? Да, девушек раньше шестнадцати замуж не выдают, но ее-то уже дважды объявляли невестой, не спрашивая, сколько ей лет.

Принц подумал об этом же.

— Даже если бы элдормен Аверн и смог осуществить права мужа, брак с несовершеннолетней можно было бы оспорить. И я бы это сделал не задумываясь. Да даже если б ты и понесла от него, это ничего бы не значило!

— Оспорить брак? И моя возможная беременность ничего бы для вас не значила? Вы что, признали бы чужого ребенка своим? — Амирель изумленно смотрела на него, не веря, что простой стражник мог бы совершить все это.

Принц помрачнел, вспомнив о бесславной гибели предыдущей фаворитки.

— Нет. Я просто сделал бы так, чтобы ребенка не было. — Его голос прозвучал с непонятной для нее угрозой.

— Как не было? — Амирель стало страшно. Этот человек начинал ее пугать. Он не мог быть веселым и добрым мужчиной из ее сна, она это чувствовала. Попыталась отодвинуться от настойчивого спутника, но его рука цепко держала ее за талию, не выпуская.

— Не бойся! — принц успокаивающе поцеловал ее ладонь. — Ты не беременна, так что ничего страшного тебе не грозит. — И добавил, как клятву: — Я буду тебя беречь и не допущу, чтоб ты затяжелела. И не дотронусь до тебя прежде времени.

Избалованный всеобщим повиновением принц впервые в своей жизни решил наложить на себя столь неприятное самоограничение. Но он чувствовал, что иначе нельзя, слишком сильным напором он может оттолкнуть ее от себя, и тогда план, созревший в его голове, едва он ее увидел, никогда не осуществится.

Амирель, не подозревая о его неимоверной жертвенности, принялась с ним спорить:

— Но я хочу детей! Пусть не теперь, а потом! — она не понимала, как можно так относиться к детям, для нее они были тем, ради чего живет человек. — Почему вы не хотите иметь детей? Или вы не хотите иметь их только от меня?

Принц вспомнил, что для нее он всего-то королевский стражник, которому вполне можно жениться на простолюдинке, да и ублюдков иметь не возбраняется. Признаваться в своем происхождении не хотелось, мало ли чего вздумает эта простушка, поэтому он умело перевел разговор:

— Кто ты и откуда? — небрежно спросил, при этом с удовольствием поглаживая пальцами ее нежную щечку. — Дворянка или горожанка?

Дернув головой, избавляясь от ненужной ласки, Амирель сухо произнесла:

— Просто Амирель. Я из крестьянской семьи.

Принц со странной для него горечью подумал, что во всех ее родственниках течет опасная для нынешней династии королевская кровь, и Леран Двенадцатый наверняка прикажет их казнить. Отчего-то ему стало жаль и Амирель, и ее родных. Это чувство было до того непонятным и даже опасным, что он сказал куда жестче, чем намеревался:

— Где твоя семья?

Амирель с неожиданным для себя удовлетворением огрызнулась:

— Спрашиваешь, чтоб их всех убить? Так вот я не знаю, где они! Мы уехали из деревни одновременно, но в разные стороны. Больше я о них ничего не знаю!

Найти в их не такой уж обширной стране большую крестьянскую семью было достаточно просто — нужно только выяснить, где появились новые жители, и главе тайного королевского сыска, имеющего осведомителей везде, где только можно, это особого труда не составит, но говорить об этом принц своей спутнице не стал.

У нее таким зловещим синим огнем загорелись глаза при одном только намеке на гибель близких, что он решил больше эту чреватую раздором тему не поднимать. Никогда не знаешь, во что это может вылиться. Королевскую кровь лучше не дразнить. Если она умеет делать хотя бы часть того, что умела королева Лусия, то ему стоит приобрести в ней надежного союзника, а не настраивать ее против себя.

Воцарилась тишина, мягкая и уютная, именно такая, какую Торрен никогда не знал. В душе царил безмятежный покой впервые за всю его безрадостную жизнь. Это было непривычно и очень, очень приятно. Он не обманывал себя — это состояние никак не было связано с ним самим. Это столь умиротворяюще воздействовала на него сидящая рядом девочка.

Карету на особо крутом ухабе сильно тряхнуло, и Торрен сильнее прижал к себе Амирель, удерживая от падения. Ему было приятно держать в объятиях эту хрупкую малышку. Он никогда не испытывал такое удовольствие от простых прикосновений.

Но воздержания капризный принц не выносил. Он привык получать все по первому своему требованию. И даже не по требованию, а одному лишь намеку. Поэтому мысль о полугодовом отказе от близости с ней его попросту бесила. Но от мысли взять ее силой и тем самым напугать до полусмерти он отказался сразу. Ему нужно приучать ее к себе медленно и постепенно, осторожно и бережно. Так, чтоб она не мыслила своей жизни без него.

Но вот только его мужское естество с этими целомудренными соображениями согласно не было. Если только наобниматься с ней, а напряжение идти снимать с другой? Эту идею стоило обдумать, и он, отодвинув закрывающий голову девушки капюшон, прижался губами к ее шее.

Амирель тут же напряглась, причем не возбужденно, а испуганно, и попыталась отодвинуться. Это принцу не понравилось.

— Кто тебя так напугал, крошка моя? — его объятия стали жестче, и он вдруг понял, что готов убить любого, кто посмел это сделать.

Она повела плечами, желая освободиться, но он не дал. Ему нравилось прижиматься к ней, чувствовать запах ее кожи, ловить ее участившееся дыхание, наблюдать за ее изменчивым лицом. И еще ему нравилось представлять, как она, разомлевшая от его ласк, лежит рядом с ним и срывающимся голосом признается ему в любви.

Это было очень странно, но приятно. Может быть потому, что необычно?

Движение постепенно замедлилось, карета остановилась. Принц отодвинул шторку на окошке и выглянул наружу.

— Отдых, моя птичка. И предупреждаю: ни с кем не говори! Я все равно буду рядом и сбежать не позволю. Надеюсь, ты будешь достаточно благоразумна. — Заметив упрямое выражение ее лица, решил воззвать к здравому смыслу: — Если ты уйдешь, то вряд ли я в следующий раз успею остановить ненужное бракосочетание или спасти тебя из пламени костра. Так что будь благоразумной и делай то, что я тебе говорю.

Он повременил, пока она с головой не закутается в плащ. Не пользуясь опущенной подножкой, спрыгнул вниз, взял девушку за талию, легко вынул ее из кареты, поставил наземь, подал руку и повел внутрь небольшого постоялого двора.

Там их уже с нетерпением ожидал глава королевского тайного сыска. Не обращая внимания на возмущение принца, откинул капюшон с лица Амирель, и тут же опустил его обратно. Скривился, вопросительно глядя на Торрена.

Не произнеся ни слова, тот отрицательно дернул головой, давая понять, что девушка его и причинить ей вред он не позволит. Элдормен помрачнел, понимая, что принц никогда не отдаст ему эту колдунью. И во что это выльется? Он даже представлять не хотел, что скажет ему на это Леран Двенадцатый.

По закону синеглазую девчонку нужно было уничтожить на месте, это его недогляд. И зачем она Торрену? Что он замыслил? О свержении короля думать не хотелось, но, если учесть натянутые отношения между отцом и сыном, это представлялось вполне возможным.

Принц лично отвел Амирель в отведенную ей комнату на втором этаже рядом со своей. Проследил, чтоб все было в порядке и только тогда, крепко заперев дверь и взяв ключ себе, чтоб никто не мог с ней поговорить, спустился вниз, в общую трапезную.

Мрачный Ветте в одиночестве сидел за отдельным столом. Перед ним стоял кувшин с извечным сидром и блюдо с жирным каплуном. Кроме стражников из их отряда в трапезной никого не было.

Принц сел рядом с ним, и Ветте с напором спросил:

— Что вы собираетесь делать с девчонкой, ваше высочество?

Тот скривился и прикинулся простачком.

— Вы не знаете, что делают с хорошенькими девчонками, элдормен?

Глава тайного королевского сыска вспылил. Он не терпел, когда с ним обращались как с глуповатым простачком.

— Не ерничайте, ваше высочество! — жестко отбрил он принца. — Король не одобрит этого. Кровь или должна остаться в семье, что вряд ли уместно в данном случае, или быть уничтожена.

От слова «уничтожена» рука принца принялась сама зловеще шарить вокруг в поисках оружия. Спохватившись, Торрен положил руки на столешницу, сцепил их в замок и нахмурился.

— Вы и без меня понимаете, что оставить ее в семье невозможно — она слишком низкого происхождения, — вкрадчиво предупредил его глава тайного сыска.

— Она будет моей фавориткой. Пусть не официальной, но единственной, — возмущенно рыкнул принц.

— Для этого она должна быть как минимум графиней, принц. Вам никто не позволит завести себе столь низкорожденную фаворитку.

— А когда я спрашивал у кого-либо позволения, как мне жить? — принц почувствовал себя загнанным в клетку зверем, но сдаваться не собирался. — Не буду и сейчас.

— Тогда вы будете лишены права наследования, — жестко предупредил его Ветте. — Смею напомнить, что ваш младший брат изо всех сил тщится занять ваше место. А король с королевой только и ждут малейшего вашего промаха, чтоб ему в этом помочь. Насколько я знаю, вердикт о смене наследования уже готов и ждет лишь подписи короля. И стоит вам совершить самую ничтожную ошибку, как он немедля будет подписан. А сторонников, готовых выступить с оружием в руках на вашей стороне, у вас практически нет. Не считая малочисленного рода вашей матери, который мало что может сделать.

Торрен угрюмо поджал губы. Все это для него новостью не было. Ни один нормальный человек не станет отказываться от престола ради девчонки, пусть и красавицы с королевской кровью. Кем он будет после этого? Никем? Да и в королевском роду такого не оставят. Или убьют, или отправят в северный монастырь, что то же самое.

Вот только не собирается он уступать ни отцу, ни главе тайного королевского сыска. И выполнять старинные, давно устаревшие законы — тоже. У него другой план, но знать о нем главе тайного сыска ни к чему. Пусть считает, что он проникся его мудрым предостережением и одумался.

Ветте понял его угрюмое молчание так, как Торрен и хотел.

— Вот видите, мой принц, выхода нет. — И умильно предложил: — Отдайте ее нам, и мы выясним все о ее родных.

— И убьете всех? — у принца похолодели ладони.

— А что еще мне остается делать? — равнодушно ответил элдормен, сдувая желтоватую пену с принесенной подавальщиком кружки с темным пивом. Он не видел другого исхода и не считал нужным волноваться из-за такой ерунды. — Мы не можем допустить междоусобной войны. Наше королевство и без того бедно и раздроблено. Король с трудом сдерживает знать, требующую себе все больших привилегий. А чего стоит недовольство исконного дворянства Северстана узурпаторством власти потомков приехавших с Лусией терминских аристократов?

Подумав, что сам он, как представитель одного из древнейших и знатнейших родов Северстана, ныне низведенный почти до уровня простолюдина, тоже готов принять участие в лишении соперников всех их привилегий, Ветте мрачно продолжил:

— Даже внутри королевской семьи идут нескончаемые распри, что тщательно скрывается. Купечество, ремесленники и горожане недовольны величиной налогов и открыто выражают свое недовольство. Молчат только крестьяне, да и то до поры до времени. Что случится, если недовольные узнают о наследнице истинной королевской крови? Сколько знатных родов и с той и с другой стороны решат воспользоваться столь благоприятным случаем? Элдормен Аверн живой тому пример. Нам повезло, мы сумели его опередить, но в этом нам помог счастливый случай. Если оставить девчонку в живых, война станет неизбежной. Этого допустить мы не можем.

Это тоже было верно, и настроение принца полностью испортилось.

— Она меня вылечила, — он машинально потер рукой еще недавно сломанное ребро. — Ничего не болит.

— Так, в самом деле, истинная королевская кровь? — Ветте провел по лбу дрогнувшей рукой и признал: — Да, жаль, что наши законы столь суровы.

— Закон можно и поменять, — принц подумал о твердокаменном отце, считающем, что законы, писанные несколько столетий назад, единственно правильные.

— Что ж, попробуйте, мой принц, — согласился подумавший о том же глава тайного сыска. И провокационно добавил: — Но это вам удастся только в том случае, если вы сами станете королем.

«Именно этим я и собираюсь заняться, — пронеслось в голове наследного принца. — Переворот не такое уж редкое дело в нашей семейке. Дед именно так пришел к власти. Надоело ему ждать смерти любимого папочки, и он помог ему отправиться на тот свет. А сколько таких шустрых было до него? Так что первопроходцем в этом деле я точно не стану. Но с Амирель мне и убивать никого не нужно. Ей достаточно приказать передать власть мне и только».

Вслух же сказал:

— Попробую убедить отца. — И упрямо добавил: — Но Амирель не отдам! Никому и ни за что!

Элдормен скептически поджал губы. Не отдаст? И как он думает противостоять королевским стражникам в одиночку, если король отдаст приказ забрать девчонку? Да даже со всей своей элитной стражей ему не выдержать натиск сотен воинов!

— Не у всех же есть амулеты противодействия, мой дорогой глава тайного королевского сыска! — с тонким намеком ответил принц, догадавшийся о мыслях собеседника. — Они слишком дороги, и их мало. Потому что всех, кто умел их делать, извел ваш замечательный тайный сыск! — Торрен ядовито рассмеялся. — И теперь практически все воины беззащитны перед королевским внушением. И что стоит отправить их против того, кто их послал?

— Что, девчонка владеет даром внушения? — Ветте приподнялся и побледнел. — Этого не может быть!

Принц прищелкнул пальцами.

— А давайте-ка мы это проверим? Позовите кого-нибудь из своих стражников. — Он оглянулся на стол, за которым ели воины в королевских туниках.

Но Ветте отрицательно покачал головой.

— Вы ошибаетесь. Вспомните, мой принц, как она кричала в храме «нет», но ее никто не слушал?

— А вы видели на своем родственнике и дроттине храма затычки в ушах? — насмешливо уточнил Торрен. — Уверен, это для того, чтоб не слышать ее слов. Потому они и устояли против ее приказов. Но затыкать уши стражникам глупо. Ведь тогда они и наших приказов не услышат.

Элдормен решил для начала все проверить, а потом уже думать, как быть.

— Ее нужно спровоцировать и достаточно серьезно. Ведь ее приказ должен быть четким и строгим, она в первую очередь сама должна быть в нем уверена. Что предлагаете, ваше высочество?

Торрен призадумался. Пугать Амирель решительно не хотелось. Но без этого доказать Ветте ее возможности было сложно. Да и нужно ли? Может, было бы гораздо спокойнее держать это в тайне, как козырь в рукаве? Зря он ляпнул о ее даре внушения. Увлекся, не подумал.

Но что сделано, то сделано. Раньше нужно было думать.

— Может быть, попробовать на вас, граф? Чтобы не привлекать посторонние умы? На вас ведь амулета нет?

Ветте покачал головой.

— Я не подумал об амулете. Я достаточно силен, чтоб противостоять любому влиянию. Но не королевскому, конечно. Проверять на себе ее силу я не собираюсь. Вдруг она прикажет мне в окно выпрыгнуть? Что тогда? Тайный сыск останется без своего главы? Что станется с королевством?

Принц хмыкнул. Уж слишком высокого мнения глава тайного королевского сыска был о своей драгоценной персоне, но кой-какой резон в его словах все-таки имелся.

Погладив висевший на груди знак тайного сыска, Ветте продолжил:

— Или прикажет забыть все, что я знаю? Получится еще хуже, это превратит меня в ничтожество. Нет. Рисковать я не стану.

Торрен усмехнулся своим мыслям. Пока дар Амирель не доказан, его как бы и не существует. Но предложил, надеясь, что граф не раскусит его блеф:

— Тогда давайте оставим ее в покое, проверять не будем. Но будем наблюдать. Если ей будут повиноваться люди или животные, значит, она и впрямь этим даром обладает.

Это было разумно, и Ветте согласно склонил седеющую голову.

— Согласен, мой принц.

Они разошлись по своим комнатам, во избежание разного рода неприятностей заперев дверь, ведущую к ним на второй этаж, на ключ.

Зайдя в комнату, Амирель услышала звук запираемого снаружи замка и скинула с себя тяжелый плащ. Сил не было ни на что. Не раздеваясь, упала на кровать и тут же заснула, не чувствуя под спиной ни жесткого комковатого тюфяка, ни слишком тонкого холодного одеяла. Под утро она, замерзнув, свернулась в тугой комочек в поисках тепла, но все равно не проснулась.

Разбудил ее нежный поцелуй в губы. Открыв глаза, увидела лежавшего подле нее стражника. Он опирался на локоть и пристально рассматривал ее чересчур откровенным взглядом. Сразу стало стыдно, и только сознание, что спала она в одежде, остановило жарко разгоравшийся румянец.

— Привет, милая! Как спалось? — приветствие прозвучало обыденно, будто просыпаться каждое утро рядом с ней было для него давней привычкой.

— Хорошо, спасибо! — вежливо ответила Амирель, стараясь не показать, как ей неловко в его обществе, и попыталась встать.

Стражник еще раз прикоснулся к ее губам и с непонятной для нее надеждой проговорил:

— Скоро прибудем во дворец, и уж там-то я оторвусь! А то замучился с тобой рядом. Воздержание меня убивает.

Амирель не поняла, что он имел в виду. Куда он хочет оторваться? Зачем? В ее доме никто таких забавных выражений не употреблял.

— Пойдем завтракать, моя радость, — принц был необычно оживлен. — Вчера ты ужинать не стала. Когда я зашел к тебе спросить, чего бы тебе хотелось, ты уже спала и на мои призывы не откликалась, замучилась, бедняжка. Так что наверстывай упущенное. Дорога предстоит долгая. Ты и так худенькая, как воробышек зимой.

Есть хотелось и очень. За весь вчерашний день Амирель даже глотка воды не выпила, поэтому быстро поднялась и, оправив помявшееся платье, подошла к тазу для умывания. Чужой взгляд давил. Она обернулась и укоризненно взглянула на стражника.

Он все так же на боку лежал на ее кровати, подперев щеку рукой, и следил за ней горячими жадными глазами. Заметив, что Амирель на него смотрит, развязно подмигнул. Это было неприятно, и она быстро отвернулась. Чувствуя себя кем-то вроде потешного гаера, увиденного на ярмарке, умылась и тщательно вымыла грязные руки, готовясь к трапезе.

Потом направилась к выходу, рассудив, что если уж ему хочется валяться на постели, то пусть и валяется. Едва протянула руку к двери, намереваясь ее открыть, стражник легко вскочил и вмиг оказался рядом с ней, она даже вздрогнула от неожиданности.

Слегка поклонившись, он предупредительно распахнул перед ней дверь, как перед знатной дамой. От приятного огонька, вспыхнувшего внутри, девушка расцвела и благодарно ему улыбнулась.

Принц порывисто вздохнул, измученно прикрыв глаза. От ее светлой улыбки сердце непривычно сжалось, заставив дрогнуть руки, и не только их. Он никогда еще так остро не ощущал себя мужчиной.

Амирель ждала его, недоуменно приподняв брови. Опомнившись, он учтиво предложил ей свой локоть. Улыбаясь друг другу, они появились в приватной трапезной. Увидевший их дружную пару элдормен озабоченно нахмурился.

Неужто Торрен влюбился? Этого только не хватало! Девица пригожа, этого у нее не отнять, но насколько было бы проще, если б она была простой селянкой без признаков королевской крови! Уложив ее в свою постель, легкомысленный принц забыл бы о ней быстрее, чем закончилась ночь!

Устроив спутницу за столом, Торрен сел напротив, представил ей элдормена, сообщив его должность, отчего она испуганно побледнела и вздрогнула.

Заявив, что бояться ей нечего, принц принялся исподволь за ней наблюдать. Вела она себя за трапезой спокойно и уверенно. Приборы не путала, более того, брала их с небрежной уверенностью, которую можно выработать только долгой практикой. Подаваемые на стол блюда удивления у нее не вызывали.

Хотя изысканными их назвать было сложно, но в крестьянских семьях такие не готовили. Пирог, кусок от которого принц предпочел отломить руками, она отрезала ножом и съела аккуратно, не рассыпав по столу ни крошки.

Так кто же она? Может быть, вовсе не из крестьянской семьи, как уверяет?

Так же внимательно наблюдавший за ней Ветте сделал другие выводы.

— Как долго вы прожили у элдормена Аверна, Амирель?

— Пару недель, — осторожно ответила она, не ожидая от него ничего, кроме неприятностей.

Глава тайного королевского сыска продолжил допрос, чуть склоняясь вперед и вперив в нее недобрый взгляд:

— Это он научил вас обращаться приборами?

Она немного помолчала и ровно ответила:

— Да.

И элдормен, и принц поняли, что это не так. Интересно, что еще она от них скрывает? Девочка оказалась вовсе не простой. Хотя может ли в принципе быть простым человек, в котором пробудилась древняя королевская кровь?

После завтрака собрались ехать дальше. Принц, чувствовавший себя после лечения и отдыха вполне сносно, решил отправиться верхом, дабы не подвергать себя искушению остаться наедине с той, к которой его тянуло, как ни к кому прежде.

Вдруг этот неимоверный соблазн окажется ему не по силам? Тогда она не будет смотреть на него так доверчиво и спокойно, как сейчас. Нет, столь опрометчиво рисковать он не будет.

Узнав, что ей предстоит ехать в карете одной, Амирель успокоилась и бездумно расслабилась, уверовав, что, по крайней мере, в ближайшее время ей ничего не грозит. Иначе чем объяснить ее непростительный промах?

Заметив на крыше постоялого двора удивительно красивую красногрудую птичку, никогда не виденную ею ранее, она протянула руку и мысленно ее позвала. Птичка немедленно слетела на подставленную ладонь и даже дала себя погладить. Отпустив ее, Амирель повернулась и помертвела.

За ней пристально наблюдали оба — и глава тайного королевского сыска, и главный стражник. И оба они зловеще хмурились.

Как она могла забыть о своих соглядатаях? Это было опасно, даже непростительно, и она, расстроенная собственной безрассудностью, устремилась к карете. Торопливо забежав вперед, принц поспешил распахнуть перед ней дверцу и заботливо поддержал под руку на высоких узких ступеньках подножки.

Потом усадил на сиденье и поправил подол платья, будто ненароком погладив при этом колени. Спросил, не холодно ли ей в одном меховом плаще и не нужен ли медвежий полог. Получил отрицательный ответ, но все равно собственноручно вынул его из рундука под вторым сиденьем. Заботливо укутал ее ноги, снова переспросив, удобно ли ей. Услышав, что все хорошо, еще раз погладил ее колено, вздохнул и только тогда отошел к своему скакуну.

Его люди, никогда не видевшие своего господина столь обеспокоенным удобствами какой-то невзрачной девчонки, озадаченно переглядывались, не разумея, в чем дело. В то, что наследник престола вдруг влюбился в простую селянку, никто из них не верил.

Легко вскочив в седло, Торрен дал знак стражникам, и половина из них поехала вперед, расчищая дорогу от любопытствующих. Следом за стражниками с постоялого двора выехала карета с Амирель, опасливо выглядывающей из-под шторки, затем глава тайного сыска с наследным принцем, замыкала кавалькаду оставшаяся часть стражников.

Со стороны казалось, что в карете едет не иначе как принцесса, столько у нее было охраны.

— Ну что, впечатлило? — принц, подбоченясь, гарцевал на своем гнедом коне, красуясь перед стоящими вдоль дороги любопытными селянами. Что впечатлило, не уточнил, уверенный, что глава тайного королевского сыска и без того все понял.

— Вполне, — Ветте был краток. — Теперь я уверен, что вам ее ни под каким предлогом не спасти. Да и надо ли? Она слишком опасна. — Он бросил мимолетный взгляд на мчащуюся впереди карету. — Ей не миновать наших застенков. Едва мы прибудем во дворец, его величество тут же прикажет взять ее под стражу.

Принц пришпорил коня, проехал на полкорпуса вперед и с откровенной насмешкой заглянул в лицо хмурому собеседнику.

— Я бы на вашем месте так не думал. Или вам не терпится заполучить ее в свои лапки? Давно не было хорошеньких женщин в вашей постели?

Глава тайного королевского сыска чуть было не растерялся. Что греха таить, у него мелькали вполне плотские мысли при виде свежего миленького личика Амирель, но признаваться в них он не собирался. Натянув постную мину, попытался опровергнуть предположение принца.

— Это было бы попросту непорядочно — пользоваться беззащитностью бедной девушки.

— Это значит, что вы будете милосердны в ее смерти? И как вы обычно с милосердием убиваете? — губы принца сложились в саркастичную усмешку.

Но Ветте ответил с обычным равнодушием:

— Как правило, даем самый простой быстродействующий яд. Если нет повода для устрашения.

— А если есть повод, то мечом и огнем. А так же множеством зловещих приспособлений.

Представив, как пытают заключенных в тайном сыске, принц мысленно поклялся, что Амирель никогда в него не попадет. Пока он жив, он этого не допустит.

Карета со своим внушительным эскортом повернула на широкий наезженный тракт, ведущий к столице. Кучер щелкнул длинным бичом над головами лошадей, и кавалькада поскакала быстрее. Встречные кареты, телеги и повозки, едва завидев отряд принца, пугливо жались к обочине.

Заставив своего коня скакать поближе к Торрену, так, что их колени почти соприкасались, глава тайного королевского сыска продолжил прерванный разговор, стараясь, чтоб их никто не слышал:

— Зачем вы спрашиваете, мой принц, если наши методы всем хорошо известны? Вам-то уж тем более, вы же в них участвовали и не раз.

Принцу доводилось присутствовать на допросах с пристрастием, но никакого удовольствия они нему не доставляли, наоборот, ему приходилось подавлять в себе неприличную для наследника престола жалость. Да и приходил он в пыточные тайного сыска не по собственной воле, а по приказу короля.

— То есть вы будете заниматься ей лично? — продолжал допытываться принц, чувствуя, как в груди бешеным огнем разгорается ярость.

Элдормен не понял, для чего принц это спрашивает, но ответил честно:

— Это само собой разумеется. Во всем нашем сыске амулет от колдовского внушения есть только у меня. Зря я его в эту поездку не надел, не думал, что понадобится. Так что никому другому я это дело поручить просто не смогу, даже если бы и захотел.

Слова «а я не хочу» не прозвучали, но подразумевались. Торрен собственническим взглядом посмотрел вперед, на покачивающуюся перед ним карету с драгоценным грузом внутри, и зловеще осклабился.

— Это хорошо, глава тайного королевского сыска. Потому что я без малейших колебаний убью любого, кто посмеет прикоснуться к Амирель. И вас в том числе, элдормен! — голос принца звучал сурово, без малейшего намека на шутку.

Слышать это от обычно беззаботного наследного принца было странно. Элдормен поневоле подумал: может, это все же наведенное на Торрена колдовство? Он ведь много времени провел в карете наедине с этой колдуньей. Решив немедля по приезде обо всем доложить королю, пожевал губами, стараясь сдержать гнев.

— Это угроза, ваше высочество? — его рука смяла поводья. Лошадь сбилась с темпа и легла на повод, заставив всадника опомниться.

— Ну, зачем сразу угроза? — принц, казалось, издевался. — Это предупреждение, не более того.

Глава тайного королевского сыска угрюмо замолчал, не желая спорить с наследным принцем и мысленно обещая ему все мыслимые кары, вплоть до отлучения от трона, а тот послал коня вперед и поехал возле дверцы кареты, демонстративно охраняя Амирель, как самую большую свою ценность.

Не останавливаясь, они миновали несколько городов и деревень. При виде кареты с королевскими гербами люди низко кланялись и застывали на месте, провожая их возбужденными взглядами. Многие узнавали наследного принца и только некоторые, которым не повезло в жизни, — главу тайного королевского сыска.

Как обычно, в народе тут же начались предположения разного рода, главным из которых было — кого же везут в карете с такими предостережениями: важную особу или очередного пленника тайного королевского сыска? Склонялись к важной особе, ведь в сопровождающих был замечен сам наследный принц.

И по стране загуляли новые слухи.

Глава восьмая

Они прибыли в столицу поздним вечером. Амирель, никогда не бывавшая здесь, восторженно выглядывала из окошка быстро мчавшегося экипажа. Ей хотелось рассмотреть все получше, но она не решилась попросить, чтоб ехали помедленнее.

Тринали встретила их тысячами золотистых огней, освещающих дома и улицы, вычищенными дорогами и тем особым духом богатства и довольства, что свойственен только высшей власти. На широких улицах было пустынно. Редкие прохожие, главным образом слуги, низко кланялись, срывая с голов шапки, при виде кареты с королевскими гербами и, точно так же, как селяне, провожали ее любопытными взглядами.

Карета с необычным сопровождением проехала мимо особняков знати, окружавших королевский дворец, свернула на боковую улицу, заехала в дворцовый парк со стороны крыла принца, беспрепятственно миновала заставу, караул которой с поклонами пропустил кавалькаду, едва завидев всадников.

Чем ближе они подъезжали к дворцу, тем сильнее тревожилась Амирель. От беспокойства она напряглась так, что заболел живот. Как же ей хотелось очутиться снова в домике младшего садовника под защитой графа Холлта! Только там она чувствовала себя в безопасности, но, как оказалось, призрачной. Когда же ее жизнь станет спокойной? А вдруг никогда?

Открылась дверца и главный стражник подал ей руку, помогая выйти из кареты, но у нее так дрожала ладонь, что он предпочел обнять ее за талию и спустить вниз, на землю. Не отрывая рук, склонился к ней и тихо прошептал на ухо:

— Не бойся, малышка! Я же сказал, что никому тебя не отдам! — это прозвучало как клятва, и она удивленно вскинула брови. Он с напором повторил, глядя ей в глаза: — Никому! Успокойся!

Амирель не поверила. Как простой стражник сможет не отдать ее главе тайного королевского сыска, если тот прикажет? Конечно, это только слова, призванные ее утешить, и ничего больше. Не нужно считать их обещанием.

Да и не хочет она быть для этого стражника более близким человеком, чем обычная попутчица. От него веет чем-то неприятным, страшным и даже жестоким. Будь ее воля, она держалась бы от него подальше, несмотря на то, что он очень хорош внешне и чем-то напоминает ей суженого из сна.

Едва войдя в свою часть замка, принц приказал:

— Портних ко мне! — и, взяв Амирель за руку, повлек ее по коридорам, не обращая внимания на низко кланявшихся ему слуг.

Амирель тихо ахнула, оказавшись в комнате, названной стражником малой гостиной.

— Ты будешь жить со мной здесь, — произнес он как само собой разумеющееся. — Теперь эта комната будет твоей. Думаю, если добавить сюда несколько женских финтифлюшек, из нее получится приличный будуар. Отсюда вход в мою спальню, но я отдам ее тебе вместе с гардеробной, малой трапезной и своей читальней. Мне вполне хватит оставшихся кабинета, большой гостиной, большой трапезной, зала для упражнений и оружейной. Тебе достаточно комнат или стоит пробить стену в соседние апартаменты? Они все равно пустуют.

Она в изумлении смотрела на него, не понимая, смеется он или говорит серьезно. Да в этой комнате, отчего-то называемой им малой, можно разместить несколько домиков младшего садовника! Правда, в домике ей нравилось куда больше… А здесь она чувствует себя муравьем, случайно заползшим на огромную лошадь и не ведающем, как спуститься обратно.

— А нельзя мне поселиться где-нибудь в маленьком тихом домике? — спросила она, уже зная ответ.

Торрен сердито сверкнул глазами и отрезал:

— Мне не уберечь тебя в маленьком тихом домике. Если только жить там вместе с тобой. Но на маленьком пространстве соблазнов во много раз больше, я слишком часто буду тебя видеть. И не только в платье. Разве не так? — И нежно спросил, интимно понизив голос: — Или ты готова стать женщиной? Моей женщиной? Я-то давно готов сделать тебя своей, с той самой минуты, как увидел впервые. И сдерживаюсь с огромным трудом.

Она смущенно потупилась. Когда он разговаривал с ней таким вкрадчивым соблазняющим тоном, она терялась и не знала, что ему отвечать.

Принц протянул руку, желая обнять Амирель, но не успел к ней прикоснуться. Она сделала быстрый шаг назад, стараясь держаться на расстоянии, хотя и не таком безопасном, как бы ей хотелось.

Принц свел брови в одну сердитую линию, но нехотя одобрил ее поведение:

— Вот видишь, ты все понимаешь, — и без остановки перешел к насущным делам: — тебе нужны служанки. Я пришлю горничную и камеристку, но позаботься, чтоб мне они не встречались. Не люблю в своих покоях чужие глаза и уши. А пока можешь познакомиться со своим новым жилищем, только наружу не выходи, это может быть опасно. У входа в мою часть дворца стоит караул, для безопасности я поставлю верных людей и у моих личных покоев. — Помедлив, приказал: — Если вдруг кто-то сюда войдет, ни с кем не говори и в глаза не смотри! Мне нужно отлучиться, доложить королю, что я прибыл, но я скоро вернусь. — Ласково погладив ее по щеке, попросил: — Не скучай! — и вышел.

Скучать ей не пришлось, хотя ей очень хотелось немножко передохнуть и прийти в себя. Нарушая ее уединение, тут же появились две женщины с портновскими метрами и бумагой для записей. Ничего не сказав и даже не попросив девушку снять плащ, старательно обмерили, записали размеры и так же вышли, присев у дверей в прощальном реверансе.

Амирель слегка подосадовала на их безмолвие. Все-таки хотелось, чтоб они узнали у нее, что ей нравится, а что нет. Хотя какой от нее прок, если она ничего не понимает ни в портновском искусстве, ни в придворной одежде? А что они молчали, то наверняка это стражник запретил им с ней разговаривать.

Решив не портить настроение пустяками, пошла в комнаты, осматривая новое жилище. Отданные ей апартаменты были огромны, роскошны, но сразу было видно — здесь живет мужчина. Ничего лишнего, никаких ваз, цветов и, как сказал стражник, женских финтифлюшек.

Мебель удобная, красивая, но слишком уж, на ее взгляд, громоздкая. Сидя на стуле, у нее болтались ноги в воздухе, как у ребенка. Размеры стражник явно заказывал под себя, ему-то удобно, а вот ей — нет.

Обитые однотонным штофом стены, серым и светло-зеленым, выглядели почти уныло, и только в малой трапезной мелкая золотистая полоска радовала глаз. Потолок с узкой белой лепниной по краям казался слишком простым для остальной обстановки, хотя даже в коридоре лепнина блистала позолотой.

Похоже, стражник не любит роскошь. Или просто он ее не заслужил?

Но все было довольно приятно и соразмерно. Единственное, что Амирель ужасно не понравилось и даже ужаснуло, — в малой гостиной, ставшей ее будуаром, на стене висела огромная медвежья шкура с оскаленной мордой, глазами которой служили ярко-зеленые блестящие камни, возможно, изумруды.

Все же охотничьи трофеи не должны украшать женский будуар, да и просто было жаль бедного медведя. Но она здесь не хозяйка, и что-либо менять не в ее власти.

Из отданной ей спальни две двери вели в гардеробную и умывальню. Немного подальше по коридору располагалась так называемая малая гостиная, а ныне ее будуар, в которой свободно могло уместиться целое стадо коров, да еще и для овец бы место осталось. Малая трапезная понравилась ей больше всех, здесь было уютно, ее высокие арочные окна выходили на дворцовую площадь.

Едва заглянув в них, поняла, что может смотреть так бесконечно — до того это было интересно. В прозрачные стекла чисто вымытых окон была видна почти вся дворцовая площадь. По ней то и дело проезжали кареты и всадники, проходили какие-то люди в самых разных нарядах, вокруг толпился разномастный народ, точно так же, как и она, глазеющий по сторонам.

От рассматривания площади ее оторвало чье-то почтительное покашливание. Она стремительно обернулась. Стоявшие перед ней две женщины в одинаковых коричневых платьях с белоснежными туго накрахмаленными передниками и уложенными вокруг головы косами сделали почтительный глубокий реверанс.

Она также ответила им неуверенным поклоном, на что они одновременно замахали руками, придя в ужас.

— Что вы, что вы, госпожа Амирель! — воскликнула та, что была и повыше, и постарше. — Мы простые служанки. Я — Бесс, ваша камеристка, — она указала пальцем на себя, будто разговаривая с глухонемой, — а это Уилли, горничная. Нас прислал принц Торрен.

— Принц? — Амирель насторожилась.

Что от нее нужно принцу? Стражник же обещал, что никому ее не отдаст. Конечно, она не верила в это, но надежда, пусть и слабая, все-таки теплилась.

Служанки удивленно переглянулись.

— Ну да, это ведь он вас привез. И хотя в его части дворца есть покои и для его фавориток, он приказал устроить вас в своих покоях, чтоб охранять ваш покой лично. Такого еще никогда не бывало. Это великая честь.

Амирель потрясенно охнула. Какая же она наивная дурочка! Разве могут быть у стражника, пусть даже и главного, такие роскошные покои? Они же королевские, это видно каждому. Кроме нее. Но откуда ей это знать? В своей жизни она королевские покои видела только на дурно нарисованных картинках.

Она безнадежным жестом прижала руки к вороту грязного измятого платья. Поняв этот движение как намек, Бесс поспешила уверить:

— Все королевские портнихи и белошвейки сидят за работой, так что скоро одежду вам принесут, не беспокойтесь. — Женщины снова понятливо переглянулись и добавили: — Мы знаем, что принц увез вас без вещей. Он порой бывает очень нетерпелив.

Все еще не поднимая глаз, Амирель возразила:

— Это не то, что вы думаете. Мне всего пятнадцать лет. Я не любовница принцу. И быть ей не хочу.

Для служанок это стало настоящим шоком. Они не знали, что и подумать. Наконец Бесс заботливо предложила:

— Может быть, вы снимете плащ? Здесь довольно тепло. Но если вы мерзнете, то мы подкинем в камины дров.

— Нет, не надо! — Амирель и без того изжарилась в тепле под теплым мехом. Решив, что скрываться глупо, все равно рано или поздно служанки узнают о ней все, сняла плащ и с вызовом посмотрела им в глаза.

Они охнули и разом отшатнулись, всплеснув руками.

— Королевская кровь! Истинная! Древняя! Но для чего принц привез вас во дворец? — одновременно вскрикнули они и помрачнели, враз обо всем догадавшись.

Амирель безнадежно вздрогнула. Они смотрели на нее с искренним состраданием. «Смертница» — прочла в их глазах она свой приговор.

— Мы сейчас принесем вам одежду! — нашли они предлог выйти и обсудить увиденное наедине. — Мы быстро!

Они убежали, а Амирель подошла к окну, желая проветрить комнату, чтоб прийти в себя от холодного свежего воздуха. Приоткрыв фрамугу, она вдохнула полной грудью и чуть не подавилась, услышав за спиной злое:

— А вот и она, голубушка!

Низкий мужской голос был довольно приятным, но интонации сомнений не оставляли: ей здесь не рады.

Обернувшись, увидела высокого статного мужчину в дорогой, сплошь расшитой золотом тунике, со светлыми волосами, забранными в длинный хвост за затылке, и массивной золотой цепью с бриллиантовой звездой на груди. Он кого-то ей напоминал, но от волнения она никак не могла вспомнить, кого же именно.

Мужчина подошел к ней, жестко взял за подбородок и посмотрел в глаза.

— В самом деле, королевская кровь, а я-то не верил! И для чего Торрен приволок тебя сюда? Чтоб позабавиться, а потом убить, как он это сделал с элдормессой Соллени?

Амирель задрожала. Она не ошиблась, принц недаром казался ей безжалостным и жестоким.

— Ну, пусть позабавится сначала, — медлительно разрешил странный человек и твердо добавил: — Но за твоей смертью я прослежу лично, слишком многое стоит на карте.

Он отпустил ее лицо и сделал шаг назад.

— Надеюсь, он не вздумает сместить меня с твоей помощью. Хотя это у него вряд ли получится. У меня в столе лежит подготовленный, хотя еще и не подписанный мной указ о смене наследования престола. Но если он только вздумает…

И только тут Амирель поняла, кто перед ней — это же король! Сам король! Видела она его на золотых монетах, оттого он и показался ей знакомым. И такой же жестокий, как его сын, если еще не хуже. В груди поднялась волна отчаяния и гнева.

— Пойдите вон! — она и сама не поняла, как посмела приказать королю. — Немедленно! Видеть вас не желаю!

Тот глянул на нее дикими глазами, повернулся и вышел.

Несмело заглянув в дверь, в комнату вошли служанки со свертками в руках.

— Ух! — выдохнула Бесс. — Здесь был король, а в гневе он просто страшен. Да и вообще ему на глаза лучше не попадаться. Вы здорово напугались?

— Я здорово рассердилась, — призналась взъерошенная, как воробышек, Амирель. — И я его выгнала!

— Что? — одновременно вскрикнули потрясенные женщины. — Но это невозможно! Это же король!

— Еще как возможно, — прошипела сердитая Амирель. — Он подчиняется мне так же, как и другие. — И угрюмо постановила: — Похоже, здесь мне жить не придется. Меня убьют. И скоро. Если я не смогу себя защитить.

Служанки потупились, подумав, что после перенесенного унижения король прикажет казнить их новую госпожу прежде, чем портнихи дошьют платье.

— Мы принесли халат и белье, — они указали на сверток. — После купания можно переодеться.

Амирель хотела поскорее скинуть с себя грязную одежду и вымыться, от одной мысли о горячей воде давно не мытое тело начинало чесаться, но присутствие служанок ее смущало. Она не привыкла к помощи чужих людей.

Не понимая этого, те развернули сверток, вынули длинный халат из легкой полупрозрачной ткани, прелестные панталончики с кружевными оборочками и бюстье из плотной матовой ткани.

— Белошвейки просили их извинить, но украсить белье вышивкой они не успели, принц приказал принести все немедленно. Но следующий комплект они сошьют, как полагается, — заверили Амирель служанки и принялись стаскивать с нее платье.

Она не сопротивлялась, понимая, как смешно это будет выглядеть.

— А теперь в ванну! — воскликнула Бесс и помчалась проверить воду. — Она должна быть уже готова.

Пока они дошли до умывальни, Бесс успела вылить в воду душистое мыло и взбить пену. Амирель погрузилась в настоящую просторную ванну и положила голову на бортик, чувствуя умиротворенную усталость во всем теле.

Какое это блаженство! У Мелиссы была небольшая лохань, в ней можно было только сидеть, а в домике садовника в умывальне стоял лишь медный таз, в котором она и мылась. Такой же тазик был и в домике колдуньи, в котором остались все ее вещи. И теперь, блаженствуя, она почти готова была простить принцу свое очередное похищение.

Сколько времени просидела в ванной, не заметила. Вышла только тогда, когда вода уже полностью остыла. Бесс тотчас накинула на нее толстую согретую у камина простыню, боясь, что их новая госпожа простынет. Обсушив тело и волосы, служанки переодели ее в свежее белье и натянули халат на еще влажноватое тело. Оглядев ее со всех сторон, остались довольны и собой, и белошвейками.

Госпожа была очень, очень хороша. Теперь, когда она не куталась в бесформенный толстый плащ и не скрывала лицо, ее красота казалась неземной.

Им очень хотелось расспросить ее, откуда она и как попала на глаза принцу, но они боялись. Торрен приказал «никаких разговоров», а они прекрасно знали вспыльчивость и злопамятность наследного принца.

Но первый вопрос задала Амирель:

— Кто такая элдормесса Соллени?

— А кто вам о ней сказал? — Бесс, как старшая по чину, отвечала и за себя, и за Уилли. — Говорить о ней опасно.

— Король. Он сказал, что принц ее убил. Но сначала он с ней позабавился. — Голос Амирель стал ломким, как стекло.

— Все было совершенно не так! — Бесс взволновалась и принялась теребить оборки фартука. Она не знала, можно или нет говорить о таком новой возлюбленной принца, но и промолчать не смогла. — Просто она была официальной фавориткой Торрена и нечаянно затяжелела. А может, и нарочно. Ведь она должна была пить зелье, предотвращающее зачатие. А убирать ребенка не захотела, хотя зелье для этого ей дали. Когда все сроки для безболезненного прерывания беременности прошли, принц был вынужден отдать приказ ее ударить. В живот. Чтоб убрать плод. Но что-то пошло не так, и она умерла. Но у принца просто не было другого выхода. Ее смерти он не хотел.

Амирель содрогнулась.

— А почему нельзя было оставить ребенка? — с трудом сдерживая слезы от сочувствия к несчастной фаворитке, спросила она, возмущаясь такой жестокости.

— А вы что, не знаете? — Бесс подумала, что госпожа, видимо, жила в какой-то дикой глуши, раз не знает общеизвестное. — Он был бы бастардом, а королям и всем мужчинам королевской семьи иметь бастардов запрещено. Ну и женщинам, естественно.

— Почему? — девушка была в ужасе от услышанного, хотя об этом в свое время ей говорил учитель. Но одно дело — слушать это как далекое от жизни назидание, и совсем другое — узнать о столь кровавом исполнении бездушного закона.

— Королевская кровь, она порой просыпается. Вот так, как в вас. А короли никогда не терпели конкурентов, — очень тихо, так, чтоб слышно было только Амирель, прошептала Бесс. — Не желают расставаться с престолом. Власть, сами понимаете.

Амирель уныло покачала головой. Не это ли ждет и ее?

— А почему принцу нельзя было жениться на беременной от него женщине? Она же была аристократкой? — пыталась докопаться она до странностей придворной жизни.

— Что вы, что вы! — в священном трепете прошептала Бесс. — Она была недостаточно родовитой, чтоб войти в королевскую семью. Это запрещено. Она даже официальной фавориткой стала вопреки воле короля. На этом настоял принц. — Уилли поддержала ее энергичным кивком. — И вообще…

— О чем это вы тут шепчетесь? — недовольно спросил бесшумно вошедший в комнату Торрен и угрожающе вздернул бровь.

Вздрогнув, служанки испуганно присели в низком реверансе. Он махнул рукой, отправляя их восвояси.

Дождавшись, когда они испуганной стайкой одновременно выскочат за дверь, чуть не застряв в довольно узком проеме, собственноручно закрыл за ними двери на засов и подошел к Амирель. Обнял ее, прижал к себе и сочувственно спросил, по-братски поцеловав в лоб:

— Испугалась?

Ей была неприятна его близость, но вырываться она не стала.

— Чего? Или кого?

— Моего отца. Я знаю, он был здесь. Он тебя здорово запугал? — его руки дрогнули, он опасался за нее.

Амирель фыркнула, как рассерженная кошка.

— Скорее разозлил. Он мне угрожал, и я приказала ему выйти вон.

— И он вышел? — уточняюще, а не удивленно спросил Торрен.

— Вышел. Он же только человек. И защитного амулета на нем не было. — Припомнив мерзкие слова короля, его презрительный вид, она поняла, что ничуть не жалеет о сделанном.

Принц злорадно расхохотался, победно запрокинув голову и еще крепче сжав девушку в стальных объятиях. У Амирель появилось отвратительное чувство захлопнувшейся клетки, но она стоически терпела.

— Молодец, честное слово, молодец! Вот почему он был столь зол. — И склонившись к самому ее уху, прошептал: — Теперь мы много чего сможем провернуть. Отцу такое и не снилось. Да, не повезло ему.

— Что вы хотите провернуть? — Амирель не могла понять неприязненных отношений между отцом и сыном.

— Отец подготовил указ о смене наследования, нарушая древний закон! — с негодованием заявил наследный принц. — Он не хочет оставлять мне трон!

— Он сказал мне об этом, — осторожно ответила Амирель.

— Вот именно! Он этого и не скрывает. И ждет только предлога, чтоб подписать его и передать власть моему младшему брату, принцу Юрису, а меня отправить в изгнание.

У Амирель мелькнула мысль, возможно, младший брат лучше старшего? А смена наследования вполне оправдана, если пойдет на пользу стране.

Торрен поморщился, будто прочитав ее мысли.

— Передачу власти допустить никак нельзя. Отец не понимает, что в этом случае непременно начнется междоусобная война, — серьезно сказал он. — Он уверен, что сделал все, чтоб этого не допустить. Но он ошибается. Даже если я приму свое изгнание как неизбежность, чего я просто не допущу, за дело примутся аристократы. Они ждут лишь подходящий повод, чтоб отхапать друг у друга куски пожирнее. Слабые будут сопротивляться, сильные наступать. А если учесть, что коренная северстанская аристократия терпеть не может приезжих из Терминуса, то в стране начнется настоящий хаос. И под шумок вполне может поменяться и королевская династия. Я знаю несколько семей, которые считают себя вполне достойными занять трон Северстана. И они непременно воспользуются заварушкой из-за смены наследника.

Выслушав его, Амирель была вынуждена признать его правоту. Но все равно решила, прежде чем помогать Торрену сохранить право на трон, посмотреть на его младшего брата. Вдруг он во много раз лучше жестокого наследного принца? Тогда она лучше поможет ему.

Долго ждать ей не пришлось. Раздался повелительный стук в дверь, и та растворилась, не дожидаясь позволения хозяина покоев. Вошел сердитый молодой мужчина, высокий и красивый, с редкими в стране карими глазами и каштановыми волосами, чем-то похожий на Торрена, но слишком важный и исполненный чувства собственного достоинства, чтоб обращать внимание на окружающих.

Хозяин покоев обнажил зубы, якобы в улыбке. Эта гримаса напомнила Амирель угрожающий волчий оскал.

— Привет, дорогой братец! — язвительно сказал он, и не думая выпускать девушку из железного захвата. — Тебя кто-то звал?

— Пришел посмотреть, что за жалкую кралю ты приволок из деревенской подворотни! — презрительно выговорил незваный гость, чуть картавя, рассматривая девушку. — Это страхолюдина она и есть? Как же ты низко пал, братец! Предыдущие твои шлюхи были хоть красивы!

Амирель почувствовала, как ее наполняет самая настоящая злость. Чтобы сдержаться, она начала глубоко дышать и попыталась думать о другом. О птичках, поющих за окном, или кружевных облачках, бегущих по небу.

— А ты ничего не боишься, Юрис? — вскипел Торрен. — Я ведь могу тебе и в нос дать. За оскорбление той, кому я покровительствую.

— Попробуй, — провокационно разрешил младший принц. — Если можешь себе это позволить, то почему бы и нет?

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу себе этого позволить! — прорычал взбешенный Торрен. — Вот этим ты и пользуешься.

— Ну да, — без всякого стеснения согласился тот — Мне это ужасно нравится. Твоя бессильная злоба меня вдохновляет.

— А кукарекать вы любите? — коварно спросила донельзя разозленная Амирель.

— Что пропищала твоя жалкая портовая шлюшка? — младший принц не знал, как еще побольнее уязвить брата.

— Потише, потише! — Торрен понял, что Амирель дошла до точки кипения. — Ты знаешь, что его величество отсюда просто выгнали? Ему ведь заявили «пошел вон». И он послушно вышел.

Принц пренебрежительно рассмеялся.

— Таких выдумок я в своей жизни еще не слышал. Ну и фанфарон же ты!

Амирель решительно освободилась из объятий Торрена и встала перед младшим принцем, расправив плечи.

— Ты мерзкий ублюдок! — зло отчеканила она. — Я приказываю тебе уйти и говорить это всем, кого встретишь по дороге! И громко кукарекать при этом!

Юрис сглотнул, схватился за горло, пытаясь что-то возразить. Но вместо этого развернулся и походкой сломанной деревянной куклы отправился восвояси.

Оставив Амирель, наследный принц кинулся за ним. Вернувшись минут через десять с красным от смеха лицом, он сказал Амирель:

— Он действительно говорит всем встречным-поперечным, что он мерзкий ублюдок. И кукарекает, как завзятый петух. И ногами топочет, как каплун перед забоем, и руками бьет себя по бокам, будто пытается взлететь. Умора. Я чуть не умер со смеху. Стражники тоже покатываются, удержаться не могут, хотя и стоят на карауле. Насколько хватит твоего приказа?

— Не знаю. Я никогда ничем подобным не занималась. — Амирель было стыдно и горько. Во что она ввязалась? Как могла выкинуть такое? Никогда прежде ей не доводилось унижать людей, и это оказалось на редкость противно. — Почему на нем нет амулета противодействия?

Торрен тихо засмеялся, довольный своей предусмотрительностью.

— Потому что все они у меня. Их на весь королевский род пять штук. И я их никому из родственничков давать не собираюсь. К тому же они все задействованы — в них стоят стражники у наших дверей. Это на всякий случай. Если ты вдруг вздумаешь сбежать, у тебя ничего не получится. Так что и не пытайся, не будь дурочкой. Уверяю, лучше, чем со мной, тебе ни с кем не будет.

Справившись с приступами душившего его смеха, принц спросил:

— И как тебе мой замечательный младший братишка? Теперь ты понимаешь, что война неизбежна?

Юрис показался Амирель даже не отвратительным, а мерзким. Она со вздохом сказала:

— Хорошо, я буду вам помогать. Что вы хотите делать?

Он сделал несколько шагов по гостиной, заложив руки за спину. Мрачно глядя в окно, будто видя там что-то неприятное, сказал, как продиктовал:

— Первым делом, конечно, уничтожу королевский вердикт о лишении меня престола, который отец может подписать в любой момент, спровоцировав междоусобицу. А дальше видно будет. Действовать надо по обстоятельствам, гадать бессмысленно.

Амирель села в кресло, устало опустила голову и безвольно сложила руки на коленях. Происходящее ей нравилось все меньше и меньше.

— И когда вы собираетесь уничтожить этот вердикт?

Принц склонился над ней, оперся руками о подлокотники кресла и весело заявил, шевеля теплым дыханием ее еще влажные волосы:

— Этой же ночью.

— А вы не боитесь, что король его спрячет? — засомневалась Амирель в успехе задуманного. — Найти его будет сложно.

Торрен пренебрежительно хмыкнул.

— Да пусть куда хочет убирает.

Амирель откинулась на спинку кресла, стараясь держаться подальше от слишком приблизившегося к ней мужчины.

— Он может ведь с ним и уехать куда-нибудь.

Торрен, усмехаясь, провел губами по ее лбу, давая понять, что видит насквозь все ее уловки. Потом уткнулся носом в ее волосы и произнес низким волнующим голосом, от которого у нее что-то мелко завибрировало в животе:

— Может, ты и права. Но вот только так сразу, по собственному желанию, он уехать не сможет. Король должен сначала отдать соответствующие приказы и выехать из дворца исключительно в соответствии с вековым регламентом, в котором расписано все, что можно только придумать. Это я пренебрегаю никчемушной столетней дуростью и делаю лишь то, что считаю нужным. Остальные тщательно следуют этикету, как это и положено королю и его высокородному семейству. Подают пример верности традициям, в отличие от меня.

Амирель с трудом понимала, о чем он говорит. Сердце билось и от страха, и от возбуждения. Она не была столь наивной, чтобы не понимать, что ее попросту соблазняют. Постаралась дышать глубоко и спокойно, сбрасывая опасную взбудораженность. Она уже понаделала дел, вполне достаточно.

— А вы не боитесь, что король примет меры? — спросила для того, чтоб отвлечь его от себя. В комнате отчего-то стало так душно, ей не хватало воздуха, и она принялась дышать ртом.

— Думаешь, он попробует вывести меня из строя? Не боюсь. Потому что у меня есть ты. — Торрен сел на подлокотник кресла и порывисто обнял Амирель. — Как же мне повезло, что я встретил тебя! Ты как сбывшееся наяву чудо.

— Почему чудо? — она недоуменно вскинула голову и тут же получила мимолетный поцелуй в губы.

Он помедлил, не зная, стоит ли посвящать ее в свои планы, боясь оказаться непонятым, но все-таки ответил:

— Сны. Мне часто снилась девушка, похожая на тебя. И я искал ее наяву. Элдормесса Соллени, о которой тебе наверняка рассказали, была похожа на девушку из моих снов. Вот почему я и пошел наперекор воле отца и сделал ее официальной фавориткой, хотя ее происхождение до этого гордого звания не дотягивало. Но потом выяснил, что она вовсе на нее не похожа, потому что мне продолжала сниться та девушка. Хотя Аугуста была мне дорога. Если б она не забеременела… — он замолчал и с печалью опустил голову. Но тут же постарался себя обелить: — Но что я мог сделать? Ничего…

Амирель осторожно высвободилась из его полуобъятий, встала и отошла в сторону. Неужели и ее ждет такая же участь, как у этой несчастной Аугусты? Удар в живот — и избавление не только от ненужного бастарда, но и от надоевшей любовницы.

Принц сел на ее место и пристально следил за ее метаниями, отмечая каждый жест. Он видел, насколько все это ей не нравится. И понимал, что она уйдет от него при первом же удобном случае. Но он этого не допустит! Он не позволит ей сбежать от него, пусть для этого ее придется посадить на цепь и навсегда запереть в башне!

Она будет его и ничьей больше! Если возникнет хоть малейшее подозрение, что ей нравится кто-то другой, он ее просто убьет. Но сначала убьет соперника. Представив, как вонзает меч в того, кто хочет отнять у него Амирель, как наяву почувствовал запах еще не пролитой крови и напрягся. Что это с ним?

Представив на месте Аугусты Амирель, и вовсе содрогнулся. Нет, он никогда не поднимет на нее руку. Он сделает все, чтоб она всегда была с ним. Живая. Довольная. По-женски удовлетворенная, в конце концов. И он для этого сделает все, что в его силах.

Амирель — его шанс на счастье, его возлюбленная, его богиня. Только с ней он чувствует себя спокойно и беспечно и даже не желает скинуть напряжение с другой женщиной. Хотя и придется, уж очень он хочет эту девочку. Но пугать ее он не станет.

Не подозревающая о кровожадных мыслях принца Амирель все же почувствовала что-то недоброе, темное, исходившее от него. Она не могла разобрать, что это, и решила, что Торрен нервничает из-за короля. Все-таки идти на открытый конфликт с родным отцом тяжело. Она бы этого сделать никогда не смогла. Вспомнила своего отца, пусть строгого и сурового, но грудью стоявшего за своих детей, украдкой смахнула с глаз проступившие слезы.

Отвлекая ее от грустных мыслей, вошедший в комнату лакей торжественно сообщил, что ужин подан. И тут же прибежавшая Бесс с торопливым поклоном доложила, что первое платье для нее готово.

— Переоденься, дорогая, — принц поднялся, выходя из будуара и окидывая ее ласкающим взглядом. — Не буду тебе мешать.

Бесс лукаво взглянула на Амирель, намекая на необычную нежность принца, но та была задумчива и печальна. Переодевшись с помощью камеристки в нежно-зеленое, расшитое серебряной канителью платье из тончайшей шерсти, вышла в малую трапезную.

Увидев ее, принц поспешил навстречу и соблазнительно поцеловал ее запястье, туда, где голубоватой ниточкой билась жилка.

— Ты прекрасна, моя прелесть! Но тебе не хватает украшений.

Амирель хотела было возразить, что не привыкла к украшениям, и они будут ей лишь мешать, но он уже вышел в свою часть покоев и вернулся с инкрустированной радужными опалами шкатулкой. Открыв ее, вынул изящное колье с изумрудом и надел на нее со словами:

— Изумруд не подходит к твоим глазам, но прекрасно дополняет платье. Носи его вместе с ним, это мой подарок по случаю твоего прибытия во дворец.

Это было так торжественно, что Амирель разрумянилась и застенчиво спрятала взгляд. Слова принца были откровенно лицемерными. Прибывают принцессы, а она была привезена сюда как пленница, вовсе без ее на то желания.

Поужинав в малой трапезной, принц, приучая девушку к себе, принялся играть с ней в кости, якобы чтоб не заснуть. По настоянию Торрена выигрышем служил поцелуй. Амирель хотела было отказаться от подобного выигрыша, но принц ее весьма двусмысленно утешил:

— Мы же не на раздевание играем, а на поцелуи. Но, если ты не хочешь целоваться, можешь раздеваться. Но тогда я за себя не ручаюсь. Или ты предлагаешь какой-то более интересный фант?

Его голос звучал столь предвкушающее, что Амирель покраснела и несколько минут не могла поднять на него глаза. Пришлось согласиться на поцелуи, как на меньшее зло.

Несколько раз выиграла она, несколько раз — он, но Амирель постоянно чувствовала себя в проигрыше, потому что удовольствие от поцелуев, и даваемых, и получаемых, испытывал лишь он один. И хоть принц целовал ее вовсе не как страстный любовник, а скорее уж как церемонный дядюшка, но ей все равно было стыдно и неудобно.

Наконец часы на городской башне гулко пробили час ночи, избавляя ее от тревожных ощущений.

— Пора! — принц встал и протянул ей руку. — Пошли! Для начала навестим короля в его спальне.

Амирель не поняла, для чего принцу понадобился отец, но послушно дала ему свою ладонь. Торрен ее крепко сжал, и они вместе вышли в коридор. Стражники с тяжелыми алебардами, стоящие у дверей, разом поклонились. Не глядя по сторонам от смущения, ведь смотрели на нее мужчины столь понимающими взглядами, что ее щеки покраснели сами по себе, девушка старалась не отставать от широко шагающего принца.

Пройдя мимо охраняющего вход в его часть дворца караула из десятка вооруженных стражников, Торрен решительно поднялся по центральной лестнице. Перед королевским крылом дорогу им перерезало несколько обряженных в сверкающие кирасы королевских стражей.

— Король запретил пропускать вас в эту часть дворца, ваше высочество! — с виноватыми нотками в голосе сказал один из них, видимо, глава караула.

Принц с намеком посмотрел на Амирель. Ей не хотелось вмешиваться, но вспомнился наглый принц Юрис, и она, прокашлявшись, решительно приказала:

— Пропустить!

Они спокойно прошли мимо застывшего караула. Ухмыляющийся Торрен едва удержался, чтоб не щелкнуть по носу ближайшего стражника. Пройдя один за другим несколько длинных коридоров, остановились возле довольно скромных дверей.

— Это запасная королевская спальня. Король уходит сюда, когда супруга ему прискучит, — со смешком пояснил Торрен. — А сегодня именно это и случилось. Насколько я знаю, даму, которая его нежно утешила, уже отправили восвояси, отец любит спать один и никогда не оставляет любовниц в своей постели. Я его вполне понимаю. В этом мы с ним действуем одинаково по принципу — сделал дело, гуляй смело.

Амирель недоуменно на него посмотрела, и он, пробормотав себе под нос: «Впрочем, кому я это говорю!», толкнул дверь в спальню, та оказалась заперта изнутри. Принц с досадой предложил:

— Король закрылся, войти невозможно, так что приказывать ему придется отсюда. Говори погромче, но не разбуди, пусть лучше завтра ничего не помнит. Так безопаснее.

Амирель казалось странным кричать во дворце посреди ночи, и она сказала очень тихо, почти шепотом, но уверенно:

— Ваше величество, продолжайте крепко спать! Но дверь нам откройте!

Через пару минут раздалось неприязненное бухтение, и дверь широко распахнулась. За ней стоял король в длинной теплой рубахе до пола и ночном колпаке. Глаза у него были закрыты, он крепко спал, как ему и было велено.

— Спроси, где у него спрятан вердикт о наследовании, — шепотом напомнил принц. — А еще лучше пусть отдаст нам его сам, чтоб не рыскать по комнатам.

— Дайте нам вердикт о смене наследования! — тихо, но твердо потребовала Амирель. — Немедленно!

Король босиком, все так же не открывая глаз, как лунатик, направился в сторону своего кабинета. Принц с Амирель шли следом. Возле кабинета им снова повстречалась стража, попытавшаяся было их задержать, но приказ Амирель «вы ничего не видите» быстро ее утихомирил.

Открыв тайник в стене и вынув из него свиток, король по-прежнему с закрытыми глазами отдал его сыну, после чего аккуратно закрыл тайник. После приказа Амирель вернуться в спальню и лечь в постель, он ушел, а Торрен зажег свечу и внимательно прочел запись. Довольно осклабясь, пояснил Амирель:

— Да, это он. Больше нам здесь делать нечего, пошли к себе.

Проходя мимо всех тех, с кем уже встречались этой ночью, Амирель повторяла им, что они никого не видели. Принц тихонько посмеивался, видя пустеющие глаза и взгляды, бросаемые сквозь них, как сквозь стеклянных человечков. Его это радовало. Ведь сколько возможностей перед ним открывало использование истинной королевской крови!

Придя к себе, Торрен бросил вердикт в камин и с удовлетворением проследил, как от него остается серый пепел.

— Но ведь его можно написать заново? — Амирель не понимала его радости. — Думаю, много времени это не займет.

— Это не так просто сделать, моя дорогая соучастница, — ласково сказал принц, приобняв ее за талию. Ему доставляло сладостное наслаждение просто касаться ее тонкого стана. Зарывшись лицом в ее распущенные волосы, пояснил: — Для этого нужно снова заручиться письменным согласием всех членов королевской фамилии, а нас довольно много, кроме того, выразить одобрение должны и главы королевских родов. Да еще и главы знатнейших аристократических родов должны хотя бы не возражать. На уговоры и переговоры уходит уйма времени, а его у короля больше не будет. Второй раз я отцу с мачехой проделать этот гадкий фокус за моей спиной не дам.

Амирель устало зевнула, даже не успев прикрыть рот рукой, и пошатнулась. Принц тут же извинился:

— Я совсем тебя загонял, дорогая моя девочка. Пойдем, помогу раздеться и уложу тебя в постель.

Она напомнила ему, что у нее теперь есть камеристка, в обязанности которой входит готовить свою госпожу ко сну, и горничная, в любой момент готовая подменить камеристку, но принц заявил, что с ее раздеванием он справится и сам.

— С одеванием милых дам у меня проблемы, не спорю, а раздеваю я их очень хорошо. Главным образом быстро. У меня большой опыт, не волнуйся.

Амирель было неприятно это бахвальство с непонятным ей подтекстом, но сил на сопротивление не осталось, веки опускались сами.

Принц проводил ее в собственную спальню, отданную ей. Галантно распустил шнуровку на спине, поцеловал в шею, там, где неистово билась жилка, и, к ее изумлению, ушел добровольно, не дожидаясь ее протестов.

Повесив платье на кресло, Амирель небрежно скинула белье, натянула через голову тонкую ночную сорочку и легла в огромную постель, слишком большую, чтобы быть уютной.

Она тут же уснула, но проспала недолго. Проснулась от томительного, куда-то манящего ее непонятного зова. Ее с неимоверной силой тянуло, но она никак не могла понять, куда. Спать было невозможно, пришлось вставать. Побродив по комнате, как сомнамбула, снова легла, но заснуть больше не могла. Перед глазами мелькали чьи-то незнакомые лица, но с такими же пронзительно-синими глазами, что и у нее.

Кто это? Родственники? Но у нее нет таких родственников. Неужели королевская кровь, и без того испортившая ей жизнь, дает знать о себе таким странным образом?

Казалось, кто-то живой настоятельно просит о помощи. Зов был такой силы, что сердце билось где-то в ушах, отбивая запредельный ритм. Что это? Может быть, ловушка? Торрен ведь предупреждал ее об осторожности.

Она молча лежала, глядя в потолок и нервно покусывая губы. Зов становился все сильнее, нарастал, требуя одного — идти к его таинственному источнику. Сопротивляться ему не было никакой возможности.

Решив положиться на судьбу, Амирель покорно встала, надела халат и пошла на призыв. Ориентируясь на силу зова, прошла по своим комнатам, выясняя, где он звучит сильнее всего. Оказалось, что в ее будуаре.

Она встала посредине довольно большой комнаты и задумалась. Здесь зов был всего сильнее, это так, но откуда он доносился? Казалось, он идет со всех сторон одновременно. Прошла вдоль одной стены, потом вдоль другой, но так и не определила.

Тогда она закрыла глаза и пошла туда, куда повели ее ноги, протянув вперед руки. Через несколько шагов ее ладони уперлись в мохнатую шкуру.

Открыв глаза, пощупала шкуру руками, но ничего не обнаружила.

— За ней что, тайный ход? — спросила вслух, надеясь, что тайный призыватель откликнется.

В груди возникло странное ощущение — будто кто-то невидимый сказал ей «да».

— Что я должна сделать? — терпеливо спросила она, поднырнув под шкуру и положив руку на холодную поверхность стены.

В голове начали вспыхивать и гаснуть какие-то знаки. Она зажмурилась, пытаясь уловить их смысл.

— Да это же символ власти! — догадалась наконец Амирель, стукнув себя по лбу. — А где я должна его нарисовать?

На стене еле видимой в темноте искрой проявился рисунок и тут же исчез. Девушка аккуратно повторила все, что ей было показано, и стена, казавшаяся монолитной, отошла в сторону.

Что-то звало ее войти в образовавшийся проем, но Амирель шагать в зловещую темноту побоялась. Сняв с крючка стеклянный фонарь, освещавший комнату, подняла его повыше, снова подлезла под висевшую шкуру и осветила идущие вниз запыленные от времени ступени.

Удрученно вздохнула. Опять тайные, проложенные в старину ходы, и она, которая вовсе не хочет по ним идти, да еще в одиночестве. Темные стены с черными завесами паутины страшили. А вдруг впереди темница с останками замученных узников? Или ловушка, из которой ей никогда не выбраться?

Может быть, стоит разбудить принца и уже вместе с ним идти навстречу неизвестным опасностям?

Но зов стал сильнее, требовательнее, будто протестуя, и Амирель, стараясь как можно реже вдыхать поднимающийся снизу затхлый воздух, начала опасливо спускаться. Она шла медленно, боясь оступиться, ощущая холод каменных ступеней сквозь тонкую подошву домашних туфелек. Но вот лестница кончилась, впереди оказалась глухая каменная стена. Тупик?

Зов не прекращался, но откуда он шел, Амирель понять не могла. Стена казалась совершенно глухой, никаких обозначений на ней она разглядеть не смогла. Сигналов, с помощью которых она вошла в потайной ход, больше не было. Поставила фонарь на пол, и устало прислонилась лбом к холодным камням, уперев рядом с головой ладони в стену.

И тут поняла, что стена где-то теплее, где-то холоднее. Принялась искать самое теплое место, и скоро под ладонью обнаружилось небольшое углубление. Нажала на камень, и он плавно ушел внутрь, обнажая небольшую нишу.

В ней стояла резная шкатулка черного камня, из которой и раздавался призвавший ее зов.

Амирель попыталась сдвинуть ее с места, но шкатулка не сдвинулась ни на чуть-чуть. Тогда она попыталась приподнять крышку, но та не поддавалась.

Девушка разочарованно посмотрела вокруг. Для чего ее сюда позвали, если она ничего не может сделать? Скоро рассветет, ее хватятся и неминуемо найдут. Вот если б здесь был не тупик, она могла бы попытаться убежать. Хотя какой смысл опять подвергать себя ненужному риску? Ведь Торрен прав — она не всесильна, ее вполне можно поймать и использовать в своих целях. Во дворце она хоть недосягаема для таких властолюбцев, как элдормен Аверн.

Еще раз провела ладонью по шероховатой крышке и вскрикнула, оцарапав кожу об острый шпенек посредине. Показалась кровь, и она лизнула пострадавший палец, утишая боль.

От капли крови, попавшей на шкатулку, во все стороны расползлись красноватые искры, и внутри что-то щелкнуло. Амирель вздрогнула. Это открылась шкатулка? Она была запечатана кровью? Из старинных сказаний она знала о таких запорах, но всегда считала их всего лишь выдумкой. Но и эта сказка оказалась правдой.

Она с трепетом подняла крышку. Под ней на черном гладком камне шкатулки сиял самоцвет, разбрасывая вокруг огненные искры. Она взяла камень, и он, будто признав в ней хозяйку, вспыхнул неожиданно ярким синим цветом, чуть не ослепив ее, и внезапно потух. Только внутри, как сердце в человеке, мерцал и переливался еле видимый красноватый огонечек.

Зажав самоцвет в руке, Амирель опустила крышку шкатулки, надавила на камень стены, ниша закрылась. Пошла назад, тщательно освещая фонарем дорогу. Дошла до будуара и озадачилась: а как же ей закрыть проход? Нельзя допустить, чтоб кто-то догадался, где она была ночью.

Из комнаты закрыть тайник не получилось — символ, с помощью которого она открыла ход, не действовал. Видимо, он работал только в одну сторону. Амирель принялась осматривать ход изнутри и, заглянув направо, в темный угол, увидела торчащую из стены металлическую рукоять.

С силой потянув за нее, с трудом сдвинула вниз. Стена перед ней начала медленно затворяться. Ойкнув, кинулась в комнату, и еле успела протиснуться в закрывающуюся щель. Кусок стены с глухим щелканьем встал на место.

Помедлив, Амирель снова начертила символ власти на том же самом месте, что и прежде. Ход открылся. Удовлетворенно кивнув и похвалив саму себя за догадливость, она уже привычно нажала на рукоять, закрывающую ход, и быстро выскользнула наружу.

Все! Теперь она сможет скрыться от принца хотя бы ненадолго. Или попробовать найти выход из дворца. Вряд ли тайный ход делался лишь для того, чтобы скрыть шкатулку. Наверняка нишу сделали позже, перегородив основной коридор. Пусть сейчас и не было смысла уходить, но кто знает, что ждет впереди? Лучше быть готовой ко всему. Ей неслыханно повезло, что принц отдал ей именно эту комнату, а не другую.

Стоило бы выяснить все до конца сразу, не откладывая на потом, но сил больше не было. Аккуратно поправив медвежью шкуру, ушла в свою спальню. Поднесла камень к огню еще горевшего камина, камень ответил странными красноватыми отблесками, призывающими и отталкивающими одновременно.

Осторожно прикоснувшись к светящейся поверхности, чуть не порезала палец об острый край. Это осколок? Неужто это камень самой королевы Лусии? Его обязательно нужно как следует спрятать. Амирель оглядела будуар, затем прошла в спальню, но и там не решилась оставить его без своего присмотра. Камень стал странно дорог, как внезапно найденный брат. Или возлюбленный?

Разглядывая его со всех сторон, заметила опутывающую его тонкую полупрозрачную цепочку. Размотав ее, поняла, что цепочки как раз хватит, чтоб повесить камень на шею.

Стоит ли это делать? Отчего-то этот вопрос ее странно смутил, но ненадолго.

С волнением принялась размышлять, что сказать принцу или служанкам, если они увидят на ней амулет, но ничего придумать не смогла. Наверное, не нужно его надевать, лучше бы спрятать в надежном месте, но она, утешая себя тем, что сможет снять его в любой момент, все-таки повесила цепочку на шею и погладила камень, ощущая под рукой странное тепло.

Тут раздалось легкое шипение, и камень исчез, будто впитавшись в ее кожу. Она в растерянности ощупала то место, где он только что был, — пусто. Подбежала к зеркалу, помня, что некоторые амулеты можно разглядеть только в отражении, но и там ничего не увидела.

Хотелось думать, что все это привиделось ей в полусне, но взгляд упал на подол халата, разбивая и эту призрачную надежду. На светлой ткани красовались грязные разводы. Если халат попадется на глаза принцу или служанкам, не миновать неудобных вопросов, ведь пыли и грязи в ее покоях нигде не было.

Она схватилась за голову и побежала в будуар, посмотрела на пол возле медвежьей шкуры и застонала. Там тоже крупными хлопьями лежали грязь, паутина и сажа. Оставлять так нельзя — принц сразу догадается, чем она тут занималась. Придется мыть. Но чем? Тряпок для уборки у нее нет, считается, что уборкой занимается прислуга.

Решительно скинув с плеч халат, побежала в умывальню, намочила его и принялась промывать грязный пол, радуясь, что ковер на полу лежал далеко от стены, иначе бы ей ни за что не скрыть ночное путешествие.

Халат пришлось полоскать несколько раз. Когда пол стал относительно чистым, уж очень сильно в него въелась вековая грязь тайного хода, халат превратился в тряпку. Амирель не переживала — вещей у нее было достаточно. Но вот как скрыть пропажу от дотошной камеристки? Бесс убьется в поисках этого халата. И оставить его валяться ненужной тряпкой не получится — возникнет слишком много подозрений.

Разозлившись, бросила его в середину грязного белья, приготовленного для стирки. Завтра прикажет Уилли отнести корзину в прачечную и велит больше о ней не вспоминать. Если понадобится, проделает тоже и с Бесс.

В изнеможении упав на кровать, посетовала на собственную недогадливость — вполне можно было приказать убрать грязь служанкам и велеть им забыть об этом. Хотя нет. Если б в будуар заглянул кто-нибудь из стражников с амулетами, предотвращающими воздействие, или сам принц, ее тайну сохранить было бы невозможно.

Принялась планировать план побега и внезапно уснула. Спала гораздо дольше обычного, никто ее не будил. Проснулась поздно, выспавшаяся и почти счастливая. Почему-то ее не тревожили сегодня обычные волнения.

Вспомнив о ночных приключениях, положила поверх исчезнувшего камня ладонь — внутри отозвалось чуть заметным мерным биением. Амулет что, живой?

Глава девятая

Его величество король Северстана Леран Двенадцатый с мерзким ощущением полнейшего поражения метался по кабинету. Вердикта с подписями, собранными им столь непомерными усилиями, не было. Кто его взял — неизвестно. Он был уверен, что тайник, о котором знал только он один, никто не вскрывал. Более того — все стражники клялись, что в кабинет никто не входил.

Вывод один — это дело рук этой колдуньи, Амирель, которую приволок его старший сын. Он никогда не забудет, как после ее возмутительного приказания «Пойдите вон!» он безропотно покинул ее покои, вернее, покои наследного принца. И теперь не имел права даже в них зайти, ведь прозвучавшее ему в спину: «Видеть вас не хочу» стало для него приказом.

Возможно, он и не прав, пропихивая любимого младшего сына на трон, отодвигая старшего, и у Торрена были определенные причины привезти во дворец эту девчонку с проснувшейся древней королевской кровью, но ведь всегда можно договориться! О том, что сам сделал эти переговоры невозможными, король предпочел забыть.

Да еще Юрис, ходивший по всему дворцу и с идиотским кукареканьем сообщавший всем встречным-поперечным, что он, принц Юрис, мерзкий ублюдок! Скольким он сказал эту гадость до того, как его посадили под замок, неизвестно, но разговоры о том, что младший принц сошел с ума, пошли не только по дворцу. Королю донесли, что об этом судачат уже даже барыги на столичном рынке.

Эх, нужно было слушать королеву, упорно повторявшую ему, что с Торреном ссориться нельзя, он может жутко отомстить. И что с ним нужно договариваться, а не приказывать. Он не верил, считал, что ему нет причин опасаться смешных козней старшего сына, и дождался!

Что теперь ему делать? Извиняться перед сыном и просить, чтоб с младшего сняли заклятье? И это должен делать он, король огромной страны? Да он в жизни ни у кого прощения не просил!

В кабинет вместо секретаря заглянул камердинер и неумело доложил:

— Его высочество наследный принц Торрен.

Король нетерпеливо приказал:

— Проси!

Его секретарь, обычно исполнявший обязанности его личного мажордома, сидел с принцем Юрисом, беспрерывно доказывавшему ему, что он, принц, мерзкий ублюдок, и требовавшего эти слова подтверждать.

В кабинет вошел принц. И не один. К досаде и негодованию короля, с ним была колдунья, из-за которой и начались все беды в королевской семье. Ему отчаянно захотелось уйти, ведь она его видеть не желает, и ему с огромным трудом, преодолевая себя, удалось остаться на месте.

Пытаясь держать лицо, он горделиво заявил:

— Зачем ты притащил с собой эту девку, сын?

Торрен обнял девушку одной рукой за плечи и защитным жестом прижал к себе.

— Поосторожнее в высказываниях, отец. Пример Юриса тебя ничему не научил? Тот тоже был непочтительным. И что с ним теперь?

Король закашлялся и подумал, не позвать ли ему на помощь стражников. Но сообразил, что помочь они ему ничем не смогут, ведь они точно так же подчиняются этой наглой девчонке, как и все прочие.

— Ты не посмеешь!

Старший сын и пока еще наследник широко оскалился, изображая улыбку. Угрожающе сверкнули белые и острые, как у хищника, зубы.

— Я не могу вам приказывать, отец, вы правы. Я не обладаю даром внушения. А вот Амирель обладает. К тому же она вспыльчива и не переносит грубости и насилия. Так что если не хотите прыгать козлом и орать петухом, то лучше ведите себя с моей избранницей так, будто она королева.

Леран Двенадцатый хотел было надменно заявить, что королевой ей никогда не бывать, мордой не вышла, но заметил, как устремленный на него синий взор начал разгораться гневом, и благоразумно промолчал.

Принц усмехнулся и позволил себе в отношении отца неприязненное «ты», что было строжайше запрещено вековыми законами.

— Как ты уже понял, отец, указ о смене престолонаследия уничтожил я. Юрису никогда не быть королем. И междоусобную войну, грозящую тысячными жертвами, я в своей стране не допущу. — Это было сказано так, будто Торрен уже был королем.

От нарочитого панибратства сына Лерана Двенадцатого передернуло, но он сдержался и с натугой спросил:

— И чего ты хочешь?

Торрен с видом победителя устроился в кресле напротив отца, демонстративно усадил себе на колени Амирель, нежно обняв ее за талию. Она почувствовала себя распутной девкой в дешевом кабаке и подавленно опустила взгляд, боясь новых насмешек.

Ничего не замечающий наследник торжествующе объявил:

— В первый день лета ты прилюдно откажешься от престола под предлогом крайней усталости. Уедешь с семьей на северные острова в самый отдаленный королевский замок и спокойно доживешь свой век. — И издевательски добавил: — Уверен, королева с восторгом примет мое предложение. Если жить хочет, конечно.

Амирель чуть заметно повела бровями, не понимая, как можно с таким сарказмом относиться к собственной матери.

— А королева мне и не мать, — безмятежно пояснил принц, уложив подбородок на ее плечо. — Моя мать умерла от неизвестной болезни много лет назад. А отец после этого женился на особе даже не королевского рода, презрев все законы Северстана, которые сам же призывал свято исполнять. — Подняв голову, грозно спросил короля: — Интересно, отец, от какого страшного недуга скончалась моя несчастная мать, и не умрете ли вы с королевой от той же самой заразы? — И угрожающе добавил: — Говорят, она может передаваться через десятилетия.

Король задохнулся от необузданной вспышки ярости. Покушение на себя он бы простил, но угрожать любимой Роветте он не позволит никому!

— Зря я не отправил тебя вслед за твоей матерью! Надо было! Теперь никто бы не мешал мне жить так, как хочется!

Принц стремительно поднялся, почти бросив Амирель на сиденье, и сделал угрожающий шаг к королю. Тот отшатнулся, побледнев и осознав, что наговорил. Он только что признался, что убил собственную супругу!

— Ты бы отправил, да вот только я оказался тебе не по зубам! — как змея прошипел взбешенный Торрен. — Вернее, не я, я был слишком мал, чтобы дать тебе достойный отпор, а герцог Мальорский, брат моей матери, который отказался выдать меня тебе. И сумел защитить меня от бесконечных покушений, устраиваемых моей милой мачехой с твоего ведома. Иначе мой замечательный младший братик был бы ныне единственным наследником престола. — Немного помедлил, глубоко вздохнул, беря чувства под контроль, и добавил уже со зловещим спокойствием: — Но это все дела минувшие. А теперь, если ты хочешь видеть своего младшего сына в добром здравии, пиши отречение от короны и престола. Если не хочешь сам, напишешь под диктовку моей Амирель.

Она нахмурилась и отвернулась. Ей не нравился принц, не нравился король, не нравилась вся эта подловатая борьба за престол, и единственное, чего она хотела — очутиться отсюда как можно дальше.

Король безнадежным жестом провел ладонями по лицу. Нехотя сел за стол, вынул бумагу с королевскими вензелями и размашистым почерком принялся писать. Написав, подал лист сыну и глухо спросил:

— Доволен?

Торрен внимательно и не спеша прочел все написанное отцом.

— Пока да. Сейчас я начну принимать дела королевства, менять твоих ставленников и лизоблюдов на своих доверенных людей, а остальное действо по твоему отречению мы покажем народу в первый день лета. Ты, как благородный отец и решивший отойти от дел уставший король, торжественно передашь мне корону и все права на королевство. А рядом с тобой будет стоять королева со своим сыном и дочерью, все с благостными лицами. Как тебе такой расклад?

Король вынужден был склонить в знак согласия седеющую голову. Не так он представлял себе конец своего правления, но что-либо изменить было не в его силах. С ненавистью взглянув на молча стоящую подле принца Амирель, хмуро попросил:

— Я свою часть сделал. Теперь пусть она вылечит моего младшего сына.

Торрен подошел к дверям и громко приказал:

— Приведите Юриса!

Через несколько минут в кабинет ввели младшего принца. Он растерял весь свой лоск и вальяжность, был небрит и бледен. Увидев брата с Амирель, громко и четко произнес:

— Я мерзкий ублюдок! — и громко трижды прокукарекал.

Король потрясенно обхватил голову руками и рухнул в ближайшее кресло.

Глядя на Юриса, Амирель поморщилась. Она уже горько пожалела о своей несдержанности. Можно ведь было просто отправить его восвояси, как короля. Но она не сдержалась — и вот плачевный результат.

— Хватит! — она взмахнула рукой перед лицом принца. — Прекратите!

Тот вздрогнул и с содроганием уставился на девушку. Руки его жадно сжимались и разжимались, будто он хотел ее задушить.

— Вы все забыли! — резко приказала Амирель, пожалев его. — Вы никогда не говорили о себе, что вы мерзкий ублюдок!

Принц распрямился и с прежним превосходством посмотрел вокруг. Король, видя, с какой легкостью девка Торрена управляет окружающими, ужаснулся.

Он потерял трон и королевство.

Забрав отречение, наследник ушел, уводя с собой колдунью.

С содроганием посмотрев ему вслед, понурившийся король рассказал о случившемся младшему сыну.

— Я ходил и заявлял всем встречным, что я мерзкий ублюдок? — не поверил Юрис отцу. — Что за бред! Этого не может быть!

— Можешь спросить у стражников, если не веришь мне, — король тоже разозлился, слушая безапелляционный голос сына.

Юрис призадумался. Потом провел рукой по щеке, укололся о небритую щетину и выругался.

— Хорошо, пусть эта колдунья может все. Но есть же какой-то предел ее возможностям? Или нет?

Король зашипел, как от острой боли. Вопрос был на редкость болезненным. В самом деле, можно ли ее как-то остановить?

— Пойдем к королеве. Уверен, она сможет посоветовать нам что-то нужное.

Ее величество сидела в своем будуаре в утреннем туалете цвета бледной зари, оттенявшем ее нежную кожу и подчеркивающим красивые карие глаза, столь редкие в Северстане. Увидев бледного короля и не менее бледного неопрятного сына, королева тотчас выслала из комнаты всех своих придворных дам.

Оставшись без ненужных ушей, внимательно выслушала мужа, выпрямившись и расправив плечи.

— Вот мы и дождались исполнения пророчества, мой дорогой, — прозвучали печальные слова. — Я много раз просила тебя не ссориться со старшим сыном. А теперь что ж? Остается только выполнить его требования.

Леран Двенадцатый в полнейшем недоумении выпучил глаза.

— Но, Роветта, ты столько сил положила, чтобы Юрис стал королем. А я только пытался по мере возможности тебе в этом помочь.

Королева безнадежно сжала перед собой руки.

— Ваше величество! — одно это официальное обращение заставило напрячься и короля, и принца. — Я вам уже сотню раз говорила и повторяю снова: я никакого отношения к покушениям на наследника престола не имею!

— Да, но я всегда думал, что тебе просто неприятно об этом говорить, — растерялся Леран.

— Конечно, мне неприятно об этом говорить. Ведь Торрен — брат моего сына. И мне очень жаль, что ему с раннего детства пришлось пережить столько горя. Но, клянусь, я никогда и ничего не делала ему во вред! Более того, если б я была уверена, что смогу обезопасить его жизнь, я бы с удовольствием взяла бы его к себе. По крайней мере, тогда бы он не наслушался от своих родственников по матери обо мне всяких гадостей, и мы с ним жили бы в мире.

Потрясенный король не знал, что и думать.

— Но кто-то же устраивал все эти покушения! Кто-то, кто хорошо знал порядки и в родовом замке герцога Мальорского, и здесь, во дворце!

Королева молчала, прикрыв глаза тонкой белой рукой. Принц и король переглянулись и одновременно выдохнули:

— Герцогиня Аметти! Это ее рук дело!

Королева все так же продолжала молчать, не убирая ладоней с глаз и не отвечая на слова мужа и сына.

— Теперь мне понятно твое молчание, дорогая, — со вздохом признал Леран. — Жаль, что я не прислушался к твоим словам раньше. Недаром ты была против этого вердикта.

— Во дворце все считают, что передать власть мне — это идея королевы, — Юрис скорбно развел руками. — И вряд ли теперь удастся кого-либо переубедить.

— Зачем? — королева отняла руки от лица и грустно улыбнулась. — Я знаю, обо мне все думают: я настоящее исчадье ада. Отравила королеву, пыталась уничтожить пасынка, чтоб утвердить на престоле своего сына. Хотя единственная моя мечта — жить спокойно вместе со своей семьей в тихом красивом месте.

— Тогда Торрен преподнес тебе эту мечту на блюдечке. Но рад ли этому наш сын? — и король посмотрел на Юриса в ожидании ответа.

Тот думал недолго.

— Я согласен. Меня всегда угнетала ответственность, накладываемая властью. Королем быть я не хочу. Куда приятнее оставаться просто ненаследным принцем. — И бравурно объявил: — Возможности те же, а ответственности никакой.

Леран широко развел руки, будто собирался обнять свою семью.

— Тогда все складывается на редкость удачно. И пророчество, которого ты так боялась, Роветта, не исполнится.

— Будем надеяться, мои дорогие, — кротко ответила королева. — Но у меня так тяжко на сердце, не знаю, чего и ждать.

— Но разве ты не говорила с бабушкой, мама? — осторожно спросил принц. — Не объясняла ей, что не хочешь смерти Торрена?

— Говорила, и многократно. Мы даже поссорились с ней, когда я пыталась убедить ее прекратить гонения моего пасынка. Но она уверена, что только таким образом сможет избежать исполнения пророчества — когда нам никто и ничто угрожать не будет. По ее мнению, она нас спасает, уничтожая нашу главную угрозу. Но мне почему-то всегда казалось, что ее больше прельщала идея стать бабушкой короля.

Юрис тряхнул головой, свел брови в одну линию, но все-таки сказал:

— Мама, я об этом пророчестве слышал много раз. Но не помню его совершенно. Возможно, не придавал ему значения. Что в нем?

— «Ты станешь королевой, но умрешь смертью королевы из рук королевы!» — Роветта произнесла эти слова безжизненным тоном. — Это было сказано старой колдуньей задолго до моей коронации. Королевой я стала, теперь меня ждет та же смерть, что и Геральду.

— Мы этого не допустим! — Юрис и Леран одновременно сжали кулаки, полные решимости ее защитить.

Она безнадежно склонила голову.

— Боюсь, от нас ничего не зависит. Моя судьба предрешена. Впрочем, как и ваши. Надеюсь все же, что ты, Юрис, избежишь гнева своего старшего брата.

Юрис сел на стул и безвольно уронил руки на колени.

— Как это сделать, мама? Мы с Торреном никогда не ладили. С того самого дня, как он приехал во дворец и первым делом назвал меня жалким ублюдком. А ведь в ту пору я смотрел на него, как на героя.

Роветта с горечью произнесла, досадуя, что невозможно изменить прошлое:

— Это плоды воспитания герцога Мальорского. Это он вложил в голову своего племянника столько ненависти. Я тоже, сколько ни пыталась поговорить с Торреном, наталкивалась лишь на откровенное презрение.

— Возможно, нам всем нужно было давно разобраться в наших недоразумениях. — Леран Двенадцатый по примеру сына устало присел на кресло, поставил локти на колени и обреченно оперся на них. Вся его фигура говорила о покорности судьбе. — Хотя, не появись эта девка… — он даже зубами заскрежетал от ярости и бессилия. — Это она выставила Юриса круглым идиотом.

— Я виноват сам, — внезапно признал тот. — Я вел себя непозволительно. Я нарочно спровоцировал ее, говоря гадости. Если б я был вежлив, ничего бы не случилось…

Королева огорченно покачала головой.

— Ты же знал, что это такое — истинная королевская кровь! Отчего же вел себя так безрассудно?

Принц хмуро хмыкнул.

— Мама, это глупо, но мне просто захотелось проверить! Все эти легенды о древней крови были так похожи на бабьи сказки, что я в них попросту не верил! А ты, отец?

— Тоже, — вынужден был признать тот. — Если б я знал, к чему это приведет, был бы куда осторожнее.

— Так будьте осторожнее хотя бы теперь! — вскричала королева, стремительно поднимаясь. — Что сделано, то уже не исправить. Но нужно хотя бы попытаться помириться с Торреном. И поскорее отсюда уехать. Мое имение в Аметтбурге вполне пригодно для достойной жизни. К лету мы приедем сюда на пару дней, торжественно передадим Торрену корону и уедем снова.

— Ты права, — король посмотрел вокруг новыми глазами. — А что, возможно, жизнь без бремени власти вовсе и не плоха? Можно будет весь день заниматься тем, чем хочется, а не корчиться с утра до ночи над государственными делами.

Роветта порывисто всплеснула руками, истово надеясь, что все обойдется.

— Я распоряжусь о сборах. И распущу своих фрейлин. Не думаю, чтоб они понадобились этой девочке.

— Они ей и не по статусу. Она здесь вообще неизвестно кто! — король решительно был не намерен прощать свою оскорбительницу.

— Это совершенно не важно, какой у нее здесь статус, — охолонила его супруга. — Главное, что теперь она здесь единоличная властительница.

— Ладно, демоны с ней! — был вынужден пойти на уступки король. — Собираемся и сегодня же уезжаем! Ты права — нам здесь делать больше нечего!

За обедом в малой трапезной, где был накрыт роскошный стол, Амирель долго скептически рассматривала поданный ей на серебряном блюде кусок жирной морской рыбы, запеченной в травах и политый густым ароматным соусом. Отчего-то совершенно не хотелось его есть.

Отодвинув блюдо в сторону, она попросила лакея налить ей воды. Тот наполнил бокал и подал ей, как-то странно взглянув при этом. Амирель поднесла бокал ко рту, помедлила и поставила обратно.

— Что такое, моя дорогая? — встревожился принц. — Невкусно? Что тебе не нравится? Положить что-нибудь другое?

Она с сомнением оглядела стоящие на столе блюда.

— Не знаю, но есть что-то не хочется. И пить. Что-то здесь не то. Но в чем дело, не понимаю.

Торрен нахмурился и порывисто вскочил.

— Кто принес эти блюда? — рыкнул он, вызвав свою стражу.

— Королевский подавальщик, как обычно, ваше высочество. — Глава караула сразу напрягся, подумав о том же, что и принц.

— Привести сюда всех, кто готовил еду для моего стола! А так же всех, кто был в это время рядом! — принц был вне себя от тягостных подозрений.

— Вы думаете, еда отравлена? — Амирель скептически посмотрела на стоящее перед ней блюдо и брезгливо поморщилась. — Мне не нравится только рыба и вода. Что вы хотите делать?

— Выяснить, кто посмел добавить отраву в еду, приготовленную для нас, и заставить их сожрать эту рыбу и выпить эту воду. И посмотри-ка на мои блюда.

Амирель пересела на место принца и понюхала еду, поданную ему.

— Мне не нравится ваше вино, — она отодвинула бутылку подальше. — Вы будете их допрашивать? — подумав о пытках, ожидающих подозреваемых, она вздрогнула.

Принц пренебрежительно махнул рукой.

— Чего их допрашивать? Ты просто велишь им говорить правду, только и всего. Сэкономим время.

Амирель представила мучения этих людей, последующие вслед за их разоблачением, и в ужасе обхватила себя ладонями за шею.

— Но я не смогу!

— Сможешь, — сурово заверил ее принц. — Больше от тебя ничего не требуется. Заставив их признаться, ты уйдешь, и с отравителями разберусь я сам. — И зловеще добавил: — Возможно, и убийцу своей матери найду. И тогда… — он замолчал, резко взмахнув рукой, будто отрубая на плахе чью-то голову.

В трапезную друг за другом стали заходить слуги, кто в белых фартуках и колпаках, кто в ливреях. Их оказалась целая толпа.

Амирель не хотела повторять слова принца, ей было жаль людей, глядевших на нее кто с ужасом, а кто с мольбой, но в ее груди запульсировал невидимый и неощутимый амулет, заливая ее тело горячей негодующей волной, и она с каким-то чуждым ей странным удовольствием велела говорить им правду и только правду. Изумившись своему поступку, так не похожему на ее обычное поведение, торопливо ушла к себе, не желая видеть продолжение.

Проводив ее прищуренным взглядом, оставшийся без сдерживающего начала принц бесстрастно допрашивал слуг, узнавая для себя много нового. Самое приятное было, когда на вопрос:

— Кто из вас отравил рыбу, воду и вино? — вперед сразу вышло пятеро человек, бледные и понурые.

Остальные упали на колени, уразумев, что здесь произошло. В ответ на жалобные мольбы пощадить Торрен разрешил уйти тем, кто не подозревал о заговоре против него. Ушли почти все, но трое уйти не смогли, хотя и пытались. Всего в трапезной осталось восемь человек — пятеро отравителей и трое их пособников.

Тех, кто знал или подозревал о готовящемся отравлении, но не предупредил его, а попросту не донес, принц приказал выпороть на конюшне, назначив им тридцать ударов батогами. После такого наказания они заведомо становились инвалидами, но принца это не беспокоило. С предателями иначе поступать нельзя, в этом он был твердо уверен.

У отравителей он выяснил подробности покушения сам, без вмешательства эмиссаров тайного сыска. Да и может ли он доверять им, если приказ отравить наследника и его избранницу поступил от лица королевы и явно с ведома короля? Тайный сыск на то и зовется королевским, что подчиняется непосредственно его величеству и заведомо действует в его интересах.

Заставив отравителей съесть рыбу и выпить воду, проследил за их конвульсиями без малейших угрызений совести.

После того, как их лица приняли мертвенно-синюшный цвет и застыли в безобразных гримасах боли, принц приказал выбросить их тела на помойку. Ночью их вывезут и зароют как бродяг, без надлежащих обрядов. Пожалев, что старинный обычай бросать предателей на съеденье собакам давно отменен, захватил бутылку с отравленным вином, взял с собой десяток своих стражников и отправился навестить мачеху.

Проходя через дворец, всюду видел испуганные лица женщин и крепко сжатые зубы мужчин. Все уже знали о попытке отравления наследного принца. Не отвечая на испуганные поклоны, быстро прошествовал на половину королевы.

Перед ее дверями наткнулся на огромные запакованные баулы и торопливых служанок, бегающих с вещами туда-сюда. Что это? Куда собралась ехать королева? Она же должна ждать скорбных известий о своем постылом пасынке? Что за странная интрига?

Но ему некогда было в этом разбираться. Он приказал своим стражникам связать не пропускающую его внутрь охрану и стремительно вошел в будуар королевы со зловещим выражением лица.

Завидев его, Роветта вздрогнула от охватившего ее ужаса и вжалась в кресло, стараясь стать как можно незаметней.

— Позовите короля! — сказала она одной из своих фрейлин. — Скорее!

Та быстро убежала, а королева повернулась к пасынку.

— Что случилось? — любезным тоном спросила она его, с трудом заглушая испуг. — У вас такой зловещий вид, ваше высочество.

— Пока ничего, — он сделал многозначительное ударение на слове «пока». И угрожающе добавил: — Но сейчас случится. — И сделал знак войти в комнату своим стражникам.

— Что вы себе позволяете? — королева надменно выпрямилась в кресле, пытаясь заглушить раздирающий душу страх. — Кто вас сюда пропустил? — она поставила сегодня у своих покоев усиленный караул и была уверена, что без ее ведома к ней никто не войдет.

Торрен глумливо усмехнулся.

— А кто может мне помешать войти к моей любезной мачехе? И не говорите, что вы меня не ждали! — Он повернулся к настороженно следившим за семейной сценой фрейлинам. — А ну все вон отсюда! — скомандовал он, и повелительно указала им на дверь.

— Не смейте уходить! — взвизгнула Роветта, испытывая уже настоящий ужас, догадавшись, что преданные ей стражники или убиты, или связаны. На помощь ей никто не придет. Где же король?

— Да, кто желает отведать вот этого винца, — принц поднял бутылку, — тот может остаться. Уверен, здесь на всех хватит.

Но дамы, вместо того, чтоб после смертельной угрозы опрометью кинуться вон, окружили кресло королевы с твердым намерением умереть, но не пропустить принца.

Тот не собирался никого упрашивать. Дав знак своим стражникам убрать мешающих ему женщин, морщась от их протестующих воплей, бесстрастно проследил за тем, как их силой уволакивают из комнаты.

— Что случилось? — уже обо всем догадавшись, спросила королева. Прижав руки к груди, вскричала, упорно не желая верить своей догадке: — Этого не может быть! Я же ее просила! Она же мне обещала!

— Вы прекрасно знаете, что это такое! — с издевкой укорил ее пасынок и приказал своим стражникам запереть фрейлин на ключ в соседней комнате, встать у входа в покои королевы и никого не впускать и не выпускать под страхом смерти.

У королевы мелко задрожали губы и подбородок.

— И чего вы так волнуетесь, милая матушка? — любезные слова звучали как изощренное издевательство. — Если вы не приложили свои белые ручки к этому вину, то ничего плохого не случится. Даже живот не заболит.

Посмотрев вокруг, Торрен взял стоявший на низком столике стакан, небрежно выплеснул из него воду на пол. Доверху налил в него вина и поднес к губам королевы.

— Пейте!

— Вы не правы, принц! — Роветта с вытянутым бледным лицом с трудом справлялась с задеревеневшими губами.

Говорить было трудно, к тому же она понимала, что все слова бесполезны, уверенный в своей правоте принц их попросту не услышит. Почему они не уехали раньше?

— И в чем же я не прав? — он сделал шаг вперед и оказался вплотную к убийце своей матери. — Расскажите мне!

— Я никогда не причиняла вред вам или вашей матери! Клянусь! — голос королевы почти исчез, но из глаз не выкатилось ни слезинки.

Внимательно следивший за ней Торрен усмехнулся.

— Неужели вы считаете меня таким простаком, Роветта? — его холодные ледяные глаза вымораживали из нее последнюю надежду. — Пейте! Немедленно! Не заставляйте меня применять силу!

Она попыталась вскочить и выбить у него из рук стакан. Он оказался проворнее и сильнее. Прижав ее к креслу одной рукой, другой сжал ее шею и надавил на нижнюю челюсть. Она рефлекторно приоткрылась, и он принялся вливать отраву в рот королевы, приговаривая:

— Не от этой ли болезни умерла моя бедная мать? Ведь с ней даже близким родственникам попрощаться не дозволили и похоронили в закрытом гробу. Страшная была болезнь, не так ли? Или, может быть, вы со своим сообщником, моим отцом, скрывали что-то? Например, странный цвет покойницы? Некоторые яды дают очень необычный цвет. Голубоватый, к примеру. Хотя у меня яда никогда не бывало, это ваш. Так что можете считать это возмездием. — И произнес позабавившую его фразу: — Покойная королева делится им с вами от щедрот своих. Так сказать, вы пьете из ее рук.

Королева, подозревавшая, чем отравлено вино, обреченно замычала. Она знала, что от мерелевой синюхи умирают в мучениях. Вот и сбылось пророчество колдуньи, избежать его не удалось.

Безжалостно влив в нее весь стакан, принц беззаботно присел на подлокотник кресла и принялся с интересом наблюдать за королевой.

— Что, невкусно? Ну надо же. И почему бы это? — в его голосе сквозило удовлетворение, смешанное с откровенным глумлением.

Королева сначала сидела молча, не в силах сделать вдоха, потом захрипела, упала на пол и принялась кататься по нему, раздирая ногтями горло.

Принц с довольной усмешкой следил за ее мучениями. Через пять минут все было кончено. В последней отчаянной судороге королева вытянулась на ковре, ее кожа стремительно приобрела мерзкий синюшный оттенок.

Удовлетворенно кивнув, принц приложил палец к ее шее, проверяя пульс, не нашел его и вышел в соседнюю комнату к перепуганным фрейлинам, боязливо прятавшимся друг за дружкой. С тайным злорадством сказал:

— Увы, ваша королева скончалась. Наверное, съела что-то не то. Или выпила плохое вино. Бывает. — С этими словами он направился к выходу, дав знак стражникам следовать за ним, а испуганные до колик фрейлины, страшащиеся зайти в будуар к своей королеве, нерешительно замерли на пороге.

При выходе наследник столкнулся со спешащим сюда королем. Тот был бледен, на его щеках играли два ярких пятна. Торрен никогда не видел отца таким взволнованным и состроил фальшиво-удрученную мину. Мрачный король напрягся и облизал внезапно пересохшие губы.

— Что ты тут делаешь? — проскрипел он, уже чуя беду.

Торрен встал напротив него, пафосно вытянул руку в сторону будуара и с лицемерной скорбью провозгласил:

— Увы, отец, у меня недобрые вести. Королева, похоже, подхватила ту же заразу, от которой скончалась моя бедная мать. — И издевательски добавил: — Сочувствую. Хоронить двух жен, умерших от одной и той же болезни, чрезвычайно неприятно.

Леран кинулся в будуар королевы. Увидев лежащую без движения жену, упал перед ней на колени, схватил ее и прижал к себе, с горечью глядя в посиневшее лицо. Он не мог поверить, что ее больше нет.

— Что ты наделал? — глухо спросил он у вошедшего следом сына.

Закрыв дверь, чтоб не дать распространиться недобрым слухам, Торрен лишь безразлично пожал плечами.

— Как аукнется, так и откликнется, не слыхал такую поговорку? — его губы сложились в пренебрежительную ухмылку. — Меня с Амирель за обедом пытались отравить. Но попробовать отравленное вино довелось той, что отдала этот приказ.

— Что? Опять? — король застонал, как раненый зверь, вскинув голову вверх. — Роветта никогда не пыталась тебя убить, сын! И твою мать убила тоже не она!

— Вот как? — Торрен не верил ни единому слову короля. — А тогда кто же?

— Геральду убило ее собственное скудоумие, — король поморщился. — Она умерла от яда, который заготовила для меня.

Принц нахмурился.

— Дядька мне говорил совершенно другое. Что Роветта отравила ее, чтоб занять место королевы. И ей это удалось.

— А что, он должен был тебе сказать, что его сестра была сумасшедшей? Что она истязала всех животных, встречавшихся ей на пути? Что обожала бить служанок и оскорблять фрейлин? А ты сам не помнишь ее дикие вопли, от которых сотрясался дворец? Ты был достаточно большим, чтобы понимать, что это ненормально.

— А это в самом деле так? Она была душевнобольной? — недоверчиво переспросил Торрен и вдруг понял, что это правда.

Недаром из родового замка были удалены все, кто хоть что-то знал о привычках сестры герцога Мальорского и мог рассказать о них ее сыну. И вспомнил, как в детстве, чтоб досадить надоедавшему своими нотациями герцогу, с удовольствием рвал горло мелким зверюшкам и птичкам, попадавшимся в его руки, и то, с каким ужасом дядька следил за его действиями. Он боялся, что склонности сестры передадутся ее сыну!

— Ты можешь узнать об этом у слуг или тех, кто был тогда во дворце. Не думаю, что они станут врать. — Леран дрожащей рукой гладил искаженное болью лицо жены, будто надеясь ее оживить.

— Ну, хорошо, — Торрен решил не спорить понапрасну, — а кто тогда организовывал покушения на меня? Или ты хочешь сказать, что не знал о них? Дядька много раз подавал прошения найти и наказать виновных, но ты не предпринимал никаких действий. Почему? Ты знал виновного и покрывал его?

— Я думал, что знал, — король никак не мог расстаться с мертвым телом и прижал мертвую жену к груди, с силой зажмурив набухшие слезами глаза, — но ошибался. Это была не Роветта. Она, наоборот, постоянно говорила, что с тобой нужно жить в мире. И всегда защищала.

— Она же прочила Юриса на престол! — Торрен был уверен, что отец просто выгораживает любимую жену.

— Не она, — Леран решил, что скрывать истинного виновника больше нет смысла. — Ее мать. Они постоянно ссорились из-за этого.

— Герцогиня Аметти? — Торрен пошатнулся. Осознание, что он казнил не того человека, далось ему нелегко. Вся эта многолетняя ненависть, застилавшая ему глаза, была напрасной. — Почему же ты ничего не предпринял?

— Я сам узнал об этом недавно. Роветта много раз пыталась остановить герцогиню, но та превратилась в фанатичку. Но предать ее она не могла, это же ее мать. Сказать, что герцогиня организовывала покушения на наследного принца, было то же самое, что отдать ее палачу.

— А меня, значит, выдавать на растерзание злобной старухе было можно? — Торрен почувствовал, как вспыхнувшее было чувство вины благополучно гаснет. — Но теперь-то я сам приму необходимые меры. И публичная казнь за покушения на наследника престола будет герцогине достойной наградой!

Король с тоской надавил на глаза жены, закрывая веки.

— Прости меня, моя голубка, — хрипло попросил он. — Я не уберег тебя, хотя и обещал. — И с ненавистью взглянул на старшего сына. — А ведь мы все вместе хотели сегодня уехать в ее дальнее имение. И больше тебе не мешать.

Торрен почувствовал неприятное стеснение в груди. Он зря обвинил во всем королеву. Надо было подождать и все выяснить у короля. Но ведь все казалось таким ясным и понятным!

— Надеюсь, хоть брата с сестрой ты оставишь в покое? — король держался из последних сил, принц это видел.

Кивнув головой, поспешно вышел. Закрывая двери, обернулся. Леран Двенадцатый, растеряв всю свою гордость, лежал на груди мертвой жены, содрогаясь в рыданиях. Торрен быстро притворил дверь, чтоб не видеть удручающей картины.

— Лекаря королю! — скомандовал он королевским стражникам и вышел из покоев королевы с высоко поднятой головой и удрученным сердцем.

Глава десятая

Вернувшись в свои покои, Торрен натужно улыбнулся Амирель, растерянно глядевшей в окно. Повернув ее к себе, нежно провел губами по виску, ища родственное тепло. Как же хорошо даже просто стоять рядом с ней! Все тревоги уходили, в душе наступал столь редкий для его беспокойной жизни покой, в сердце робко расцветало ожидание счастья.

Поправил выпавшую из прически Амирель прядь золотистых волос, прошептал на ухо:

— К сожалению, моя любовь, мне нужно уехать на несколько дней, навестить родственников, сообщить им о смене власти, проехать по стране. — И скривился в неприятной гримасе: — Ковать железо нужно, пока оно горячо. Тебя я с собой, увы, взять не смогу. Просто потому, что это слишком утомительно, ты будешь уставать.

Для принца, не умеющего заботиться ни о ком, кроме самого себя, отказ от сопровождения той единственной, к которой звала душа, было истинной жертвой, но Амирель об этом не знала и слушала молча.

Не дождавшись ожидаемой благодарности, принц с некоторым разочарованием продолжил:

— Скучать ты не будешь, уверен, ты давно привыкла к одиночеству. — Он поцеловал ее в лоб и искушающе пообещал: — Но скоро отвыкнешь. Во дворце зашумят празднества, на которых царить будешь ты. Ты будешь центром Северстана, и тебе будут низко кланяться даже члены королевской семьи, принцы и принцессы, все мои гордые дяди и тети. Это я тебе обещаю.

У Амирель возбужденно забилось сердце, но вовсе не от блестящих перспектив, так ярко обрисованных принцем. Наоборот, ее угнетала необходимость быть в центре внимания, к тому же неодобрительного. Но вот известие об отъезде Торрена было очень приятным. Хоть немного, но она передохнет от его неусыпного внимания. И делать то, чего она не хочет, ее никто заставлять не будет.

Не прошло и получаса, как принц попрощался с ней и уехал, захватив с собой своего камердинера, несколько слуг и отряд вооруженных стражников.

Наблюдая за отъездом принца в окно, Амирель повторила:

— Буду ли я скучать? Какие в этом могут быть сомнения? Конечно, нет! В этом ужасном месте я оставаться не хочу!

Решив проверить, сможет ли она вырваться на свободу, Амирель приоткрыла двери в общий коридор и строго приказала стоящим на посту стражникам:

— Отойдите и пропустите меня!

Переглянувшись, те дружно ответили:

— Его высочество запретил нам покидать пост. И выпускать вас из покоев тоже запретил.

Присмотревшись, она увидела на их руках знакомые амулеты. Амулетов, как говорил принц, у него было пять, и стражников у двери тоже стояло пятеро.

Ничего не поделаешь, придется подчиниться. Вздохнув, она ушла обратно. Но ничего. Если припечет, она воспользуется тайным ходом и здесь ее только и видели.

Уже поздним вечером, раздевая ее, Бесс тихо доложила:

— Отравителей поймали. Им оказался лакей, присланный матерью королевы, он положил яд в еду. А вино отравил виночерпий.

— И что с ними стало? — беспокойно спросила Амирель, боясь услышать страшное.

— А что обычно делают с отравителями? — небрежно пожала плечами привыкшая к таким вещам служанка. — Принц заставил их выпить отравленное вино и съесть рыбу. Теперь их тела валяются на помойке с задней стороны дворца. Ночью их увезут и похоронят там, где хоронят преступников и самоубийц.

Вспомнив, каким странным принц вернулся от мачехи, Амирель предположила:

— Королева тоже умерла?

Немного помявшись, Бесс все же не вытерпела:

— Да. И говорят, от той же болезни, что и мать наследного принца. Король лежит без сознания. Его лечат лучшие целители. Говорят, он не перенес известия о внезапной смерти супруги. Он ведь ее по-настоящему любил. И даже женился на ней вопреки всем законам королевства.

Возмездие?! Это было справедливо, но Амирель все равно запечалилась. Почему вокруг так много зла и горя? Неужели нельзя жить, любя и доверяя друг другу? Уж хотя бы в своей собственной семье?

Спать она легла с угнетенным сердцем, хотя ее вины в произошедшем не было. Закрыла глаза, надеясь уснуть, но вместо бесстрастной тишины на нее снова обрушился целый сонм странных снов.

Чьи-то лица кружились перед ней, заставляя вглядываться в незнакомые черты в напрасной попытке вспомнить, кто же это. Но больше всего ей мешал спать самоцвет, горевший на ее груди. Его красноватые лучи проникали в кровь, отравляя ее, и дурманили голову. Ей казалось, что он подчиняет ее себе, но сил противиться ему у нее не было.

Утомленная виденьями, Амирель заснула только под утро. И в такой чехарде прошли все ночи отсутствия принца. Днем было легче — она читала, примеряла сшитые наряды, которые доставляли ей в огромных количествах.

Когда она заметила своим служанкам, что ей не нужно столько платьев, к тому же непомерно роскошных, и попросила больше их не шить, Бесс, переглянувшись с Уилли, высказала свое мнение:

— Вам придется принимать гостей, госпожа, вести балы и вообще быть хозяйкой если не страны, то дворца точно.

Не понимая подобных шуток, Амирель рассмеялась неприятным дробным смехом.

— Какая хозяйка? Вы о чем? Мне даже статус простой фаворитки не положен, я слишком низкого происхождения.

Но Бесс не согласилась:

— Его высочество называет вас избранницей. Такого статуса в королевстве нет. Мы думаем, летом… — тут она осеклась и поправилась: — когда принц Торрен станет королем, он своим указом этот статус утвердит. И он будет куда выше статуса официальной фаворитки. Вы станете почти королевой.

— Проще тогда жениться на мне и все, — Амирель сказала это исключительно из чувства противоречия. — Для чего столько шумихи?

Женщины неподдельно опечалились. Девушка им нравилась. Она никогда не капризничала, не унижала их, всегда была мила и приветлива. Они с удовольствием бы видели ее своей королевой, но, увы, законы королевства запрещали королям жениться на простолюдинках.

Они еще помнили тот немыслимый скандал, что поднялся в стране после женитьбы нынешнего короля на маркизе Аметти только потому, что та была не королевского рода. Некоторые горячие головы даже подняли восстание, закончившееся изгнанием глав восьми аристократических родов, бывших исконной знатью Северстана.

— Как ни жаль, но это невозможно, — Бесс сочувственно склонила голову. — Королевой может стать только дама королевских кровей. И невеста у принца есть. Она его ждет уже много лет.

Амирель помрачнела. О невесте она не знала. Ей стало противно. Как можно, имея признанную невесту, объявлять другую своей избранницей, унижая тем самым обеих? Никогда ей не понять этих аристократов, а принцев тем более. Похоже, непорядочность у них в крови.

— Она молода? Когда состоялась помолвка? И сколько лет она ждет свадьбы с будущим королем?

— Ей двадцать два! — с сожалением ответила Бесс. — Она уже старая дева. А ждет она с рождения. Они с наследным принцем были помолвлены сразу, как она родилась. Это династический брак. Она из боковой ветви королевской семьи. А кровь в династии всегда сливалась воедино. Браки в королевской семье совершаются только между ее членами. Впрочем, родство у них условное — они что-то вроде четвероюродных брата и сестры.

— Бедняжка! — от всей души пожалела ее Амирель. — Это же она никакой жизни не видела! Наверняка жила взаперти, как пленница.

— Она невеста наследного принца! — в один голос воскликнули обе служанки. — Это великая честь! И он все равно на ней женится.

— А как же тогда я? — негодующе спросила Амирель. — Зачем тогда я нужна наследному принцу? — у нее опасным синим светом засверкали глаза. Для чего она ему нужна, она давно поняла — чтобы с ее помощью захватить престол и поставить на колени всех, кто посмеет выступить против.

Служанки засуетились, испугавшись ее гнева.

— Вас он любит, — принялись они ее утешать. — Он вас не оставит.

— Так любит, что даже детей иметь не позволит? — Амирель не понимала такой любви. — Я хочу иметь детей!

Женщины сконфуженно отвели глаза.

— Так нельзя королям иметь бастардов… — они уже не знали, как прекратить этот опасный разговор.

— А я хочу иметь детей! — упрямо повторила Амирель. — И не хочу быть жалкой игрушкой короля. Хочу иметь нормальную семью! И не желаю делить своего мужа с другой женщиной! Мой муж будет любить меня одну! И не променяет больше ни на кого! — она подумала о старом короле, любившем королеву, но, тем не менее, не пренебрегающим развлечениями на стороне.

Служанки смущенно потупились, не зная, что на это ответить, и, сославшись на занятость, трусливо сбежали.

Оставшись одна, Амирель подошла к окну. Площадь перед дворцом была видна не вся, но подъезд к крылу наследного принца просматривался хорошо. Ее привлекло непривычно оживленное движение.

К дворцовой половине Торрена друг за другом подъезжали группы хорошо одетых всадников на породистых скакунах, торопливо спешивались и шли внутрь. Были и кареты с гербами старинных родов, но немного. Из них выходили уже откровенные старики. Женщин среди приезжих не было.

Она насторожилась. Что это? Леран Двенадцатый позвал на помощь своих вассалов? И что ей тогда делать? Прятаться в тайном ходу? Ведь столько людей ей явно не одолеть даже с помощью королевского амулета. Или одолеть?

Заметив среди приезжих довольно улыбающегося Торрена, взволновалась еще больше. Если это не сторонники старого короля, то кто тогда? Соратники наследного принца? Для чего они здесь? Он снова хочет ее использовать?

Позвала служанок, желая послать их выяснить, что происходит, но тех в покоях не оказалось. Видимо, заметив, что происходит что-то необычное, они, любопытствуя, убежали сами, не дожидаясь ее распоряжений.

Амирель торопливо подошла к выходу из покоев и разочарованно остановилась на полдороги, вспомнив, что ее не выпустят. Но тут широко распахнулась дверь и стражник, чуть было не наткнувшийся на нее, торопливо позвал:

— Госпожа Амирель, его высочество наследный принц Торрен просит вас немедленно пройти в большой зал для заседаний! Я вас провожу.

Он помчался вперед широкими шагами, Амирель была вынуждена бежать за ним вприпрыжку, обеими руками поддерживая мешающийся подол пышного платья.

Огромный, обильно украшенный золотом и пурпуром, главный королевский зал заседаний был полон мужчинами всех возрастов с властными и кичливыми лицами. На появившуюся любовницу принца они смотрели надменно и брезгливо, как на скользкую, невесть откуда выпрыгнувшую лягушку.

Амирель стало не по себе и захотелось убежать обратно. Но позади стояла стража, насмешливо поглядывающая на нее, и она гордо вздернула подбородок, пряча страх.

— Здесь главы всех дворянских родов Северстана, — шепотом пояснил сопровождавший Амирель стражник. — В столицу прибыли по приказу старого короля. Вот он, уже здесь.

Прищурившись, что никто не мог разглядеть цвет ее глаз, Амирель взглянула направо. Сгорбленный король с черными тенями под глубоко провалившимися глазами сидел во главе широкого стола и смотрел на нее, как на свой худший сбывшийся кошмар. Она ужаснулась — как же он постарел после гибели королевы! За столом сидел призрак того здоровяка, что приходил к ней с оскорблениями и угрозами.

Она шла по залу, привычно опустив глаза и глядя в пол. Что неприязненные взоры всех присутствующих были обращены к ней, чувствовала горящей от них кожей. Принц, стоявший рядом с королем, широко улыбнулся, заметив ее, и поспешил навстречу, будто к законной королеве.

Интимно поцеловав ей ладонь, отчего по ее телу прошла испуганная волна, взял ее за руку, и они рука об руку поднялись на возвышение к королю. Принц обнял Амирель за талию и громко провозвестил:

— Это госпожа Амирель, моя избранница.

Зал возмущенно зашумел. В этом гуле слышалось и «очередная шлюха», и «принц сошел с ума», и «нужно положить этому конец».

— Скажи им «тихо» — прошептал принц. — Пусть заткнутся.

Амирель не хотела исполнять эту просьбу, но глядящие на нее как на грязь под ногами аристократы возмущали. Она сжала кулаки, стараясь подавить негодование и не подчиниться принцу. Но от невидимого амулета, висевшего на груди, по телу разошлась властная волна, заставляя ее усмирить толпу ненавистных аристократов.

— Тихо! — вырвалось у нее само собой.

Все замолкли, недоуменно переглядываясь и не понимая, что случилось.

— Госпожа Амирель носительница истинной королевской крови! — торжествующе провозгласил принц и негромко прибавил для нее: — Посмотри на них.

Амирель подняла сверкающий негодованием синий взгляд, и по рядам аристократов пронесся изумленный вздох. Такого не ожидал никто. Амирель пристально высматривала высокую фигуру графа Холлта, но его в зале не было.

Принц злорадно усмехнулся, запоминая тех, кто только что смотрел на него свысока в полной уверенности, что королем ему не стать никогда.

— Сейчас вы принесете мне клятву верности, которую нарушить не сможете, даже если и захотите. На колени!

Никто из присутствующих не пошевелился. Наоборот, большая часть потянулась к висевшим на поясах мечам, готовясь защищать свою честь с помощью силы.

Амирель вздрогнула от толчка в бок. Нехотя повторила слова принца, не в состоянии бороться с жаждавшим власти амулетом:

— На колени!

Все попадали, кроме трех мужчин, оставшихся стоять столбом посреди зала.

— А вот и обладатели амулетов противодействия, — принц был явно доволен. — Быстро же мы их обнаружили. Стража! — На его зов в зал вошли десять стражников с обнаженными мечами. Все так же усмехаясь, Торрен приказал: — Заберите у них амулеты.

Защищаясь, мужчины попытались вытащить оружие из ножен, но стражники быстро скрутили их, забрав мечи и оставив безоружными. В настоящих боях аристократам бывать не доводилось, толком сопротивляться они не умели. Стражники стянули защитные амулеты с их запястий, и они остались беззащитными, как и все вокруг.

— На колени! — протянул принц, и они нехотя опустились на пол, буравя его ненавидящими взорами.

— Я буду говорить, а ты повторяй! — шепотом приказал принц, наклоняясь к Амирель. — «Предупреждаю: тот, кто нарушит эту клятву, будет немедленно уничтожен! Клянемся кровью от лица всех членов своего рода верой и правдой вечно служить его величеству Торрену Первому и его потомкам!»

Девушка повторила эти слова и неожиданно для себя добавила, явно подчиняясь приказу амулета королевы:

— А так же Амирель из рода Верити и ее потомкам! — и сконфузилась до слез, не понимая, что это с ней такое.

Для чего ей власть? У нее одна мечта — жить тихо, спокойно и подальше от королевского дворца с его убийственными интригами! Но, похоже, с управляющим ею амулетом спокойной жизни ей не видать.

Аристократы, все так же стоя на коленях, гулко повторили слова клятвы и трижды произнесли «Клянемся».

Несколько раздосадованный неожиданным добавлением к своей клятве принц всех отпустил, велев им разъезжаться по своим землям и разнести весть о смене короля подвластным людям, а особенно предупредив о данной ими клятве членов своего рода. Пусть знают, что нарушение клятвы будет караться жестоко!

Большинство присутствующих презрительно скривилось. Понять, о чем они думают, было легко — «сначала узнайте, что кто-то из нас преступил клятву, а уж потом попробуйте наказать». Каждый из них, по сути, был полным властителем своих земель и в своем родовом замке вполне мог держать оборону несколько лет, если только что провозглашенный король по скудоумству вздумает до них добраться.

Торрен величаво повелел:

— Официальная коронация нового короля состоится в первый день лета! На нее должны приехать все главы родов с женами и детьми! Это мой первый королевский приказ! А теперь отправляйтесь по домам!

Толпа аристократов, еще не совсем осознавших, что же произошло в этом зале, дружно двинулась к выходу, громко и недовольно обсуждая произошедшее. Многие посмеивались, считая клятву простой формальностью, как и все предыдущие. Кто их заставит доносить на самих себя? А без доноса как можно наказать провинившегося? Да никак! И никакие клятвы Торрену не помогут!

— Какой же я дурак! — прозвучал позади них голос раздосадованного младшего брата Лерана Двенадцатого. — Недурно ты всех обставил, племянничек, — желчно прогудел толстяк, пытаясь подойти поближе. Но выходящие из зала люди мешали ему, то и дело перегораживая дорогу. — Поздравляю с захватом престола!

— Благодарю, дорогой дядя! — с не меньшей язвительностью ответил ему принц. — Я тоже этому весьма рад! Вы, как и все остальные, принесли мне клятву верности? Я не заметил вас в зале.

— Дал, как же не дать, когда тебя заставляет сделать это истинная королевская кровь! Кто ей может сопротивляться? — с раздражением пропыхтел принц Остор. — Но что ты с этой особой собираешься делать? Жениться на ней ты не сможешь, ты помолвлен с герцогиней Аритой, и помолвку расторгнуть невозможно, вы связаны кровью. К тому же законы королевства запрещают королям жениться на простолюдинках, какая бы кровь в них не текла. Ты объявил ее избранницей, но что это значит? Она будет пользоваться всеми почестями наравне с законной королевой? Это, по сути, двоеженство, на что крайне неодобрительно посмотрит все дворянство, да и народ тоже. И потомство с ней ты завести не сможешь все равно.

Бывший наследный принц, а ныне некоронованный король недовольно передернул плечами, на ходу бросил дядьке небрежное: «Посмотрим» и вывел Амирель из зала. Встречавшиеся на его пути придворные и слуги отвешивали низкие поклоны, исподволь пристально рассматривая его спутницу.

Никого не замечая, Торрен быстро шел вперед. Войдя в свои покои, развернул Амирель к себе лицом и требовательно спросил:

— Что это за фокусы? Для чего ты приплела в родовую клятву себя? Решила-таки стать королевой? — и он болезненно тряхнул ее за плечи.

Амирель закусила губу и виновато отвела взгляд. Не говорить же ему, что она совершила это под влиянием амулета королевы?

— Сама не знаешь зачем? — он смягчился. — Ладно, потом видно будет. Сейчас менять ничего не будем. Никогда не знаешь, что делается к добру, а что к худу. Может быть, когда-нибудь это нам пригодится.

Он наклонился и властно приник к ее губам. Поначалу поцелуй был скорее наказывающим, чем ласковым, но вскоре принц застонал и впился в ее рот уже по-мужски, настойчиво. Амирель пугливо уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, и протестующе завертела головой.

Не сразу, но он заметил ее нежелание. Медленно, преодолевая себя, опустил руки, вскинул голову и воскликнул, будто кому-то жалуясь:

— Да что это за мука! Не могу больше! Придется принять меры! — повернулся на каблуках и быстро вышел, скорее даже выбежал, из кабинета.

Амирель брезгливо вытерла губы рукавом и ушла в спальню, чувствуя себя премерзко. Ее попросту использовали, как она и предполагала! С ее помощью, вернее, с помощью ее способностей, данных древней кровью, принц стал королем, а теперь связал все дворянство странной кровавой клятвой. Наверняка то же самое планировал и элдормен Аверн, увезя в замок и пытаясь насильно взять в жены.

Досадно. И кто она здесь? Что-то вроде лошади, вспахивающей господское поле. Придет время, и Торрен снова заставит ее делать то, к чему вовсе не лежит душа.

И она даже отказаться не сможет, амулет на ее груди снова подомнет ее под себя и потребует власти. А что еще ему может понадобиться? Кровь? Золото? Она представила все это и прислушалась к себе, положив руку на грудь, но камень молчал.

К своему удивлению и удовольствию, обедала она в одиночестве, ужинала тоже. Это было очень приятно, но ее смущали странные взгляды подающих еду лакеев, скорее насмешливые, чем сочувственные.

Уйдя вечером к себе, она неплотно притворила двери в свою половину. Это оказалось ошибкой, потому что разговор слуг принца, убиравших в его части покоев, был слышен отчетливо.

— Он ввалился в покои младшей фаворитки, у которой не был уже год, и велел ей немедленно задрать юбку! — смакуя каждую деталь, говорил кто-то из слуг. — И валандался с ней до самого ужина! И ужинать остался там!

— Неужели наигрался с этой своей избранницей? — хмыкнул другой. — Быстро же она ему надоела!

— Видимо, так, — довольно подтвердил первый голос. — А что она умеет, эта избранница? Глупая неумеха. Лежит, небось, под ним, как тупое бревно, и все. А он горячий, ему опытную бабу подавай. Вот он о фаворитке и вспомнил.

Хотя имен и не звучало, но Амирель сразу поняла, о ком идет речь. Закусив от обиды губу, пошла и закрыла дверь. И без того было противно.

И хотя претензий к Торрену у нее никаких не было, да и быть могло, принц не обещал хранить ей верность, хотя для чего-то и объявил ее единственной. Да и она его не любила, откровенно боясь, но все равно обидчивые слезы подступили к глазам.

Неужели он не мог сделать это хотя бы тихо, не позоря ее? Или он о ней даже и не подумал? Тогда для чего объявил избранницей? Чтоб она от него никуда не делась? Это что, своего рода подкуп? Ублажение ее тщеславия? Но она вовсе не тщеславна! Она вообще не хочет быть с ним, жить в его дворце и выполнять его приказы!

Неприязнь к Торрену стала еще больше, хотя, казалось, больше уже некуда. В голове билась мысль — немедля уйти отсюда! Она даже подошла к медвежьей шкуре, намереваясь открыть проход, но вовремя пришла в себя. Куда она отправится в пышном придворном платье? Да ее первый же встречный выдаст тайному королевскому сыску, ведь ее наверняка будут разыскивать.

Нет, это неосмотрительно и глупо. Нельзя действовать под влиянием оскорбленных чувств. Сначала нужно как следует подготовиться, а уж потом уйти. Пока ей здесь ничто не угрожает, она останется. Но как только принц предъявит на нее права, она уйдет, но к тому времени будет готова к уходу.

Спать легла в самом дурном настроении. Приходил или нет принц этой ночью в свои покои, не знала.

Но завтракали они вместе. Торрен был похож на откормленного довольного кота, заласканного хозяйкой. Сыто улыбался и только что не щурился от блаженства. После еды небрежно указал Амирель:

— Сейчас в зале заседаний соберутся все придворные, нужно будет взять клятву верности и у них.

Раздосадованная девушка резко отказалась:

— Вам надо, вы и берите. А мне их клятвы не нужны.

Принц замер, недоверчиво глядя на нее.

— И с чего это ты так заговорила? Ты не забыла, что я твой король? — жестко спросил, надеясь одним тоном поставить ее на место.

— Я вам клятву верности не давала! — вызывающе бросила она ему в лицо.

— Вот как? — он никак не мог взять в толк, с чего такое непослушание. Решил действовать как привык, принуждением и угрозами: — Ты говорила, ты из крестьянской семьи? У крестьян семьи большие. Заметные. Как ты думаешь, сколько времени понадобится эмиссарам тайного сыска, чтоб их разыскать? А, Амирель из рода Верити? И что будет потом, представляешь?

Она с горящими ненавистью глазами посмотрела на него, и принц понял, что сказал это зря. Он никогда не жил в любящей семье и не знал, что это такое — когда кто-то другой дороже тебе, чем ты сам. Но на попятную идти не стал, ему это и в голову не пришло. Кто он, и кто она? Наоборот, с напором спросил:

— Ты все поняла?

Она медленно кивнула, все с такой же ненавистью глядя на него и обещая себе сделать все, чтоб спасти своих родных. И когда-нибудь отомстить этому отвратительному человеку, говорившему одно и делавшему другое.

Больше она ему никогда верить не будет и исчезнет отсюда, как только появится возможность. В груди тут же волной поднялся чужой протест. Похоже, камень не желал покидать королевский дворец. Возмущаясь, она в негодовании стукнула себя по груди и охнула от боли.

Они спустились в зал, приняли клятву верности у многочисленных придворных. Ничего от себя Амирель добавлять не стала, просто дословно повторила то, что велел ей сказать принц.

После принятия клятв Торрен снова ушел, Амирель решила, что снова к фаворитке. Но он пришел вечером деловитый и собранный, вовсе не похожий на сытого кота, как утром, и она поняла, что ошиблась.

Желая исправить утренний раздор, милостиво разрешил, уверенный, что делает ей большое одолжение:

— Ты можешь ходить по дворцу куда захочешь, даже по парку гулять, но только с моими стражниками, я опасаюсь за тебя, моя дорогая.

— Не называйте меня так! — вспылила Амирель. — Я для вас только средство добиться успеха и больше ничего!

— Да ты просто ревнуешь! — наконец догадался он о причине ее возмущения. И проникновенно сказал, желая утихомирить: — Зря. Другие женщины для меня ничего не значат. Ты еще слишком юна для моей любви, а я нормальный здоровый мужчина, а мужчины не могут без женщин. Но придет время, и у меня будешь только ты! — и он с нежной лаской приник к ее губам.

Торрен думал успокоить Амирель, но только напугал ее еще больше. Она не желала служить ему постельной игрушкой. И учиться женским премудростям, с помощью которых можно удержать взыскательного мужчину в своей постели, тоже не хотела. Она страшилась его, его жестокости и безразличия к человеческой боли и страданиям. И угрозы найти ее семью и уничтожить не забыла и никогда не забудет.

Ей захотелось вывести его на чистую воду.

— А как же ваша невеста, будущая королева? — потребовала она у него ответа. — Вы что, ее оставите ради меня? Презрев все законы Северстана?

— Мы поговорим об этом позже, когда ты хоть немного подрастешь и будешь понимать в любовных делах, да и делах королевства больше, чем теперь, — хмуро ответил он. — А сейчас мне пора. И будь осторожна. Здесь у тебя много недругов. Тебя будут охранять, но всего предусмотреть невозможно. Без охраны никуда не ходи. Амулетов противодействия мало, но они все-таки есть.

Он вышел, а Амирель принялась размышлять, каким образом она должна быть осторожна: — не говорить лишнего и выполнять все его указания, чтоб не сердить, или стараться, чтоб никто не причинил вреда ей самой?

Глава одиннадцатая

Позавтракав, Амирель уединилась в спальне и положила руку на грудь, туда, где располагалась ее опасная находка. Или это она находка для амулета? Ведь управлять им она не может, это он управляет ею. И делает ее жестокой, хотя она этого вовсе не хочет. Для чего? Приучает к власти? Но она не хочет править! И не будет, пусть этот злой камень на это и не надеется!

И тут же по телу разошлась холодная волна неодобрения, заставившая ее содрогнуться. Да что же это такое! Если б она знала, что так будет, никогда бы не стала доставать и тем более надевать этот ужасный амулет!

Чтоб не сойти с ума от горечи и сожалений, решила отвлечься. Посмотрела в окно — сквозь низкие облака проглядывало мягкое солнце. Нужно пройтись вокруг дворца, погулять по парку, почувствовать ветер, ощутить свободу, пусть и призрачную, возможно, после прогулки ей все покажется не таким уж унылым и безнадежным.

Приказала подать ей теплый плащ, старый, в котором принц привез ее сюда, надела высокие сапоги, привезенные еще из Холлтбурга, хотя камеристка настойчиво советовала ей надеть теплые туфли на ужасно неудобном высоком каблуке.

В конце концов Амирель не выдержала ее увещеваний и вспылила:

— Вы что, хотите, чтоб я упала и ноги переломала? Я не умею ходить по скользкому льду на таких ходулях!

Та побледнела и принялась неловко оправдываться, но Амирель ее не слушала. Вышла за пределы покоев и спросила у стоящих на карауле стражников:

— Кто пойдет со мной в парк?

Вперед выступило пятеро, все с амулетами. Остальные остались у входа, охранять покои теперь уже короля. Амирель неподобающе широкими для дамы шагами направилась по коридору. Идущие навстречу придворные кланялись и опускали глаза, едва ее увидев.

Выйдя из дворца, плотнее закуталась в потрепанный плащ и, привычно опустив голову, такими же размашистыми, почти мужскими шагами, пошла по аллее. Снег искрился под холодными лучами солнца, сообщая, что до весны еще далеко, и он будет властвовать на земле еще очень долго.

Но это обманчивые посулы — скоро подуют теплые ветра, и снег сойдет вмиг, оголив землю. Снова распустятся цветы, зазеленеет трава, запоют птицы, нужно только набраться терпения и немного подождать. И, чуть приободрившись, девушка пообещала себе, обнадеживая, может быть, и напрасно: вот так же и в ее жизни — что-то должно непременно произойти, не может же она прожить всю свою жизнь так, как сейчас, подчиняясь чужой недоброй воле.

Амирель хотелось быстрого движения, она бы с удовольствием побежала, дыша всей грудью, и останавливала ее только мысль, насколько же нелепо она будет выглядеть с пятью догоняющими ее стражниками за спиной, ведь они будут вынуждены бегать вместе с ней. Кто-нибудь обязательно вздумает, что она от них сбегает, и кинется ей наперерез. И поймает. Ладно, если обойдется без членовредительства, но обычно при поимке преступников в ход идут и кулаки, и оружие.

Думая о своем, она не глядела по сторонам. Гуляющие по парку люди ее не интересовали.

Полные собственного достоинства семенящие навстречу ей на высоких каблуках три дамы в драгоценных шубах из северного соболя высокомерно поджали губы, едва она прошла мимо них, не соизволив поклониться.

— Что за жалкая мужичка! Вести себя совершенно не умеет! Из прислуги, что ли? — неприязненно сказала одна из них, неоправданно громко, явно для того, чтоб Амирель слышала все, что о ней говорили.

— Это преступница! — вызывающе заявила другая, тоже специально повысив голос. — Видите, ее стражники охраняют?

— Она ужасно похожа на мою бывшую служанку, — решила не отставать от своих спутниц третья. — Представляете, та хотела утащить мое кольцо с изумрудом! Пришлось раздеть ее догола да еще бить по щекам, чтоб созналась. Ну и в тюрьму отправить негодяйку, естественно.

Амирель остановилась уже при первых словах о жалкой мужичке, повернувшись лицом к хамоватым аристократкам. Внутри разливалось неистовое возмущение, вызванное амулетом, заставляющим ее дать отпор грубиянкам, и она поняла, что спокойно вынести этот издевательский разговор не в состоянии.

— И что, нашли у нее это кольцо? — свирепо осведомилась она у третьей, резко подойдя к ней и вызывающе вскинув голову.

— А тебе какое дело… — и вдруг ойкнула, заметив синие глаза Амирель. Удивленно взвизгнула: — Это кто? Та самая мерзкая шлюха принца, которую он подобрал на какой-то помойке?

От макушки до пяток по Амирель разошлась злая неуправляемая волна, и вслед за ней последовал злой приказ:

— Раздевайтесь! Все! Догола!

Выпучив глаза, дамы дрожащими руками принялись стаскивать с себя одежду. Сзади послышался лязг металла, и Амирель машинально обернулась.

Стражники раздевались тоже! Она замерла от удивления, потом сообразила: амулеты больше не действуют! Стражники выполняют ее команды! Это действие Секундо? Если так, то это единственное доброе, что сделал для нее колдовской камень! Она возликовала — это свобода! Теперь никто не сможет приказывать ей, что она должна делать, а что нет!

— Вам раздеваться не нужно! — поспешно исправилась она. — Только этим наглым бабам! И забудьте о том, что выполнили мои команды!

Стражники принялись послушно натягивать теплые туники и уроненные на снег перевязи с мечами.

Дамы разделись до панталон и уже в ужасе смотрели на мрачную девушку, не в силах произнести ни слова.

— Продолжайте, продолжайте! — безжалостно приказала она. — Раздевайтесь до наготы! Та оклеветанная вами служанка наверняка была ни в чем не виновата. Раздевайтесь, а я буду хлестать вас по щекам. И не только по ним. Вы же считаете меня жалкой шлюхой? Вот я сейчас вам и покажу, кто я такая. — Она впервые с удовольствием выполнила приговор амулета.

Знатные дамы впервые в жизни почувствовали себя униженными. Но они безропотно сняли с себя все, что на них было, и остались стоять босиком на снегу, обдуваемые ледяным ветром, безвольно опустив руки в ожидании наказания.

Амирель почувствовала чье-то напряженное внимание и подняла взгляд. Во все окна дворца, выходившие на эту сторону, пялились люди. Она зловеще усмехнулась, и окна враз опустели.

Повернувшись к женщинам, размахнулась и со всей силы ударила по лицу ту, что назвала ее шлюхой. Голова у той дернулась, из глаз побежали горючие слезы, и Амирель почувствовала удовлетворенное тепло, волной поднимавшееся от спрятанного в ее груди камня.

Не в силах противиться ему, она одарила увесистыми оплеухами всех стоявших перед ней женщин. Опустив гудевшую руку, с удовольствием посмотрела на вспухшие щеки испуганных аристократок и их перепуганные глаза.

— Что, привыкли к безнаказанности, мерзкие охальницы? А за свои поступки отвечать страшно? — она упивалась своей властью.

Немного опомнившись, покраснела от собственной жестокости и хотела идти дальше, разрешив женщинам одеться, но камень властно приказал: «этого мало!». Повернувшись к стражникам, Амирель мстительно повелела:

— А дайте-ка им по двадцать ударов ремнем! Чтоб впредь неповадно было оскорблять неизвестных и обижать беззащитных.

Трое стражников молча вытянули из штанов кожаные ремни и принялись добросовестно охаживать ими по спинам и задам отчаянно завывающих, но не смеющих протестовать аристократок.

Отсчитав положенное, вдели ремни обратно и, оставив пребывающих в панике обнаженных дам с разукрашенными красными полосами спинами и задницами, во главе с Амирель пошли по парку дальше.

Стражники удовлетворенно переглядывались и пересмеивались, довольные неожиданным развлечением, а Амирель делала вид, что ничего особенного не произошло.

После прогулки спросила у отчего-то красных служанок:

— Кто это были?

Бесс не стала делать вид, что не знает, о чем идет речь. Не удержалась и громко прыснула:

— Это герцогиня Фортранская, графини Биати и Монварти. Мерзкие гадины. Но после такого позора им одна дорога — в монастырь! Ведь их наготу видели все! Они и вас посмели оскорбить?

Амирель кивнула и мстительно погрозила пальцем в окно.

— Так будет со всеми, кто посмеет не только рот открыть — косо на меня посмотреть! Можешь это передать всем, кто тебя спросит.

Бесс едва не запрыгала на месте от восторга. Перед ней из прислуги кто только свой длинный нос не задирал! И камеристки ныне покойной королевы, и камеристки всех фавориток принца. А теперь главная — она! И пусть только посмеют сказать что-то дурное про ее госпожу или про нее, тут же пожалеют!

Приехавший через несколько дней Торрен, услышав от придворных жалобы про устроенное его избранницей непотребство, с трудом скрыл ухмылку и сказал только одно слово: «разберемся».

У Амирель же с сочувствием спросил, обхватив ее лицо ладонями и любовно глядя в синие глаза:

— Что, достали?

Та, приготовившаяся к открытой войне, выдохнула:

— Столько мерзостей наговорили, причем специально и ничего не боясь! Я не сдержалась. — И добавила, подзуживаемая амулетом: — И впредь сдерживаться не собираюсь. И воздам всем по заслугам!

— И правильно. Пусть боятся, — жестко разрешил принц. — Аристократы распустились, обнаглели. Давно надо поставить их на место. Мой отец опасался с ними связываться, вот они и решили, что им все дозволено.

— Но ведь будет скандал? — Амирель пытливо смотрела на довольного принца и вдруг догадалась: — Вы этого хотите?

Торрен осклабился в коварной ухмылке и кивнул.

— Хочу. Постараюсь довести глав их родов до отказа от родовой клятвы, данной истинной королевской крови, и посмотреть, что из этого получится. Мне интересно, какое наказание настигнет их за измену? Я о таком нигде не слышал, ни в преданиях рода, ни в народных сказаниях. Да и в летописях Северстана ничего подобного не читал. Надеюсь, медлить главы родов не станут, не то я загнусь от любопытства.

Защитники безвинно оскорбленных и униженных дам прибыли через три дня. Мчались, загоняя лошадей, требовать от некоронованного короля справедливости и примерного наказания виновной.

Торрен встретил их в большом королевском кабинете. Один, без Амирель. Это было принято за добрый знак. Ведь все были уверены, что без своей подлой шлюхи принц не может ничего.

Первым свои претензии высказал герцог Фортранский. Уверенный, что принцу стыдно за учиненное его любовницей безобразие, он заносчиво выступил вперед и начал:

— Ваше высочество…

— Величество! — твердо прервал его Торрен. — Вы мне принесли клятву верности, как королю, герцог. Надеюсь, еще не забыли?

— Ваше величество, — нехотя исправился герцог, — ваша шл… — Торрен угрожающе сжал челюсти и положил руку на меч. Герцог замолчал, чуть не прикусив язык. Справившись с собой, свирепо закончил: — Ваша… избранница… — это слово он не сказал, а выплюнул. Прозвучало это хуже любого ругательства, но принц молча ждал продолжения, и оно последовало: — Оскорбила мою законную супругу, герцогиню. Я требую наказать эту самую Амирель и наказать примерно! Раздеть догола и всыпать ей двадцать плетей, как она это сделала с моей женой!

Сначала он хотел потребовать смерти ничтожной шлюхи принца, как только что хвастливо пообещал всем собравшимся, но глядя в холодные глаза новоявленного короля, решил не перегибать палку.

Собравшиеся представители от трех оскорбленных родов и десяти родственных им кланов одобрительно зашумели.

Торрен окинул их высокомерным взглядом, провоцируя на гневный срыв. И сказал презрительным тоном:

— Ваши не умеющие вести себя супруги, герцог Фортранский, графы Беати и Монварти, первыми оскорбили мою избранницу и понесли совершенно заслуженное наказание. Если б это слышал я, я бы еще и штрафы наложил на ваши рода. Да такие, от которых вам было бы не оправиться. А, возможно, лишил бы вас званий глав рода. Раз уж вы не в состоянии воспитать собственных жен.

Аристократы возмущенно заорали. «Какая-то жалкая безродная шлюха», «колдунья без роду и племени», «по ней костер плачет», но все голоса заглушил выкрик герцога Фортранского: «мне не нужен такой король».

Торрен выхватил взглядом из орущей толпы стоящего перед всеми герцога и поманил его пальцем. Тот горделиво подошел к королю. Все замолчали, уверенные, что принц опомнился и решил затушить опасный скандал.

— Я правильно понял, что вы решили нарушить кровную клятву, герцог? — с опасной мягкостью спросил он.

— Да! Мне такой король не нужен! — в знак серьезности своих слов герцог положил руку на рукоять меча. — Я не буду подчиняться Торрену, кем бы он себя не провозглашал. И я…

Он хотел сказать что-то еще, но тут над ним возник странный голубоватый дымок. Наступила гробовая тишина.

— Как удачно, герцог! — прервал его спокойно-насмешливый голос короля. — Я все гадал, как будут наказаны те, кто посмеет преступить данную мне клятву. Вот это мы сейчас и увидим.

Герцог поднял голову и отшатнулся. Голубой дымок опустился ему на голову, он выпучил глаза и упал. Облако накрыло его всего, от тела пошел густой серо-голубой дым, раздался жуткий вопль, и через минуту рассеявшийся туман явил окружающим голый скелет, едва прикрытый обрывками одежды.

— Вот так! Это даже лучше, чем я надеялся! — с удовлетворением постановил король. — Ну что, есть еще желающие высказать мне неподобающие претензии?

Все молча упали на колени.

— Отошлите своих безмозглых дур в самый северный скальный монастырь! Пусть сгниют там среди камней! — приказал он оставшимся без предводителя дворянам. — Я больше оскорблений и угроз терпеть не буду, от кого бы они ни исходили! И запомните — оскорбляя мою избранницу, вы оскорбляете меня! Наказание последует незамедлительно! Какое, вы уже видели. Надеюсь, оно вас впечатлило.

Он ушел, победно расправив плечи, а дворяне потрясенно уставились на жуткий скелет, не зная, что им делать.

Присланные Торреном стражники с вызывающе-презрительными минами завернули останки в плащ и небрежно вручили их свежеиспеченному герцогу Фортранскому, младшему брату покойного. Приехав в родовое поместье, тот объявил о жуткой кончине старшего брата и передал овдовевшей невестке приказ короля.

Через неделю стенающая и проклинающая Амирель бывшая герцогиня, наряженная в грубую рясу послушницы, ехала в простом открытом возке в северный монастырь, где и встретилась с теми, с кем вздумала оскорблять избранницу короля.

Весть об этом быстро разнеслась по стране, и теперь во дворец стремилось попасть куда меньше народу, чем прежде. А те, кто случайно встречался Амирель, когда она прогуливалась по дворцу, кланялись так низко, утыкая взгляды в пол, что разгибались потом с трудом и дальновидно не поднимались до тех пор, пока она не оказывалась за следующим поворотом коридора.

А в это же время в главном храме Тринали собрались дроттины всех главных храмов страны. Верховные дроттины всех трех религий Северстана, посоветовавшись, решили, что принц Торрен захватил в стране слишком много власти, и решили его укоротить. И всем миром решали, как сподручнее это сделать.

Узнав об этом, некоронованный король впал в ярость. Пришел к Амирель и по обыкновению приказал:

— Собирайся, ты поедешь со мной! Надо приструнить этих зарвавшихся храмовников. Показать им, кто здесь главный. Скрутить их в бараний рог.

Амирель тут же представила себе своего любимого учителя и решительно отказалась. Не будет она принуждать таких высокочтимых в народе людей подчиняться Торрену!

И без того взвинченный неприятными известиями король вспылил:

— Не хочешь добром, повезу силой!

Девушка тоже рассердилась. Почему она опять должна принуждать людей к тому, чего они не хотят? Тем более дроттинов, о которых у нее самое доброе впечатление. Она хотела решительно отказаться, но Торрен схватил ее за руку и потащил за собой.

Приказал перепуганной камеристке дать Амирель теплую накидку, завернул в нее девушку. Амирель принялась упираться, но он подхватил ее на руки и прошипел:

— Успокойся! — и с силой прижал ее к себе. — Я хочу сохранить за собой власть в стране, не делясь ею ни с кем! Особенно с этими отвратительными ханжами, говорящими одно, а делающими другое!

От его грубых рук у нее перехватило дыхание, но она продолжала возмущенно вырываться, выкрикивая:

— Они добрые и хорошие люди, я это знаю!

— Что ты знаешь? — он сердито встряхнул ее, — Что у главного дроттина бога плодородия несколько любовниц и с десяток от них детей? Это он наглядно показывает своим прихожанам, что такое плодородие? Дроттин богов всех стихий каждый год приказывает прихожанам строить себе новый главный храм, разрушая при этом старый, а чтоб те не возмущались, угрожает им страшными бедствиями? Или главный дроттин бога войны, который предпочитает мальчиков женщинам, и для собственного ублажения забирает у родителей наиболее понравившихся ему малышей?

Амирель замерла. О таком она и не представляла.

— Это что, правда? — она еще надеялась на ошибку.

— Я не собираюсь тебе врать! — Торрен указал подбородком на стоящего возле дверей в карауле симпатичного молодого мужчину. — Можешь спросить об этом у Онкса. Он одно время пользовался сомнительной честью быть любимчиком этого благодетеля.

Мужчина, слышавший, о чем идет речь, покраснел и сумрачно посмотрел на девушку. Ей стало неловко.

— Хорошо, я пойду сама, — решилась она, и амулет ответил согласным вибрированием. — Отпустите меня.

— Мне приятно тебя нести, — отказался отпускать ее Торрен, все так же крепко прижимая к себе. — И ты не тяжелая, я тебя не уроню, не беспокойся.

Он легко сбежал вниз, усадил ее в карету и, вызывая острое любопытство всех присутствующих, не поехал верхом, а сел с ней рядом.

Карета загрохотала по неровной мостовой. Торрен ласково взял руку Амирель, поцеловал и вздохнул:

— Почему ты так возмутилась? Я и подумать не мог, что у тебя такие добрые чувства к этим мошенникам.

— Не называй их так! Среди дроттинов есть замечательные люди!

— Тебе кто-то из них дорог? И кто же это? — Торрен с трудом погасил вспышку ревности, стараясь говорить ровно, чтоб не напугать ее.

— Мой наставник был дроттином нашего маленького храма. Он очень многому меня научил. Он был очень достойным человеком. Его уважали все жители нашей деревни.

— Смелый человек, — признал Торрен. — Не побоялся наказания, уча тебя. А где он теперь?

— Умер. Он был уже очень стар, когда начал меня обучать.

— Жаль, — с искренним сожалением произнес принц. — Вот кого бы я хотел видеть во главе одного из главных храмов.

— Да, он бы смог, — хрипловато сказала Амирель от переполнявшей ее благодарности к тому, кто научил ее всему, что она знала.

На площади возле высокого храма карета остановилась. Принц помог выйти девушке и, не беря с собой стражу, повел ее внутрь. Дорогу им тотчас перерезали крепкие мужчины в серых хламидах до пола, с мечами в руках.

— Дальше идти не велено! — с угрозой произнес один из них, измерив их взглядом.

— Но я король этой страны, — спокойно представился Торрен. — Правда, некоронованный еще. Я прошу пропустить меня внутрь.

— Именно вас пропускать и запрещено, — без всякого уважения заметил здоровяк. — Так что идите-ка отсюда поскорее, ваше величество, — и он угрожающе поиграл сверкающим мечом.

Торрен перевел взгляд на свою спутницу. Враз догадавшийся о том, что сейчас последует, храмовник поднял руку. На оголившемся запястье сверкнул браслет.

— Это амулет противодействия. Так что ничего вам тут не отломится. И ступайте-ка вы отсюда подобру-поздорову, пока целы! — глумливо произнес он. — Не то наши дроттины возьмут вас в оборот. Они как раз решают, что с вами делать.

Не привыкший к подобному отношению Торрен возмущенно схватился за меч. Чтобы предотвратить потасовку, Амирель сердито приказала храмовникам:

— А ну, на колени перед королем! — камень на ее груди нагрелся и испустил острые колющие лучи.

Те враз рухнули, неверяще глядя на девушку.

— Вот так-то лучше будет, — саркастично заметил Торрен. — Похоже, негодные у вас амулеты. Зря только за них деньги плачены. — Приобняв Амирель за талию, повел вглубь темного коридора, благодарно приговаривая:

— Спасибо, умница моя! Если б не ты, от меня бы остались одни кровавые ошметки. Недаром отец говорил, что храмовники не любят королей. Впрочем, мы к ним тоже расположения не питаем.

Возле огромных дверей он приостановился и нервно поправил перевязь меча.

— Ты готова? Что-то мне не по себе. Если у них есть довольно сильные амулеты противодействия, то мы зря сюда пришли. Надо было мне сначала все разузнать, а уж потом тащить тебя сюда. — Он посмотрел назад, проверяя дорогу, никого не увидел и решил: — Лучше мы придем сюда в другой раз, рисковать тобой я не стану…

Но уйти не успел — дверь открылась, в нее выглянул еще один человек в серой хламиде. Увидев принца с Амирель, радостно завопил:

— А вот и наши голубки! Недаром мы молились всем нашим богам о помощи. Наши неприятели пришли к нам сами! — и, склонившись в издевательски низком поклоне, пригласил: — Проходите к нам, ваше величество со своей избранницей, не бойтесь!

Не желая выглядеть трусом, Торрен стиснул зубы и вошел. Амирель двинулась за ним.

Огромный зал был полон. Едва они вошли, по нему гулкой волной раскатился язвительный смех и стих, превратившись в зловещее молчание. Амирель мелко задрожала. Как она справится с такой уймой недоброжелателей, да еще с амулетами противодействия? Зря Торрен это затеял.

— Проходите сюда поближе, ваше высочество. Извините, величеством не величаю, ибо преждевременно. Сначала нам нужно поговорить. — Приглашение от толстого мужика в серой хламиде больше походило на приказание.

Торрен кивнул и, пропустив вперед себя спутницу, пошел за ней, следя, чтоб никто не смог причинить ей вред.

На небольшом возвышении стоял стол без скатерти. За ним сидело трое мужчин, даже не соизволивших подняться, хотя король, пусть еще не коронованный, стоял перед ними. Впрочем, все люди в зале спокойно сидели, не соизволив отдать Торрену королевские почести.

— Дай-ка слово, Торрен, сын Лерана и Геральды, что ты будешь во всем подчиняться Совету храмов, тогда мы, возможно, и возведем тебя на престол Северстана. А, возможно, и нет, — глумливым басом пропел один из сидевших за столом храмовников. — Но твою подружку придется уничтожить. Из уважения к тебе мы ее просто заколем. Или, как милосердные служители богов, дадим быстродействующего яду. — Возмущенная Амирель прямо взглянула на него. Сверкающие гневом синие глаза насторожили храмовника, и он угрожающе прогундосил: — И не вздумай нами командовать, глупая девчонка! У всех нас на руках амулеты, и здесь ты сделать ничего не сможешь.

Амирель посмотрела вокруг, надеясь увидеть такие же добрые и мудрые глаза, что были у ее наставника, старшего графа Холлта. И не нашла ни одного. На нее глядели злые лица, боящиеся за свою сытую жизнь.

Торрен побледнел и впервые в жизни до желудочных колик испугался. Не за себя, за Амирель. Зачем он притащил ее в это гиблое место? Сможет ли она, такая маленькая и хрупкая, сладить с жаждущей ее крови толпой?

Решил согласиться на все их условия, но потребовать взамен одного — не трогать Амирель. А вот она, наоборот, внезапно почувствовала прилив небывалых сил. Одним прыжком заскочив на помост, подняла правую руку вверх и приказала:

— На колени! Все!

Раздался шум отодвигаемых стульев, и все, кто был в помещении, опустились на колени. С искаженными лицами главные дроттины, также бухнувшиеся на колени, потрясенно глядели на нее снизу вверх, шевеля губами, но сказать ничего не могли.

Не дожидаясь подсказки короля, Амирель начала диктовать:

— Повторяйте за мной: я клянусь своей кровью верно служить королю Северстана Торрену Первому и его потомкам. — Она не хотела ничего добавлять, но из горла сами вылетели слова, более похожие на хриплое карканье: — И Амирель из рода Верити, и ее потомкам! — Сердито прокашлявшись, выругала про себя амулет на чем свет стоит и продолжила уже нормальным голосом: — И клянемся свято исполнять храмовые заветы!

Торрен саркастично хмыкнул. Вот до этого убийственного требования он бы никогда не додумался. Посмотрел на перекошенные лица главных храмовников и с трудом сдержался, чтоб не рассмеяться в голос. Да, сложно им теперь жить придется. От стольких удовольствий придется отказаться, если хотят жить.

Амирель разрешила всем подняться и легко спрыгнула с возвышения.

Встав с колен, главный дроттин бога войны возмущенно заявил:

— Это безобразие! Как вы посмели разговаривать с нами в таком непочтительном, бесцеремонном тоне? Так наши боги достаточно сильны, чтоб вас покарать!

Раздался возбужденный шум, и толпа принялась плотнее смыкаться возле них. Рассмеявшись, Торрен предложил:

— Кто не хочет мне служить, может попытаться отказаться. Но предупреждаю сразу: — его голос стал серьезен, — он поплатится за это смертью!

— Этого не может быть, — густым басом пропел главный дроттин бога плодородия. — Мой бог этого не допустит! Он защитит своего верного сына!

— Что ж, попробуйте, — принц с интересом следил за возбужденной толпой, но ничего не предпринимал. — Посмотрим, что будет.

— Я отказываюсь служить Торрену, убившему свою мачеху и узурпировавшему власть у своего родного отца! — громогласно прогремел громкий голос дроттина.

Тут же над его головой из ниоткуда возникло голубоватое, уже знакомое Торрену облачко. Он насмешливо произнес, на всякий случай подтянув к себе Амирель поближе:

— Прощайте, дроттин. Не скажу, что мне жаль с вами расставаться, уж скорее наоборот.

Тот задрал голову и принялся отмахиваться от сгущавшегося над головой тумана, как от надоедливой пчелы. Это ему не помогло. Облако опустилось на него, скрыв всю его громоздкую рыхлую фигуру, раздался истошный вопль, от которого заложило уши у всех присутствующих, и все стихло.

Когда туман рассеялся, на полу осталась лежать горка серого сыпучего праха вперемешку с золотом, которого на дроттине оказалось около стоуна.

— Ого, какой благочестивый был человек! — притворно восхитился Торрен. — Одна труха от него осталась, от других хоть скелеты, было что хоронить. Хотя можете разобрать ее на мощи, но не уверен, что они кому-то помогут, быстрее навредят. — И зловеще предложил: — Кто еще желает пополнить собой храмовый паноптикум?

Еще недавно кровожадно настроенные люди с ужасом смотрели на усыпанные золотом останки главного храмовника. Оставшиеся два главных дроттина тут же поняли, откуда дует ветер, и елейными голосками пообещали:

— Конечно, ваше величество, мы, как и все служители наших храмов, а так же наши прихожане будем служить вам верой и правдой, как и намеревались. — Сказано это было так, будто и не было угроз и оскорблений, и собрались они здесь с единственной целью — приветствовать нового короля.

Торрен саркастично хмыкнул, обнял Амирель за плечи и увел из этого гнезда разврата, как он обозвал этот храм на обратном пути.

Через неделю после этих событий Амирель обедала вместе с Торреном в малой трапезной. Он говорил о реформах, проводимых им в стране для блага народа, о тайном, но от этого не менее враждебном сопротивлении аристократии, но Амирель его не слушала. Он ужасно раздражал ее своей болтовней.

И даже не ее, а амулет, скрытый в ее груди. От него то и дело расходились волны неодобрения, заставляя ее злиться и на камень, присвоивший себе ее тело и, похоже, ее душу, и на принца, вызывавшего своими рассуждениями неудовольствие зловещего амулета. Она уже с трудом сдерживалась, чтоб не приказать королю замолчать, тем самым выдав свою тайну — что его старинные амулеты противодействия на нее не действуют точно так же, как и новые.

Спасая ее от разоблачения, в дверь робко заглянул сенешаль принца.

— Ваше высочество, — по привычке начал он, но тут же исправился: — Ваше величество, привезли герцогиню Аметти. — Вы велели доложить незамедлительно.

Торрен швырнул на стол вилку и порывисто встал, отодвинув от себя недоеденный рулет из перепелки.

— Наконец-то! — предвкушающе воскликнул и покосился на вопросительно вскинувшую лицо Амирель. Немного подумав, разрешил: — Продолжай обед, дорогая. Сегодня ты мне не понадобишься.

Та равнодушно пожала плечами и глянула на него с нескрываемым раздражением. Ее бесили его приказы.

Король вышел из покоев и направился в пыточную тайного сыска, с досадой размышляя по дороге, что напрасно угрожал Амирель найти ее семью. Именно после его неосторожных слов от нее стало веять холодом и чем-то весьма похожим на опасность. Он тосковал по той настороженной, но доброжелательной девушке, которая так щедро делилась с ним человеческим теплом, и с которой было так отрадно даже просто стоять рядом.

Ему хотелось вернуть то счастливое время, но он не знал, как это сделать. Оправдываться он не собирался. И разуверять ее в том, что никогда не принесет беды ее близким, тоже не мог.

Жизнь королей непредсказуема и опасна. Он подумал о своем отце, изо дня в день таявшем от тоски по любимой супруге, и упрямо тряхнул головой, отгоняя сокрушающее чувство вины. Что сделано, то сделано. Они сами виноваты. Нужно было сразу прекратить покушения на него, как только выяснилось, кто за ними стоит. Или хотя бы предупредить его.

Перейдя в здание тайного королевского сыска по подземному переходу, Торрен толкнул тяжелую дверь пыточной. Здесь, в темной комнате, его ждал мрачный глава тайного королевского сыска, элдормен Ветте, вдовствующая герцогиня Аметти и ее взволнованный и обеспокоенный внук, молодой герцог, принявший титул прошлым летом.

Он первый поклонился королю и спросил, стараясь, чтоб голос не дрожал:

— Ваше величество, что случилось? Почему мою бабушку везли сюда, как преступницу, за решеткой и под конвоем?

— А вот это мы сейчас у нее и узнаем. — Король сел на стул и окинул всех присутствующих пристальным взглядом. Переведя его на сидящую перед ним седую женщину, предложил: — Начинайте каяться, герцогиня. Почему вы устраивали на меня бесконечные покушения? В чем состояла ваша цель?

В поисках поддержки и защиты герцогиня умоляюще посмотрела на элдормена Ветте, но тот отвернулся, давая понять, что помогать несостоявшейся родственнице не собирается. Осознавая, что живой отсюда ей не выйти, она собралась с силами, решив с достоинством встретить свою судьбу, выпрямилась и высокомерно сказала:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Глупости! — рявкнул выведенный из себя Торрен. — Вы глупы, но не настолько же! По чьему приказу меня и мою избранницу пытались отравить?

— Это случилось в тот самый день, когда вы убили мою дочь, королеву? — вопрос прозвучал обвиняющее, и король угрожающе сощурил глаза.

— Да, я приказал ей выпить отравленное вино. Отравленное по вашему приказанию, герцогиня!

Молодой герцог, дернувшись, попытался вмешаться, но осекся под предупреждающим взглядом главы тайного королевского сыска.

Вдовствующая герцогиня упрямо вздернула подбородок.

— Я ничего об этом не знаю.

— Вы боялись исполнения предсказания, не так ли? — сочувствующим тоном спросил элдормен Ветте. — Хотели защитить свою дочь и внуков. Это понятное, вполне человеческое желание.

Вздрогнув, она укоризненно посмотрела на него. Это было открытое предательство. А она-то думала, что он никогда не пойдет против нее, потому что до сих пор любит ее дочь! Неужто он ждал столько времени, чтоб отомстить? Если не дочери за пренебрежение, то хотя бы ее несчастной матери?

— Да, расскажите-ка нам, герцогиня, как вы это делали, — поддержал его король. Спокойно выдержав ее возмущенный взгляд, жестко пригрозил: — Или мне стоит позвать свою избранницу? Не думаете же вы, что сможете противостоять истинной королевской крови?

Герцогиня побледнела и вдруг заявила, подняв руку, будто давая клятву:

— Да, я всю вашу жизнь пыталась избавить мир от потомка сумасшедшей королевы. Геральде вообще нельзя было иметь детей. Таких, как она, надо было убивать в младенчестве. Вы тоже недалеко от нее ушли. Зачем вы погубили мою дочь? Она никогда ничего плохого вам не делала. Больше того, постоянно пыталась убедить меня, что я не права! — она вдруг дико расхохоталась. — Я всегда права! Я предупреждала ее, что нужно быть со мной заодно! Если б не ее глупейшее заступничество, то все, кроме вас, были бы живы, и наследником престола был бы мой внук, который лучше вас неимоверно!

Король вскочил. Ему хотелось сомкнуть руки на горле старухи. Но она не дала ему такой возможности, вскричав:

— Вы не мой король! Я вас проклинаю!

Тут же над ее головой засветилось голубоватое пятно. Торрен злобно заскрипел зубами. Такая смерть была слишком быстрой и безболезненной. Ему хотелось свершить казнь самому, чтоб мерзкая старуха умирала долгой мучительной смертью, переживая те покушения, что готовила ему.

Когда перед ними остался лежать голый скелет, Торрен недовольно поджал губы и приказал потрясенному герцогу:

— Забирайте останки вашей предательницы-бабушки, Аметти! И знайте — ваш род отныне в опале! Никто из вас не смеет покидать пределы своих поместий! Я не лишаю вас титула и привилегий только потому, что чувствую свою вину перед вашей теткой. Я слишком поспешно, без разбирательства, приказал ей выпить отравленное вино. Она передо мной ни в чем не была виновата, и в этом мы только что убедились.

Герцог молча поклонился, не в состоянии произнести ни слова. Скелет бабушки, еще несколько минут назад бывший полной сил женщиной, лежал перед ним, напоминая, что станется с ним или с любым членом его рода, вздумай пойти они против короля. Когда он под принуждением избранницы Торрена давал родовую клятву, он и представить не мог, что наказание будет столь быстрым и неотвратимым. И страшным.

Вернувшись в трапезную, где Амирель допивала напиток из дикой ежевики, любимый ею за приятный вкус, Торрен сел за стол, как ни в чем ни бывало, улыбнулся ей, как своей сообщнице, лукаво подмигнул и заявил:

— Когда я раз за разом избегал приготовленных для меня смертельных ловушек, я и не мечтал, что судьба сделает мне такой щедрый подарок! Наверное, это своего рода компенсация за предыдущую мою жизнь, полную опасностей и страха.

Думавшая о другом, Амирель не поняла, о каком подарке идет речь, но переспрашивать не стала. Единственное, чего ей хотелось — чтоб принц как можно быстрее ушел. Будто услышав ее мысли, он быстро доел, извинился перед ней за то, что не может скрасить ее одиночество, и покинул трапезную.

По-детски показав язык его обтянутой темно-синей туникой спине, Амирель пробурчала, что вовсе не желает, чтоб он ей мешал, и что одиночество куда предпочтительнее его несносному обществу. Допив напиток, ушла в будуар, где снова принялась за чтение истории Северстана, пытаясь отыскать хоть что-то, проливающее свет на историю привезенного королевой Лусией магического камня и возможности его подчинения.

Вечером Торрен, расслабленно сидя рядом со своей избранницей на диване в ее будуаре, лукаво посмотрел на нее и предложил:

— Дорогая, не желаешь посмотреть на ту, что одарила тебя королевской кровью? Во дворце есть несколько ее портретов.

Оторвавшись от книги, Амирель отрицательно качнула головой.

— Вы говорите о королеве Лусии? Не хочу.

— Почему? — он так удивился, что сел прямо. — Тебе не интересно?

Она закрыла книгу, прислушиваясь к собственным ощущениям. Амулет молчал. Интересно, почему?

— Боюсь, — честно призналась она. — Я теперь всего боюсь.

— Ты очень на нее похожа, — Торрен не мог понять причину ее боязни. — Может, все же посмотришь? Это же просто картины, нарисованные маслом на холсте. Краски, и не более того.

— Картины пишут, а не рисуют, — машинально оправила его Амирель, вставая. — Но давайте сходим, раз вам этого так хочется.

— Хочется, еще как! — он кончиками пальцев обвел контур ее лица. — Поставить тебя рядом с портретом величайшей правительницы в истории Северстана и сравнить. А вдруг ты тоже станешь подобной ей? — Его осенило: — А давай напишем и твой портрет тоже? Вот только я не знаю, какому художнику его заказать. Хотя можно и нескольким.

Амирель дернула головой, освобождаясь от его пальцев, и пошла к выходу. Он отправился за ней, недовольно покачивая головой. Почему она постоянно отвергает его ласки? Потому что боязлива, как все девственницы, и не хочет подпускать его к себе слишком близко, или потому, что ей не нравится конкретно он, Торрен? Или все еще злится на него за его опрометчивые слова о своей семье?

В малом королевском кабинете, пустующем все последнее время, Торрен отдернул траурно занавешенные окна и подвел Амирель к портрету королевы. Поставил ее так, чтобы можно было сравнить изображение на картине с девушкой.

— Да, просто мороз по коже! Одно и то же лицо! — потрясенно признал он, чувствуя некоторое благоговение. — Если бы не цвет волос, можно было бы сказать, что портрет писался с тебя.

Амирель же не находила особого сходства. Перед ней была властная, умная, много повидавшая немолодая женщина. Нет, выглядела-то она как девушка и была невероятно хороша, но выражение мудрых усталых глаз выдавало ее истинный возраст. Куда ей, слабой и боязливой простолюдинке, равняться с этой великой правительницей?

Отрывая ее от созерцания портрета, из амулета пришла волна какого-то непонятного чувства, что-то вроде рабского признания повелительницы. Камень узнал свою настоящую хозяйку?

Амирель попробовала на этой волне подчинить себе амулет и в ответ получила холодную волну негодования. Интересно, а как себя ведут два оставшихся в Терминусе осколка? Так же издеваются над своими владельцами или подчиняются им?

Налюбовавшись на портрет и его живое воплощение, Торрен отвел Амирель обратно в свои покои, а сам отправился снимать полученное потрясение к фаворитке. Он не ожидал, что лицезрение королевы вкупе с так похожей на нее его избранницей настолько выбьет из колеи, что ему немедленно понадобится облегчение.

Глава двенадцатая

Но вот наступил первый день лета, торжественный день коронации нового правителя Северстана.

С самого утра во дворце началась суматошная беготня, в которой не участвовала только Амирель. По дворцовому регламенту рядом с королем в эту патетическую минуту должна была находиться законная невеста, герцогиня Илана, и этому Амирель была только рада. Она не собиралась изображать королеву ни сейчас, ни потом.

Она бездумно смотрела в окно на заполненную народом площадь и не заметила, как в ее будуар вошел Торрен. Опомнилась только тогда, когда он поцеловал ее в шею, прижал к себе и извинился:

— Мне очень жаль, моя дорогая, что тебе придется остаться здесь, но это даже лучше. Не хочу, чтоб тебя видела вся эта низкая, охочая до развлечений чернь. Кто знает, что сегодня может произойти? Одного из моих предшественников убили прямо на коронации. Надеюсь, что благодаря тебе ничего подобного не произойдет, но быть уверенным, что ты в безопасности, для меня очень важно.

Его голос звучал искренне, и она повернулась, чтоб посмотреть на него. И обомлела. Торрен в белоснежном дублете, усыпанным драгоценностями и расшитым замысловатыми узорами из золотой канители, подчеркивающем его мужественную красоту, был неотразим.

Она впервые посмотрела на него, как на мужчину, и невольно отметила, что он очень хорош. Той красотой, что наступает через несколько поколений здоровой сытой жизни.

И почувствовала к нему настоящее отвращение.

Еще раз поцеловав ее в утешение, на сей раз в губы, он ушел, посетовав, что из этого окна ей не виден помост, на котором пройдет коронация, и предложил перебраться на другую сторону дворца. В ответ она лишь пожала плечами и брезгливо вытерла рот белоснежным платочком.

Король ушел, а ее вдруг отчаянно потянуло на площадь, посмотреть на коронацию. Понимая, что это вовсе не ее желание, она сопротивлялась, как могла, но через несколько минут под неодолимым напором амулета сдалась. Позвав камеристку, предложила:

— Сходим на центральную площадь, посмотрим на церемонию?

Та отрицательно покачал головой:

— Вас не выпустят, госпожа. Принц боится, что вас могут обидеть.

То же самое ей сказал и Торрен, но Амирель только взмахнула рукой, отметая возражения. Остановить ее никто не сможет, ведь амулеты стражников, да и самого принца для нее теперь преградой не были.

Решительно приказала Бесс:

— Мы идем! Здесь сидеть я не буду!

Та повиновалась беспрекословно. Они накинули на головы тонкие легкие накидки, скрывающие лица, и вышли из покоев. Перегородившим им дорогу стражникам Амирель приказала:

— Вы нас не видели!

У них тотчас остекленели глаза, и они вернулись на свои места, будто ничего не произошло. Точно так же миновав всех стражников дворца, женщины прошли все здание и вышли в придворцовый парк. Вдоль широких дорожек цвели душистые яркие цветы, кроны высоких деревьев смыкались в вышине, не пропуская жаркие лучи солнца. Отсюда не хотелось уходить, но амулет требовательно велел идти вперед.

Они дошли до выхода из парка. Всю дорогу Бесс искоса взглядывала на свою госпожу, явно побаиваясь.

— Долго нам идти до места коронации? — Амирель по-кошачьи жмурилась от яркого солнца. Для праздника день был чудесный — теплый и солнечный.

Бесс по-плебейски показала указательным пальцем на широкую аллею, ведущую за пределы дворцовой территории.

— Нет, оно сразу за оградой дворца. Вы его не видели, потому что оно с другой стороны от ваших покоев.

Выйдя за высокую чугунную ограду, вновь миновав не заметивших их по ее приказу стражников, они очутились в толпе самого разного народа. Наряженные и взволнованные люди старались протолкнуться как можно ближе к задрапированному дорогим шелком помосту, выстроенному во главе площади, где проходило главное действо.

Амирель вместе со всеми протискиваться через возбужденную толпу не захотела. Выбрав местечко, с которого был неплохо виден высокий помост, остановилась там и указала на место подле себя Бесс. Та встала рядом, прижав одну руку к животу и закрываясь ладонью другой от яркого солнца.

Вскоре на помост под громкую торжественную музыку величественно поднялся Торрен, рядом с ним рука об руку шла улыбающаяся девушка в роскошном белом платье с изящной золотой вышивкой, соответствующей наряду принца, и высокой изумрудной диадемой на русых волосах. Гордая посадка головы и прямая осанка придавали ей не царственность, а милую грацию.

Амирель пристально рассмотрела ее и нашла ее весьма хорошенькой. Сказала об этом камеристке.

— Герцогиня Илана добрая, ее слуги любят, — согласилась с ней та. И мечтательно добавила: — Из нее получится славная королева, — и тут же ойкнула, испуганно зажав рукой рот. — Ой, простите меня, госпожа! Опять я брякнула, не подумав!

Амирель отмахнулась, ничуть не обидевшись.

— Я не хочу быть королевой, я много раз тебе об этом говорила. Я вообще хочу отсюда уйти. Но еще не знаю, когда и куда.

Что уйдет непременно, не сказала. Бесс доложит об этом Торрену, для этого она к ней и приставлена. Можно было бы запретить ей доносить ему о том, что она делает, но зачем? Пока она ничем особым не занимается, пусть докладывает. Но если надумает уйти, то примет меры, чтоб никто ей в этом помешать не смог.

— Да разве ж вас король-то отпустит! Да он на вас так смотрит, так смотрит… — Бесс умильно закатила глаза. — Он в вас души не чает!

Амирель поморщилась. Любовь Торрена? Это что-то настолько неправдоподобное, мифическое, что даже и думать об этом не стоит. К тому же ей его любовь не нужна. Он жесток и злопамятен. Да и нужна ли она ему сама по себе, без возможностей, которые дает королевская кровь? Однозначно нет.

— А где старый король? — она напрасно выглядывала отца, брата и сестру Торрена. — И принц Юрис? И его сестра? Разве они не должны присутствовать на церемонии? Я слышала, что возложить корону на голову нового короля должен был сам Леран Двенадцатый.

— Старый король так и не оправился после смерти королевы. Он отвез тело жены в ее имение рядом с Аветтбургом. Младший сын не захотел оставлять отца в таком состоянии и сейчас пытается его хоть немного развлечь. А принцессе скоро рожать, ей не до коронации единокровного брата. — Бесс проговорила это почти на ухо своей госпоже, поминутно оглядываясь. И сокрушенно добавила: — Мы все ошибались насчет королевы. Она была достойным человеком. Ее фрейлины всегда об этом говорили. Но кто же знал, что покушения на наследного принца устраивала вовсе не Роветта… — она не договорила, прикусив губу.

Звонко грянули трубы, заглушив все звуки на площади, и торжественная церемония началась. Амирель почти не слышала, что происходит на помосте, но видела хорошо. Дроттин главного храма столицы в серой рясе с круглым знаком вседержителя на золотой цепи, свисающей у него с шеи почти до середины живота, после небольшой речи возложил изготовленную еще при Лусии корону на голову Торрена.

Амирель с прищуром смотрела на дроттина. Именно он угрожал расправой ей и неповиновением Торрену. Но теперь послушно делал то, что от него требовалось. Хорошо это или плохо? И будет ли благом для страны воздвижение на престол обладающего неограниченной властью нового короля?

По знаку дроттина народ на площади дружно опустился на колени, приветствуя нового владыку страны. Амирель вставать на колени не стала, хотя Бесс шлепнулась сразу. Внутри Амирель свивались в один зловещий поток струи недовольства и решимости, исходящие от амулета. Это она должна стоять на этом возвышении, и это ее должны провозгласить королевой Северстана!

Нужно подняться на помост и потребовать короновать ее, а не Торрена! Она может это, и она это сделает!

Амирель обеими руками вцепилась в прутья ограды, чтоб удержаться и не выполнить приказ магического камня. Это ей удалось, но с трудом. От непомерной натуги заболела голова, и что-то чуть было не порвалось в животе, будто она поднимала неподъемную тяжесть.

Чувствовать такое раздвоение было невыносимо, и Амирель пожалела, что пришла сюда. Торрен просил ее дождаться его во дворце, вот и нужно было это сделать. А теперь оставалось только, изнемогая, изо всех сил сопротивляться чужой безмерной власти.

Принеся клятву верности, народ поднялся с колен, и король дал знак начинать празднество. В толпу полетели мелкие монеты, на всех углах раздавали пряники, медовые леденцы и прочие сласти. Люди давились, вырывая из рук друг друга жалкие подачки.

От этого неприятного зрелища Амирель немного опомнилась и оторвала закостеневшие от усилия руки от ограды.

— Пошли обратно, — поморщившись, велела вертящейся по сторонам Бесс и повернулась, чтоб уйти.

Ее остановила чья-то властная рука.

— Вы пойдете со мной, Амирель, — распорядился тот самый человек, что привез ее с принцем вместе в столицу. — Вы напрасно не опустились на колени вместе со всеми, вас заметили все.

— Ой! — Бесс испуганно вцепилась ей в рукав. — Это сам глава тайного сыска. Мы пропали!

Амирель оценивающе взглянула на него. Может, ей стоит пойти с ним, чтоб потом попросту сбежать? Она оглядела толпу народа, стоящего вокруг, размышляя, стоит ли это делать. Наверняка здесь полно эмиссаров тайного сыска. Конечно, с камнем королевы она стала сильнее, но все равно слишком уязвима. Например, ее вполне можно связать во сне. Или ударить сзади. И что тогда она будет делать? Нет, убегать рано, тем более в этом громоздком неудобном платье.

Перевела взгляд на элдормена. Он с вызывающим видом поднял правую руку, показывая амулет на запястье.

— На меня ваши колдовские чары не действуют, я вам не король, голову которого вы задурили.

— Задурила? Я? — возмутилась Амирель. — Только благодаря мне Торрен стал королем! И вы это знаете! Как вы смеете меня в чем-то обвинять?

Глава тайного королевского сыска мерзко усмехнулся, болезненно сжал ее руку и повлек ее за собой. Амирель вмиг передумала идти с ним. Сердито приказала:

— Выпустите меня немедленно!

Глава тайного сыска замер, нелепо дернулся и разжал ладонь.

С трудом подавив желание по-детски высунуть язык, Амирель быстро пошла ко входу во дворец. Уходить в неизвестность было рано. Сначала нужно было подумать, куда бежать и как, подготовиться, а потом уже срываться с места.

— Надо было сначала заткнуть тебе рот, наглая девка, как это делал элдормен Аверн! — возмущенно крикнул граф, но не тронулся с места.

«Сам себе рот затыкай! Кулаком!» — мысленно огрызнулась Амирель, торопливо ускорив шаг, не желая слышать оскорбления.

Догнавшая ее камеристка озадаченно сказала:

— Что-то с нашим главой тайного королевского сыска не то. Он себе в рот кулак засунул и принялся его грызть, как собака кость. Может, ему голову солнцем напекло?

Амирель сбилась с шага. Это что же, она теперь и мысленно может команды давать? Это же невообразимо!

Она послала мысленный приказ элдормену Ветте убираться с площади и вынуть кулак изо рта. Но не сразу, а через час. Чтобы на своей шкуре прочувствовал, можно ли обращаться с ней подобным образом.

Придя в свои покои, сбросила накидку и, заметив жадные взгляды камеристки и служанки, бросаемые в окно, отпустила их на площадь повеселиться, разрешив не приходить до утра.

Празднование длилось до глубокой ночи, придворные пировали во дворце, простолюдины — на площади, где были выставлены длинные ряды, уставленные едой и напитками, и все это время забытая всеми голодная Амирель провела в своем будуаре.

Она не хотела веселиться по поводу воцарения Торрена, но ей было обидно. Если бы не она, королем ему не бывать, он вообще вряд ли был бы жив. А теперь он про нее попросту забыл! Раздражение все нарастало, хотя она и понимала, что это очень глупо, и что эти эмоции вовсе не ее.

В полночь, поняв, что еды ей никто не принесет, а есть хотелось сильно, ведь обеда и ужина ее тоже лишили, решительно пошла к дверям.

Приказав стражникам спать, двинулась вниз, зная, что где-то там находится кухня. Коридоры были пусты, навстречу ей никто не попадался. Остановившись на нижнем этаже, где находились хозяйственные отделения, она принюхалась.

Обостренное голодом обоняние четко ответило — кухня в той стороне. Амирель пошла на запах съестного и не прогадала. Приказав всем находившимся в помещении ее не замечать, взяла поднос, составила на него все, что ей понравилось — от пары тушеных куропаток до большого куска торта, и села у окна за пустующим столом.

Не замечающие ее повара и поварята, подавальщики и лакеи, бегающие туда-сюда, откровенно обменивались нелицеприятными мнениями о празднике, придворных, короле, будущей королеве и о ней самой.

Из этого обмена мнениями Амирель узнала многое. И то, что герцогиня Илана настоящая королева, не то, что эта избранница, которую все боятся и ненавидят, и что король не сводит с невесты глаз, так она его очаровала.

Услышала и то, что после свадьбы эту так называемую избранницу как минимум выгонят из дворца, а максимум сожгут на костре, как мерзкую колдунью. Мать Иланы, герцогиня Лаввет, именно так пообещала расправиться с королевской подстилкой. А герцогиня своих слов на ветер не бросает, это знают все.

Слушая эти слухи, Амирель неторопливо ела, оглядывая сплетников и с трудом сдерживаясь, чтоб не пожелать им какую-нибудь пакость. Насытившись, встала и уже подходила к выходу, когда одна из подсобных служанок заявила:

— А этой избраннице никто еды не отнес? Или она жрать не хочет?

Дядька с большим брюхом, как раз в этот момент запихивающий в себя кусок явно не для слуг изысканно приготовленной нельмы, громогласно заявил:

— А шлюх кормить не надо, шлюхи, даже королевские, сами… — и он добавил поганое словцо, после которого все на кухне заржали, как жеребцы во время гона.

У Амирель помутнело в голове. Ее собственный гнев, усиленный амулетом, вырвался наружу, сминая все внушенные в семье представления о скромности и порядочности. Она вышла на середину помещения.

— Вы все меня видите!

Еще жующий пузатый дядька, увидевший ее одним из первых, подавился и побагровел. Через минуту на кухне наступила тишина.

— По-вашему, я жалкая шлюха, не так ли? — голос Амирель звенел от едва сдерживаемой ярости. — И ни на что больше не гожусь?

Слуги переглянулись. Ей они клятву верности не приносили, и что происходило за закрытыми дверями во время сбора аристократов, представляли смутно. Один из откровенных зубоскалов, уверенный, что ничего ему не будет, насмешливо уточнил, нагло глядя ей в лицо:

— А что, это не так? — и обернулся за поддержкой к остальным.

Одобряя его слова, раздались откровенные смешки кухонной прислуги, перешедшие в громовое лошадиное ржание.

Еще державшаяся до этого мгновения Амирель, почувствовала разряд молнии, исходивший от колдовского камня. Слуги испуганно отшатнулись, глядя на ее белое лицо со сверкающими синевой глазами.

— На колени! — прозвучал глухой приказ, и слуги покорно опустились на пол.

Но не все. Зубоскал и еще один уверенный в себе подавальщик остались стоять, чуть пошатываясь, но не подчиняясь приказаниям этой невесть что мнящей о себе девки.

Амирель холодно посмотрела на них и сказала одно только слово:

— Быстро!

Они, как подкошенные, рухнули следом за остальными. Амирель обвела мрачным взглядом поднятые к ней испуганные лица. Наветы и поклепы, возводимые на нее, бесили ее до кровавой пелены в глазах. Будто гневалась не она, а кто-то другой, опасный и безжалостный.

— Повторяйте за мной, — грозно велела она, подняв правую руку, — клянусь своей жизнью и жизнью всех связанных со мной одной кровью, что буду вечно служить Амирель из рода Верити и ее потомкам. Если скажу о ней или о них худое слово или предам, то пусть меня настигнет страшная кара!

Слуги, покорно подняв руки, нестройным хором повторили слова клятвы. Не глядя на стоящих на коленях людей, Амирель развернулась и пошла прочь, бросив на ходу «свободны».

Прислуга поднялась на ноги, с трудом осознавая и данную поневоле клятву, и внезапное появление на кухне, там, где господам делать нечего, избранницы короля.

Едва за ней закрылась дверь, зубоскал встал с колен, недоуменно потирая затылок, и спросил:

— Это мы сейчас что сделали? Дали родовую клятву королевской шлюшке? И для чего? Нет, вы как хотите, а я обо всем прямо сейчас пойду и донесу главе королевского тайного сыска. Уверен, после жалкой амаре не жить.

Пока он это говорил, над его головой собирался необычный голубоватый туман. Из-за чада и дыма, всегда вьющегося на кухне, увидели его не сразу. Одна из посудомоек, охнув, указала верх пальцем, остальные, заметив его, тоже удивленными глазами уставились на облачко.

Зубоскал хотел добавить что-то еще столь же «почтительное», когда на него плавно опустилось зловещее облако, скрывая его под собой. Раздался дикий, полный нечеловеческой боли вой, и все стихло. Голубоватый туман рассеялся, являя лежащий на полу скелет в истлевшей одежде.

Все охнули. Некоторые женщины, не выдержав увиденного, попадали в обмороки, но их никто не поддержал, и они бесформенными кулями грохнулись на каменный пол. Остальные потрясенно смотрели на желтоватый скелет, не веря своим глазам.

— Мы же просто судачили, ничего плохого не хотели, за что нас так? — жалобно спросила одна из кухарок, но ответа так и не дождалась. Все понимали, что впрямь переступили невидимую, но, тем не менее, крайне опасную черту.

Из коридора раздался громкий окрик мажордома:

— Чего застряли, прохиндеи! Где еда? Плетей захотели? На столах у гостей пусто! Если король заметит ваше праздношатание, не миновать вам наказания! Он с вами церемониться не будет!

Опомнившиеся подавальщики, схватив нагруженные блюдами подносы, понеслись наверх, а главный повар, велев поварятам завернуть скелет в рогожу и отнести его в подвал, чтоб позже выдать родным, принялся за приготовление еды.

На кухне царило потрясенное молчание. Каждый видел, что с ним случится, вздумай он еще раз плохо отозваться о королевской избраннице. Людям было страшно.

Придя к себе, Амирель упала в кресло и бессильно приложила руку ко лбу. Что это с ней? Она никогда не была такой кровожадной. Это на нее так действует ужасный камень королевы! Да еще и снять его невозможно! Она жалостно всхлипнула. Что же это такое? Почему она должна носить этот чертов амулет? И почему он ей управляет, хотя должно быть наоборот?

Если б она знала, ни за что не поддалась бы его зову! Впредь нужно быть осмотрительной и осторожной, чтоб не навредить людям. Видимо, королева Лусия была куда сильнее ее. Где ей сравняться с той, что рождена и воспитана в королевской семье?

Да и не хочет она с ней ровняться. Власть, почести, богатство — это не ее. Встретить бы того, кто приснился в том чудном сне, а больше ей ничего и не надо…

Поздней ночью, почти под утро, пришел Торрен. Амирель уже спала, когда он зашел к ней, сел на кровать, крепко поцеловал, разбудив. От него пахло вином и возбуждением. Он больше был пьян от успеха, нежели от спиртного.

— Спасибо тебе, моя драгоценная девочка! Извини, что тебя не было сегодня со мной рядом. Но зато ты будешь со мной всю мою жизнь! Ты моя избранница, моя единственная!

Амирель поморщилась. Вот уж награда так награда! А то, что она-то вовсе не желает быть с ним всю его жизнь, никого не беспокоит?

Король провел тыльной стороной ладони по ее щеке и признался:

— Ты лучше всех! Как мне хочется остаться сегодня здесь, с тобой! И плевать, что тебе еще нет шестнадцати, зато скоро будет. К чему ждать каких-то пару месяцев? Я так хочу тебя, аж в глазах темнеет! Я остаюсь! И ты наконец-то станешь моей!

Она напряглась и мысленно взмолилась заискрившему в груди амулету: «пусть он уйдет, прошу тебя!»

Торрен, уже скинувший дублет и принявшийся срывать с себя рубаху, внезапно остановился, широко зевнул и пробормотал:

— Нет, не могу. Ужасно устал и спать хочу, просто с ног валюсь. К тому же завтра, нет, уже сегодня, мне спозаранку надо ехать в Готтбург, там собираются представители всех северных родов и устраивают в честь моей коронации торжества на несколько дней. Потом такая же дьявольщина мне предстоит по всему Северстану. И все это в угоду традициям, чтоб лично познакомиться со всеми членами знатных родов, никого не обижая. Моя невеста в сопровождении своей матери, герцогини Лаввет, едет со мной. Меня ждет тоска зеленая. Одно то, что тебя не будет рядом, уже плохо. Но терпеть каждый день эту высокородную стерву сил моих нет… — Он ткнулся носом в волосы Амирель и сокрушенно прошептал: — Прости, но мне придется уйти. Но когда я приеду…

Не договорив свою то ли угрозу, то ли обещание, он поднялся и, пошатываясь, вышел из спальни. Амирель застонала от облегчения. Что ей помогло? Случай или волшебный камень? Это было все равно. Главное, что Торрен ушел и теперь долго не покажется ей на глаза. А за это время она что-нибудь сообразит.

И в первую очередь узнает, как научиться управлять камнем королевы. Чтоб не он командовал ею, а она им. Может быть, нужно просто знать тайные слова? Но где их найти? И как?

После коронации короля не было почти месяц: он объезжал крупные города и земли страны. Без него Амирель отнюдь не скучала. С утра до позднего вечера она проводила время в дворцовой библиотеке, стараясь выискать все, что там было об амулете королевы Лусии. Перерыв уйму старинных книг и манускриптов, нашла немного — почти то же, что ей уже и без того было известно от дроттина.

Но надежда была. В дворцовой библиотеке она обнаружила целую комнату старинных рукописей и свитков на терминском языке. В одной из потемневших от времени рукописи, написанной на этом позабытом почти всеми языке, Амирель, проверяя почти каждой слово по столь же старому словарю, прочла, что камень Лусии найдет свою часть. В свитке было написано также то, что она и так знала: Секундо подчиняется лишь сильнейшему, а слабому от него лучше избавиться, иначе он поработит и душу, и тело.

Амирель была бы рада это сделать, вот только как, если амулет невозможно не то что ощутить, но даже и увидеть?

Она надеялась разыскать что-нибудь еще, что могло бы помочь ей справиться с магическим камнем, и упорно занималась поисками нужного свитка. Наверняка где-то есть то, что она ищет.

За этим кропотливым делом Амирель совершенно забыла о своем Дне рождения, дне, когда девочки в Северстане официально считались пригодными к деторождению и выдавались замуж.

Но Торрен об этом не забыл, он мечтал об этом дне с того самого момента, как понял, что хочет только ее.

Едва вернувшись с невестой из опротивевшего ему странствования по Северстану, он первым делом пришел к Амирель. В дорожном запыленном костюме, пропахший лошадиным потом после долгой скачки верхом, грязный и обветренный, он распахнул двери библиотеки и подскочил к ней.

— Как я соскучился по тебе, моя милая девочка! — он обнял ее и закружил. — Клянусь, уже сегодня ты станешь женщиной! Моей женщиной! Да, и с Днем рождения тебя! Сегодня вечером тебя ждет королевский подарок!

И он поцеловал ее с удовлетворением дождавшегося своего часа мужчины.

Амирель опешила и даже не подумала противиться страстному поцелую. В голове билось разочарование: как она могла забыть о собственном Дне рождения?! Ведь знала же, знала, что за ним последует! Вдохнув терпкий неприятный запах, чихнула, опомнилась и попыталась освободиться из его объятий, но он не выпустил.

— Нам нужно поговорить, — серьезно сказал он. — Время пришло. Я обсудил с невестой наше положение, она согласна на мои условия. Вернее, не согласна, но выбора у нее все равно нет. Она разумная женщина и понимает, что лучше быть нелюбимой королевой, чем отвергнутой невестой короля.

Он поднял Амирель на руки и понес к креслу. Сел на него, устроил ее на коленях и покрепче прижал к себе, наслаждаясь ее близостью. Как же ему хорошо и спокойно рядом с ней! Радостно начал:

— Я знаю, ты хочешь детей. И они у нас будут! — Амирель задрала голову и посмотрела в оживленное лицо Торрена, стараясь догадаться, что тот надумал. Но его слова повергли ее в настоящий шок: — Ты родишь ребенка, и Илана будет растить его, как своего собственного. Если первым родится мальчик, он станет наследником престола. Если девочка, то будем рожать второго малыша. Но я не думаю, что это случится. В королевском роду всегда первыми рождались мальчики.

У Амирель голова пошла кругом. Она вспомнила прелестную герцогиню Илану, что так ей понравилась на коронации Торрена. Получается, она станет ширмой для их с Торреном связи? Ей придется быть фиктивной женой только потому, что по законам Северстана королева должна быть королевского рода?

Этого Амирель принять не могла. Как можно столь безжалостно играть чужими судьбами и отнимать у них право на счастье?

— Но если она сама захочет ребенка, это же нормально для женщины, что тогда? — Амирель от всей души пожалела несчастную невесту короля.

— Если у нас уже будут дети, я, так и быть, сделаю ей ребенка, — нехотя согласился Торрен, будто Амирель настойчиво его об этом просила. — Дальше будет видно. Но это случится нескоро, потому что тобой я рисковать не хочу. Ты слишком худенькая, чтобы рожать так быстро. Вот окрепнешь, войдешь в силу, тогда. А пока я буду пить зелье. Чтоб ты не забеременела раньше срока.

Это был невероятно жертвенный поступок с его стороны, и Амирель полагалось умилиться.

Но она промолчала, не понимая, как можно быть таким жестоким. Ведь что за жизнь будет у бедной королевы! Замужем, но без мужа. И даже на сторону посмотреть ей будет нельзя, измена королевы, пусть даже вымышленная, карается даже не изгнанием и не пожизненным заключением в монастырь, а смертью. И такие случаи в истории королевской династии Северстана бывали. За измены, настоящие или вымышленные, королевы расплачивались жизнью.

Торрен снова крепко ее поцеловал и попросил:

— Жди меня. Я проведу еще одну церемонию и приду к тебе. Тебя ждет большой подарок и первая ночь нашей любви!

Едва он вышел, Амирель брезгливо вытерла рукавом губы и помчалась переодеваться. И не потому, что пропахла той вонью, что щедро поделился с ней король, а просто решила сбежать. В принципе, у нее все для этого было готово, единственное, чего она не учла — это времени возвращения короля. Хотя его не знал никто.

Она давно нашла в гардеробе принца подходящие по размеру штаны и тунику. Вернее, они ей не подходили, но она их ушила и подшила. И вот ее предусмотрительность оправдалась. Больше она ждать не станет. Жаль, что она так и не узнала, как нужно обращаться с амулетом королевы, но оставаться во дворце ей больше нельзя.

На мгновенье у нее мелькнула мысль жить здесь, пользуясь своей способностью внушения, но она ее отвергла. Ее легко подкараулить, когда она спит, или напасть на нее сзади, да просто устроить ей ловушку. Мало ли неприятных способов поимки преступников есть у опытного в таких делах главы тайного королевского сыска? Она их не знает и знакомиться с ними не желает. Так что лучше ей поскорее исчезнуть.

Переодевшись и взяв подготовленный узелок с вещами, пошла в свой будуар, жалея, что еды у нее не припасено ни крошки, да и воды с собой взять не в чем. Ну да ладно, сутки она вытерпит без труда, а ход вряд ли настолько длинен, чтоб она не успела пройти его за это время до конца.

Уже привычно открыла тайный ход, взяла висевший на стене фонарь и вышла, потянув за собой рычаг. Стена встала на место. Потом уже знакомым путем прошла до тупика и принялась звать камень, спрятанный на ее груди.

Ждать пришлось довольно долго, видимо, Секундо не считал нужным уходить из дворца. Но Амирель твердо заявила, что оставаться здесь не желает и потребовала показать выход. После нескольких волн недовольства, выплеснувшихся из камня, ее рука сама по себе указала на глухую стену.

Амирель испугалась. Неужто амулет может использовать ее как безгласную марионетку? Или он может это делать только по ее просьбе? Но раздумывать было некогда, и она начертила на указанном месте знак власти.

Открылся еще один проход. Его Амирель закрыть не смогла, слишком тугим оказался запор. Оставив его приоткрытым, пошла по узкому длинному коридору. Шла долго, устали не только ноги, но и руки, которыми она попеременно несла довольно тяжелый фонарь.

Ей казалось, что наступила уже глубокая ночь, хотелось есть, мучила жажда, и она вновь пожалела, что из-за спешки не захватила с собой ничего ни перекусить, ни попить.

Но все когда-нибудь кончается, закончился и этот нескончаемый переход. Перед ней снова оказалась глухая стена. К ее ужасу и негодованию, отпирающий рычаг под ее усилиями не сдвинулся ни на дюйм.

Неужели ей придется возвращаться? Да ни за что! Она лучше сядет здесь и умрет от голода и жажды! Не дожидаясь указания Секундо, попробовала провести символ власти на тех же камнях, что и на предыдущем тупике. К ее удовольствию, стена раскрылась, выпуская ее на волю.

Амирель зажмурилась от лучей заходящего за горизонт солнца. На улице было еще светло! А ей-то показалось, что она шла очень долго, хотя после ее ухода из дворца прошло не более пяти часов. Потушив фонарь, она оставила его в самом начале хода, с сомнением в успехе нажала на рычаг, который вдруг легко ей подчинился, и выскочила из закрывающейся стены.

Она стояла на плоском выступе высокой скалы, а внизу шумел лес! Самый настоящий густой лес!

Оглянулась назад, пытаясь заметить вход в тоннель. За спиной чернела сплошной полосой огромная гора, и никаких следов потайного хода! Чтоб не забыть, где вышла, взяла острый обломок камня и провела им в самом низу еле заметную волнистую черту. Если не знать, где искать, ни за что не найдешь.

Как же хорошо, что она оказалась за пределами столицы! Ноги гудели, и прежде чем идти дальше, Амирель устроилась на прогретом солнцем камне и прикрыла глаза. Теплые лучи заходящего солнца ласкали кожу, вселяя в ее ожесточенное сердце робкую надежду на что-то хорошее.

Немного передохнув, принялась спускаться с горы. Ослабевшие за время безделья ноги слушались плохо, и на особо крутых склонах она попросту садилась и осторожно сползала вниз. На середине склона начался пролесок, спускаться, цепляясь за деревья, стало легче.

Дошла до настоящего леса и остановилась. Куда теперь? Путей было несколько — применяя действие королевской крови, есть и пить за чужой счет. К примеру, выбрать чей-нибудь замок и обосноваться там невидимой и неслышимой тенью.

Но долго ли она выдержит такую жизнь? Это еще хуже, чем жизнь в королевском замке, там хоть с людьми можно было поговорить. К тому же неизвестно, что может выкинуть камень, если решит, что кто-то задел его королевское достоинство. Приносить вред людям она не хочет.

Нет, она не станет жить, как жалкая приживалка. Она вернется в Авернбург, где в домике сожженной колдуньи остались ее деньги, заберет их и уедет в Холлтбург, где попросит помощи и покровительства графа Холлта.

Интересно, а присутствовал ли граф в королевском дворце во время принесения Торрену клятвы верности? Она его среди аристократов не разглядела, но вполне могла не заметить в толпе. Тогда в благодарность за помощь она освободит его от опасной клятвы и будет жить в полюбившемся ей домике младшего садовника тихо и спокойно, читая книги из замковой библиотеки и набираясь ума-разума.

Конечно, это тоже невесело, но есть вероятность, что к ней из Холлтбурга сможет хоть изредка приезжать Мелисси, она по ней отчаянно соскучилась, приходить в гости графиня, милая и добросердечная женщина, и они будут говорить о разных женских вещах, о которых не поговоришь с мужчиной. Интересно, как граф отнесся к рождению долгожданного наследника? Наверняка это радость для всего рода Холлтов.

Наивно мечтая о спокойной жизни и отгоняя от себя удручающее понимание, что ей никогда так не пожить, Амирель медленно шла по лесу, ища родник, жажда мучила все сильнее.

Услышав тоненькое журчание, прошла на него, раздвигая колючие ветви плотно растущих елей. Неподалеку под высоченной сосной нашелся маленький, бьющий из земли родничок. Вода оказалась невозможно вкусной, ледяной и бодрящей. Напившись, она посмотрела вокруг, надеясь найти что-то такое, в чем можно было бы унести с собой хоть немного воды, но ничего не нашла. Пришлось идти дальше в надежде, что впереди ей еще встретятся такие роднички.

Ноги гудели от напряжения, но она терпела, понимая, что скоро стемнеет, и из леса нужно выбираться как можно скорее. Зверей она не боялась, но есть ведь еще и змеи. Будут они ей подчиняться или нет, не знала и проверять не хотела, уж больно они были страшные и противные.

Уже в самых сумерках вышла к узкой елани. Некошеная трава доставала ей до пояса, аромат цветов дурманил голову. Хотелось лечь, смотреть в темное звездное небо и ни о чем не думать. Увидев заготовленный на зиму стог свежескошенного сена, решила устроиться на ночлег, все равно по густому лесу ей в темноте далеко не уйти.

Закопалась поглубже в душистое сено и безмятежно уснула, уверенная, что никто из диких зверей к ней не подойдет. Ранним утром ее разбудило отдаленное заливистое ржание, похоже, неподалеку было человеческое жилье. Немного помедлив, Амирель позвала лошадь к себе. Скоро перед ней появилась уже оседланная каурая лошадка, видимо, хозяин собирался на ней куда-то ехать.

Угонять чужую лошадь было стыдно, но Амирель успокоила свою совесть тем, что как только доберется до Авернбурга, тут же отправит кобылку обратно, а в возмещение убытков положит в отворот старого седла золотой, на который таких беспородных лошадок обиженный хозяин сможет купить несколько.

Села на нее верхом по-мужски, все-таки в штанах это просто, и погнала лошадь в Авернбург по той же дороге, по которой принц вез ее в столицу. На ночь останавливалась на постоялых дворах, приказывая всех видевших ее о себе забыть.

Подъехав к городской стене, остановилась в посаде неподалеку от своего домика. Отпустив пастись нерасседланную лошадку, чтоб, не задерживаясь, двинуться дальше, осторожно пробралась к забору, выглянула во двор.

Там все было точно так, как она оставила зимой, рассчитывая вскорости вернуться. Чаша колодца, грязноватый нечищеный дворик и даже глиняная кружка, оставленная ею на скамейке у дверей, оказались на своем месте. Никто в ее отсутствие здесь не был. Видимо, дурная слава предыдущей владелицы этого домика сослужила ей добрую службу.

Она достала из-под камня у крылечка оставленный там ключ и замерла. Какое-то нехорошее предчувствие сковало руку, поднесенную к замку. Что это? Это ее нежелание заходить внутрь, или ее о чем-то предупреждает амулет?

Из спрятанного на груди камня пришла непонятная волна то ли осуждения, то ли предупреждения. Чем опять недоволен этот зловещий амулет? Все-то ему неладно! Он постоянно заставляет ее делать то, что она не хочет! Не будет она больше его слушать!

Амирель упрямо закусила губу и открыла дверь.

Вошла и тут же упала навзничь, оглушенная сильным ударом по затылку. Последнее, что она услышала, был грубый голос:

— Попалась, голубушка!

Конец второй книги второй трилогии саги «Серебро ночи».

Content

Татьяна Герцик
Серебро ночи. Секундо. Книга 2

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая