Дмитрий Борисович Прусаков

Раннее государство в Древнем Египте

The fact that many scholars have had considerable difficulty in drawing the dividing-line between the state and the non-state is a result of their failure to understand that the transformation was not an abrupt mechanical one, but, on the contrary, was an extremely lengthy process.

Claessen, Skalnfk

Введение

Вопросы происхождения и эволюции раннего государства, в частности, критерии распознания его побегов на почве позднепотестарных властных институтов и, с другой стороны, его отличения от зрелых социально-политических систем "цивилизованной" древности, предоставили ученым изрядную пищу для размышлений и дискуссий. На волне научного интереса к раннему политогенезу, особенно ярко обозначившейся в последние два десятилетия, за рубежом и в нашей стране появился ряд содержательных публикаций специализированного политико-антропологического плана, в которых высветился довольно широкий спектр подходов к решению этой грандиозной проблемы [Крадин и др. 2000; Попов 1993, 1995; Claessen, Oos ten 1996; Claessen, Skalnlk 1978a, 1981; Claessen, van de Velde 1987, 1991; Claessen et al. 1985].

От внимания ее исследователей, коллективно заглянувших в самые разные исторические времена и уголки мира, не ускользнул и раннединастический Египет — по одной из версий (оспаривавшейся прежде всего шумерологами), древнейшее на Земле государство. Иными словами, настоящая книга — не первая попытка интеллектуального освоения истории фараоновского Египта с позиций социо- и политантропологии [см.: Balandier 1970; Fried 1967]. Вместе с тем идентичность ее названия заголовку программной статьи, возвестившей о проникновении египтологической мысли в сферу политантропологических штудий [Janssen 1978], вовсе не говорит о методологическом и информационном тождестве предлагаемой работы с указанной и ей подобными. Совпадением титулов и проглядывающей за ним внешней общностью затрагиваемых идей аналогии исчерпываются: наша книга — чистый эксперимент, представляющий древнеегипетскую историю в принципиально новом для нее ракурсе, который наметился в ходе недавних социоестественных исследований [Прусаков 2001, Proussakov 2000а, b] и способствовал качественной корректировке наших собственных прошлых (в своей основе — вполне традиционных) представлений о раннем государстве в Египте [Прусаков 1999в].

Хронологически египетское раннее государство совмещали с эпохой архаики — Старого царства (конец IV — конец III тыс. до н. э.) [ср.: Кеmp 1991] причем архаический период (0–11 династии) обычно квалифицировали как отдельную фазу политогенеза [Emery 1961; Proussakov 2001], подготовившую триумф фараонов — создателей староегипетских пирамид начиная с Джосера и заканчивая долгожителем на престоле Пепи II (III–VI династии). С именами этих двух правителей ассоциировались, соответственно, бурный расцвет и постепенный упадок в Египте централизованной власти, пережившей, по той же теории, кульминацию — царствование наидеспотического IV дома, который прославлен Великими пирамидами Гизы.

В целом пирамиды и их руины, за известной ограниченностью прочего археологического материала, служили специалистам едва ли не главными ориентирами при реконструкции — в частности, исторической периодизации — социально-политического процесса в древнейшем Египте. Так, например, именно ступенчатая пирамида Джосера навела исследователей на мысль о наступлении с восшествием на престол этого фараона особой — староцарской эпохи, существенно продвинутой по сравнению с архаикой в направлении повышения уровня самоорганизации населения египетской долины Нила [Gardiner 1961]. Приобщение египтологов к социально-политической антропологии (надо сказать, довольно робкое) [Janssen 1978] ситуацию качественно не изменило, так что классические тезисы о возведении первой пирамиды как некоем революционном рубеже в развитии фараоновской цивилизации и не иначе как деспотической природе государственной власти, столь преуспевшей на архитектурно-техническом поприще, по сей день не сходят со страниц монографий и учебников. И хотя, вместе с тем, предание о рабском или близком таковому характере труда египтян — строителей пирамид [Геродот, II, 124] уже давно не пользуется широким признанием научных кругов, альтернативной модели взаимоотношения общества и государства в староцарском Египте, в которую бы органично укладывался феномен массовой и притом ненасильственной мобилизации трудового населения страны на строительные и другие царские работы, пока не выдвигалось.

Существующие представления о политической организации архаического и протодинастического Египта еще более туманны — а проще говоря, о ней, в силу отсутствия подобающих источников, не известно практически ничего, и даже сегодня вряд ли кто-то рискнет уверенно судить о том, какие социальные структуры — чифдомы, племена, линиджи лежали в ее основе. Подобное неведение, однако, не отпугивает исследователей от теоретической разработки проблемы раннеегипетского политогенеза [Дьяконов 1997а] — как когда-то оно не удержало их от ответственнейшего вывода, что объединение Египта в целостное государство началось задолго до воцарения первых династических правителей [Kaiser 1961]. Отметим, что такой радикальный вывод нам и теперь кажется не в меру поспешным, потенциально же — куда менее плодотворным, чем, допустим, постулат о влиянии на процессы сборки египетского Раннего царства междоусобных войн, неизбежных в узкой долине Нила [Дьяконов, Якобсон 1982], — хотя последний так же трудно отнести к разряду фундаментальных открытий.

Априорность положения об объединительных общественно-политических тенденциях в додинастическом Египте, в свою очередь, колеблет почву под гипотезой о формировании "территориальных царств" Долины и Дельты [ср.: Trigger et ai 1983], с противостоянием которых связывали заключительный этап объединения страны и истоки "дуализма" в ее государственной символике, административном делении и т. п. Что касается попыток дополнительно представить это противостояние как конфликт между бродячими скотоводами Верховья и оседлыми земледельцами Низовья, то они уже давно подверглись критике, апеллировавшей к весомым контраргументам [Atzler 1972]: например, символическое изображение номов додинастической центральной Дельты в виде быков или коров [Тураев 1922] и, тем более, свидетельство булавы царя 0-й династии Нармера об угоне из Нижнего Египта якобы почти двух миллионов (?!) голов рогатого скота [Quibell 1900] плохо согласуются с утверждением о преимущественно земледельческой ориентации здешнего древнейшего производящего хозяйства.

Несомненно, один из ключевых аспектов становления раннего государства в долине Нила — его ярко выраженная территориальная концентрация вкруг двух "столичных" центров: верхнеегипетского Тина и заложенного в сотнях километров от него нижнеегипетского Мемфиса, ближайшие окрестности которых (Абидос и Саккара) усеяны гробницами и кенотафами архаических ("тинитских") династов, их жен и высших сановников [Dreyer 1991, Emery 1949–1958; Kaiser 1981; Petrie 1900, 1901b]. Столь интригующая археологическая картина, конечно, не могла избежать специального ученого внимания и анализа [Постовская 1959]. Вместе с тем, думается, и на сегодняшний день объем и качество целенаправленных работ по разрешению проблемы двух "столиц" Раннего царства еще не вполне адекватны ее истинным масштабам и исследовательским перспективам. В частности, на наш взгляд, информационный потенциал опубликованных материальных памятников, имеющих касательство к "царству" Тина-Мемфиса, далеко не исчерпан даже в рамках канонической модели раннеегипетского политогенеза, представляющей его как закономерно-поступательный и, на определенной стадии общественного развития, "разом" объявший весь Египет процесс перехода населения страны от первобытной политической организации к централизованному деспотическому государству — не говоря о том, что те же хорошо известные данные при их нетрадиционной, кроссдисциплинарной интерпретации способны, как мы скоро увидим, увлечь историка архаического Египта и на вовсе непроторенный путь.

Напомним [см.: Прусаков 1999в], что к важнейшим предпосылкам образования государства в Египте исследователи относили демографический рост и распространение ирригационного земледелия в пойме Нила, куда на протяжении IV тыс. до н. э. стекалось население из ширившихся и подступавших к Реке Ливийской и Аравийской пустынь [ср.: Hassan 1984]. Успешному хозяйственному освоению речной поймы, вероятно, способствовало увеличение промысла меди с изобретением новой, высокопродуктивной технологии ее выплавки [Кинк 1964; Massoulard 1949]. При этом из числа факторов зарождения раннего египетского государства многими специалистами совершенно изымалась внешняя агрессия, равно как и определяющее культурное влияние иноземных стран, прежде всего Месопотамии [Hayes 1965; Trigger 1982].

В целом в своих попытках реконструировать исторические реалии древнейшего этапа фараоновской цивилизации ученые, при всей индивидуальности подходов, так или иначе повторяли друг друга, держась некоей магистральной версии, устоявшейся в процессе более чем векового отбора и осмысления соответствующего документального материала [cp.: Krzyzaniak 1977; Trigger et al. 1983; Wilson 1965]. Важно, что и публикации последнего десятилетия [Endesfelder 1993; Midant-Reynes 2000[1]], отражающие практически все современные достижения археологии, включая результаты капитальных германских раскопок в Абидосе, не являются исключением из общего правила. В связи с этим может возникнуть иллюзия, что данная проблема на том уровне познания, который доступен в свете поныне добытых источников, в основном проработана. В профессиональной среде, впрочем, царит понимание, что и сейчас вопросов здесь не меньше, чем ответов [Leclant 2000]. От себя добавим, на наш взгляд, главный вопрос — о сроках образования, а также принципах уклада и функционирования древнейшего египетского государства — не решен до сих пор, ибо ни одна из предлагавшихся концепций раннего политогенеза в Египте лично нам никак не проясняет существа дела.

Подчеркнем: египетское государство эпохи архаики — Старого царства, будучи квалифицировано как раннее, вместе с тем отнесено к разряду государств централизованных [Janssen 1978; cp.: Кеmр 1991; Перепелкин 1988а], что говорит не столько о приверженности историков известной теоретической установке [Claessen, Skalnik 1978b], сколько о едва ли не всеобщей их убежденности в исконно "восточно-деспотическом" характере государства фараонов [O’Connor 1974]. Не кажется ли, однако, такая убежденность излишне "оптимистичной" в сочетании с то и дело высказывавшимися наряду с ней сожалениями на предмет бедности письменных и вещественных источников, по которым судят о политической системе древнейшего Египта? Допустимо ли применять тезис о централизованной державности одинаково к Раннему и Старому царствам, столь разительно отличавшимся размахом официальной заупокойно-культовой архитектуры? С другой стороны, достаточно ли, за невнятностью прочих, свидетельства Пирамиды, чтобы счесть староегипетское государство централизованной деспотией? И резонно ли впредь связывать закат эпохи Старого царства с крахом фараонова всевластия и обретением областеначальниками-номархами независимости — т. е. с распадом могучего деспотического государства, если такового, быть может, не существовало вовсе?

Идея исследования обозначена. "Благосклонное принятие онаго от людей прямо сведущих ободрит меня не мало; благоразсудительноеж и справедливое исправление приимуя с особливою признательностию"[2]

Глава 1

Климат и ландшафт

Разговор о раннем государстве в древнем Египте, в нашем понимании проблемы, целесообразно предварить соответствующим естественно-историческим экскурсом, который внесет в основное повествование дополнительную ясность и придаст ему необходимую завершенность. При этом новейшая климатическая модель для голоцена и результаты последних литостратиграфических наблюдений в дельте Нила позволят значительно расширить перспективу социоестественной истории и предложить альтернативную социоантропологическую трактовку занимающего нас этапа древнеегипетской цивилизации (конец IV — начало II тыс. до н. э.).

Прежние представления о климате древнего Египта

Историки-древники на протяжении почти всего прошлого столетия в основном держались высказанной в его начале [Берг 1911] точки зрения, что климат Ближнего Востока, и Египта в частности, был практически неизменным по крайней мере последние 5000 лет. Общее согласие едва ли нарушалось тезисом о климатической вариации середины III тыс. до н. э. завершении в Северной Африке "неолитических дождей", поскольку этот эпизод, как правило, приводился в качестве отнюдь не альтернативы теории климатической стабильности, а напротив, подтверждения мысли об окончательном, вплоть до наших дней, установлении в исторической долине Нила и прилегавших к ней пустынях аридных и гипераридных условий [Кинк 1964; Butzer 1965; Lamb 1966; Reed 1959].

Однако по мере накопления и переосмысления соответствующей информации, в том числе данных древнеегипетских письменных источников, постепенно формировались и иные представления о характере климата фараоновского Египта. Настоящим прорывом в этом направлении стал вывод о сильном и продолжительном иссушении долины Нила на исходе III тыс. до н. э. [Вей 1971, 1975; Butzer 1984; Hassan 1997; Schenkel 1994], о котором в настоящее время можно говорить со всей уверенностью, при этом оценивая его воздействие на египетское общество среднецарской эпохи как катастрофическое [Клименко, Прусаков 1999].

Первые обоснованные соображения об изменчивости природно-климатических условий в древнем Египте высказал К. Бутцер, поначалу выделивший три засушливых периода ("зоо-экологических дисконтинуума"), которые ощутимо преображали экосистему и образ жизни населения долины Нила в IV–III тыс. до н. э. Самый ранний "дисконтинуум" ученый приурочивал к концу периода Нагада I в Египте (ок. 3600 г. до н. э.), связывая его с резким, как минимум на 50 мм в год, сокращением осадков в Северо-Восточной Африке. Второй "дисконтинуум'’, по версии К. Бутцера, имел место в интервале между 2850 и 2600 гг. до н. э., третий — между 2480–2400 и 2000 гг. до н. э. [Butzer 1958b, с; 1959с].

Не так давно, опираясь на результаты дополнительных исследований, К. Бутцер добавил к этим трем засушливым эпизодам четвертый, привязав его к 1300 г. до н. э. [Butzer 1995].

Разностороннее изучение истории климата северного полушария в голоцене продолжается по сей день, обнаруживая все новые свидетельства его непостоянства. Впрочем, иногда еще раздаются голоса в пользу обратной точки зрения: так, например, на основании одного из недавно извлеченных в Гренландии ледовых кернов был сделан вывод о "замечательной стабильности" климата Земли в последние 10000 лет [Dansgaard et al. 1993]. Такого рода выводы, однако, надежно опровергаются новейшими палеоклиматическими реконструкциями [Клименко и др. 1966].

Новейшая реконструкция климата северного полушария в ее первом приближении к истории древнеегипетской цивилизации

На основании расчетов, выполненных под руководством проф. В. В. Клименко (Московский энергетический институт), была создана принципиально новая и при этом весьма динамичная модель колебаний среднегодовой температуры северного полушария во второй половине голоцена [Клименко 1997; Клименко и др. 1996а, б; 1997; Klimenko 1997]. Полученные результаты опровергли теорию климатической стабильности в Северной Африке и на Ближнем Востоке в исторический период и в корне изменили сложившееся представление о климатических условиях в древней долине Нила, в частности, заметно усложнив и усовершенствовав картину, предложенную К. Бутцером. Новейшая палеоклиматическая модель убедительно свидетельствует о том, что климат древнего Египта претерпел целый ряд значительных изменении, которые непосредственно отразились на социальных процессах в долине и дельте Нила во времена фараонов [Прусаков 1999б. в].

Подчеркнем, что имеется прямое соотношение между колебаниями планетарной температуры и количества осадков в тропиках и субтропиках- в частности, в Северо-Восточной Африке глобальному похолоданию сопутствует сужение зоны влияния летних муссонов, приводящее к расширению пустынь и снижению речного стока; при глобальном потеплении наблюдается прямо противоположная зависимость [Борзенкова 1992; Gasse 1977]. Наиболее важными для исследователя древнеегипетской цивилизации представляются следующие климатические ритмы второй половины голоцена.

Примерно в третьей четверти V тыс. до н. э. в северном полушарии наступил апогей глобального послеледникового потепления: так называемый большой атлантический температурный оптимум — самый теплый период голоцена с максимальной температурой на 1,4 °C выше нынешней [Клименко и др. 1996а, б; 1997; Klimenko 1997]. К этому времени граница полярных льдов отступила к северу [Peltier 1994], засушливый ареал в евроазиатском регионе расширился, тогда как климаты Северной и Восточной Африки характеризовались увеличением осадков и повышенной влажностью. Так, пустыня Сахара представляла собой территорию с богатой тропической растительностью [Будыко 1980; Butzer 1995; Lauer, Frankenberg 1979]. Над Эфиопским нагорьем проливались обильные муссонные дожди, в результате чего озера Эфиопского рифта и тектонической впадины Афар достигли максимального уровня [Fontes et ai 1973; Gasse 1977; Gasse, Street 1978; Gasse et. al. 1974; Grove et dl. 1975; Williams et al. 1977]. Муссонные осадки добирались и до Египта, поскольку граница их выпадения в эпоху климатического оптимума голоцена и интенсивного таяния вюрмских ледников пролегала на 1000 км севернее, чем сейчас [Fairbridge 1962]. Сток Нила тогда был настолько мощным, что река, выбравшись из Долины в Дельту, хотя и разветвлялась на несколько рукавов, по инерции прокладывала себе дорогу преимущественно по центральному, так называемому Себеннитскому руслу, которое делило Нижний Египет с юга на север практически пополам и значительно превосходило все прочие здешние русла среднеголоценового Нила (возможно, этому способствовало и то обстоятельство, что уровень Средиземного моря — нильского базиса эрозии — на том этапе послеледниковой трансгрессии был ниже современного на 9–10 м) [Stanlеу, Warne 1993а]. Добавим, что экстремально высоким в эпоху атлантического температурного оптимума был уровень озера в Фаюмском оазисе Египта [Hassan 1986]; примем к сведению, что высокий уровень озер зафиксирован для того времени также и на Аравийском полуострове [McClure 1976].

Между 4300 и 3200 гг. до н. э., т. е. вплоть до протодинастического периода древнеегипетской цивилизации, среднегодовая температура северного полушария последовательно уменьшалась. Абсолютная величина похолодания по достижении температурного минимума составила порядка 2,4 °C. Здесь важно отметить, что в ходе этого снижения температур выявлены две фазы: до 3800–3700 гг. до н. э. оно шло замедленными темпами, и на том этапе в Северо-Восточной Африке сохранялся сравнительно теплый и влажный климат, сдерживавший процесс аридизации; климатический перелом, характеризовавшийся резким похолоданием, произошел лишь ближе к 3600 г. до н. э. [cp.: Flohn 1985].

Обратим внимание, что новейшая расчетная палеоклиматическая модель как хронологически, так и с точки зрения вероятных экологических последствий подтверждает основанное на археологическом материале положение К. Бутцера о первом "зоо-экологическом дисконтинууме" в доисторическом Египте. Заметим, что данному климатическому рубежу соответствует переход от амратского (Нагада I) к герзейскому (Нагада II) периоду истории додинастического Египта, характеризовавшийся закатом неолитической культуры в египетской долине Нила и существенным социально-политическим и хозяйственно-технологическим прогрессом ее населения [Прусаков 1999в].

Значительное ускорение глобального похолодания во второй половине IV тыс. до н. э. увенчалось климатической аномалией, датируемой примерно 3190-м г. до н. э. и отличавшейся самой низкой температурой за последние 9000 лет (на 1 °C ниже, чем сегодня). На том этапе климат Египта был гораздо суше и, не исключено, за счет уменьшения испарения даже несколько жарче, чем в наши дни [Клименко, личное сообщение]. Иными словами, Египет на заре династической эпохи должен был пострадать от засух, чреватых неурожаями, что косвенно подтверждается дошедшим до нас сообщением о великом голоде в Египте во времена Хора Змея — царя ранней I династии [Emery 1961].

В целом похолодание, сменившее климатический оптимум голоцена, сопровождалось высыханием североафриканских саванн и замещением их пустынями (чему, возможно, способствовал антропогенный фактор [Clason, Clutton-Brock 1982]). Сток Нила сокращался [De Heinzelin 1968]; к концу IV тыс. до н. э. резко уменьшился сток Себеннитского русла в дельте Нила [Stanley, Warne 1993а], существенно снизился уровень озера в Фаюме [Hassan 1986; ср.: Алимам 1960]. Если справедливо предположение о повышении в тот период солнечной активности [Bray 1968] то иссушение климата Северной Африки можно было бы поставить в связь со смещением траектории атлантических циклонов от Средиземноморского бассейна к Северной Европе [ср.: Брукс 1952; Шмитников 1957’, Starkei 1966].

Около 3000 г. до н. э., в разгар раннединастической (архаической) эпохи в Египте, количество осадков в Северо-Восточной Африке несколько возросло. Однако этот субплювиал, прервавший засуху конца IV тыс. до н. э., оказался сравнительно непродолжительным: он завершился в 2900–2800 гг. до н. э. [Клименко, личное сообщение], на заре Старого царства — примерно тогда, когда, по данным К. Бутцера, в Египте должен был начаться второй "зоо-экологический дисконтинуум"

Социоестественные исследования дают определенные основания для предположения, что кульминация очередного засушливого эпизода в долине Нила пришлась, в соответствии с традиционной хронологией древнего Египта, на время поздней III династии, а уже вскоре (по-видимому, в царствование основоположника IV династии Снофру) Египет вступил в новую фазу увлажнения [Прусаков 1999в], которая ознаменовала собой наступление малого пика второго по величине, так называемого суббореального климатического оптимума голоцена. Современная палео климатическая модель датирует высшую точку этого потепления началом XXIV в. до н. э. [Клименко, Прусаков 1999]. Тогда же, в середине III тыс. до н. э., озеро в Фаюмском оазисе достигло экстремально высокого уровня [Hassan 1986; Mehringer et al. 1978]. О ливневых дождях в Нижнем Египте во времена IV–V династий красноречиво свидетельствуют сотни стоков для дождевой воды, которыми в ту эпоху оборудовались погребальные сооружения — пирамиды и храмы [Кинк 1967; Borchardt 1910; Hassan 1943], как показали раскопки в Иераконполе, для Верхнего Египта во времена расцвета Старого царства также была характерна повышенная влажность [Hoffmann, Mills 1993].

Таким образом, согласно последним данным палеоклиматологии, колебания среднеполушарных температур в конце IV — начале III тыс. до н. э. обусловили нестабильность климата долины Нила в эпоху становления государства в древнем Египте. Из вышеизложенного, в принципе, уже ясно, что одна из первых "динамичных" климатических реконструкций для древнего Египта, которая ограничивалась представлением о периоде "неолитических дождей" в Северной Африке продолжительностью с V по середину III тыс. до н. э и об установлении в Египте начиная примерно с VI династии схожих с современными аридных условий [Кинк 1964; Lamb 1966; Reed 1959], являлась сверхупрощением, не позволяющим адекватно оценить роль климатического фактора в истории древнеегипетской цивилизации.

Продолжим рассмотрение современной модели. За теплым и влажным климатическим эпизодом с температурным пиком в начале XXIV в. до н. э. последовало очередное глобальное похолодание, сопровождавшееся очень сильным иссушением водосборного бассейна Нила [Клименко, Прусаков 1999]. Кульминация похолодания, при которой среднеполушарная температура, понизившаяся на 0,5 °C, стала примерно равна нынешней [ср.: Nicholson 1980], наступила в середине XXI в. до н. э., т. е. в конце 1-го Переходного периода — начале Среднего царства в истории древнеегипетской цивилизации. Египет поразили тяжелейшие засухи [cp.: Vandier 1936]; нильский сток резко сократился [Fairbridge 1976]; в стадии регрессии пребывали озера Эфиопского рифта и Фаюмской депрессии [Gasse, Street 1978; Hassan 1986]. Все эти данные подтверждают тезис К. Бутцера о третьем зоо-экологическом дисконтинууме в Египте [cp.: Rognon 1987].

С середины XXI в. до н. э. на протяжении почти всего Среднего царства среднеполушарная температура росла и к концу XIX в. до н. э. достигла наивысших для исторического периода значений: наступила кульминация суббореального климатического оптимума голоцена. По отношению к климатической аномалии конца IV тыс. до н. э. общий прирост температур составил ок. 1,8 °C. Этому потеплению [ср.: Neumann, Sigrist 1978] соответствовало максимальное за последние 5000 лет увлажнение Северо-Восточной Африки: осадки в Египте увеличились в 2–3 раза; сток Нила и уровень Фаюмского озера резко возросли [Величко, Климанов 1990; Fairbridge 1976а; Hassan 1986; Mehringer et al. 1978; Nicholson, Flohn 1980].

Оптимум климатических условий в Египте, установившийся во второй половине XIX в. до н. э., сохранялся недолго. Он завершился уже в первой половине XVIII в. до н. э., практически синхронно закату XII династии, после чего стало довольно быстро холодать, и в XVII в. до н. э. (согласно новейшим радиоуглеродным реконструкциям, к 3400 14С ВР ≈ 1661 г. до н. э. [Клименко, личное сообщение]) средняя температура северного полушария снизилась почти на 0,6 °C, причем при таком развитии событий в природе Египет 2-го Переходного периода должен был неизбежно испытать ряд катастрофических засух и неурожаев [Клименко, Прусаков 1999].

В следующие примерно полтора столетия, которые вобрали в себя гиксосское владычество в Дельте и первые десятилетия царствования XVIII династии, снижение среднеполушарных температур приостановилось и даже наметился их слабый прирост, составивший к концу этого срока (вторая половина XVI в. до н. э.) порядка 0,1 °C. В тот период даже в более аридном Верхнем Египте, вплоть до района Фив, могли выпадать настолько сильные дожди, что они оборачивались для местного населения стихийными бедствиями [Vandersleyen 1967, 1968]. Однако уже довольно скоро, к середине XV в. до н. э., в северном полушарии похолодало почти на полградуса, и до конца египетского Нового царства температура держалась около отметки, которая была очень близка современной [Клименко, личное сообщение]. В целом период расцвета Нового царства в Египте характеризовался относительно стабильным климатом, но при этом гораздо более сухим, чем Старое и Среднее царства, расцвет которых совпал, соответственно, с малым и большим температурными пиками в рамках суббореального оптимума.

Заметим, что новейшая палеоклиматическая модель существенно корректирует реконструкцию К. Бутцера, полагавшего, что ок. 1300 г. до н. э. на Ближнем Востоке имел место засушливый эпизод "первого порядка" [Butier 1995]. Указанная К. Бутцером дата (более точно, 3100 14С ВР ≈ 1342 г. до н. э.) в действительности была отмечена лишь слабым понижением температур; значительное похолодание и иссушение климата получило развитие несколько позже, в ходе глобальных климатических флуктуаций на рубеже II–I тыс. до н. э.

По последним уточнениям, в северном полушарии заметно похолодало только ближе к концу II тыс. до н. э., в 3000–2900 14С BP ≈ 1192–1048 гг. до н. э. [Клименко, личное сообщение], т. е. в период правления в Египте XX династии (Рамессидов) и упадка централизованного новоегипетского государства [ср.: Neumann 1993; Weiss 1982]. К тому времени наметилось снижение нильских разливов [De Heinzelin 1964; 1968; Trigger 1965], причем самый восточный (Пелусийский) рукав Нила в Дельте иссох и прекратил свое существование [Butzer 1976, 1995]; Фаюмское озеро находилось в фазе регрессии [Hassan 1986], озера Эфиопии опустились до минимального уровня, практически совпадавшего с нынешним [Gasse, Street 1978]; заслуживает внимания и ярко выраженная синхронная регрессия озер Ван в Турции и Зерибар в горах Загроса [Butzer 1995].

В начале I тыс. до н. э. наступило некоторое потепление (увлажнение) с кульминацией ок. 2800 14С ВР ≈ 948 г. до н. э., которая совпала с началом ливийского владычества в Египте (XXII династия). Рубеж X–IX вв. до н. э., в свою очередь, демонстрирует явные признаки резкого падения температур (иссушения), ознаменовавшего начало так называемого "похолодания железного века", в ходе которого глобальная температура снизилась почти на градус. По предварительной версии самой последней палеоклиматической реконструкции [Клименко, личное сообщение], это сильное похолодание имело два пика: первый — ок. 2700 14С ВР ≈ 827 г. до н. э., в так называемый 3-й Переходный период истории фараонов, второй — ок. 2200 14С ВР ≈ 264 г. до н. э., в годы птолемеевского правления в Египте. Сансский ренессанс (XXVI династия, VII–VI вв. до н. э.) и захват Египта персами (525 г. до н. э.), по-видимому, пришлись на период некоторого потепления (увлажнения) с кульминацией ок. 2400–2300 14С ВР ≈ 407–386 гг. до н. э.

Таким образом, эпоха упадка цивилизации фараонов в I тыс. до н. э., как и эпоха зарождения древнейшего египетского государства в конце IV — начале III тыс. до н. э. характеризовалась весьма нестабильными климатическими условиями в долине Нила; при этом последние века фараоновского Египта омрачились наступлением засушливой эпохи "похолодания железного века".

Исторические и естественнонаучные источники о режиме Нила в древности

Изменчивость климата древнего Египта не могла не наложить соответствующего отпечатка на режим Нила и динамику аллювиальных отложений в его пойме. Письменные и археологические источники в сочетании с естественнонаучными данными надежно свидетельствуют в пользу такого заключения.

Так, например, Геродот со слов египетских жрецов утверждал, что во времена первых царей, т. е. в конце IV тыс. до н. э., территория Египта почти полностью находилась под водой [II, 4]. При этом во времена самого Геродота (V в. до н. э.) поверхность Дельты за счет аллювиальных наносов поднялась на такую высоту (и продолжала нарастать с такой интенсивностью), что площадь естественно орошаемых пойменных земель в Египте угрожающе сократилась. Геродот даже делал пессимистический прогноз, что если страна и впредь будет повышаться с той же скоростью, то нильские разливы вскоре вовсе перестанут ее обоводнять, и перед населением Египта встанет реальная угроза голода [II, 13–14]. Некоторые сведения о разливах Нила в древности можно почерпнуть и из источников фараоновской поры, которые также обнаруживают непостоянство режима реки в исторический период. Например, так называемый Палермский камень, представляющий собой сводку важнейших событий в истории Египта с I по V династию [Daressy 1916; Schäfer 1902; Urk. 1 (verso)], зафиксировал существенное снижение уровня разливов на рубеже I–II династий, причем на этом фоне был отмечен один аномально высокий разлив [Bell 1970]. Последний, впрочем, иногда рассматривали как магическую фикцию, приуроченную к 30-летнему юбилею правления — хеб-седу раннединастического царя Дена [Helck 1966]. Высказав сомнение в фиктивности сообщения об этом "сверхразливе" [Прусаков 1996а], мы бы хотели добавить к сказанному вот что.

На наш взгляд, данное сообщение следует сопоставить не только с хеб-седом, о котором говорится в том же годовом столбце 3-й строки recto Палермского камня, но и с тем, что записано как важнейшее событие в следующем столбце [Schäfer 1902, Taf. I, 3, № 4]. Эту запись ученые понимали по-разному. Предлагались, например, такие варианты ее перевода: а) перепись населения западных, северных и восточных номов страны [Emery 1961]; б) рытье прудов (каналов) на западе и востоке Дельты всяким народом [Перепелкин 1988а]; в) наполнение номов всеми подданными запада, севера и востока [Хрестоматия].

Обратим, однако, внимание, что если читать надпись на Палермском камне по всем правилам, т. е. справа налево и сверху вниз, то разливы, высота которых указана в нижних регистрах годовых столбцов, в такой последовательности воспринимаются как заключительные события текущего года, открывающие новый год. В связи с этим в свете информации о высочайшем разливе Дена (8 локтей и 3 пальца, что превосходило средний уровень половодий при II-й и последующих династиях Камня примерно на 2,5 м! [Bell 1970]) наиболее логичной представляется четвертая из рассматривавшихся ранее трактовка записи о наиболее важном событии в столбце следующего года: г) потопление (mht) всего простолюдья запада, севера (Дельты) и востока [cp.: Kees 1933, 1961]. При такой интерпретации обсуждаемые сообщения о сверхмощном разливе и его вероятных последствиях, взаимно дополняя друг друга, совокупно существенно повышают степень собственной достоверности. Скорее всего, именно сильнейшее наводнение и ничто иное должны были в качестве важнейшего годового события в Египте отметить составители Палермских анналов вслед за разливом Нила, который по уровню приближался к разрушительным разливам эпохи неолита; если же отчет об этом половодье фикция, то за ним едва ли последовало бы что-либо столь сильно похожее на сведения о катастрофическом наводнении в масштабах всей страны. Уже сам факт, что информация об этом явлении вошла в анналы, свидетельствует в пользу ее истинности, ибо Палермский камень в целом отражает сравнительно узкоспецифический аспект функционирования раннеегипетского протогосударства: для времени архаических царей летопись в первую очередь фиксировала события, связанные с отправлением всевозможных официальных ритуалов (торжественные царские объезды страны, хеб-седы, строительство святилищ, установка статуй богам и т. п.).

Добавим, что спорная надпись не только по содержанию — в обозначенном палеоэкологическом контексте, — но и чисто внешне представляется наиболее понятной из всех известий, зашифрованных на Палермском камне. Вызвавший разногласия термин mht выписан здесь в предельно четкой и полной иероглифической форме слова "наводнение" [Faulkner 1991; Wb. II, 122], с той лишь разницей по сравнению с каноном, отраженным в словарях, что детерминатив "вода" в данном случае выполнен не в виде трех волнообразных знаков и, а в виде трех горизонтально вытянутых прямоугольников Š. Но такой прямоугольник обозначал пруд [Gardiner 1977, N^37] — т. е., в сущности, ту же воду, а потому едва ли вносил качественное изменение в смысл обсуждаемого термина, тем более если соответствует действительности перевод понятия 5 как "затопляемая земля" [Савельева 1992]. Объяснить эту незначительную графическую подмену можно, например, чисто технически, соображениями удобства и безопасности: вырезывание в маленьких клеточках Палермской летописи не одного, а сразу трех близкорасположенных друг над другом знаков с многочисленными острыми волнами-зубцами — концентраторами механических напряжений было чревато сколами поверхностного слоя камня, которые испортили бы всю надпись; прямоугольники-пруды уменьшали этот риск.

Продолжим обзор источников. В надписи на одной из стел Птолемеевского периода [Barguet 1953] говорится, что при III династии Нил семь лет "не приходил", т. е., очевидно, его разливы были чрезвычайно низкими. Один текст 1-го Переходного периода сообщает о настолько сильном обмелении Нила, что местами реку можно было перейти вброд; другой, несколько более поздний текст того же междуцарствия говорит o наступлении времени изобильного Нила [Vandier 1936]. Ниломер на скале у 2-го нильского порога (о порогах Нила см.: [Berry, Whiteman 1968]) близ крепости Семна, по мнению некоторых исследователей, свидетельствует о почти семидесятилетней серии очень высоких половодий, зафиксированных в эпоху Среднего царства, на рубеже ХII–ХIII династий [Bell 1975; Vercoutter 1966; ср.: Прусаков 1999в]. Археологические раскопки храмов в припойменной полосе на территории Египта и Нубии выявили колебания уровня нильских разливов в конце II — начале 1 тыс. до н. э. [De Heinzelin 1964; Ventre 1896; Von Beckerath 1966]. Можно привести еще ряд примеров того же рода, однако и так ясно, что исторические источники, при всей их фрагментарности, обнаруживают весьма существенные изменения режима Нила в древности.

Естественнонаучные данные говорят о том, что высота разливов нео- и энеолитического Нила значительно превосходила их средний уровень исторической эпохи. На исходе доисторического времени, ближе к концу IV тыс. до н. э., гидрорежим Нила претерпел сильнейшее изменение — так называемый "неолитический спад" [De Heinzelin 1968], который завершился, по-видимому, в начале эпохи Раннего царства в Египте [Прусаков 1996а]. Это явление представляло собой резкое падение уровня нильских разливов, пришедшее на смену его относительно равномерному и медленному снижению в среднем голоцене и составившее для Нижней Нубии порядка 7–8 м. Для сравнения, в Судане археологи обнаружили кострище времен "культуры А" (IV тыс. до н. э.), которое, по их мнению, осталось от временной стоянки на берегу Нила, однако сегодня находится на высоте ок. 6 м над уровнем реки [Säve-Söderbergh 1963], в Верхнем Египте следы ранних додинастических поселений были найдены на террасах высотой от 3,5 до 8 м над поверхностью поймы [Hays 1984]. Повторим, что в конце IV тыс. до н. э. (ок. 4500 14С ВР ≈ 3217 г. до н. э.) значительно уменьшился сток центрального, так называемого Себеннитского русла в Нижнем Египте, до этого (с 7000–6500 14С ВР ≈ 5864–5437 гг. до н. э.) практически целиком контролировавшего геоморфологические процессы и распределение литофаций в ходе формирования голоценовой дельты Нила [Stanley, Warne 1993а].

"Неолитический спад" как эпизод высокоамплитудных послеледниковых изменений уровня Нила в Судане и Египте [De Heinzelin 1968, fig. 5] не нашел должного объяснения. Во многом это связано с тем, что обширные территории, на которых можно было бы осуществить соответствующие исследования, после строительства Высотной Асуанской плотины погрузились под воды озера Насер, лишив геологов, гидрологов и археологов ответов на многие насущные вопросы [Berry, Whiteman 1968]. Не исключено, что "спад" был обусловлен сложной комбинацией геологического и климатического факторов: например, к нему могли иметь отношение значительное (достигшее в итоге 10 м) углубление русел Голубого и Главного Нила в Судане, процесс которого фиксируется усредненной датой 5500 14С ВР ≈ 4341 г. до н. э. [Adamson et al. 1980], а также уменьшение осадков в регионе Хартума (ок. 4000 г. до н. э.) и снижение уровня Белого Нила [Williams 1966].

Для исторического периода выявлены следующие особенности режима Нила. В первой половине Старого царства (XXVII–XXV вв. до н. э.) сток реки стабилизировался [Butzer 1995], причем палеоклиматические данные о наступлении первой фазы суббореального температурного оптимума и увлажнении в Северо-Восточной Африке [Клименко и др. 1996а, б; 1997] не оставляют сомнений в том, что средний уровень разливов с точки зрения хозяйственных, в первую очередь земледельческих потребностей населения Египта был тогда близок к оптимальному.

В конце XXII в. до н. э. имело место аномальное для исторического периода снижение разливов Нила, связанное с резким глобальным похолоданием и иссушением нильского водосбора: сток реки в итоге сократился до минимального значения с начала династической эпохи в Египте. Однако уже в XIX в. до н. э., на пике суббореального климатического оптимума, произошло беспрецедентное для позднего голоцена единовременное увеличение нильского стока, который вырос почти вдвое по сравнению с его минимумом конца III тыс. до н. э. [Fairbridge 1976].

Среди важнейших изменений режима Нила в истории древнего Египта необходимо еще раз отметить постепенное снижение уровня разливов во второй половине Нового царства, после 1200 г. до н. э., а также повышение разливов в начале I тыс. до н. э., сопровождавшееся значительным увеличением объема аллювиальных наносов в пойме Нила и Бахр-Юсуфа [Butzer 1959b, 1960, 1995; Butzer et al. 1972; Trigger 1965]. Последнее обстоятельство чрезвычайно важно, поскольку резкое уменьшение разливов в результате "неолитического спада" Нила сопровождалось значительным сокращением в Египте ниже Асуана объема пойменных аллювиальных отложений вплоть до почти полного их иссякания к концу II тыс. до н. э. [Butzer 1959b, с] — что, по-видимому, нанесло катастрофический ущерб экономике Нового царства [Прусаков 1996b, 1999b]. По сути, эпоха фараонов характеризовалась минимальной скоростью накопления пойменного аллювия в египетской долине Нила за весь исторический период [Прусаков 2000].

Изменения режима Нила сказывались и на некоторых других свойствах вмещающего ландшафта древнего Египта. Так, например, уменьшение разливов и снижение уровня грунтовых вод в нильской долине во второй половине III тыс. до н. э. благоприятствовали наступлению на речную пойму песков из окрестных пустынь [Прусаков 1997], которое на том этапе приобрело в Египте регулярный характер. Примем во внимание и тот факт, что русло Нила могло меняться в силу естественных причин; отметим, в частности, значительные изменения русла Голубого Нила в доисторическую эпоху, а также неоднократные сдвиги рукава Бахр-Юсуф в историческое время (в последнем случае не исключено влияние антропогенного фактора) [Butzer 1959а, b, с; 1960; Trigger 1965; Williams 1966].

Разливы Нила, трансгрессия Средиземного моря и формирование пойменного ландшафта

Ежегодные разливы, продолжавшиеся с июля по октябрь и приводившие К обширным наводнениям в Египте, являлись важнейшей отличительной чертой гидрорежима Главного Нила [Попов 1958; Херст 1954; Said 1993]. Причиной разливов были летние муссонные дожди, выпадавшие на Эфиопском нагорье, в верховьях Голубого Нила и Атбары [Riehl et al. 1979] — рек, которые в сезон разлива поставляли в Главный Нил, соответственно, до 68 % и 22 % воды, тогда как на долю Белого Нила [Whiteman 1971] приходилось всего порядка 10 % стока [Adamson et al. 1980] (зимой сток Главного Нила, напротив, зависит в первую очередь от дождей в экваториальной Африке, в верховьях Белого Нила [Brown 1997]). При этом дождевая эрозия в эфиопском водосборе Нила являлась основным источником аллювиальных отложений в заливной пойме реки, включая Дельту [Молодцов 1964; McDougall et al. 1975].

Сообщение Главного Нила через Голубой Нил и Атбару с водосборным бассейном Эфиопского нагорья и режим ежегодных нильских разливов установились в верхнем палеолите [Butzer 1959а]. Регулярные разливы качественно преобразили мезорельеф долины Нила в Египте. Перемещаемая половодьями порода, в том числе песок, накапливаясь вдоль речного русла, формировала береговые намывные валы. Остальная территория поймы повышалась значительно медленнее, в результате чего появился уклон от берегов Нила к границе поймы и саванн (впоследствии пустынь). В самой низинной части долины, наиболее удаленной от речного русла, образовались так называемые "бассейновые земли", названные так потому, что здесь после спада половодья почти весь год сохранялись небольшие озера и болота [Butzer 1959с, Fig. 4]. "Бассейны" регулярно пополнялись водой разливов, проникавшей в орошаемую долину через сеть естественных протоков, которые прорезали береговые валы и разделяли их на отдельные холмы. Последние, постепенно превратившись в недоступные для наводнений участки суши, представляли собой территорию, пригодную для проживания людей, которая продолжала повышаться по мере накопления остатков человеческой жизнедеятельности [Кетр 1991, fig. 7].

На рубеже палеолита и неолита в пойме Нила стал откладываться плодородный аллювий ил, сформировавший тучную почву Египта, причем этот процесс был теснейше связан с послеледниковым повышением уровня Средиземного моря [Stanley, Warne 1993а, b; 1994]. В настоящее время средняя толщина илистых наносов в дельте Нила (за исключением ее северных и северо-восточных территорий, подверженных изостатическому опусканию, см. ниже) составляет 10–12 м [Stanley 1988b], в долине же Нила от Каира до ал-Миньи она достигает 9,75 м, от ал-Миньи до Кены — 8,5 м, от Кены до Асуана — 6,7 м [Butzer 1959b]. Уменьшение мощности отложений ила в пойме египетского Нила вверх по течению реки связывали, в частности, с неравномерностью влияния на соответствующие русловые процессы послеледниковой (Фландрской) трансгрессии Средиземного моря, в результате чего в южных регионах Египта ил начал откладываться позже, чем на низовых северных территориях, которые первыми испытали эффект наступания моря на материк [Butzer 1959b].

В работе [Прусаков 1999в] мы затронули проблему Фландрской трансгрессии и геологической эволюции дельты Нила в голоцене, предложив при этом свое решение дискуссионного вопроса о характере ландшафтообразования и географии заселения доисторического Египта. В частности, мы оспорили положение о первоочередности обживания и хозяйственного освоении протодинастической Долины, опиравшееся на тезис, что ее изображение в эпоху архаических династий в виде растения на полосе земли свидетельствует о раннем окультуривании этого региона, тогда как символ Дельты — куст папируса (растения застойных вод) говорит о ее исконной заболоченности и пустынности [Перепелкин 1956]. В таких вопросах оценка археологов все же предпочтительнее, а она гласит, что додинастические поселения Дельты старше долинных почти на целое тысячелетие [Hassan 1984].

По поводу Низовья дополнительно заметим, что оно обозначалось кустом папируса на протяжении всей истории фараонов, в том числе и тогда, когда была плотно заселена и хорошо освоена в хозяйственном отношении (например, в эпоху Нового царства). Кроме того, папирус в древнем Египте не только рос в диком виде, но и культивировался, поскольку имел огромное хозяйственное значение: из него изготавливались лодки, циновки и другие изделия повседневного обихода, его молодые побеги шли в пищу, наконец, из папируса вырабатывался материал для письма, который в огромных количествах поглощался административной системой древнеегипетского государства [Cerny 1952]. С учетом всего этого уже не столь очевидно, что архаические египтяне, изображая Дельту кустом папируса, намекали именно на ее дикий, неосвоенный облик.

И еще небольшая деталь. Имя одного из так называемых доисторических царей Нижнего Египта [cp.: Trigger 1987], вписанное в верхнюю строку recto Палермского камня, можно перевести как "Плуговщик" "[Тот, кто] при плуге") [Schäfer 1902, Taf. I, 1, № 6] — и хотя сам этот царь как и все остальные представители доисторической династии Камня скорее всего, легендарен [ср.: О'Маrа 1979], плуг в его имени (подчеркнем здесь изображен именно плуг, а не примитивный прообраз этого орудия напоминавший скорее мотыгу и использовавшийся в земледелии еще и в эпоху Старого царства [Савельева 1962]) мог служить своеобразным отголоском древнейших представлений о додинастической Дельте как о регионе развитого земледелия.

Решение проблемы влияния послеледниковой средиземноморской трансгрессии на ландшафтообразование, этно- и политогенез в древнем Египте требует, наряду с данными о глобальных климатических ритмах и эвстатических процессах [Прусаков 1999в], оценки положения материковой поверхности Дельты относительно уровня Средиземного моря в соответствующий момент времени. В основу такой оценки естественно положить информацию о мощности слоя илистых наносов, накапливавшихся в нижнеегипетской пойме Нила.

Аллювиальные отложения в дельте Нила и кульминация Фландрской трансгрессии

С тех пор как в долине Нила началось регулярное отложение пойменного аллювия — ила, поверхность нильской поймы непрерывно повышалась [Херст 1954]. При этом, как считал К. Бутцер, вертикальное нарастание поверхности Дельты с начала исторического периода составило порядка 10 м при скорости прироста до 2 м за тысячелетие [Butzer 1976; ср.: Said 1993]. С этой оценкой согласуется средняя мощность илистых наносов на ближайшем к Дельте отрезке долины Нила, составляющая от Каира до ал-Миньи, напомним, порядка 9,7 м.

Результаты сравнительно недавних литостратиграфических исследований [Stanley 1988а] сегодня позволяют уточнить оценку К. Бутцера. Десятки кернов, извлеченных американской (Смитсоновский институт) экспедицией в Нижнем Египте, дают возможность отчасти реконструировать пространственную картину распределения аллювиальных отложений в дельте Нила, наслаивавшихся здесь поверх песков эпохи позднего плейстоцена — раннего голоцена [Stanley 1988б].

Анализ литофаций голоценового горизонта Дельты отчетливо продемонстрировал неравномерность накопления в ней речных наносов. Выяснилось, в частности, что под прибрежной равниной современного Нижнего Египта имеется резкий двойной перегиб материковой поверхности — флексура, перекрытая самыми мощными в Дельте слоями нильских отложений [Stanley, Warne 1993а]. Следуя в целом очертанию береговой дуги, эта яма на западе, в районе оз. Идку, врезается в территорию материка в среднем на 22 км, на севере, в нижнем междуречье Розеттского и Дамьеттского русел (ближе к первому) — на 15 км, к востоку же от Дамьетты она простирается внутрь Дельты на расстояние до 45 км [Stanley 1988b, fig. 2, 3; Stanley, Warne 1993a, fig. 3, 4 (C–C', D-D')], причем южная граница этой области, по-видимому, практически в точности совпадает с рубежом, достигнутым Средиземным морем ко времени замедления подъема уровня Мирового океана в первой половине голоцена [ср. Stanley, Warne 1993а, fig. 3 и b, fig. 2]. В пределах флексуры от Александрии до Порт-Саида керны зафиксировали значительное увеличение толщи голоценовых осадочных пород: от 5–10 м на подступах к западным окраинам этого "рва" до 50 м на отдельных его участках, географически совпадающих с местоположением нынешней лагуны Мензала [Stanley, Warne 1993а, fig. 2, 4 (А-А', В-В')].

Считается, что рассмотренная структура возникла под тяжестью транспортировавшейся Нилом твердой субстанции вследствие изостатического [см.: Артемьев 1970; Люстих 1957] прогибания земной коры, характерного для крупных речных дельт (ср., н-р, с дельтой Миссисипи [Coleman, Smith 1964; McFarlan 1961]). Более высокая скорость погружения литосферы под озером Мензала, обусловившая здешний пятикратный по сравнению с западным краем флексуры прирост наносного слоя и уклон поверхности Дельты на северо-восток, связывается с местными тектоническими процессами, приуроченными к сбросовой системе Восточного Средиземноморья [Said 1990; Stanley, Wezel 1985]. Понижение равнины Дельты в северо-восточном направлении оказало существенное влияние на древнюю гидрографию Нижнего Египта: по меньшей мере четыре раннеголоценовых рукава Нила проложили свои русла вправо от Дамьетты [Stanley 1988b, fig. 1], причем первоначально они впадали не в гигантскую лагуну, возникшую здесь, по-видимому, лишь в I тыс. н. э. [Butzer 1959с], а непосредственно в открытое море, побережье которого в этом регионе ок. 5000 лет назад, например, находилось приблизительно в 50 км к югу от косы, образующей ныне оз. Мензала [Stanley 1988б]. Суммарный сток сразу четырех нильских рукавов, очевидно, обеспечивал поступление огромного объема аллювия, достаточного для того, чтобы речное (совместно с морским) осадконакопление компенсировало погружение литосферы в этой изостатически наиболее подвижной части Дельты [ср.: Stanley 1988б].

На остальной территории Нижнего Египта, вне зоны изостатического опускания материка, толщина слоя пойменного аллювия колеблется в иных пределах, представление о которых в первую очередь необходимо для ответа на вопрос, каков в действительности был масштаб наступания Средиземного моря на древнюю дельту Нила. С одной стороны, смитсоновский керн S–9, взятый близ Таниса, на северо-восточной кромке изостатически уравновешенной области Дельты [Stanley 1988b, fig. 1; tab. 1], вскрыл аллювиальный слой мощностью всего 4,5 м, формирование которого, согласно предложенной радиоуглеродной датировке, началось в 5140±80 14С ВР или, в среднем календарном выражении, ок. 3960 г. до н. э. Скорость накопления речных наносов в данном случае, таким образом, была примерно 0,76 м за тысячу лет.

С другой стороны, бурение на широте Таниса в 30–35 км к западу от точки выемки керна S–9 обнаружило, что максимальный пласт аллювия, перекрывающий в этой местности раннеголоценовые пески, составляет 12 м (керн 40) [Stanley 1988b, fig. 1; tab. 2]. Имеются дополнительные данные, согласно которым аллювиальный слой на севере Нижнего Египта (исключая флексуру) достигает в среднем 11,2 м [Butzer 1959с].

Основываясь на результатах, полученных в непосредственной близости от Таниса, мы вправе заключить, что, поскольку здесь располагался весьма значительный город фараоновского времени (по одной из версий, Пер-Рамсес, столица царя XIX династии Рамсеса II [см.: н-р: Gardiner 1947; Mont et 1952]), в древности этот пункт занимал возвышенное положение по отношению к окружающему пространству заливной поймы (что как будто бы подтверждает и определение "песчаный остров", даваемое ему египетскими источниками [Butzer 1959с]). К этому можно добавить показания керна S–26, извлеченного в 20 км к юго-востоку от танисского, в местечке Миншат Абу Омар, и продемонстрировавшего наличие всего 2,5 м аллювия, а также керна S–10 в 10 км к юго-западу от 26-го, который и вовсе засвидетельствовал полное отсутствие пойменных аллювиальных отложений (0 м) [Stanley 1988b, fig. 1; tab. 1]. Подчеркнем, что древнейшее (протодинастическое) поселение Миншат Абу Омар, согласно информации археологов, располагалось на холме (гезире) [Krzyzaniak 1989].

С учетом этих данных можно предположить, что восточный, "танисский" угол Дельты, при общей тенденции к ее понижению на северо-восток, характеризовался наличием значительных естественных поднятий материкового рельефа. Возможно, этим отчасти объясняется тот факт, что именно в здешних краях Нижнего Египта находились и столица гиксосов Аварис [Bietak 1996], и Хатаана-Кантира — альтернативная Танису предполагаемая позиция города Пер-Рамсес [Habachi 1954; Uphill 1968]. Высоким топографическим положением отдельных участков данной территории невидимому, была обусловлена поздняя дата начала формирования здесь аллювиального слоя, а также его замедленный прирост и, в итоге, сравнительно малая (всего 4,5 м) толщина. Ее мы и примем за условный нижний предел интенсивности речного осадконакопления в дельте Нила в течение последних 6000 лет. Верхнему же пределу, по вышеприведенным данным, отвечает 10–12-метровая мощность аллювия. Выбор этого интервала обосновывается и тем, что, как уже говорилось, слой нильских наносов у северо-западной оконечности зоны изостатического опускания приморской Дельты, согласно смитсоновским кернам, колеблется от 5 до 10 м — причем в целом для Нижнего Египта, исключая возвышенности, верхний предел выглядит гораздо предпочтительнее, т. к. на начальной стадии илистых отложений в VII–VI тыс. до н. э. уровень Средиземного моря был ниже сегодняшнего на 12 м, береговая же линия Дельты занимала положение, достаточно близкое нынешнему (с той разницей, что на месте пояса озер Идку-Буруллус-Мензала стояла морская вода [Stanley, Warne 1993b, fig. 2]); отсюда следует, что разница уровней современных и раннеголоценовых поверхностей моря и нижнеегипетского материка должна быть примерно одинаковой.

Нужно отметить, что среди возвышенностей Дельты, для которых характерна минимальная толщина аллювия, особенно выразительны так называемые "черепашьи спины" ("turtlebacks") — остатки крупных наносных образований плейстоценовой эпохи, которые имеют вид песчаных холмов, раскинувшихся на общей площади ок. 5200 км2 Эти образования, малодоступные для разливов, были или вовсе свободны от ила, или покрыты лишь незначительными его слоями и потому плохо подходили для земледелия, хотя иногда годились для выпаса скота. Однако "черепашьи спины" группировались главным образом в центральной и юго-восточной Дельте [Butzer 1959с, Fig. 5; 1975, fig. 2; 1976, fig. 4], на остальной же территории ее рельеф ограничивался отдельными небольшими возвышенностями, примером которых могли бы послужить городища Таниса или таких древнейших северных поселений Низовья, как Буто и Бехдет [Von der Way 1992]. Иначе говоря, в дополнение к вышесказанному, мощность аллювиального слоя в областях, спускавшихся к морю, в основном должна соответствовать своему верхнему установленному пределу, тем более что общий уклон Дельты способствовал накоплению максимального количества речных отложений в первую очередь на ее низовых землях.

Рассмотренные литостратиграфические данные позволяют гораздо лучше представить себе экологическую ситуацию, складывавшуюся в дельте Нила по мере того, как Фландрская трансгрессия Средиземного моря вступала в кульминационную фазу (IV тыс. до н. э.). Принимая во внимание, что современное положение береговой линии Нижнего Египта в целом определилось к VI тыс. до н. э., когда уровень моря в ходе трансгрессии достиг отметки —  10+12 м [Stanley, Warne 1993b], а поверхность изостатически стабильной области Дельты в основном была ниже сегодняшней на такую же величину, рассмотренная нами [Прусаков 1999в] геофизическая полемика о реальности подъема Мирового океана над его сегодняшним уровнем [Каплин 1973; Pirazzoli 1996] для историка Египта, по-видимому, теряет актуальность, поскольку на пике Фландрия дельта Нила, с учетом геометрии ее продольного профиля [Wilson 1955], была бы подтоплена морем на весьма обширном пространстве даже в том случае, если бы глобальная трансгрессия ограничилась лишь современным нулем глубин, и никакого превышения нынешнего уровня Средиземного моря у египетских берегов [Butzer 1959b] не было [Pirazzoli 1987].

Таким образом, благодаря современным литостратиграфическим данным наша гипотеза о затоплении додинастической Дельты и массовой миграции ее населения в Долину накануне зарождения в Египте раннего государства [Прусаков 1994, 1999б] получает дополнительное обоснование. Учтем, что древнеегипетская мифологическая традиция сохранила предание, будто Осирис — первый царь Египта — взошел на престол после великого потопа, покрывшего землю [Naville 1904]. О потопе, предшествовавшем утверждению династической власти в Египте, писал Манефон [Palmer 1861]. Потоп фигурирует и в преданиях о древнейших городах-государствах Месопотамии [Дьяконов 1997б], в связи с чем примем к сведению тезис об упадке ок. 3000 г. до н. э. сирийских колоний Урука в сочетании с тем обстоятельством, что этот город находился на расстоянии всего нескольких десятков километров от древней береговой линии Персидского залива [Astour 1995].

Глава 2

Анклавное протогосударство

Раннединастическая эпоха, которой государство фараонов обязано своим рождением, не обойдена вниманием исследователей, хотя и снискала его куда меньше, чем "царство " пирамид или новоегипетская "империя". В целом отраженные научной литературой представления о раннем государстве на берегах Нила сливаются в образ вполне оформившейся централизованной державы, которой до окончательной гегемонии в Египте оставалось лишь пресечь внутренние смуты, временами вспыхивавшие в отдельных регионах страны. При работе с теми же документальными материалами, которые легли в основу этой поныне превалирующей версии раннеегипетского политогенеза, у нас, однако, составилось совершенно иное впечатление о его ходе и плодах. Будучи усилено палеоэкологическими данными о климате и вмещающем ландшафте архаического Египта, оно воплотилось в гипотезу, выдвигаемую в настоящей главе.

Архаический политогенез: источники и модели

Характер и ассортимент археологических источников, освещающих историю архаического Египта (Раннего, или Тинитского царства) [Edwards 1971, Emery 1961; Helck 1987; Proussakov 2001; Wildung 1981], таковы, что его исследователь порой вынужден двигаться едва ли не в потемках. Письменные памятники, за неразвитостью письма, практически отсутствуют. Важнейшими документами так называемой 0-й династии являются церемониальные шиферные плитки (палетки) и каменные навершия царских палиц [см., н-р: Quibell 1898b, Taf. XII, XIII; 1900, pl. XXVI В, С; XXIX] с вырезанными на них реальными или символическими сценами из жизни, чаще всего ритуального свойства. Интерпретация именно такого рода информации служит основой для научных реконструкций исторического процесса на заре династической эпохи в Египте, что — по понятным причинам — не может не порождать сомнений в их достоверности.

В частности, распространенное толкование сюжета на палетке Нар-мера как окончательное объединение им Верхнего и Нижнего Египта в целостное государство более чем спорно — а на наш взгляд, попросту не соответствует действительности [Прусаков 1999в, 2001]. Гораздо правдоподобнее выглядит точка зрения, что этот памятник рассказывает о победе (пусть и очень важной) тинитского правителя лишь над одним из нижнеегипетских племен, которое, возможно, символизировал знак гарпуна рядом с поражаемым Нармером вражеским вождем (recto палетки) и в когтях "царской" птицы — сокола (verso, над лодкой) [ср.: Newberry 1914].

Источники I и II династий отличает более конкретный и систематический характер, благодаря чему ученым удается достаточно живо воссоздавать отдельные детали политико-административно-хозяйственной практики нарождавшегося государства и в целом социально-экономических отношений в архаическом Египте. К этим источникам относятся, во-первых, оттиски и образцы всевозможных цилиндрических печатей из камня, слоновой кости или дерева; эти печати, будучи, по-видимому, месопотамского происхождения, использовались в Египте очень долго, до Старого царства включительно [Boehmer 1974; Kaplony 1963; Kelley 1973].

Другим важным видом раннединастических памятников являются разрисованные пластинки из дерева или слоновой кости, в том числе древнейшие фрагменты египетских анналов, фиксировавшие в изобразительной форме основные события того или иного года царствования [Emery 1938, fig. 8; pl. 17, 18; Garstang 1905, fig. 1, 3; Petrie 1900, pl. XI, 14; XII, 1, 2; XV, 16; XVII, 26, 29; 1901b, pl. III A, 5, 6; X, 2; XI, 2]. По тому же принципу потом были созданы и анналы Палермского камня, которые обычно датируются началом V династии [cp.: Helck 1970с], но повествуют в хронологической последовательности и о главных событиях периода правления царей первых двух династий. Палермский камень, таким образом, также принадлежит к важнейшим источникам исследования Раннего царства древнего Египта, хотя его информационный потенциал ограничен тем, что I и II династии представлены здесь летописью преимущественно культовых мероприятий, среди которых теряются, например, факты военно-политической истории [Schäfer 1902, Taf I, 3, 2, 10; 4, № 8]. Этот недостаток отчасти компенсируют архаические рисунки на скалах в пустынях Египта сцен воинского триумфа тинитских правителей — их своего рода отчеты об удачных военных экспедициях, пробивавших египтянам пути к источникам сырья (прежде всего к медным копям Синайского полуострова); о внешне- и внутриполитических коллизиях того времени кое-что можно узнать также из изображений на осколках каменных стел и сосудов для хранения продовольствия [Emery 1961, fig. 22; Quibell 1900, pl. XXXVI–XXXVIII; Quibell, Green 1902, pl. LVIII].

Выдающееся место среди археологических памятников раннединастического периода занимают монументальные захоронения с остатками гигантских надгробий из кирпича-сырца так называемых мастаб, которые сооружались для царей, а также некоторых цариц и важнейших сановников [Borchardt 1898; De Morgan 1897; Dreyer 1991; Dreyer et al 1990, 1993, 1996, 1998; Emery 1938, 1939, 1949–1958; Kaiser 1981; Kaiser, Dreyer 1982; Kaiser, Grossman 1979; Petrie 1900, 1901b]. Полагали, что мастабы эволюционно предшествовали пирамидам Старого царства [Clarke, Engelbach 1930], хотя с инженерно-строительной точки зрения этот тезис не выдерживает критики. Огромные гробницы тинитских правителей недвусмысленно свидетельствуют об усилении царской власти и влияния в Египте в архаическую эпоху. Кроме того, по конструктивным изменениям этих захоронений прослеживается эволюция религиозных взглядов древнейших египтян, в частности, их представлений о загробной жизни и о царственности как одной из деталей миропорядка [Перепелкин 1988а]. Вместе с тем наличие в раннединастическое время, наряду с царскими, столь же массивных мастаб знати (например, сановника Хемака, I династия [Emery 1938, pl. 1]) может рассматриваться как дополнительное свидетельство того, что Раннее царство не было временем безраздельного хозяйничанья тинитских царей в Египте и их исключительного положения в обществе. Примечательно, что мастабы 1 династии в Саккаре, высотой до 6 м при толщине несущих стен 2–5 м, к концу II династии практически полностью лежали в руинах, на которых возводились гробницы ранней III династии [Emery 1961] — своеобразный ориентир в вопросах продолжительности архаического периода[3] и отношения к его правящей элите ближайших потомков.

В целом, преимущественно вещественный характер раннединастических источников является фактором, затруднявшим реальные исторические реконструкции и вынуждавшим исследователей ограничиваться в основном теоретическими моделями архаического политогенеза в Египте в которых отчетливо отражались качественные расхождения в существующих взглядах на коренные проблемы образования в долине Нила древнейшего объединенного государства, в частности, на сроки начала и завершения этого процесса. Ситуацию усугубляло то, что, по мнению некоторых ученых, в случае Египта отсутствовал целый ряд "классических" предпосылок перехода к государству, таких как: борьба за ресурсы — поскольку при огромном хозяйственном (земледельческом) потенциале долины Нила численность (плотность) ее населения в доисторическое время была сравнительно невелика; внешняя военная угроза — поскольку таковой пока неоткуда было исходить; культурное влияние других стран (в данном случае Месопотамии) — т. к. оно не могло быть решающим в силу достаточной самобытности автохтонной египетской протоцивилизации [Кеmр 1991].

В контексте социально-политической эволюции Египту, исходя из несколько упрощенных представлений о физико-географических условиях страны, приписывали особый, причем, по сути, исторически предопределенный и безальтернативный алгоритм перехода от первобытности к деспотическому государству: так называемый "второй путь развития обществ ранней древности" [Дьяконов 1997а]. В ограниченности жизненного пространства египтян узкой долиной Нила, сжатой тисками мертвых пустынь, видели гарантию невозможности существования здесь независимых номовых протогосударств и неизбежности объединения (Верхнего) Египта "по цепочке" сильнейшим номом в ходе междоусобиц уже на начальной стадии политогенеза [Андреев 1987; Дьяконов 1994; Дьяконов, Якобсон 1982].

Критический анализ археологических источников в сочетании с естественноисторическими данными, однако, подталкивает к отступлению от устоявшихся стереотипов в представлениях о развитии раннего государства в Египте [Прусаков 1999в]. Ниже мы предпримем дальнейшие шаги к выяснению, действительно ли процесс перехода к государству в долине Нила не вполне укладывался в рамки предлагавшихся теоретических схем, а также — не был ли "египетский путь развития" обусловлен, помимо обозначенных, и другими, до сих пор не учитывавшимися обстоятельствами. Но предварительно коснемся истории ранних династий.

Очерк раннединастической истории

Традиционная история архаического Египта для нас — это прежде всего история тинитских правителей, поскольку в источниках отражена главным образом именно их административно-хозяйственная и военная деятельность, по которой в основном и пытаются судить о социально-политических и экономических реалиях эпохи Раннего царства. Списки самих царей сохранились благодаря более поздним древнеегипетским памятникам (например, рельефам и папирусам Нового царства) [Gardiner 1959; Porter, Moss 1927], а также отрывкам произведения гелиопольского жреца Манефона — эллинистического историка фараоновского Египта [Струве 1928–1930; Palmer 1861, Waddell 1940].

Вслед за Манефоном принято считать, что основателем египетской I династии, наследовавшим Нармеру, был Хор Аха — Боешник [Emery 1939], которого ученые издавна идентифицируют с царем по имени Менее, или Мин [Garstang 1905][4] Аха-Мина называют первым историческим правителем Египта [Перепелкин 1988а]; к его наиболее значимым деяниям, бесспорно, принадлежит основание Мемфиса, ставшего столицей Египта [Геродот, II, 99]. Хор Аха положил начало обычаю раннединастических царей сооружать для себя две гробницы: одну (кенотаф?) в Абидосе, на земле Тинитского нома [Petrie 1901b, pl. LVIII], вторую (истинную?) — в Саккаре, близ Мемфиса [Emery 1949–1958, vol. III, pl. 1].

Следующий царь, Хор Джер — Хватала [Needier 1956], воевал далеко за пределами Египта, проникая на юг по крайней мере до 2-го порога Нила, где на скалах изображена сцена его победы над нубийцами [Emery 1961, fig. 22]. На другом памятнике (гипсовой табличке) символически запечатлен разгром Джером Ливии [Emery 1961, fig. 23]. Эти свидетельства агрессивной внешней политики Тина, возможно, намекают на его усиление и внутриполитическую стабилизацию в Египте, где еще при Нармере происходили ожесточенные междоусобные столкновения. Дополнительным признаком роста авторитета и благосостояния царя служат сотни (жертвенных? [ср.: Spencer 1993]) захоронений, окружавших мастабу Джера в Абидосе, а также найденные в его гробницах многочисленные орудия и ремесленные изделия, в том числе из меди и драгоценных материалов [Emery 1949–1958, vol. I, № 3471; Petrie 1901b, О].

Преемник Джера Хор Уаджи (Джет) — Змей [Anthes 1958] знаменит прежде всего огромной, высотой до 2,5 м, погребальной стелой с изображением его сереха ("соколиного" — "тронного" имени) [Vigneau 1935]. Это один из первых дошедших до нас колоссальных образцов древнеегипетского монументального искусства, вероятно, отражающий дальнейшие сдвиги в направлении упрочения царской власти в Египте. Гробница Хора Змея в Саккаре также обнаруживает признаки гигантомании: она значительно превосходит размерами соседние гробницы Аха и Джера [Emery 1949–1958, vol. II, № 3504], причем в декоре интерьера ее погребальной камеры отмечено такое важное новшество, как золотая инкрустация. Змею, как и Хватале, приписывают погребальные человеческие жертвоприношения: вокруг его гробниц в Саккаре и Абидосе [Petrie 1900, Z] открыто свыше двухсот сопутствующих могил.

За Змеем в списке I династии следует Хор Ден — Крыло(?)простиратель [Newberry, Wainwright 1914]. Возможно, имя этого царя как-то отражало его выдающиеся достижения на престоле или масштабы его влияния в Египте. Во всяком случае, правление Дена считается одним из величайших в раннединастической истории, насколько известно, он первым увенчался двойной красно-белой короной Египта и ввел в обиход один из главных титулов фараона как повелителя Обеих Земель: nsw-bĭt [Griffith 1901]. Палермская летопись сообщает, что в юбилейный (хеб-седный) год своего правления Ден дважды "воссиял", поочередно провозгласив себя царем Верхней и Нижней Земли, а за год до этого разгромил племена ĭwntjw, населявшие Восточную пустыню Египта и Синайский полуостров [Schäfer 1902, Taf. I, 3, № 2, 3]. "Поражение Востока" [Newberry, Wainwright 1914, fig. 3], очевидно, имело целью проложить или обезопасить караванные пути к синайским копям, служившим египтянам в те времена важнейшим источником меди и малахита. Медь являлась основой военно-технического потенциала древнего Египта, поэтому не исключено, что обеспечение доступа к медно-сырьевым ресурсам Синая способствовало материальному обогащению Тинитского царства и укреплению власти Хора Дена. В связи с этим примечателен огромный клад оружия, инструментов и сосудов, найденный в Саккаре в гробнице, которую приписывают вельможе по имени Хемака — ближайшему сподвижнику Дена [Emery 1938]. В гробнице же самого Дена в Абидосе — кстати, окруженной почти полутора сотнями могил приближенных или челядинцев [Petrie 1901b, Т] — пол погребальной камеры впервые был вымощен не кирпичом-сырцом, а камнем — красным гранитом, добыча и транспортировка которого требовала дополнительных трудозатрат. Об относительной стабильности и хозяйственном благополучии царствования Хора Дена может косвенно свидетельствовать увековеченное Палермским камнем строительство дворца или святилища под названием Престолы Богов", продолжавшееся три года кряду [Schäfer 1902, Taf. I, 3, № 6–8].

Наследовавший власть Дена Хор Аджиб — Полносердый "уличен" в революционном намерении изменить облик царской гробницы: кладка его мастабы в Саккаре скрывала подобие ступенчатой пирамиды, которая представляла собой первоначальный вариант надгробия, выложенный на ранней стадии строительства [Emery 1949–1958, vol. I, № 3038]. В связи с этим не исключена вероятность того, что на том этапе наметились какие-то сдвиги в обожествлении царя и отправлении его культа (ростки государственной религиозно-идеологической реформы?), предвосхитившие переворот начала III династии с ее первым опытом строительства колоссальной каменной пирамиды [Firth, Quibell 1935; Lauer 1936–1939]. Попытка династического клана возвыситься идеологически, подняв авторитет царя как живого бога — Хора на качественно более высокий уровень, выглядела бы вполне логичным следствием военно-административного укрепления Тина при Дене. Вместе с тем гробница Хора Аджиба в Абидосе — самая маленькая и низкокачественная по отделке из всех тамошних царских гробниц и сопровождена наименьшим числом жертвенных (?) захоронений [Petrie 1900, X]. Настораживает и то, что именем Аджиба открывается один из древнеегипетских "царских списков" (саккарский) [Emery 1961; Porter, Moss 1927], словно до того не существовали ни Аха, заложивший Мемфис, ни Ден, уверенно именовавший себя царем Обеих Земель и носивший двойную корону Египта. Более того, саккарский список не содержит также имени преемника Аджиба — Хора Семерхета. Уместен вопрос: не назревал ли в ту пору какой-то династический конфликт, чреватый упадком Тинитского царства [ср.: Перепелкин 1988а]?

Хор Семерхет[5], похоже, стремился уничтожить память как о своем прямом предшественнике, так и о других представителях ранней I династии: в его гробнице [Petrie 1900, U] найдены многочисленные каменные сосуды с остатками стертого имени Аджиба, а также один сосуд, подписанный именем царицы Мернейт (жены Дена) со следами аналогичной экзекуции. Есть версия, что Семерхет являлся узурпатором; согласно Палермскому камню (Каирский фрагмент), его царствование было одним из наименее продолжительных за всю раннединастическую эпоху и, как сообщал Манефон, характеризовалось дурными предзнаменованиями и большим бедствием.

Предположение о кризисе конца I династии косвенно подтверждается тем фактом, что в гробницах почти всех ее представителей погребальные камеры и подземные помещения носят следы разрушений в результате пожара; при этом отдельные гробницы, как полагают, реставрировались при царе Каа [Emery 1961].

Хор Каа — Вышнерукий сменил Семерхета и завершил I династию Манефона. О его правлении практически ничего не известно. В то же время имеются некоторые признаки продолжения при нем религиозно-идеологических преобразований в Египте: вслед за надгробием Аджиба, заупокойные памятники Каа демонстрируют новые черты, характерные для фараоновых погребальных комплексов эпохи Старого царства. Так, гробница Каа в Саккаре [Emery 1949–1958, vol. III, № 3505] была, подобно классической пирамиде, обнесена оградой, внутри которой пристроили заупокойное святилище, планировкой весьма походившее на староегипетские припирамидные храмы. При этом вокруг гробницы Каа не обнаружилось сопутствующих захоронений, из чего заключали, что первобытный обычай погребальных человеческих жертвоприношений в Египте наконец-то прервался [Emery 1961][6] в Кроме того, выход из царского склепа теперь вел не на восток, как раньше, а на север, как в гробницах Старого царства.

Сведения о II династии довольно противоречивы. С одной стороны, ее время как будто бы характеризовалось значительным прогрессом в развитии административных структур, письменности и искусства [Постовская 1947]. С другой стороны, ни точная последовательность царей II династии, ни исторические свершения большинства из них пока не могут быть реконструированы в силу нехватки или отсутствия соответствующих источников — и такой ярко выраженный информационный вакуум "высших сфер" дает повод для разговора об упадке Тинитского царства, увенчавшем кризис I династии.

Обычно полагают, что новый царский дом открыл некто Хор Хотепсехемуи — Скипетромиритель (?). По Манефону, едва ли не главным событием его царствования было мощное землетрясение в восточной Дельте, во время которого разверзлась земля, и множество людей погибло [Petrie 1903]. Данное сообщение логично поставить в связь с информацией о неотектонических процессах в Эгейском бассейне Средиземного моря, в частности, об активности (извержении?) вулкана Санторин на рубеже IV–III тыс. до н. э. [Butzer 1958а]. Вместе с тем столь мрачная историческая ассоциация с правлением Хотепсехемуи, которую акцентировала древнеегипетская летописная традиция, возможно, отражала представление египтян о неблагополучии его царствования в целом.

Преемником Хотепсехемуи считают правителя, звавшегося Хор Ранеб — Солнцедержец, хотя отмеченное для его хорова имени первое появление в царской титулатуре символа солнечного бога Ра[7] — будущего "отца" фараонов дало некоторым исследователям повод говорить о "революции" и связывать начало "исторической" II династии именно с Ранебом [О'Маrа 1979]. Сколько-нибудь определенно об этом царе можно сказать, пожалуй, лишь то, что он простирал свои интересы за пределы Египта, о чем, по-видимому, свидетельствует его серех, обнаруженный на скале по пути в один из оазисов Западной (Ливийской) пустыни [Emery 1961, fig. 56].

За Ранебом, по традиционной версии, следует Хор Нечерен (или Нинечер — Богов??), о котором известно несколько больше благодаря Палермскому камню. Памятник освещает пятнадцатилетний отрезок царствования Нечерена [Schäfer 1902, Taf. I, 4] — правда, как обычно, информирует в первую очередь о всевозможных культовых церемониях: основании храма, беге священного быка и т. п. Примечательно, впрочем, что это "благополучие" однажды нарушается сообщением о разгроме царем каких-то двух поселений [Schäfer 1902, Taf. I, 4, № 8] — редчайший случай для Палермской летописи, который в силу того можно принять за свидетельство нестабильности внутриполитической ситуации в Египте при Нечерене.

После Нечерена тинитский престол, согласно традиции, занял Хор Сехемиб — Мощносердый. Это, пожалуй, одна из наиболее интригующих фигур в ряду фараонов. Ему приписывают довольно неординарный поступок: якобы он в какой-то момент сменил свое "тронное" имя на Перибсен [Kaplony 1963, Taf. 72, Abb. 266–268; Petrie 1901b, pl. XXXI], одновременно провозгласив себя богом Сетом [Newberry 1922], который в древнеегипетских религиозных представлениях нередко фигурировал как антипод Хора, безжалостный убийца его отца Осириса и гонитель его матери Исиды [Breasted 1972]; в такой ипостаси Сет олицетворял злое начало и разрушительные стихии, в частности, слыл духом пустыни, где гибнет все живое [Те Velde 1967].

Сехемиб-Перибсен был не одинок в своем религиозно-идеологическом "ренегатстве" Сетом величался и один из последних правителей II династии Хасехемуи — Двускипетрозарный — с той разницей, что он объединил в царском титуле имена Хора и Сета, сделав в своем серехе приписку об "умиротворении в нем (т. е. в себе — царе) двух богов" [Каplony 1963, Taf. 80, 82, 83]. При этом Хор-Сет Хасехемуи, по мнению большинства исследователей, являлся непосредственным предшественником и отцом Хора Нечерхета (Сену, или Джосера [Берлев 1999]) — канонического основателя III династии и строителя первой каменной (ступенчатой) пирамиды в Египте. Иными словами, с Хасехемуи, несомненно, был связан этап очередного усиления тинитского клана — вслед за политическим кризисом рубежа I–II династий. О влиянии Двускипетрозарного в долине Нила могут свидетельствовать, например, анналы Палермского камня, в которых он предстает как правитель Верхней и Нижней Земли [Schäfer 1902, Taf. I, 5, № 2]; кроме того, его гробница в Абидосе была крупнейшей среди здешних гробниц Тинитского дома и содержала богатый инвентарь, в том числе золотой царский скипетр, инкрустированный сердоликом [Petrie 1901b, V]; в Иераконполе, как полагают, Хасехемуи воздвиг себе еще и храм, от которого сохранился гранитный дверной косяк с двойным (Хора-Сета) именем царя [Quibell 1900, pl. II].

Но вот что интересно: на Палермском камне церемония объезда тинитскими царями своих владений, совершавшаяся регулярно раз в два года и именуемая "сопровождение Хора", в случае Хасехемуи, который на всех прочих памятниках выставлял себя "воплощением" двух богов — Хором-Сетом, названа, как обычно, "сопровождением" одного лишь Хора, без малейшего намека на Сета [Schäfer 1902, Taf. I, 5, № 1, 3, 5]. Это примечательное обстоятельство вновь напоминает о проблеме идентификации заключительных представителей так называемой II династии, причем может рассматриваться как косвенный аргумент в пользу тезиса [Перепелкин 1988а] о вероятной тождественности Хасехемуи и его предполагаемого предместника, который носил на редкость похожее имя Хасехем — Скипетрозарный и при этом величал себя исключительно Хором.

Несколько дополнительных соображений об очередности позднеархаических царей

Имена Хасехем и Хасехемуи породили немало споров, в первую очередь о том, одному или двум лицам они принадлежали. Высказывалась версия, что последний царь II династии первоначально звался Хасехем, но после сокрушительного поражения своих внутренних врагов "обзавелся вторым скипетром, превратившись в Хасехемуи; два скипетра в имени царя, по всеобщему мнению, символизировали единство Обеих Земель — Верхнего и Нижнего Египта — под его властью.

Согласно другой точке зрения, Хасехем и Хасехемуи — разные персонажи, занимавшие престол друг за другом в указанной последовательности. Царь, звавшийся Хор Хасехем, прославился страшным военным разгромом Дельты: уничтожением около 50 тысяч тамошних жителей [Quibell 1900, pl. XXXIX–XLI]. При этом он, похоже, желал подчеркнуть, что "его" Хор является правителем Верхнего Египта, издревле считавшегося вотчиной Сета [Те Velde 1967]: такое стремление угадывается в том, что на серехе Хасехема сокол-Хор изображался в верхнеегипетской белой короне [Quibell 1900, pl. XXXVI–XXXVII] — вразрез с традиционным начертанием хоровых имен раннединастических царей, для которого было характерно отсутствие на голове сокола каких-либо венцов. Иными словами, не исключено, что белая корона Хора на серехе Хасехема была призвана продемонстрировать населению Египта — независимо от того, соответствовало это действительности или пока еще не вполне, — что Хор отнял у Сета власть в Верховье.

Подавление "мятежа" в Дельте и провозглашение победы над "царством Сета" в Долине могут натолкнуть на соображение, что прародителем III династии, непосредственно подготовившим ее стремительный взлет при Джосере, на самом деле был Хасехем, а не Хасехемуи, который не оставил столь же заметного следа в качестве собирателя Египта в целостное государство — да к тому же как будто бы пошел на уступки Сету, что трудно отнести к предпосылкам беспрецедентного триумфа Джосера как царя-Хора. Проще говоря, не логичнее ли в свете всех имеющихся данных изменить принятую очередность этих царей (Хасехем — Хасехемуи), поменяв их местами?

Эта мысль противоречит египтологической традиции, которая хотя и колеблется между двумя упомянутыми версиями о количестве "Скипетрозарных" правителей, но тверда в одном: в любом случае Хасехемуи — хронологически второе имя. В основе такого вывода лежит идея, что именно два скипетра (shmwj) явились символом объединения двух "царств" Верхнего и Нижнего Египта, заменив один жезл (,shm) после того, как это объединение фактически свершилось. По этой логике, не кто иной как Хасехемуи — Двускипетрозарный, невзирая на его компромисс с Сетом, должен считаться царем, который привел Обе Земли Египта под власть Хора.

На наш взгляд, однако, представление, что единому в двух "землях" Египту отвечала символика непременно двух — дублированных регалий может быть поставлено под сомнение. Так, хотя известный нам гипотетический основатель II династии "умиротворил два скипетра" (Хотепсехемуи), веских археологических доказательств единства Верхнего и Нижнего Египта в его царствование не обнаружено; при этом тезису о политическом кризисе Тинитского дома в конце I — начале II династии нисколько не противоречит тот малозначащий в своем одиночестве факт, что на печатях рядом с именем Хотепсехемуи встречаются титулы царя Обеих Земель [Kaplony 1963, Taf. 76, Abb. 281, 282].

В целом, как нам кажется, единовластие доходчивее символизировал бы скорее один скипетр или какой-либо иной элементарный знак державства. Не так ли рассуждали и сами древние египтяне? Например, фараонова корона shmtj, указывавшая на власть над всем Египтом, представляла собой комбинированный венец, объединявший нижнеегипетскую красную и верхнеегипетскую белую короны; сходным образом, общность Обеих Земель символизировалась растениями Нижнего и Верхнего Египта не отдельно взятыми, но сплетающимися в один "букет" По аналогии с этим, не надлежало ли двум скипетрам Хасехемуи слиться в один скипетр Хасехема, а не произойти из него?

В этом случае череда позднеархаических царей — наследников династического кризиса — обрела бы более стройный вид: 1) Сехемиб-Перибсен, отрекшийся (?) от Хора в пользу Сета (попытка выхода из кризиса); 2) неопределенная группа правителей, о которых не осталось иной памяти, кроме списка Манефона (посткризисный синдром); 3) Хор-Сет Хасехемуи, "примиривший двух богов" (преодоление посткризисного синдрома, начало усиления Тина); 4) Хор Хасехем, убравший из царского титула имя Сета (ликвидация последствий кризиса, восстановление позиций Тинитского дома); 5) Джосер, вознесший культ царя-Хора к невиданным высотам (апогей власти династического клана на данной стадии политогенеза).

Впрочем, надо признать, что ни от порядка следования Хасехема и Хасехемуи, ни от того, один или два царя носили эти имена, реконструкция развития архаического египетского протогосударства в конце концов принципиально не зависит. Здесь главным ориентиром, нивелирующим указанные разногласия, является триумф ранней III династии при Хоре Нечерхете — Джосере и на заре царствования его преемника Хора Сехемхета, который, по-видимому, унаследовал все еще достаточно прочную власть: об этом свидетельствуют как руины его недостроенной пирамиды, которая должна была едва ли не превзойти размерами джосерову (Goneim 1957, pl. I, II, IV, V), так и сохранившееся на скалах Синая символическое изображение разгрома Сехемхетом местных племен, представляющее царя в двойной короне Египта, разбивающим булавой голову поверженному врагу (Goneim 1957, pl. LXXIII).

Вскоре, однако, в Египте разразился очередной династический кризис, длившийся вплоть до восшествия на престол Снофру, могущественного родоначальника IV-гo царского дома.

Два цикла социоестественной истории архаического Египта

Прежде чем двигаться дальше, необходимо подробнее остановиться на династических кризисах архаического периода в Египте.

Первый из них (рубеж I–II династий), как мы уже отметили, характеризовался религиозно-идеологической коллизией, отразившейся во временном "перевоплощении" царя из Хора в Сета. Фактически эта "революция" ознаменовала спад кризиса, истоки которого, по-видимому, следует искать в царствовании Хора Полносердого (Аджиба), I династия. Этот фараон, напомним, знаменит самой ранней в Египте попыткой соорудить пирамидоподобное ступенчатое надгробие вместо традиционной мастабы [Emery 1949–1958, vol. I, р. 82–89; pl. 21–26, 32–35]. Подчеркнем еще раз, что архитектурные опыты Аджиба пришлись на пик усиления I династии, достигнутый в правление его предшественника Хора Крыло(?)простирателя (Дена), который считается одним из величайших царей в раннединастической истории, "поразившим Восток" (номадов Аравийской пустыни, препятствовавших доступу египтян к медным рудникам Синайского полуострова) и добившимся едва ли не полновластия в собственной стране [Newberry, Wainwright 1914].

Своего рода продолжателем дела Аджиба выглядит завершивший манефонову I династию правитель Хор Вышнерукий (Каа): его гробница, предвосхищая припирамидные архитектурные ансамбли Старого царства, включала древнейший заупокойный храм фараона внутри общей ограды [Emery 1949–1958, vol. HI, pl. 2, 24–25]. С учетом подобных преобразований, несомненно, отражавших определенные религиозно-идеологические сдвиги в архаическом Египте, можно допустить, что политический упадок тинитского дома в конце I — начале II династии был связан в том числе и с негативной реакцией на его культовые реформы со стороны почитателей богов — конкурентов Хора, особенно сторонников могущественного Сета — "царя" Верхнего Египта.

Второму династическому кризису архаического времени в Египте предшествовала несравнимо более впечатляющая, чем при Аджибе, "декларация" религиозно-идеологического возвышения тинитских царей-Хоров: ступенчатая пирамида Джосера, первое колоссальное каменное надгробие фараонов — и последнее, достроенное III династией [Firth, Quibell 1935; Lauer 1936–1939; Reisner 1936]. Вновь обратим внимание на то, что как и Аджиб, чьи нововведения в погребальном зодчестве (читай: в заупокойном культе?) увенчали сильное царствование (Ден), Джосер наследовал наиболее могучим в военном отношении правителям своей эпохи (Хасехем).

В целом при взгляде на историю Египта до IV династии отчетливо вырисовываются два цикла становления раннего государства в долине Нила, каждый из которых характеризовался последовательным укреплением власти тинитских царей и, в итоге, ее провалом после попыток идеологического обоснования достигнутого. При этом в деле утверждения Хора в качестве царского божества от первого ко второму циклу прослеживается определенный прогресс: так, кризис III династии уже не отмечен переименованиями правителей в Сета [Newberry 1914], который, очевидно, на данном этапе наконец уступил свои позиции настойчивому оппоненту.

С социоестественной точки зрения чрезвычайно важно, что рассмотренные династические кризисы в архаическом Египте были обусловлены, помимо социально-политических, по-видимому, в какой-то мере еще и экологическими предпосылками. Кризис рубежа I–II династий совпал с завершением "неолитического спада" — значительного уменьшения стока и уровня разливов Нила, которое должно было резко преобразить вмещающий ландшафт складывавшегося древнеегипетского этноса [Прусаков 1999в]. Не исключено, что межплеменная религиозно-идеологическая коллизия "Сет contra Хор", характерная для этого кризиса, имела самую прямую связь с изменением физического облика окружающего египтян мира, которое вполне могло всколыхнуть внутри страны силы, стремившиеся к выдвижению альтернативного "тотема" в качестве царского божества — творца-охранителя миропорядка. В свою, очередь, крах III династии после ее триумфального возвышения хронологически пришелся на разгар засушливого (что иллюстрируется древним источником [Barguet 1953]) эпизода в Северо-Восточной Африке, предшествовавшего климатическому субоптимуму середины III тыс. до н. э. (Глава 1).

Таким образом, есть все основания говорить о том, что эволюция архаического Египта в направлении объединенного государства, включая ее исходную фазу, соответствовавшую кульминации поствюрмской трансгрессии Мирового океана, имела вид социально-природных ритмов, представление о которых, по сути, размывает привычную и, в общем-то, совершенно искусственную периодизацию раннеегипетской истории в рамках династий и Царств [ср.: О'Маrа 1979, 1980].

Последнее утверждение кажется адекватным взглядам самих древних египтян. Если египтологический канон выделяет так называемую нулевую династию, к которой относит, в частности, Хора Нармера, то на недавно найденных при раскопках Абидоса оттисках архаических печатей имя этого правителя стоит в одном непрерывном ряду с именами представителей "I династии": Боешника, Хваталы и далее до Дена в одном случае [Dreyer 1987, Abb. 2, 3; Taf. 4, 5; Kaiser 1987, Abb. 1, 2] и до Каа — в другом [Dreyer et ai 1996, Abb. 26; Taf. 14 b, с]. Отсюда с неопровержимостью вытекает, что признанного современной наукой отдельного правящего дома, предварявшего воцарение Хора Аха, раннеегипетская административная традиция не различала — а раз так, то и у нас едва ли есть основание и надобность это делать.

Социоестественный подход, учитывающий как социально-политический и экономический, так и экологический аспект исторического процесса [Кульпин 1994], иногда вынуждает отступать от привычных академических схем: так, например (в полном соответствии с только что упомянутыми источниками), он исключает наличие какого-либо водораздела, обозначаемого как переход от 0-й к I династии в Египте [Прусаков 1999в]. На наш взгляд, столь же условна и археологически неощутима общепринятая вслед за Манефоном граница между I и II египетскими династиями (Хор Каа — Хор Хотепсехемуи), теряющаяся в потемках социально-экологического кризиса. Более того, даже такая ярчайшая веха фараоновской цивилизации, как пирамида Джосера, которая ассоциируется у всех не иначе как с началом новой эпохи — так называемого Старого царства в древнем Египте, с социоестественных позиций в этом смысле выглядит ложным историческим ориентиром: коль скоро за строительством Большой ступенчатой пирамиды последовал пик иссушения и очередной упадок Тинитского царства, ее куда логичнее связывать не с наступлением нового, а с завершением предыдущего цикла политогенеза[8]. В дополнение к этому, разразившийся после кончины Джосера глубочайший кризис, который поглотил остаток III династии — так, что мы даже толком не знаем ее состава и продолжительности — вряд ли позволяет надеяться на существование и процветание в Египте на тот момент централизованного государства. Тем меньше резонов говорить о начале с III династией "эпохи Старого царства" как качественно отличного от архаики этапа древнеегипетской цивилизации.

Об одном "противоречии" социоестественной гипотезы образования Тинитского царства

В свете имеющихся данных социально-политическая ситуация в раннединастическом Египте выглядит неустойчивой, а Тинитское царство — незрелым как в политико-административном, так и в религиозно-идеологическом отношении. Даже взлет Тина в начале III династии, который, по одной из версий [Снегирев, Францов 1938], возвещал о рождении египетского деспотического государства, на поверку оказывается эфемерным: гигантская ступенчатая пирамида Джосера так и осталась на том этапе единственным династическим памятником подобного масштаба. Уже следующий царь, Сехемхет, не только не завершил, едва начав, возведение собственного колоссального надгробия, но и сам куда-то исчез: его саркофаг, по всем правилам захороненный под недостроенной пирамидой, оказался пуст [Goneim 1957, pl. LI–LIX].

Порожний саркофаг Сехемхета — символическая иллюстрация наших знаний о том, что происходило в Египте во времена поздней III династии, история которой пока "окутана непроглядным мраком" [Перепелкин 1988а, с. 366]. В этом мраке практически неразличимы контуры политической системы Египта, что, по большому счету, как и в случае с I–II династиями, лишает исследователей серьезных оснований постулировать наличие в долине Нила при III династии прочного централизованного государства. Но тогда закономерен вопрос: если такого государства не существовало, то что за силы столь долго препятствовали его образованию — объединению Египта под властью династического клана?

Прежде чем перейти к этому вопросу, напомним, что традиционная версия зарождения и эволюции архаического государства в Египте базировалась на ряде аксиом. Так, процесс теснейше увязывался с постепенным ростом населения в долине Нила [Butzer 1976; Carneiro 1972; Krzyzaniak 1977], хотя за отсутствием соответствующих данных этот вывод не мог быть обоснован точными расчетами [ср.: Janssen 1978; O’Connor 1972]; более того, археология свидетельствует скорее в пользу нерегулярной оседлости и малочисленности жителей додинастического Верхнего Египта [Mortensen 1991; Perez Largasha 1995]. Как бесспорный, часто рассматривался и тезис, что организованное хозяйственное освоение земель в пойме Нила начиналось с ирригационных работ, которые сыграли решающую консолидирующую роль при складывании египетской нации [Кацнельсон 1948; Krzyzaniak 1977; Vercoutter 1967]; вместе с тем из источников отнюдь не следует, что в Египте Ран не го-Старого царств существовала единая ирригационная система [Butzer 1984; Hassan 1997; Schenkel 1974].

Критический анализ археологических данных в свете информации об изменении экологических условий в долине и дельте Нила на рубеже IV–III тыс. до н. э. привел нас к принципиально новой реконструкции демографической и геополитической ситуации в раннединастическом Египте. Мы выдвинули гипотезу, согласно которой архаическое египетское государство ограничивалось лишь частью территории страны, резко выделяясь среди прочих "вождеств" более высоким уровнем социальной организации [Прусаков 1999в]. Это явление было поставлено в связь с Фландрской трансгрессией Средиземного моря, массовым исходом земледельческо-скотоводческого населения из затапливаемой Дельты на юг и принудительной или добровольной концентрацией десятков тысяч мигрантов в составе одной из верхнеегипетских племенных группировок во власти предводителей, выступавших под "тотемом" Сокола — Хора династического Египта. Иными словами, за феноменом раннего политогенеза в долине Нила, возможно, стоял экологически обусловленный локальный демографический взрыв огромной силы, нарушивший "идиллию" поступательного развития здешней социальной системы в направлении государства и объяснявший поразительную стремительность военно-политического взлета правителей — "Соколов"

Вероятнейшим местом наибольшего скопления нижнеегипетских беженцев был регион при апексе Дельты, где прародитель манефоновой I династии Хор Боешник — по-видимому, с учетом нужды переселенцев в крове и при их же участии — основал город Мемфис, превратившийся в главную резиденцию династического клана [Capart 1930] и вытеснивший с этой позиции верхнеегипетский Тин, откуда происходили ранние династы [Emery 1939]. В то же время созданное и контролируемое ими государственное образование вошло в историю под названием Тинитского царства, что говорит о сохранении Тином немалого значения и в трансформировавшейся системе общественно-политических связей внутри Египта. О том же свидетельствуют и археологические раскопки некрополя в Абидосе близ Тина [Amelineau 1896–1902; Petrie 1900, 1901b], вскрывшие целый ряд царских кенотафов (?) архаического периода, которые дублировали истинные (?) гробницы древнейших фараонов, обнаруженные, в свою очередь, в Саккаре под Мемфисом [Emery 1949–1958]. Монументальные погребальные сооружения Абидоса и Саккары, кроме того, подсказывают, что Тин и Мемфис при I–II династиях являлись главными средоточиями культа почивших царей, т. е. выполняли функцию важнейших центров кристаллизации раннединастического египетского государства [ср.: Постовская 1959][9].

Разумеется, в этом нс было бы ничего примечательного, не имейся, повторим [Прусаков 1999в], больших сомнений в том, что Тинитское царство простирало свою власть на всю территорию Египта от 1-го по-рога до Дельты включительно. На наш взгляд, ни один из известных ныне источников, в том числе официальная летопись Палермского камня, ни в отдельности, ни совокупно с остальными не может служить доказательством существования в Египте при 0-й, I и II династиях централизованного государства. Так, для обоснования идеальной модели консолидации Египта уже к началу Раннего царства чаще всего привлекали палетку, на которой изображен правитель 0-й династии Хор Соман — Нармер [Quibell 1898b, Taf. XII, XIII; 1900, pl. XXIX], якобы завоевывающий Дельту и окончательно присоединяющий ее к Верховью [Emery 1961]. Для сравнения, на другом предмете он же представлен в образе рыбы[10], размахивающей дубиной над головами пленников — Thnv (ливийцев) [Kaplony 1963, Taf. 5, Abb. 5; Quibell 1900, pl. XV, 7.][11], из чего, однако, никто не заключал, что Соман (чье царское достоинство в данном случае подчеркнуто изображением богини Нехбет в виде коршуна, осеняющего воинственную рыбу крыльями — как в сцене хеб-седа на булаве этого же правителя [Quibell 1900, pl. XXVI В]) захватил Ливию и утвердил там египетские порядки: ограничивались догадкой, что имел место всего лишь победоносный набег египтян на "западных соседей" [Перепелкин 1988а]. Не являются надежным признаком тинитского абсолютизма в Египте и дальние военные экспедиции, сопряженные с перемещением ведомых царями отрядов через всю страну [Emery 1961]: новоегипетские фараоны-"завоеватели" в свое время исходили Переднюю Азию вдоль и поперек, побывав даже на берегах Евфрата, но вместе с тем хорошо известно, что они никогда не были фактическими правителями переднеазиатского региона [Steindorff, Seele 1957]. Наверное, рискованно прибегать и к таким доводам, как находка в противоположных краях Египта пары раритетов, указывающих на одного из раннединастических царей [Постовская 1952]: не станем же мы по аналогии с этим утверждать, например, будто египетская XVIII династия владела Пелопоннесом на том основании, что в Микенах отыскалась вещица с именем фараона Аменхотепа III [Пендлбери 1950].

Отсутствие убедительных доказательств территориальной целостности Египта эпохи Раннего царства в общих государственных границах при всей очевидности теснейших связей между Тином и Мемфисом, которые явно входили в единый социально-политический организм — причем в качестве его важнейших составляющих, на первый взгляд, заводит в тупик. В самом деле, как могли раннединастические правители Тина основать Мемфис и управлять тамошним многолюдным[12] регионом, не владея если не всем остальным Египтом, то, по крайней мере, территорией от Тинитского нома до Дельты? Не абсурдна ли сама постановка подобного вопроса? Ведь верхнеегипетский Тин и нижнеегипетский Мемфис были разделены сотнями километров нильской долины. Можно ли вообразить, чтобы государственные земли в архаическом Египте располагались на столь значительном расстоянии друг от друга, перемежаясь с номами, которые находились во владении или под контролем других, независимых общин?

Тин-Мемфис: анклавное протогосударство и механизм его генезиса

Обозначенный аспект проблемы сборки раннединастического египетского государства, на наш взгляд, напрашивается в непосредственную связь с вопросом организации государственной (царевой) и крупной частной (сановничьей) земельной собственности в Египте Старого царства. Как известно, в староегипетскую эпоху обширные земли, принадлежавшие царю, номархам и прочей знати, не составляли сплошных массивов, а были разбросаны по всей стране [Перепелкин 1988б; Савельева 1962; Kees 1977]. С учетом этого феномена предположение об ограничении реальной власти архаических царей в долине Нила всего лишь несколькими анклавами не кажется таким уж невероятным.

Более того, принимая во внимание теснейшую историко-эволюционную преемственность Раннего и Старого царств [ср.: Janssen 1978], в прерывности и широкой географической рассеянности староегипетских крупных земельных владений вполне логично усматривать не что иное, как слепок раннединастического территориального устройства Египта, которое, таким образом, возможно, в действительности не вполне соответствовало известной схеме "цепной реакции" складывания в долине Нила государства по мере постепенного вооруженного захвата сильнейшими номами территории слабых соседей вплоть до полного подчинения страны наиболее могущественному клану.

Итак, в дополнение к существующим версиям политогенеза в архаическом Египте, мы выдвигаем рабочую гипотезу, по которой египетское протогосударство эпохи Раннего царства представляло собой не сплошную территориальную, а дискретную анклавную систему, вкрапленную в мозаику независимых чифдомов, успевших к тому времени сформироваться в долине и дельте Нила. При этом царские полномочия тинитских правителей археологически (на основании раскопок некрополей Абидоса и Саккары) наиболее надежно устанавливаются для двух регионов Египта: собственно Тинитского нома исконной вотчины первых фараонов, и области при выходе из Дельты, где на базе многотысячных беженцев из затопленного Низовья, по-видимому, сложился самый развитый социально-политически и мощнейший в военно-стратегическом отношении "столичный" анклав, на который представители I и II династий могли уверенно опираться в дальнейшей борьбе за объединение страны.

По косвенным признакам угадываются и другие очаги заселения и освоения нильской поймы в Египте, которые если и не принадлежали Тинитскому дому на правах "частных" владений, то, во всяком случае, относились к сфере его политического влияния. В Верховье это прежде всего Иераконполь [Quibell 1900; Quibell, Green 1902] — здешний древнейший центр поклонения Хору [Чайлд 1956; Newberry 1904], соседствовавший с располагавшимся на правом берегу Нила, в ал-Кабе [Quibell 1898а], святилищем богини-коршуна Нехбет, чье имя вошло в официальную титулатуру уже ранне династических царей [Legge 1908]. Какую-то связь Тин, несомненно, пытался поддерживать и с Коптосом [Petrie 1896], неподалеку от которого, в Нагаде, была открыта усыпальница царицы 0-й династии Нейтхотеп [Borchardt 1898; De Morgan 1897]; кроме того, тинитские правители время от времени посвящали главному коптосскому богу Мину церемонию "рождения" (воздвижения статуи? [Gardiner 1945]), т. е. отдавали ему особые почести [Schäfer 1902; Taf. I, 2, № 9; 5,№ 10].

Среди поселений Дельты след наиболее тесных контактов с Тинитским царством обнаруживает Буто, где находилась древнейшая кумирня богини-кобры Уаджет [Савельева 1992], олицетворявшей напару с верхнеегипетской Нехбет один из священных титулов фараона [см.: Müller 1938], а также Саис, откуда, вероятно, происходили жены ряда ранних династов, носившие имя сансской богини Нейт [Emery 1961; Newberry 1906]; последнюю, по-видимому, всерьез чтили и хозяева Тина [Newberry, Wainwright 1914]: во всяком случае, высказывалось небезосновательное предположение, что Хор Боешник устроил в Саисе святилище Нейт.

Данные источников о наличии регулярных связей между гипотетическими анклавами египетского протогосударства в эпоху Раннего царства приходится понимать так, что значительные пространства, предположительно не подпадавшие под власть Тина, в частности, территория Среднего Египта в "двуречье" Нила и рукава Бахр-Юсуф, не составляли непреодолимой преграды для полноценного взаимодействия Тина, Мемфиса и политически тяготевших к ним сельбищ — при всей неизбежности постоянных враждебных выпадов со стороны независимых номов, вклинивавшихся в эту систему. С учетом фактора междоусобной борьбы в архаическом Египте тезис об анклавном устройстве Тинитского царства будет неполон без пояснения механизма, сделавшего возможным формирование и функционирование в нильской долине такого необычного государственного образования.

Важнейшая "приводная деталь" этого механизма буквально бросается в глаза. Египетская керамика додинастического герзейского периода (3600–3200 гг. до н. э.) [Petrie 1901а, pl. II] в числе первых и в изобилии демонстрирует изображения многовесельных ладей, очевидно, уже в то время нередко встречавшихся на Ниле [Petrie 1901а, pl. XVI, 40–42; XX, 1–12; 1939, pl. XXXV, XXXVI; Petrie, Quibell 1896, pl. XXXIV, 40–47; LXVI, 2–10; LXVII, 11–14]. Необходимо подчеркнуть, что, судя по рисункам, это были не папирусные плоскодонки для рыбной ловли или охоты в мелководных зарослях [Breasted 1917], а именно крупные и остойчивые суда с напалубными надстройками, возможно, имевшие деревянную оснастку и, несомненно, принимавшие на борт значительные команды гребцов[13]. Излюбленный расписной сюжет герзейских горшечников убеждает в том, что еще до зарождения государства в Египте большая вместительная лодка заняла видное положение в повседневной жизни населения страны [ср.: Case, Payne 1962, pl. I a, b; Quibell, Green 1902, pl. LXXV–LXXVIII].

Роль крупной лодки в процессе освоения людьми долины Нила и расширения территориальных владений общин, расселявшихся в Египте, в целом понятна и требует лишь немногих дополнительных комментариев. В контексте рассматриваемой гипотезы стоит заострить внимание на том, что такое судно предоставляло своим обладателям реальный шанс выборочной колонизации нильской поймы в объезд областей, занятых конкурентами или врагами. Лодочная команда имела то существенное преимущество перед пешим отрядом землепроходцев, что могла благополучно миновать территорию недружественного племени, не вступая с ним в лобовое столкновение и, соответственно, не рискуя растерять силы, а то и подвергнуться полному разгрому в кровавых сухопутных стычках. Иначе говоря, в отличие от земли, с которой, захватив ее, обращаются как с собственностью и редко расстаются без драки, Нил не принадлежал никому, поскольку едва ли у кого-либо из вождей Египта, включая раннединастических правителей Тина, имелось достаточно сил и средств, чтобы, не ограничиваясь отдельными нападениями на плывущие мимо вражеские флотилии, полностью блокировать "свой" участок широчайшего речного русла и парализовать на нем транспортное сообщение. Мы полагаем, что именно возможность транзита лодок большой грузоподъемности через "территориальные воды" независимых вождеств, обеспечивавшая обмен людьми, товарами и информацией, являлась главно# гарантией политической и экономической целостности разбросанных по стране регионов в составе Тинитского царства вопреки разделявшим их пространствам. Таким образом, в основе феномена анклавного раннединастического государства, начиная с его зарождения и заканчивая признанием его всем Египтом, мы бы усмотрели механизм сквозных лодочных коммуникаций, предложив его как альтернативу традиционной модели "цепной реакции" междоусобных войн при колонизации долины Нила.

В еще более примечательном качестве роль лодки в эпоху становления цивилизации фараонов вырисовывается с учетом экологического фактора. По данным специальных исследований, нильский сток в амратский и герзейский периоды египетской предыстории был гораздо объемнее, чем в историческое время [Прусаков 1999в]. В согласии с таким выводом археологический материал, как было сказано выше, свидетельствует в пользу редкой и малой заселенности берегов Нила в додинастическом Верхнем Египте. Очевидно, одной из причин этого были крайне неблагоприятные для жизни и хозяйственной деятельности человека природные условия в нильской пойме [ср.: Виноградов 1997а], прежде всего очень сильные разливы, которые снижали доступность заливных земель и могли явиться естественным обстоятельством, предопределившим не сплошной, а избирательный характер их освоения древнейшим населением. О первичных лодочных базах на Ниле — очагах пойменной колонизации Египта, возможно, напоминают оттиски печатей царя II династии Сета Перибсена с изображением овала крепостных стен с тремя лодками внутри [Kaplony 1963, Taf. 76, Abb. 283, 285; Taf. 77, Abb. 286; Petrie 1901b, pl. XXII, 178–180] — дворцового владения (речной гавани?) под условным названием "Царские суда" [Griffith 1901].

Здесь уместно вспомнить некоторые подробности закладки Мемфиса, как их описывал Геродот со слов египетских жрецов [II, 99]. Мы свыклись с мыслью, что обживание архаической долины Нила начиналось с ирригационных работ, которые должны были обеспечить орошение осваиваемых земель. Между тем уже Геродоту внятно объяснили, что созданию поселения Мемфиса предшествовали весьма трудоемкие осушительные работы, и лишь по их завершении было вырыто озеро, куда провели воду из Нила — т. е. осуществлено действие, напоминающее какой-то ирригационный проект. Иными словами, если довериться классической исторической версии, первостепенной хозяйственной задачей при заселении Египта на заре династической эпохи было вовсе не орошение земель, а наоборот, их масштабное дренирование. В свете современных естественнонаучных данных об избыточной увлажненности нильской долины в IV тыс. до н. э. такое заключение представляется вполне правдоподобным. Учитывая все это, в большой многовесельной лодке, появившейся на Ниле на этапе становления здешней цивилизации, впору видеть не просто важнейшее средство транспорта, которое позволяло перемещать по Египту значительные массы людей и грузов, но главное орудие освоения страны. Разрешим себе предположение, что ранняя (герзейская — архаическая) колонизация египетской долины Нила по причине естественной малопроходимости последней в основном осуществлялась не пешим порядком по суше, а с реки экипажами крупных лодок, размеры которых, вероятно, диктовались именно соответствующей потребностью перевозить большие отряды[14] воинов, охотников и рабочей силы.

Проиллюстрируем эту мысль одним источником. На деревянной табличке из Абидоса, помеченной серехом основателя I династии Хора Боешника [Petrie 1901b, pl. III A, 5; X, 2), в третьей строке сверху изображены три плывущие лодки. Первая движется между двумя поселениями, заключенными в кольцо стен; вторая и третья следуют тандемом, причем над каждой из них имеются одинаковые рисунки мотыги в паре (мотыга сбоку) с продолговатым горизонтальным знаком, о смысле которого в силу неразвитости тогдашней письменности остается лишь догадываться [ср.: Emery 1939, р. III; Petrie 1901b, р. 21]. Вместе с тем иероглифов, с которыми может вызвать ассоциацию этот вытянутый знак, не так уж много. Наиболее вероятными представляются такие варианты, как "крепость" (wnt) [Wb. I, 315], "земля" (ť) [Gardiner 1977, №16, 17; Wb. V, 212], "песчаная коса" в термине ĭw — "остров", родственном выражению "остаться за бортом", "сесть на мель" (ĭwj) [Gardiner 1977, № 18; Wb. I, 47], наконец, "пруд" (š) или, в более широком смысле, рукотворный водоем или водоток на культивированных землях [Gardiner 1977, № 37; Wb. IV, 397].

Выбор в итоге диктуется прежде всего тем, что среди перечисленных символов устойчивое сочетание с мотыгой во времена зрелого иероглифического письма образует лишь знак š, выражающий в такой композиции (мотыга, выкапывающая пруд или канаву  [Gardiner 1977, U17, 18; Wb. V, 188]) понятие "основанное поселение" — grgt [Перепелкин 1988б, § 15]. Напомним, что в эпоху Старого царства в Египте так назывались выселки на искусственно осушенных землях [Савельева 1962, 1967], причем под š в этом контексте, очевидно, первоначально подразумевался не ирригационный, а дренажный арык для слива избыточной воды с осваиваемого участка. Кстати сказать, обсуждаемый источник имеет дубликат: такую же деревянную табличку, несколько хуже сохранившуюся, но при этом отчетливо и, главное, в точности воспроизводящую всю рассмотренную сцену с лодками — с тем лишь отличием, что очертания соседствующего с мотыгой продолговатого знака над одной из них не вызывают никаких сомнений: это правильный прямоугольник, чрезвычайно напоминающий иероглиф š [Petrie 1901b, pl. III A, 6; XI, 2].

Таким образом, весьма похоже, что на дощечках из Абидоса зашифрована информация об основании поселений в заводненной пойме Нила судовыми командами. Можно пойти дальше, допустив, что в данном конкретном случае две крепостцы, между которыми курсирует первая из трех упомянутых лодок, и есть те самые поселения по окончании их обустройства.

Добавим, что верхняя строка тех же памятников содержит сцену, которую толкуют как сооружение Хором Боешником святилища богини Нейт в Саисе (Нижний Египет) [Emery 1961]. Примечательно, что над святилищем (т. е. "борт о борт" с ним) показаны лодки, вероятно, доставившие по назначению правителя и его свиту. Если это мероприятие действительно представляло собой дарственный акт тинитского царя почитаемому им саисскому божеству, было бы логично, чтобы в числе прибывших находились и работники, непосредственно оборудовавшие капище. Так или иначе, лодкам на рассмотренном изображении придается огромное значение — в противном случае они, наверное, не занимали бы здесь столь почетного места.

В целом ничто не мешает трактовать приведенные сюжеты как наглядную иллюстрацию тезиса о важнейшей роли лодок в процессе колонизации архаического Египта и о регулярных лодочных коммуникациях между анклавами раннеегипетского государства, разбросанными по долине Нила.

Религиозно-идеологический фактор образования раннего государства в Египте

Помимо разнообразных раннединастических памятников, изображения лодки регулярно встречаются на Палермском камне, причем на этот раз в большинстве своем они связаны с так называемыми "сопутниками Хора" (šmsw Hr) [Kaiser 1959, 1960] — свитой, в окружении которой цари I и II династий раз в два года совершали торжественное плавание по стране, выполнявшее ряд административно-хозяйственных и ритуальных функций[15]. Смысл обрядовой стороны мероприятия, как полагают, в общем виде заключался в том, что богоподобный правитель, путешествуя в границах принадлежавших ему владений и обозначая эти границы своим появлением, тем самым созидал земной и универсальный миропорядок [Вейнберг 1986].

Именование этого действа архаическими египтянами "сопровождением Хора в ладье" (характерная для Палермского камня изобразительная формула этой церемонии выглядит так: ) [Von Beckerath 1956] намекает, наряду с прочим, на рождение в их сознании ближайшей ассоциации образа царя-мироустроителя с курсирующим по Нилу судном, не исключено, впоследствии закрепившейся в иероглифе "Хор в лодке":  [Gardiner 1977, G7*]. Примечательно, что в раннединастических письменах лодочная пиктограмма, в том числе с венчающим ее соколом, порой прямо соседствовала с царскими титулами (nsw-bĭt, nbtj, Hr-nbw) и собственно именами (серехами), как бы образуя с ними единые "фразы" [Petrie 1900, pl. VIII, 9; 1901b, pl. VIII, 6, 13; Garstang 1905, fig. 1, 3]; высказывалось даже соображение, что хорово имя правителя 0-й династии Скорпиона непосредственно содержало знак лодки с сидящим на ней соколом [Quibell 1900, р. 8; pl. XIX, 1; XX, 1; ср. с ранним печатным оттиском: Kaplony 1963, Taf. 28, Abb. 72].

Явно будучи изначально теснейше состыкована с божественной фигурой царя-Хора, предпринявшего первые попытки объединения — упорядочения Египта, в дальнейшем лодка имела все шансы обрести сакральный статус, например, в качестве прототипа священных барок, на которых боги совместно с царями якобы совершали вечное космическое плавание по небесам и подземному миру, утверждавшее вселенскую гармонию [Breasted 1972]. Как известно, эта религиозно-идеологическая концепция лежала в основе культа Солнца-Ра, который стал в Египте общегосударственным в эпоху Старого царства, на рубеже IV–V династий [Коростовцев 1941; Anthes 1959]. Вместе с тем еще на заре архаического периода, за три-четыре столетия до превращения Ра в верховного бога Египта, рядом с царскими усыпальницами захоранивались лодки, необходимые уже ранним царям в их загробных странствиях. Задолго до Хуфу с его знаменитой "солнечной баркой", извлеченной из склепа у подножия пирамиды этого фараона [Сегпу 1955; Jenkins 1980; Lipke 1984], и царей V династии с их гигантскими ладьями из кирпича-сырца при Солнечных храмах [Borchardt et al. 1905–1928; Kaiser 1956], возле гробницы основателя I династии Хора Боешника (Аха) воздвигли кирпичное сооружение длиной ок. 20 м в виде лодки, которое или имитировало судно, или (что вероятнее) являлось "саркофагом" для настоящей ладьи [Emery 1939, pl. 3, 8][16]. Аналогичные конструкции имелись рядом с гробницами других монарших особ архаического Египта, таких как царица Мернейт [Emery 1949–1958, vol. И, fig. 203], царь Ден [Emery 1949–1958, vol. I, pl. 19, А] и пр. Мало того, погребенные при I–II династиях деревянные лодки обнаружились далеко за пределами царских некрополей, например, при раскопках раннединастического кладбища в Хелуане [Wilkinson 1996].

Такой аспект сакрализации ладьи, как ее участие в упорядочении мирового хаоса, возможно, следует соотнести именно с тем, что лодка в древнейшие времена была для египтян самым верным, если не единственным, средством широкомасштабной колонизации долины Нила, которое только и позволило людям вжиться в первобытный природный "хаос" пойменного ландшафта, постепенно расселиться по всему Египту и наладить стабильное сообщение между регионами страны.

Одновременно с предполагаемым отражением в религиозной доктрине реальной, неблагоприятной для человека экологической ситуации в архаическом Египте обожествление царя-Хора могло служить дополнительной — идеологической — скрепой, призванной способствовать единению страны, где, как мы полагаем, целые регионы оспаривали властительские полномочия Тинитского протогосударства. При всей его очевидной жизнеспособности как анклавной геополитической системы невозможно представить себе, чтобы оно всегда оставалось абсолютно неуязвимым для враждебных внешних воздействий, в частности, преследовавших цель подрыва его транспортной "инфраструктуры" Сильнейшие главы независимых чифдомов, используя собственные лодки с их боевыми экипажами, несомненно, были в состоянии затруднить водное сообщение между удаленными друг от друга царскими "доменами" и, к выгоде для себя, в удобный момент едва ли замедлили бы применить против своих коронованных недругов столь чувствительное средство борьбы. При бесспорной неосуществимости на уровне развития архаической техники и вооружений [Горелик 1993] тотального государственного контроля над территорией Египта, обожествление раннединастических правителей и почитание их как гарантов миропорядка представляется исключительно значимым фактором консолидации населения страны и превращения его в единую нацию, компенсировавшим незрелость военно-административной системы раннего государства. Симптоматично, что деяния царей I и II династий в интерпретации Палермского камня сливаются почти в сплошную череду ритуалов: "сопровождений", хеб-седов, построек святилищ, "рождений" богов и т. п. Данный факт, очевидно, говорит о повышенном внимании раннеегипетской государственной администрации к "пропаганде" сверхъестественных качеств новоявленных владык Обеих Земель.

Анклавная организация Тинитского царства как фактор сдерживания раннеегипетского политогенеза

Притязания правителей Тина-Мемфиса на исключительное положение в обществе в образе одного из многочисленных богов, которым поклонялись в древней долине Нила, могли вызывать недовольство под другими "тотемами" (в частности, Сета) и приводить к периодическим вспышкам очагов сопротивления властолюбивым поползновениям царей-Хоров. Из археологических источников следует, что для архаической эпохи в Египте были характерны политические катаклизмы, тормозившие переход здешнего населения к государству. Мы расцениваем их как эпизоды Первого социально-экологического кризиса древнеегипетской цивилизации [Прусаков 1999в] с его масштабными климатическими и ландшафтными изменениями, которые, по-видимому, существенно повлияли на процесс раннего политогенеза в долине Нила. В частности, как мы полагаем, неблагоприятные для человека природные условия в доисторической нильской пойме, препятствовавшие ее сплошному заселению, создали предпосылки для возникновения в Египте специфического протогосударства, имевшего анклавную структуру.

В свою очередь, анклавное устройство Тинитского царства должно было стать действеннейшим фактором сдерживания центростремительных тенденций, намечавшихся в ходе общественно-политической эволюции молодого египетского этноса, решающим образом отразившимся на затяжном характере сборки Египта в целостное государство — если придерживаться мнения, что соответствующему влиянию других известных факторов придавалось преувеличенное значение.

Так, по некоторым оценкам, религиозно-идеологический конфликт между приверженцами Хора и Сета не являлся настолько острым, чтобы от него можно было ожидать серьезного торможения процесса объединения страны. Хор и Сет издревле считались царями, соответственно, Нижнего и Верхнего Египта [Те Velde 1967], и их имена порой соседствовали в официальных величаньях фараонов. Например, в "Текстах Пирамид" фараон именуется "Хор-Сет" [Sethe 1908–1910, 140d]. Раннединастические надгробные стелы донесли до нас титул "лицезреющая Хора-Сета" [Petrie 1901b, pl. XXVII, 129; XXX, 129], приписываемый тогдашним царицам [Newberry 1922]. В серехе Хора-Сета Хасехемуи царское имя бывало дополнено уведомлением, что в этом царе "примирились два бога" [Kaplony 1963, Taf. 80, 82, 83] (данный случай, однако, заслуживает отдельного разговора, который пойдет ниже). Наконец, можно припомнить и то, что на некоторых изображениях Хор и Сет выглядят едва ли не совсем уж друзьями: скажем, в сцене объединения Египта из заупокойного храма Сенусерта I (XII династия) при его пирамиде в ал-Лиште [Gautier, Jequier 1902, fig. 35].

Аналогичным образом, сравнение Сехемиба-Перибсена, вопреки раннединастической традиции принявшего имя Сета, с фараоном-"еретиком" Эхнатоном [Redford 1984] — т. е. опять-таки придание идеологическим подвижкам II династии смысла не иначе как древнейшей "реформации [Emery 1961; О’Мага 1979] — может показаться не вполне уместным. Следует учитывать, что если после смерти Эхнатона его преемники почти сразу же приложили все силы для уничтожения памяти о нем, то культ Перибсена существовал в Египте вплоть до IV династии [Grdseloff 1944] — т. е. или его "отступничество" не ассоциировалось с низвержением устоев и не считалось чем-то зазорным, или позиции Сета как одного из исконных царей Египта при IV династии были все еще достаточно устойчивы, и он пока не превратился в ненавистное древнему египтянину злокозненное божество пустыни. Отметим, что тезис об умеренной напряженности столкновения "тотемов" Хора и Сета на рубеже I–II манефоновых династий имел и более радикальную версию, согласно которой Перибсен вовсе не отказывался от имени Хора, а лишь добавил к нему имя Сета [Garnot 1956].

Наряду со всем этим, уже на самой ранней стадии становления египетского протогосударства политико-экономические перспективы тинитских царей-Хоров проступали весьма обнадеживающе (не потому ли, в частности, что накал предполагаемой религиозно-идеологической конфронтации между династическим и прочими кланами в архаическом Египте и впрямь был сравнительно невелик?). Уже четвертому правителю I династии Хору Крыло(?)простирателю (Дену), судя по некоторым данным, удалось едва ли не вплотную приблизиться к полновластию в Египте — настолько, что его даже считали истинным объединителем Египта [O'Маrа 1979]. Помимо красно-белой короны всеегипетского самодержца и титула правителя Обеих Земель — nsw-bĭt, которые носил (ввел?) Ден, доводом в пользу его успехов на внутриполитическом поприще, на наш взгляд, могло бы послужить то обстоятельство, что на Палермском камне для денова царствования не зафиксировано ни одного "сопровождения Хора" [Schäfer 1902, Taf. I, 3]. Пренебрежение [cp.: Перепелкин 1988а] этим мероприятием, которое представляло собой своеобразную демонстрацию божественного достоинства царя — по сути же являлось признаком слабости архаического прото государства [ср.: Helck 1975][17], наталкивает на мысль о наличии у Дена эффективной администрации, которая избавляла царя от необходимости проводить значительную часть времени в ритуально-инспекционных объездах своих владений. Организатором и главой такой администрации мог быть видный царедворец Хемака, чье имя в официальных документах ставилось рядом с именем Дена [Petrie 1900, pl. XI, 14; XV, 16], а гробница ни в чем не уступала царским [Emery 1938, pl. 1].

Исследователи, действительно, отмечали появление при Дене множества новых управленческих должностей, позволяющих говорить о качественном усовершенствовании в его царствование архаического протогосударства [Постовская 1947]. Этот "административный бум" сопровождался (был отчасти инициирован?) быстрым расширением складских отраслей хозяйственной инфраструктуры Тинитского царства: правление Дена, как ни одно из прежних, представлено многочисленными печатями начальников и смотрителей амбаров, винных погребов и прочих хранилищ царских припасов [Petrie 1900, pl. ХХI–ХХIII]. Археологически устанавливаемый для середины I династии прорыв в развитии системы управления и средств хранения продовольствия, в первую очередь зерна, несомненно, повышал иммунитет формировавшегося государственного организма против деструктивных внешних воздействий, включая природные бедствия: засухи, наводнения и т. п., причем на этом потенциал раннединастического египетского протогосударства явно не исчерпывался: судя по пирамиде Джосера, при нем Тинитское царство достигло еще большего экономического процветания, чем во времена Дена.

Вместе с тем, вопреки обнаруживающимся общественно-политическим предпосылкам, которые, казалось бы, должны были благоприятствовать поступательной и сравнительно скоротечной эволюции от раздробленного архаического царства к объединенному государству в Египте, Тин, как мы видели, не избежал двух серьезнейших кризисов династической власти, ставших на пути "социального прогресса" Это предполагает наличие дополнительных и очень весомых факторов, препятствовавших процессу политической интеграции в масштабах страны.

На наш взгляд, одним из таких факторов явилась изначальная территориальная дискретность раннего государства и большая удаленность друг от друга его основных анклавов, разделенных сотнями километров среднеегипетской долины Нила. В подобной ситуации реальную угрозу жизнеспособности "уделов" Тинитского царства как единой геополитической и хозяйственной системы мог таить любой, даже незначительный раздор между правящим домом и каким-нибудь амбициозным вождеством, располагавшимся на пути из Тина в Мемфис или из них в "дочерние анклавы Верхнего Египта и Дельты. Не в этом ли — а именно, в насущной потребности смягчить негативную реакцию адептов Сета, расселенных промеж тинитских вотчин, на попытку возвышения культа царей-Хоров при поздней I династии — кроются, например, истоки компромисса, на который якобы пошел Хор Сехемиб, когда вдруг заменил или дополнил династический соколиный "тотем" "неприятельским", отступившись от твердой ориентации предшественников на хорову идеологию как один из важнейших принципов архаической государственности?

Прежде чем предложить свой вариант ответа на этот вопрос, напомним, что в числе обрядов и празднеств, с которыми в анналах Палермского камня (recto) чередуются "сопровождения Хора в ладье", не последнее место занимает церемония так называемого "воссияния", или "явления" (chc) царя в образе владыки то Нижней, то Верхней, а то и сразу двух Земель. При этом на основании сохраненных Камнем данных складывается впечатление, что раздельноземельные "воссияния" были географически строго привязаны к соответствующему региону Египта. Так, например, во второй строке recto под сообщением о "воссиянии" царя Верхней Земли сделана запись о ритуале "рождения Мина" [Schäfer 1902, Taf. I, 2, № 9] — бога верхнеегипетского города Коптос, что, очевидно, указывает на местонахождение царя в год проведения обеих церемоний именно в Верховье. В третьей строке той же лицевой стороны памятника отчет о "воссиянии" царя Нижней Земли соседствует с информацией о беге священного быка Аписа [Schäfer 1902, Taf. I, 3, № 12], почитавшегося в нижнеегипетском Мемфисе, где, по-видимому, и проходило чествование правителя. Иными словами, похоже, что "воссияния" царя в двух указанных ипостасях были приурочены к его "сопровождениям" — плаваниям в "нижнее" и "верхнее" владения, в пределах которых ему всякий раз приходилось являть себя местному населению в надлежащем виде, дабы подтвердить свои права на ту или иную Землю.

Выскажем попутно соображение, что под "Обеими Землями" в раннединастическую эпоху, по-видимому, подразумевался не объединенный (Нижний и Верхний) Египет, а лишь северный и южный анклавы Тинитского царства; при таком подходе исчезло бы противоречие между очевидным фактом, что далеко не весь Египет подпадал под влияние I и II династий, и тем обстоятельством, что тинитские цари официально, нимало не сомневаясь в своем на то праве, титуловались как властители и Верхней, и Нижней Земли.

Возвращаясь к политическому кризису, положившему конец I династии, обратим внимание на то, что в Абидосе отсутствуют гробницы (кенотафы?) царей ранней II династии до Хора Нечерена включительно [Emery 1961]. В дополнение к этому, пятнадцатилетний фрагмент хроники Нечерена, сохраненный Палермским камнем, обнаруживает любопытное свойство: в нем царь лишь по одному разу "явлен" как правитель Верхней Земли и двух Земель [Schäfer 1902, Taf. I, 4, № 2, 4], после чего наступает продолжительный период, когда "сопровождения" Нечерена чередуются с его "явлениями" исключительно в качестве царя Нижнего Египта, словно этим регионом преимущественно и ограничивалось его влияние в стране. Интересно, что последовательность "воссияний" Нечерена в Низовье становится устойчивой по прошествии года, одним из важнейших событий которого, по логике летописи, должно было стать очередное "воссияние" — причем, следуя принятой очередности, верхнеегипетское, — но который вместо этого отмечен военной кампанией: разрушением двух городков [Schäfer 1902, Taf. I, 4, № 8]. Не отражает ли это батальный эпизод борьбу династического клана за доступ к его владениям в Верховье?

Если рассмотренные обстоятельства адекватны действительности, из сказанного может вытекать, что политический кризис в Египте на рубеже I и II династий сопровождался разрывом регулярных связей между Мемфисом и Тином и временным отсечением тинитских правителей, давно обосновавшихся в Низовье, от их родового гнезда в Верхней Земле. Примечательно, что царский некрополь Абидоса, по имеющимся на сегодня данным, "возродился" начиная не с кого иного, как с наследовавшего Нечерену Сехемиба-Перибсена, первым принявшего имя Сета [Petrie 1901b]. Таким образом, как будто бы вырисовываются условия предполагаемого компромисса: платой династическому клану за такую ощутимую уступку независимым вождям Верхнего Египта, как демонстративное принятие царями покровительства одного из наиболее высокочтимых здешних божеств, вероятно, стало прекращение вмешательства заинтересованных племен, поклонявшихся Сету, в транспортное сообщение между северными и южными анклавами Тинитского протогосударства.

Наличие чересполосицы владений Хора и Сета в Египте — несомненно, усугублявшей ситуацию в случае раздора между "тотемами" — иллюстрируется, например, тем, что на полпути от Тина — вотчины ранних династов, до Иераконполя с его святилищем Хора располагался Омбос — одно из главных средоточий культа Сета ("омбосского" — nbwtj) в древней долине Нила [Petrie, Quibell 1896, pl. LXXVII; Newberry 1922]. Следы Сета обнаруживаются и в Среднем Египте — в Х-м номе, лежавшем ниже Тина по течению: есть версия, что Сет почитался здесь наравне с Хором, и единение этих богов, изображавшихся в виде пары соколов [ср.: Griffith 1959] в одной или двух лодках, означало примирение давних врагов [Kees 1924]; согласно другой точке зрения, никакой примиряющей Хора и Сета божественной ипостаси в Х-м номе не знали, двуединым же здешним божеством в лодке был Сет собственной персоной [Берлев 1969]. О трудностях и особой значимости плавания архаических "сопутников Хора" через Средний Египет, разделявший анклавы Тина и Мемфиса, возможно, напоминает то, что именно в Среднем Египте впоследствии поклонялись специфическому божеству "Хор в ладье", чей храм находился в ХII-м номе Верховья [Bey Kamal 1902]; важно, что данная разновидность Хора была неразрывно связана со своей лодкой [Берлев 1969].

Как мы предположили выше, позиции раннединастических "сопутников" Сета ослабевали по мере того, как усиливался Тинитский дом, о чем может говорить тот факт, что политический кризис поздней III династии, в отличие от имевшего место на рубеже I–II династий, не отмечен появлением царей-Сетов. Наряду с этим, о постепенном упрочении и, кроме того, территориальном расширении Тинитского "царства Хора", возможно, свидетельствуют малые ступенчатые пирамиды — кенотафы ранней (?) III династии, география которых уже не ограничивалась каким-то одним пунктом наподобие Абидоса, а простиралась практически на все Верховье: известны по крайней мере четыре малые пирамиды, находившиеся в Силе (Фаюмский оазис) [Borchardt 1900], Завиет ал-Мейтине (Средний Египет) [Weill 1912], Нагаде (район древнего Омбоса) [Petrie, Quibell 1896] и ал-Куле (близ Иераконполя) [Stienon 1950]. В свете гипотезы о "поражении" Сета и торжестве хоровой идеологии в позднеархаическом Египте особенно символична пирамида в Нагаде, которая наводит на мысль о слиянии на рубеже II–III династий анклавов Тина и Иераконполя с вбиранием в этот союз региона Омбоса, иными словами, об объединении юга Верхнего Египта под властью династических правителей-Хоров [cp.: Кеmр 1991, fig. 8, 13].

С последней мыслью согласуется наблюдение, что на территории Коптосского нома, которой принадлежал Омбос, при Хоре Хасехемуи возникло централизованное земельное ведомство [Постоеская 1947]. Любопытное совпадение: серех Хасехемуи содержал приписку "в нем примирились два бога", которые изображались в виде двух соколов, сидящих на штандартах [Kaplony 1963, Taf. 82, Abb. 309, 310; Petrie 1901b, pl. XXIII, 192] — но точно такая же птичья пара составляла коптосский "тотем", соседствовавший на некоторых печатях Двускипетрозарного царя с его серех ом [Kaplony 1963, Taf. 83, Abb. 313; Petrie 1901b, pl. XXIII, 197]. Нельзя ли из этого заключить, что Хор-Сет Хасехемуи — как полагают, последний правитель II династии и непосредственный предшественник великого Хора Нечерхета (Джосера) — увязывал идеологию "умиротворения" в себе двух богов с вполне конкретным достижением своей внутренней политики: вооруженным захватом или добровольным присоединением к владениям Тина области так называемой фиванской излучины Нила, вменяя себе в заслугу включение этого "логова" Сета в состав Тинитского царства? Не наталкиваемся ли мы здесь на новую немаловажную подробность исторического процесса образования древнеегипетского объединенного государства?

Определенный интерес для нас представляет и малая ступенчатая пирамида в Завиет ал-Мейтине, поскольку она может свидетельствовать о начавшемся распространении власти Тина — Мемфиса на Средний Египет. Вместе с тем, если ориентироваться на 3Tot вид памятников, среднеегипетский регион, в отличие от южного Верховья, пока еще располагал достаточно протяженными пространствами, не охваченными влиянием "сопутников Хора", в чем можно усмотреть одну из предпосылок упадка III династии.

Заметим, что Средний Египет и в дальнейшем выказывал неподатливость при попытках его объединения под властью фараонов: так, в эпоху первого междуцарствия гераклеопольские цари IX–X династий, пытавшиеся контролировать пространство от Низовья до Тинитского нома, имели серьезных конкурентов среди здешних номархов, один из которых сиутский, например, был настолько могуществен [Берлев 1978], что собственными силами справлялся с войском всего враждебного Гераклеополю Юга, возглавлявшегося XI (фиванской) династией и больше напоминавшего сплоченное территориальное государство [Перепелкин 1988а]; мало того, даже в начале XII династии, объединившей страну, среднеегипетские областеначальники вели себя едва ли не как независимые властители [Берлев 1972]. Добавим две примечательные детали: "Речение Ипувера" — повесть древнеегипетской смуты — приурочивает последнюю прежде всего к Нижнему и Среднему Египту до Тина; наиболее напряженные военные действия при освобождении долины Нила от гиксосов и их местных сподвижников царем XVII династии Камесом пришлись опять-таки на Средний Египет [Перепелкин 1988а; Gardiner 1916].

О некоторых последствиях анклавной организации египетского протогосударства: староцарская "ладейная ватага"

Анклавный феномен архаического протогосударства в долине Нила не мог не отразиться на социально-политических и экономических отношениях в Египте в последующие времена. Упомянув выше о дискретности крупного землевладения в эпоху Старого царства, здесь мы остановимся еще на одном аспекте этой проблемы, который кажется нам чрезвычайно значимым.

Выдающийся русский египтолог Ю. Я. Перепелкин предварил свой капитальный труд "Хозяйство староегипетских вельмож" [Перепелкин 1988б] диковинным, по его собственному выражению, посвящением: "Памяти староегипетских корабельных ватаг" Такое неожиданное на неискушенный взгляд пристрастье ученого, пишущего о древнеегипетском хозяйстве во всем его многоотраслевом разнообразии, к каким-то корабельникам имело глубокий смысл. Для административно-хозяйственной системы Египта эпохи Старого царства была характерна преимущественно коллективная организация трудового процесса в стране, будь то земледельческие, ремесленные или строительные работы [Eyre 1987], и именно судовой уклад — "идеальное судно" [Берлев 1972] обнаруживает себя как своего рода архетип функционального устройства производственной артели староегипетского образа. "Корабельными (ладейными) командами (ватагами)" — jzwt, как свидетельствуют археологические источники, прежде всего гробничные рельефы и росписи V–VI династий, в целом именовались элементарные, в том числе и действовавшие на суше, рабочие подразделения, игравшие видную роль практически во всех отраслях хозяйства староцарского Египта.

Подоплека отмеченного феномена представлялась исследователям вполне очевидной и разнотолков не вызывала. Водный транспорт, бравший на себя в условиях древней долины Нила львиную долю внутренних грузовых и людских перевозок, имел первостепенное значение для экономики фараоновского Египта. Экипажи ладей, курсировавших по реке, могли рассматриваться как образцовые трудовые единицы, тем более что их было очень много и им то и дело доводилось выполнять, помимо своих непосредственных флотских обязанностей, еще и бесчисленные хозяйственные повинности на берегу в качестве обыкновенных рабочих отрядов [Перепелкин 1988б, §§ 18–24].

Вместе с тем староегипетский обычай отзываться о сухопутной челяди в терминах, обозначавших речные судовые дружины, и соответствующим образом запечатлевать ее на стенах гробниц, не исключено, имел более фундаментальные предпосылки, нежели педантское стремление художников или их хозяев уточнить, кто из представленных на том или ином рельефе работников реально входил в число временно сошедших с лодок на землю "профессиональных" гребцов. Учтем, что характер основной деятельности последних, их трудовые навыки и набор привычных для выполнения команд едва ли были адекватны любым отраслям хозяйства Египта, где использовались "ладейные ватаги" И если участие в таких узкоспециальных и сравнительно краткосрочных мероприятиях, как помощь мясникам при забое привезенного скота и разделке туш или перетаскивание с корабля в гробницу каменного изваяния вельможи [Перепелкин 1988б, §§ 19, 20], не требовало от "ватажников" сколько-нибудь серьезной переквалификации, то, например, сезонный земледельческий труд и, тем более, занятость в камнедобывающей и строительной индустрии, казалось бы, должны были способствовать хотя бы выработке у них альтернативных принципов самоорганизации, лучше удовлетворяющих требованиям осваиваемой на берегу профессии с точки зрения координации действий трудового коллектива, чем специфически корабельный опыт его разбивки на нос, левый борт", "правый борт" и "корму" [Берлев 1972; Eyre 1987].

Подобные ожидания, однако, не оправдываются. Больше того, подмеченное за древними египтянами свойство смешивать понятия, связанные с плаванием по Нилу, с характеристиками действий на суше было присуще им настолько, что такая отличительная черта египетского бога-"Сокола, плывущего в ладье" (nmtj), как привычка странствовать и покровительство путешествующим, могла быть выражена прозвищем hrjšcj — "[тот, кто] на песке", т. е. номад-пустынник [Берлев 1969]. При всей бесспорности объяснения использования чисто корабельной лексики в отношении сухопутных артелей тем, что они нередко формировались из многочисленных судовых экипажей, ассоциацию пешего "кочевника" — да к тому же властелина Восточной пустыни с божеством, которое изображалось плавающим в лодке, аналогичными доводами с той же легкостью не истолкуешь. Такого рода соображения наводят на мысль о наличии дополнительного, нетривиального решения проблемы сухопутной активности древнеегипетских "ладейных ватаг" — jzwt и применения этого термина для именования наземных рабочих отрядов.

Изложенная в этой главе гипотеза формирования архаического государства в долине Нила вводит "ладейную ватагу" в контекст древнейшей колонизации Египта, которая, как мы допустили с учетом, в частности, экологического фактора, могла осуществляться в широких масштабах лишь с помощью крупных лодок их многочисленными экипажами воинов и работников. Таким образом, фундамент военного и экономического могущества общин, стремившихся обосноваться в пойменном Египте, по-видимому, изначально закладывала большая ладья. Например, в числе важнейших сцен триумфа Хора Нармера над нижнеегипетским племенем, запечатленных на знаменитой палетке, имеется изображение лодки, рядом с которой двумя ровными рядами сложены обезглавленные трупы вражеских бойцов [Quibell 1898b, Taf. XII]. Ничто не мешает интерпретировать этот яркий эпизод как поголовное истребление тинитским воинством главной вооруженной силы противника — лодочных экипажей, причем параллельные ряды убитых вызывают невольную ассоциацию с "левым бортом" и "правым бортом" — подразделениями староегипетских "ладейных ватаг" Тинитские цари, несомненно, и сами использовали лодки для ведения военных действий: сообщение Хора Нечерена о разгроме им двух поселений, имеющееся на Палермском камне [Schäfer 1902, Taf. I, 4, № 8], предварено изображением ладьи, что позволяет причислить ее к главным средствам осуществления кампании.

О выполнении лодочными командами раннединастического периода, наряду с воинскими, и трудовых функций могут свидетельствовать, в дополнение к сказанному выше, многочисленные начертания лодок на конструктивных элементах незавершенной пирамиды Сехемхета, оставленные строителями [Goneim 1957, fig. 18–24], которые, вероятно, на этих лодках и прибывали. Не оттого ли сухопутные рабочие отряды Старого царства сохраняли наименование "ладейных ватаг", что, в силу рассмотренных причин, дееспособные трудовые коллективы самых разных специализаций издревле представлялись египтянам не иначе как артелями, плавающими в лодках?

Добавим в качестве предварительного тезиса, что анклавная система раннединастического протогосударства в Египте пустила глубокие корни, оказав во многом определяющее влияние на характер общественных отношений в стране по крайней мере до Среднего царства включительно. Мы полагаем, например, что именно в сборке архаического, а вовсе не в бифуркации 1-го Переходного периода крылись истоки среднецарского "феодализма" [Schenkel 1964], в действительности, как представляется, в большей или меньшей степени характерного для Египта на протяжении по крайней мере всей эры пирамид (III–XIII манефоновы династии), когда за номархами сохранялась известная территориальная, административно-хозяйственная и правовая независимость от фараона [ср.: Коростовцев 1976] (см. ниже). По-видимому, лишь с трансформацией фараоновского Египта в "империю" были упразднены остатки первобытных эгалитарных принципов взаимоотношений номов с двором, вместе с которыми из древнеегипетского хозяйства навсегда исчезли и многофункциональные взаимозаменяемые "ладейные ватаги", растворившиеся в жестко ранжированной [Берлев 1984; Богословский 1981] социально-профессиональной среде зрелого деспотического государства.

Глава 3

Дарообмен

Сомнению в адекватности традиционных реконструкций политического устройства египетского Раннего царства реальной действительности созвучен вопрос: все ли нюансы общественных отношений в древнейшем Египте были в свое время приняты во внимание его исследователями? Далее, отвечая на этот вопрос и развивая социоестественную гипотезу древнеегипетского анклавного государства, мы вплотную [ср.: Janssen 1978] подступимся к анализу политогенеза в долине Нила с позиций социальной антропологии.

Социоантропологический подход как дополнительный ключ к раннеегипетскому политогенезу

Территориальная структура Тинитского протогосударства, которую мы реконструировали как дискретный ряд анклавов, стремившихся к единому управлению, но разбросанных по всему Египту от южного Верховья (Иераконполь) до северной Дельты (Буто), предполагает особую активность политической жизни архаических египтян, загнанных в чересполосицу владений и интересов династического клана и независимых от него вождеств долины Нила. Так, естественные в столь сложной геополитической ситуации противоречия между Тином-Мемфисом и "нецивилизованными" племенами Египта нередко перерастали в войны за региональный передел власти в стране, что в достатке засвидетельствовано археологическими памятниками Раннего царства, от Нармера до Хасехема [Quibell 1898b, Taf. XII, XIII; 1900, pl. XXXIX–XLI].

Вместе с тем вооруженная сила не могла быть единственным средством разрешения раннединастических междоусобных конфликтов [ср.: Wildung 1984] — хотя бы потому, что на том этапе при характерной для него материально-технической и административно-хозяйственной незрелости египетского общества, с также "неблагосклонной" к человеку экологии пойменной части вмещающего ландшафта Египта, военная гегемония не то чтобы какого-нибудь вождя, но и самих тинитских царей априори не имела ближайшей перспективы. В таких условиях никак не менее (если порой не более) предпочтительными и эффективными, чем войны, должны были казаться и объективно оказываться мирные способы улаживания разногласий между Тинитским царством и "оппозиционными" вождествами. Не с этим ли связано, например, то обстоятельство, что к звучащим в хоровых именах ранних династов устрашающим мотивам избиения (Аха), захвата (Джер), съедения (?) (Семерхет) примешивается настроение умиротворения (Хотепсехемуи — двух скипетров, Хасехемуи — Хора и Сета)? Иными словами, не последнее место во взаимоотношениях разрозненных раннеегипетских царских и вождеских территориальных владений как перманентно конфликтующих анклавов, балансирующих на грани войны и мира, должен был занимать мирный договор.

Скрепить такой договор древний властитель мог по-разному, например, щедро оделив иноплеменных предводителей материально, вещественными дарами, или ритуально, справив обряд, приятный ублажаемой стороне. Не исключено, что Палермский камень отразил подобное явление в сообщениях о сооружении раннединастическим и царями в различных регионах Египта святилищ "крепости богов" [Schäfer 1902, Taf. I, 2, № 7; 3, № 6–8; 5, № 10], предположительно олицетворявших заключение Тином союза с божествами местного значения [Kaplony 1962] — т. е., по сути, с вождеско-жреческими верхушками соответствующих общин. Это мероприятие, причислявшееся тинитским и правителями к важнейшим событиям их царствований, выглядит одновременно как дар ритуальный, в форме почитания "столичной" администрацией "провинциальных" идолов-"тотемов", и материальный, воплощенный в постройке как таковой, причем последний, вероятно, включал также регулярно совершавшиеся в "крепостях" жертвоприношения [Савельева 1992], о которых напоминает сохранившееся название одного из святилищ этой группы: "Возлияние богов" [Schäfer 1902, Taf. 1, 5, № 10].

Такого рода "знаки внимания" на высшем уровне архаических межплеменных или межклановых контактов в Египте, несомненно, предусматривали взаимность. Косвенно на это указывают данные Палермского камня, который, поведав о создании очередной "крепости богов", продолжает рисовать мирную картину правления — например, с последующим "сопровождением Хора" — без признаков вооруженных столкновений, неизбежных в случае отказа стороны, принявшей царский дар, возместить его адекватным образом: ответными дарами, выражением лояльности и т. п. Только одно из сообщений Камня о сооружении святилищ рассмотренного типа соседствует с батальной "сценой": разрушением некоего поселения под названием wr k (Велик Двойник?) [Schäfer 1902, Taf. I, 3, № 10], что, однако, произошло, согласно летописи, спустя два года по завершении строительства божницы, и нам трудно судить о причинах, вызвавших усобицу.

В целом феномен вещественных ценностей — продовольствия, имущества, земель, — а также церемониальных, трудовых и прочих услуг, циркулирующих в архаических обществах сравнительно невысокого уровня самоорганизации (к каковым, особенно в свете анклавной гипотезы, мы считаем себя вправе отнести население по крайней мере раннединастического Египта), определяется понятием "дарообмен" [Мосс 1996]. Социоантропологическая "теория" дара делает упор на его "антиэкономичном" характере, далеком от современных соображений материальной выгоды и несовместимом с развитием рациональных рыночных отношений. За обменом подарками — древнейшим суррогатом экономики, воплотившим обязанность родовитых и имущих общинников дарить, принимать и возмещать — стояли магические воззрения, свойственные первобытному сознанию. Возможность и готовность одаривать, жертвовать или как-то иначе транжирить накопленное добро (включая его бесполезные порчу или уничтожение), а также обеспечивать общественно-значимые мероприятия силой авторитета и власти отвечали, помимо морали социального долга (щедрость соразмерна богатству), представлениям об особом, покровительственном отношении к дающим духов и богов — истинных владельцев всех земных и небесных благ. Таким образом, демонстративная расточительность служила признаком близости, а то и родства с обитателями потустороннего мира и, подавляя достоинства соплеменников, неспособных выступить в том же качестве, являлась непременным условием достижения и сохранения высокого социального статуса, иерархического ранга и т. п.

В то же время отказ вождя дать — в возмещение своего богатства и, особенно, по обязанности, налагаемой на него общественным положением — был чреват серьезными неприятностями, как то: утрата личной сакральности, развенчанье и даже насильственная смерть "банкрота" от рук собственных приближенных. Умерщвление немощных вождей, "потерявших" связь с духами природы и оттого лишившихся способности обеспечивать свои племена требуемыми для их выживания дарами свыше в виде благоприятных погодных условий, большой охоты, прироста стад и обильных плодов земли, по-видимому, довольно широко практиковалось в доисторической долине Нила [cp.: Stork 1973], о чем напоминает хеб-сед — важнейший в древнем Египте обряд восстановления жизненных сил фараона по прошествии определенного срока его пребывания на престоле [Матье 1956б; Hornung, Staehelin 1974]. В том же контексте "добровольно-принудительного" дарообмена, очевидно, целесообразно рассматривать и древнюю идеологию божественной царственности [Вейнберг 1986; Frankfort et ai 1967], среди элементов которой выделялся долг правителя как гаранта производительных сил страны отвечать за благосостояние подданных, оплачиваемый их преданностью. С этой точки зрения весьма символичен фараон, ежегодно бросающий в Нил указ о начале разлива [Матье 1956а]; столь же примечательно и предположение о договорном характере отношений богов с фараонами, пользовавшимися милостью своих небесных "сородичей" взамен пропаганды и материального обеспечения их земного культа ("do ut des") [Posener 1955].

Формула "даю, чтобы ты дал", однако, далеко не в полной мере вскрывает феномен архаического дарообмена. Необходимо учитывать, что подарок, будучи частью духовной и физической субстанции дарителя, обладал огромной магической властью над получателем, который с момента принятия преподношения попадал в тяжкую зависимость от "благодетеля" Дар требовалось возместить в установленные сроки, чтобы он воссоединился с породившей его почвой и не преследовал должника, чиня ему разные напасти, грозя разорением и даже погибелью. Вместе с тем отвергать дар, сулящий получателю столько осложнений, было опрометчиво, ибо это могло быть понято как признание неспособности предложить — оторвать от себя достойную компенсацию, равносильной, говоря современным языком, поражению в социальных правах. Заложенный в основу такого мировоззрения принцип слияния личности и принадлежащих ей вещей, по-видимому, активно действовал в Египте Старого царства, о чем позволяет догадываться характерная для той эпохи социально-экономическая" категория dt, подразумевавшая собственность "от плоти" обладателя — как правило, важного сановника [Перепелкин 1966, 1988б].

За знатным сословием отмечено особо ревностное отношение к выполнению обязательств по возмещению принятого дара или услуги от вождей и, тем более, нижестоящих соплеменников, объяснявшееся боязнью нарушить "этикет" и лишиться привилегированного положения. Глубина социального падения вследствие "неуплаты по счетам" простиралась вплоть до потери статуса свободного человека, эволюционировавшей в древнейший институт долгового рабства, в котором нашла отражение идеология превосходства дарителя над одариваемым. Как известно, унизительные физические наказания родовитых администраторов, допускавших просчеты в управлении вельможескими хозяйствами, и рабство за долги являлись отличительной чертой социальной жизни Египта второй половины Старого царства [Перепелкин 1988а, б], и мы бы не исключали вероятность того, что за этими феноменами, помимо чисто хозяйственных проблем староегипетского государства, вступавшего в эпоху Второго социально-экологического кризиса [Клименко, Прусаков 1999; Прусаков 1999в], стояла и реакция властей на массовое нарушение освященного обычаем принципа дарообмена. Лишь эквивалентное возмещение даров позволяло "сохранить лицо", доказав свое равенство с "кредитором", а возмещавшие с избытком состоятельные общинники и вовсе могли претендовать на независимость от кого бы то ни было, включая высших вождей. Те, в свою очередь, не должны были уступать в щедрости: власть и богатство магически принуждали их к самому безудержному расточительству материальных ценностей и социальных услуг в пользу представителей как собственного, так и чужих кланов и племен, входивших в систему обоюдных обязательств.

Из рассмотренного здесь принципа взаимного обмена подарками, ритуалами и иными благами, лежавшего в основе первобытной общественно-политической организации, вытекает "парадоксальный" вывод: чем больше знаков почета выпадало на долю архаического правителя, забиравшего верховную власть в регионе, со стороны глав конкурирующих общин, тем больше уважения, подкрепленного соответствующими действиями, он вынужден был проявлять к их персональному и в целом социальному статусу — особенно при неспособности раз и навсегда устранить межплеменные противоречия военной силой. Иными словами, по-видимому, чем ближе пытался вождь (в нашем случае — тинитский династ) подобраться к желанной ступени самодержавной власти, тем выше его же долг ответного дара поднимал по иерархической лестнице тех, кому, казалось бы, была уготована роль ущемленных в правах подданных: членов местных правящих кланов, формировавших номовую элиту.

С подобными условиями, когда перспективы государственного единовластия ограничивались реальными пределами религиозно-идеологического и военно-административного подавления претендентами на престол ближней и региональной знати, никак не ассоциируется слепо подчиняющаяся центру управленческая вертикаль, без которой немыслимы социальная унификация и бюрократический режим. Проще говоря, до тех пор, пока в Египте могли сохраняться отношения архаического дарообмена с их питательной почвой в виде пластичной, самодостаточной анклавной организации племенных, общинных или семейных землевладений (а также ее пережитков), здесь существовало мощное препятствие образованию деспотического централизованного государства.

Дарообмен: египтологическая перспектива

Насколько характерным для древнеегипетского общества был дарообмен в социоантропологической трактовке, и есть ли основания относить его к фундаментальным принципам становления и последующей эволюции цивилизации фараонов? Изложим ряд предварительных наблюдений, касающихся этой актуальной проблемы.

В египтологической литературе отмечалось, например, что осуществлявшиеся староегипетским государством многочисленные земельные пожалования храмам и обильные жертвоприношения пребывавшим в них богам, зафиксированные Палермским камнем начиная с V династии [Urk. I, 240 ff.], являлись традиционной почетной обязанностью царей [Савельева 1992], которые при этом считали дарственную передачу собственным "памятником", что нашло отражение в словесной формуле ĭr.n.f т mnw.f [Urk. I, 240, 12, и др.]. Не служил ли этот mnw своего рода моральным или ритуальным (как символ царского сакрального статуса) возмещением Большому Дому за "благочестие" и неизбежные материальные расходы на поддержание как династического (в данном случае — Ра), так и других культов?

Обратим особое внимание на то, что продуктовые, в частности, зерновые поставки староегипетского двора (hnw) в царские поминальные храмы в хозяйственных отчетах [Рosener-Krieger 1976] прямо именовались "дарами" — wt. Использование подобной терминологии самими египтянами дает уже вполне веский повод говорить о действии в социально-экономических отношениях в Египте эпохи Старого царства принципа дарообмена, который в данном случае соблюдался, очевидно, возмещением в качестве заупокойной службы, подтверждавшей божественное достоинство фараонов.

Возможно, смысл поминальных даров — пищи, приносимой на алтарь покойного царя, был в обсуждаемом контексте даже несколько глубже. Создается впечатление, что ритуальные трапезы, устраивавшиеся для усопшего фараона, в том числе и те роскошные пиры, которые сопровождали обряд его погребения и затем регулярно повторялись в праздники поминовения, на самом деле отнюдь не насыщали царя, ибо "Тексты Пирамид" предусматривали заклинание об избавлении перешедшего в мир иной правителя от голода и жажды дарованием ему "пищи богов" [Павлова 1999]. Не могло ли дело обстоять так, что земная снедь, которой снабжали почившего царя, в действительности пред, назначалась не столько для его собственного потребления, сколько для иной цели, а именно, для передачи умершим подданным (чье благополучие в загробном мире, как и при жизни, по-прежнему зависело от царских милостей), а то и самим богам? Вот, например, что написано об одном из царей VI династии в его пирамиде. О боги небосклонные! Помещаете вы его в поле жертв. Дали вы блаженну быть ему среди блаженных (мертвых), дали вы властну быть ему среди богов. Сотворяет он вам обед великий, приношение большое…" [Sethe 1908–1910, 879–881; перевод: Перепелкин 1988б, с. 58]. Не выполняли ли фараоновы поминальные подношения божествам — хозяевам "сытного поля жертв" функцию воспроизведения тех благ, в круговороте которых реализовывался "магический и религиозный принцип высокого положения и изобилия", отраженный у архаических народов в титулах знати наподобие "Дающий пищу" [Мосс 1996] (ср. с древнеегипетским "Царь — это пища" [Lange, Schäfer 1902–1925, № 20538])? Другими словами, не являлся ли царский жертвенный провиант "потусторонним" даром, обязывавшим "ту сторону" к воздаянию правителю в виде поклонения мертвых подданных как некогда живых, иначе — присвоения ему права, воскреснув, примкнуть к сонму богов и питаться от их щедрот? В этой связи привлекает внимание трактовка кормления умершего фараона как претворение жертвуемой пищи в божественную плоть, вкушаемую им в ходе оживления [Павлова 1999]. Не предназначался ли этот обряд для того, чтобы сообщить обыкновенной пище магическую природу и силу дара, который, как мы говорили выше, представлялся архаическому сознанию не иначе как субстанциональным элементом владельца-дарителя?

В контексте рассматриваемой проблемы примечательно отношение древнеегипетских жрецов к предметам культа, использовавшимся при отправлении поминальных ритуалов. Эти предметы, часто изготовленные из ценных материалов (привозного дерева и меди, редких пород камня), подлежали особой описи, где, кроме всего прочего, тщательно фиксировались повреждения, полученные ими во время службы; при этом количество повреждений подсчитывалось, а священнослужители выступали в роли свидетелей нанесения вещам ущерба [Савельева 1992]. Здесь интересно то, что испорченные предметы не заменялись тотчас же новыми, а продолжали использоваться по назначению, как если бы им не было замены (например, по причине дефицита материалов, из которых они производились) или повреждения не причиняли никакого вреда их ритуальным свойствам. Последнее соображение перекликается со сведениями о намеренной порче культового инвентаря как своеобразном даре богам и духам мертвых сродни жертвенному уничтожению, который предполагал непременное возмещение со стороны высших сил и порой был способен увеличить ценность вещи, понесшей физический ущерб при обрядовых манипуляциях [Мосс 199б]. Иными словами, возможно, повреждения ритуальных предметов, о которых идет речь в древнеегипетских источниках, происходили не случайно, по халатности жречества, но совершались последним целенаправленно, во исполнение его прямых профессиональных обязанностей, прежде всего обеспечения священных и жизненно важных отношений дарообмена царского дома с потусторонним миром.

На основании некоторых данных можно догадываться о существовании дарообмена египетских царей не только с богами и покойниками, но и со здравствующими подданными, особенно на ранней стадии поли-тогенеза в долине Нила, когда решающее военное превосходство какого-то одного из противоборствующих за гегемонию в Египте племен над всеми остальными было недостижимо. Вернемся к раннединастической истории.

Архаические источники обнаруживают в титулатуре первых тинитских династов любопытную деталь: если начиная с Хора Аха царские серехи (начертания "тронных" имен) обязательно венчались фигурой сокола, то при предшественниках Боешника — так называемой 0-й династии это правило соблюдалось далеко не всегда [cp.: Kaiser 1964]. Достаточно вспомнить знаменитый рельеф на палетке Нармера [Quibell 1900, pl. XXIX], где как серех и с обеих ее сторон, так и отдельно выписанное имя правителя на verso не сопровождены изображением сокола-Хора, хотя оно присутствует на памятнике в символической сцене передачи Нармеру власти то ли над Дельтой, то ли над одним из ее племен, разгромленных в междоусобице (сокол влечет к царю на веревке знак Нижнего Египта, усаженный папирусами и головой аборигена).

Сюда можно добавить более ранний сюжет булавы Скорпиона [Gautier, Midant-Reynes 1995], в котором царское имя также представлено без всякого намека на его связь с Хором [Quibell 1900, pl. XXVI С] — при том, что огромное ритуальное значение скорпионовой булавы, как и нармеровой палетки, с точки зрения начавшейся в Египте канонизации божественного царя не подлежит сомнению [Barta 1975]. Вместе с тем бесспорно и то, что образы означенных протодинастических правителей уже ассоциировались с Хором, по крайней мере образ Нармера, пользовавшегося, наряду с "усекновенным", и полным — "соколиным" серехом, который обнаружен на его вотивной булаве из Иераконполя [Quibell 1900, pl. XXVI В], а также на других предметах и на скалах в различных регионах Египта [см., н-р: Dreyer et at. 1998, Abb. 29, Taf. 5, с]. Напрашивается вывод: в лице представителей "0-й династии" мы сталкиваемся с царями, которые еще не до конца определились в приверженности Хору и пока только примеряли его имя к своей титулатуре.

Эти колебания выглядят довольно логично, учитывая, что раннединастические цари были родом из Верхнего Египта, тогда как Хор являл-ся исконным высшим божеством Низовья, пожалованного ему, согласно легенде, самим Гебом — богом Земли [Те Velde 1967]. Абсолютно закономерно, что Нармер изображен на известной палетке принимающим символы власти над Дельтой именно от Хора и при этом в белом венце Верховья, отсутствие же в данном случае сокола на царских серехах мы бы позволили себе истолковать как свидетельство того, что на момент, когда происходили запечатленные на палетке события, Нармер еще не стал "полноправным" Хором — иначе говоря, что клан этого преуспевшего вождя лишь сравнительно недавно выдвинулся из верхнеегипетской племенной знати, почему и отличался неоформившейся идеологией.

Что же в итоге заставило тинитскую династию, которая, казалось бы, в силу своего происхождения должна была, утверждая собственный культ, ориентироваться на более близких ей богов Верхнего Египта, и в первую очередь на могущественнейшего из них — Сета, сделать выбор в пользу нижнеегипетского Хора? Обратимся вновь к сцене хеб-седа, изображенной на булаве Нармера, с ее информацией о 120 тысячах "пленных" из Дельты. В свое время мы выступили с опровержением тезиса о вооруженном захвате этих людей и квалифицировали их как переселенцев с низовой территории, затронутой средиземноморской трансгрессией, на долинные земли, контролируемые Тином [Прусаков 1999в]. Вместе с тем остался без ответа важный вопрос: если насильственные методы в данной ситуации не действовали, то как Нармеру удалось привести в повиновение такую огромную массу иноземного населения?

Не "читается" ли ответ на самой булаве, над нармеровой свитой: как полноценный серех с сидящим поверх соколом? Почему не предположить, что именно сокол-Хор, включенный в царское имя, и являлся залогом компромисса — мирного вхождения переселенцев из Дельты в верхнеегипетский тинитский союз, той окончательной ценой, которую клану Нармера пришлось уплатить за возвышение над чужестранцами. Иными словами, не исключено, что здесь мы реконструируем своеобразную форму дарообмена, при которой подчинение было возмещено ритуальной услугой — почитанием божества покорившихся, вплоть до возведения его культа в ранг государственного. Моральная сторона сделки должна была устраивать и "победителей", которые могли во всеуслышание заявить о пленении целого народа, и "побежденных", которые и сменили вождя, но не изменили собственным традициям, продолжая в лице династов Тина поклоняться своему богу. Хотя нет полной гарантии, что булава Нармера была посвящена более поздним событиям нежели палетка, но именно к такому выводу склоняют "соколиный" серех и в целом характер изображенной на булаве сцены, поскольку как "юбилей" правителя (30-летний?), так и отчет о его колоссальной "добыче" ассоциируется с подведением некоего эпохального итога царствования, тогда как сюжет палетки (где Нармер, подчеркнем опять ни разу не назван Хором) скорее напоминает об одном из промежуточных эпизодов внутренней политики этого царя.

Итак, возможно, обнаруживается принадлежность дарообмена к важнейшим механизмам складывания древнеегипетской государственности. Отметим в этой связи еще одно обстоятельство. Общественно-политическое возвышение архаических вождей обставлялось так, чтобы придать ему, помимо символического, еще и самый прямой смысл. Для этого прибегали к таким церемониям, как восхождение вождя по лестнице или возведение его на помост, откуда он раздавал свои дары "плату" за послушание толпящимся внизу соплеменникам [Мосс 1996][18]. Рельеф на хеб-седной булаве Нармера в точности отвечает подобному представлению: он демонстрирует нам правителя восседающим на высоком помосте с девятью ступенями, который господствует над площадью, где разворачивается праздничное действо с участием пресловутых "пленников" Добавим: могущественный Ден из I династии также наблюдал за обрядом хеб-сед а со ступенчатого пьедестала, что запечатлено на известной деревянной табличке из Абидоса [Petrie 1900, pl. XI, 14; XV, 1б].

От представления о смешении реального и символического в церемониале чествования тинитских династов, в принципе, недалеко до ассоциации, связывающей триумфальный помост, который в прямом и переносном смысле возносил над толпой живого царя, и устремленное ввысь царское надгробие, в полной мере воплотившее догмат абсолютного превосходства божественных правителей Египта над простыми смертными. Наиболее близкую параллель можно было бы провести между архаическими сюжетами с "юбилейным" помостом, вроде сохранившихся на булаве Нармера и табличке Дена, — и ступенчатой пирамидой Джосера в Саккаре, высившейся среди архитектурного комплекса с характерной хеб-седной символикой (впрочем, при этом мы бы не взялись окончательно утверждать, будто помосты, на которые поднимались раннеегипетские вожди в знак своего исключительного общественного положения, и впрямь стали прообразами пирамид, что сверху (hrj) всего, олицетворявших нечеловеческие высоты власти богов, достигнутые царями Египта).

Вместе с тем определенное родство архаических и более поздних (в частности, староцарских) культовых мероприятий государственного масштаба, включая возведение ритуальных сооружений, по-видимому, все же существовало, проявляясь в их установленном самой природой сезонном характере. Как известно, социально-экономическая жизнь древних египтян распадалась на три времени года, prt — всходы (?), так называемая "зима" (ноябрь-март), период сева и созревания урожая; šmw — "мелководье", так называемое "лето" (март-июль), время уборочной страды и основных хозяйственно-заготовительных работ; и ht — "водополье" (июль-ноябрь), сезон разлива Нила и затопления огромных пойменных территорий Египта. С учетом такой естественной цикличности экологических условий можно с уверенностью говорить о том, что древнеегипетский общественный организм имел переменную морфологию: с ежегодными наводнениями сельскохозяйственные работы в стране если не замирали, то резко шли на убыль, а огромное сокращение жизненного пространства вынуждало земледельцев, промысловиков и прочий трудовой люд, в остальные сезоны широко рассеянный по землям поймы, искать других занятий и концентрироваться на недоступных половодьям участках речной долины, в первую очередь в наиболее безопасных окрестностях городских поселений, располагавшихся на возвышенностях.

Согласно летописи Палермского камня [Schäfer 1902], вслед за разливом Нила, открывавшим очередной календарный год, тинитский дом, как правило, погружался в атмосферу ритуальных торжеств [ср.: Мосс 1996]. здесь и поездки ("сопровождения") царя-Хора по стране, в ходе которых совершался учет земель, скота и золота, и его "воссияния" (превозношения) как правителя Верхней и Нижней Земли, и празднества с водружением статуй в честь разнообразных богов Египта, и строительство их святилищ — в целом, немало намеков на обмен ритуальными услугами с перераспределением значительных материальных ресурсов между Тинитским царством и вождествами в архаической долине Нила. Иными словами, есть повод для предположения, что разлив, до неузнаваемости преображавший облик вмещающего ландшафта и уплотнявши население древнего Египта, соответственно переориентировал основной физический и интеллектуальный потенциал египтян с одних видов деятельности на другие, сокращая хозяйственные работы, но при этом активизируя политические процессы самоорганизации общества. Инициируемые четырехмесячным половодьем массовые религиозные и им подобные мероприятия при консолидированном участии вождей, знати, жречества и простонародья, с интенсивным "товарооборотом" в рамках дарообмена, мы бы поставили в прямую связь с зарождением и дальнейшим функционированием фундаментальных социально-политических и административно-хозяйственных институтов фараоновской цивилизации.

Особое место среди приуроченных преимущественно к разливам "системообразующих" мероприятий национального масштаба в древнем Египте, сродни зафиксированным на Палермском камне, занимало сооружение пирамид. Отметим, что этот "ритуал", длившийся столетиями, наряду с религиозно-идеологической, наилучшим образом отвечал насущной управленческой задаче сезонной перегруппировки трудового населения страны, временно находившего применение на строительных и многочисленных вспомогательных работах. Взгляд на создание пирамид Египта в ракурсе тотального архаического дарообмена мог бы задать альтернативное направление изучению методов и средств осуществления этого крупнейшего производственного цикла, уводящее от тупикового противоречия между популярным тезисом о подневольном характере труда строителей [Геродот, II, 124] — и серьезными сомнениями в способности старо- и среднеегипетских властей организовать чисто силовое принуждение населения страны к выполнению столь гигантского объема работ. Изложенная в предыдущей главе гипотеза об анклавном устройстве Тинитского царства в Египте до III династии включительно делает поиск альтернативы "деспотическим" механизмам самоорганизации древнейшей египетской цивилизации особенно актуальным, ибо чревата, например, таким историческим "парадоксом", как возведение пирамиды Джосера в отсутствие централизованного государства — что, в свою очередь, может поколебать уверенность в правомерности рассмотрения самодержавия фараонов как необходимого условия строительства пирамид в целом.

Остановимся на предварительном заключении: архаический принцип дарообмена, по-видимому, обнаруживает себя среди факторов этнической консолидации и политогенеза в древнем Египте.

Глава 4

Старое царство

Тезис о тираническом характере египетского государства эпохи Старого царства, о безмерном размахе господства в Египте его тогдашних царей-"богов" еще в древности стал притчей во языцех. Гигантские, издали притягивающие к себе взор пирамиды — надгробия фараонов, казалось бы, и теперь не допускают иной оценки социально-политического статуса своих владельцев. И все же, если раннединастической власти в Египте, как мы догадываемся, учеными приписываются не свойственные ей по времени самодержавные качества, то не является ли сложившееся представление о государственности Старого царства, непосредственно наследовавшего архаике — а по сути, составлявшего с ней органичное целое, — также несколько модернизированным? В этой главе мы возьмем на себя смелость дать принципиально новую трактовку организации староегипетского государства.

Дарообмен как альтернативный механизм образования староегипетского объединенного государства

В рамках любой дискуссии о социально-политическом и хозяйственном укладе староегипетского государства неминуем разговор о пирамидах, в течение нескольких веков поглощавших значительную (если не большую) долю людских и материальных ресурсов страны и ставших величественным символом своей эпохи. В частности, размеры и качество отделки пирамид служили исследователям одним из главных критериев, на основании которых судили о масштабах власти древних фараонов [Перепелкин 1988а]. Так, например, крупнейшие, исключительной прочности гизехские пирамиды IV династии с прилегающими к ним обширными "городами мертвых" — некрополями столичной и областной знати [Reisner 1942; Reisner, Smith 1955], по всеобщему мнению, отражают пик староцарского самодержавия. Ни у кого, повторим, как будто бы не возникало сомнений в том, что для сооружения колоссальных фараоновых надгробий требовалась мощная государственная власть, способная навязать обществу деспотические механизмы управления.

Вместе с тем, как мы попытались показать выше, первая (ступенчатая) пирамида, принадлежавшая основателю III династии Джосеру, была сооружена во времена, когда централизованного государства в долине и дельте Нила не существовало. В таком случае, за строительными и сопутствовавшими им вспомогательными работами, очевидно, должна была стоять альтернативная форма социальной организации, отличная от неограниченного единодержавия, с которым, помимо всего прочего, было бы трудно увязать катастрофический упадок династической власти, последовавший вскорости по восшествии на престол джосерова преемника Сехемхета.

Более того, рассмотренный прецедент эпохи архаического протогосударства способен заронить сомнение в том, что и в дальнейшем при строительстве пирамид древнеегипетская административно-хозяйственная система не могла обходиться без жесткой централизации. Но как множеству фараонов начиная с Джосера, не будь они "классическими" деспотами, подавившими весь Египет, удавалось бы на протяжении столетий регулярно мобилизовывать для своих целей огромные сырьевые ресурсы и массы трудового населения со всей страны? Ибо маловероятно, чтобы в ходе строительства пирамид, которое по затратности превосходило любые известные общественные работы в староцарском Египте, фараоны, при всем своем богатстве, не нуждались в активном задействовании потенциала крупных личных (негосударственных) вельможеских домохозяйств, составлявших фундамент староегипетской экономики [Перепелкин 1988б].

С другой стороны, имелся ли у владетельных сановников объединенного IV-й династией Египта, в частности, у номархов, нередко являвшихся ставленниками Большого Дома, иной выбор помимо послушного участия в пирамидостроительном деле? Ниже мы возвратимся к этому вопросу. Сейчас заметим, что многочисленные сановничьи гробницы Старого царства, стены которых испещрены надписанными изображениями повседневной хозяйственной жизни вельможеского поместья — рг (nj) dt ("дома собственного"), вопреки обычаю рисовать ее во всех подробностях, вовсе не освещают вклад хозяев этих гробниц в сооружение усыпальниц для фараонов.

Действительно, староегипетские гробничные интерьеры отдавали предпочтение сценам частной жизни в пределах "домов собственных", которую знать намеревалась вести и в потустороннем мире. В то же время хотя изображения-описания государственной служебной деятельности в гробницах сановников Старого царства чрезвычайно редки [Перепелкин 1988б], вельможам на этом основании не припишешь стремления провозгласить свою обособленность от фараонов. Староегипетская знать, словно придерживаясь табу на информацию о своей роли в строительстве пирамид, при этом охотно и не без гордости сообщала о щедрой царской помощи людьми, материалами и транспортными средствами при возведении гробниц для нее самой. Так, жизнеописание царе-дворца Уни повествует о доставке для него из каменоломен готового каменного гроба и каких-то других частей усыпальницы по личному царскому распоряжению и царским же судном, ведомым казначеем бога (царя) [Urk. I, 99–100]. Номарх Джау изобразил в своей гробнице сцену перетаскивания в нее на салазках массивного деревянного саркофага (?) совместно людьми номаршей плоти (т. е. его собственными — dt) и царскими (государственными) работниками данной области [Davies 1902, pt. 2, pl. VII]. Царские ("нутряные" — от hnw [Перепелкин 1988б]) каменотесы трудятся бок о бок с камне делам и "дома собственного" на изображении в гробнице областеначальника Иби [Davies 1902, pt. 1, pl. XVI], вероятно, обустраивая именно ее. Еще один владелец гробницы, царевич Нианхсехмет, оставил надпись, в которой похвалялся, что фараон не только повелел вытесать, привезти из каменоломен, установить и даже раскрасить для него гробничные ложные двери, но и почтил некоторые работы своим личным присутствием [Urk. I, 38–39].

Принципиально, что в такого рода источниках порой явственно звучат самоуничижительные нотки, которые лишь подчеркивают признательность удостоившихся высочайшей милости ее дарователю — царю. Например, в упомянутой нами надписи Уни этот важный сановник и воевода едва ли не раболепствует, называя себя bk [Берлев 1972; Перепелкин 1988б], и уверяет, что фараон, снабдивший его усыпальницу белокаменным саркофагом и другими конструктивными деталями, не был еще столь благосклонен ни к кому из своих "слуг" При этом, казалось бы, во всех подобных случаях за завесой придворного этикета вырисовывается некий "рыночный" эпизод: вельможи подтверждают, что получили от царя надлежащее вознаграждение за верную службу [ср.: Берлев 1978]. Более пристальный взгляд, однако, удерживает от лобовой трактовки участия фараонов в сооружении вельможеских гробниц в контексте заурядного расчета работодателя с работниками.

Рассмотрим переведенную и проанализированную Ю. Я. Перепелкиным гробничную надпись царедворца времен IV династии по имени Мерихуфу, рассказывающую о "сотворении" украшенной ею гробницы царем Менкаура, у которого Мерихуфу был "в чести" [Перепелкин 1988б, с. 119–120]. Последнее обстоятельство, как ни странно, не освободило хозяина дарованной усыпальницы от обязанности расплатиться с сооружавшими ее мастерами Большого Дома: Мерихуфу признаётся, что "умиротворил", т. е. достойно вознаградил, царских строителей за выполненную работу. Если на основании некоторых источников иногда и может сложиться впечатление, что вклад староегипетских фараонов в строительство гробниц сановников — своего рода жалованье государственным людям за безупречную службу, то приведенный пример, пожалуй, в состоянии эту иллюзию развеять. В самом деле, разве не абсурдно требовать от кого бы то ни было оплатить награду за некогда им же оказанную услугу?

Все станет на свои места, лишь только мы отрешимся от попыток толкования древнеегипетских реалий в духе рационализма современных общественно-экономических отношений и посмотрим на проблему в ракурсе архаического дарообмена, переосмысливая обращавшиеся между фараоном и знатью материальные ценности и ритуально-трудовые услуги как дары, которые нуждались в возмещении — всякий раз, независимо от числа дарственных актов с той или другой стороны.

В связи с этим обращают на себя внимание некоторые обстоятельства взаиморасчетов строителей гробниц с вельможами. Последние в соответствующих надписях довольно часто заявляют о том, что щедрость их воздаяния мастерам побуждала тех славить бога (ntr) [см., н-р: Hassan 1936, р. 173; 1941, р. 16; Urk. I, 70; 271][19] Какой бог при этом имелся в виду, надписи не уточняют, хотя вряд ли что-то мешало в случае необходимости конкретизировать, кому именно возносились хвалы. Если этого не делали, то не потому ли, что всем и так было понятно, о ком идет речь? Иными словами, не был ли этим благодаримым богом сам царь?

К такой догадке нас подвигает один интереснейший нюанс, отмеченный в надписи Мерихуфу, из которой приводим выдержку (вариант Ю. Я. Перепелкина): «"Сотворил (мн)е владыка (мой) это (т. е. гробницу) в силу бытия (моего) в чести (у него)… Умиротворил (я) мастеров, творивших для [н]его"» [Перепелкин 1988б, с. 120]. Судя по этому тексту, в Египте эпохи Старого царства существовало представление, что мастера, отряженные Большим Домом на строительство частных гробниц, трудились вовсе не для хозяина усыпальницы, а для царя. Таким образом похоже, подразумевалось, что "умиротворяя" государственных работников пожалованный гробницей или ее элементом (саркофагом, ложной дверью и т. п.) сановник на самом деле отдаривал фараона. Ничего противоречащего староегипетским воззрениям в нашем допущении как будто бы нет: подобно тому, как челядь личных вельможеских домохозяйств являлась "плотью" — собственностью-dt их владельцев, подданные царя (как государственные работники [Перепелкин 1966, с. 75], так и царедворцы [Берлев 1972, с. 152]) относились к царской "плоти", „которую, очевидно, и надлежало преобразовываться добру, полученному дворцовыми мастерами от вельмож за ту или иную деятельность вне государственного хозяйственного комплекса.

Наиболее существенно для нас в рассмотренной ситуации то, что в свете обсуждаемых гробничных надписей царь предстает благодателем не только тогда, когда оборудует усыпальницы сановников, но и тогда, когда последние "расплачиваются" с царскими мастерами, выражавшими за это признательность, подчеркнем еще раз, не владельцам гробниц, а "богу" Не в этом ли контексте целесообразно искать одну из причин отмеченного нами выше отсутствия в номарших и прочих сановничьих гробницах каких-либо упоминаний об участии знати в строительстве пирамид? С точки зрения дарообмена, поместить в гробнице изображение или сообщение о помощи царю при возведении его надгробия было для вельможи равносильно утверждению себя по отношению к Большому Дому в качестве высшего существа, каковым в архаической "табели о рангах", как известно, выступал даритель [Мосс 1996]. О таком поругании божественного величества, воплощавшего в. себе Обе Земли Египта с населявшими их народами, разумеется, не могло быть и речи. В рамках древнеегипетской идеологии миропорядка с его незыблемыми иерархическими ценностями только фараону — "сыну бога" и самостоятельному ("младшему") божеству пристала бы главенствующая роль дающей стороны в отношениях дарообмена Большого Дома с вельможескими "домами собственными" Если мы правильно понимаем, даже ответный дар царю за помощь при строительстве частных гробниц их сановные владельцы не осмеливались адресовать непосредственно суверену, а облекали в видимость "платы" (возмещения) за труды людям низшего происхождения — царским работникам (что, с другой стороны, позволяло знатным собственникам роскошных усыпальниц хотя бы формально представать на гробничных рельефах и росписях в престижном качестве дарующей — последней возмещающей инстанции).

Как бы, однако, ни превозносились староегипетские цари "официальной пропагандой" гробничных надписей, последние все же вскрывают массовый феномен сооружения или частичного обустройства царями усыпальниц знати по всему Египту, в силу именно своей массовости едва ли объяснимый одним лишь оказанием милости расщедрившимися фараонами наиболее отличившимся подданным. Хотя у нас (по причине, которую мы попытались пояснить) нет прямых доказательств, что строительством или материальным снабжением частных гробниц цари возмещали сановникам, наряду с прочим, и их вклад в возведение пирамид, в том не приходится сомневаться априори: "горы фараонов" были слишком велики и многочисленны, чтобы их могли воздвигнуть без привлечения максимально доступного хозяйственного потенциала различных регионов (номов) Египта.

Впрочем, один источник, пожалуй, обнаруживает определенную связь между строительством царских и вельможеских усыпальниц, служа косвенной уликой в пользу наших выкладок. От IV династии сохранилась информация о том, как царь Менкаура при осмотре собственной строящейся пирамиды распорядился выделить для сооружения гробницы некоего приближенного полсотни своих людей, которых возбранялось отвлекать на другие работы вплоть до завершения гробницы [Urk. I, 18–20]. Нельзя ли на основании этого сообщения допустить, что огласка фараонами решений о даровании сановникам заупокойных памятников могла принимать характер ритуализованного действа, которое разворачивалось в присутствии царских приближенных и в сени растущего царского надгробия, олицетворявшего краеугольный камень староегипетского дарообмена царя со знатью?

Неизменно фигурируя в качестве дарующей стороны в соответствующих взаимоотношениях с подданными, фараон, в свой черед, уступал эту роль богам. Так, именно за божествами (гелиопольской Девяткой) осталось последнее слово по "сотворении" для них "доброго дома" (храма) царем Джосером, который должен был обрести в возмещение (jsw) свыше "вещь всякую" и долгие лета благополучного правления [Urk. I, 153].

Тот же принцип старшинства дарителя действовал и на нижних ступенях социальной иерархии в Египте Старого царства [см.: Перепелкин 1949, Volten 1931]. Вот лишь несколько примеров, иллюстрирующих наше положение. Некий "слуга двойника" (заупокойный жрец) удостоился этой доходной должности, получив впридачу штуку полотна, в отдар от своего господина за то, что соорудил дверь в его гробнице, где и обнаружено данное сообщение (предположительный перевод текста см… [Перепелкин 1988б, с. 86]). Другая надпись, принадлежащая важному придворному, прислуживавшему при царских омовениях, содержит отчет о возмещении заказанных работ какому-то безвестному скульптору, который в итоге остался "умиротворен" щедростью царедворца [Urk. I, 225]. Одаривая челядь, некоторые хозяева проявляли особую расточительность, выражавшуюся в предоставлении отличившимся, сверх положенного, еще и добавочного довольствия (mtnt) [Перепелкин 1988б, с. 270]. Способность к возмещению (dbw [Перепелкин 1988б, с. 87–88]) в больших количествах являлась предметом нескрываемой гордости владетельных сановников [Hassan 1936, pl. LXI, 2]. В целом стремление староегипетских царей и знати официально выступать в роли дарующей (последней воздающей) стороны, притом весьма состоятельной, можно попытаться объяснить их заботой о поддержании своего высокого социального статуса, что отвечало бы известным нам принципам дарообмена.

Затронем в текущей связи еще один момент. Возможно, дарообмен в эпоху Старого царства не был ограничен взаимоотношениями царей и владетельных вельмож внутри Египта, но распространялся также и на внешние контакты государства фараонов. Попробуем аргументировать это предположение.

На стене поминального храма правителя ранней V династии Сахура имеются изображения египетских морских кораблей, в одном случае ориентированных в северном направлении и порожних (команда не в счет), в другом — идущих на юг и наполненных иноземцами (мужчинами, женщинами и детьми) переднеазиатской наружности [Borchardt 1913, pl. XII, XIII]. Совокупно эти сцены интерпретировались как плавание египтян в Сирию-Палестину за работниками, которых доставляли фараону в качестве дани [Перепелкин 1988б]. Вместе с тем, хотя на рассмотренных изображениях Сахура именуется прибывшими азиатами "властелином всех нагорных (лежащих за пределами Египта) земель" и апеллирует к покровительству богов, этими землями владевших [Borchardt 1915, pl. VIII], объективно археологические памятники не свидетельствуют о нем как о покорителе Передней Азии, что только и могло бы надежно объяснить происхождение указанной "дани".

Взглянем на проблему в несколько ином ракурсе. Плывущие на север суда Сахура сопровождены надписью, которая в переводе Ю. Я. Перепелкина выглядит так: "Начато добром. Добро — придет (=вернется?) оно сюда к С’хъ-в(й)-рс сыну солнца (в итоге плавания?)" [Перепелкин 1988б, с. 78]. Столь благодушное начало, предвещавшее такой же счастливый исход, не было бы созвучно ни настрою агрессоров, намеревавшихся открыть в чужой стране военные действия, ни поведению захватчиков, снарядившихся в очередной раз обобрать иноземное податное население. Нельзя ли понять смысл процитированной надписи так будто посланцы Сахура собирались осуществить за морем эквивалентный обмен некими ценностями ("добром"-nfrt) с тамошними жителями? Правда, на египетских кораблях, двигавшихся на север, исследователями не замечено каких-либо предметов предполагаемого дарообмена [Montet 1939]. Известно, однако, что дары отнюдь не всегда имели вещественное воплощение: порой они могли принимать нематериальный — например, ритуальный — характер. Пусть мы не знаем, какие блага людям "нагорных стран" сулил Сахура, зато привезенные в Египет на его кораблях азиаты, не исключено, были об этом осведомлены, ибо приветствовали фараона тем самым словом, которым египтяне напутствовали свою отбывавшую флотилию: "Добро-Хop" (nfr-Hr) [Перепелкин 1988б, с. 76]. Что же касается "вернувшегося" к Сахура "добра", то оно, позволим себе допущение, имело двойную природу.

Ритуальная часть "отдара" проглядывает в том, что египетский правитель удостоился титулования "владыка нагорий всех", "озвученного" прибывшими иноземцами и, следовательно, исходившего из-за рубежей Египта; при этом очевидно, что вне своей страны фараоны Старого царства не обладали реальной властью. Однако они, как мы догадываемся, и на родине не пользовались неограниченным влиянием — и все же провозглашались богами: в частности, в обмен на привилегии номаршего сословия. Если обожествление фараонов могло служить своеобразным возмещением вольного статуса номархов, то почему не предположить, что между Сахура и его заморскими "данниками" была заключена аналогичная "сделка"? Предоставление в распоряжение царя живой силы тогда весьма напоминало бы действия египетских областеначальников во время строительства пирамид (тем более, что чужеземцы, по-видимому, также привлекались к этим работам [Перепелкин 1988б]).

Палестинцы на судах, изображенных в храме Сахура, должно быть, принадлежали к другой, материальной части "добра", отправленного переднеазиатскими вождями в Египет в обмен на "добро" фараона, причем материальный "отдар", возможно, включал какие-то дополнительные ценности, которые рассчитывали получить за свои труды корабельные команды: "Придет оно (Добро), через (то, что) уходим мы, (и) даст оно, чтобы пожаловали нас (т. е. моряков, с которыми Добро придет к царю)" [Перепелкин 1988б, с. 78].

Итак, с учетом феномена дарообмена, мы выдвигаем гипотезу, что древнеегипетское государство эпохи Старого царства характеризовалось не деспотическим строем с тоталитарной властью, сконцентрированной в руках обожествленного правителя (Большого Дома), а сравнительно пластичной системой управления, при которой властные полномочия в той или иной пропорции (в зависимости от конкретных исторических условий) распределялись между столичной и номовыми администрациями. Подобное "многовластье" было бы вполне логичным следствием анклавной организации протогосударства в долине Нила, особенно учитывая, какие огромные людские и материальные ресурсы находились "снаружи", вне ведения царской резиденции, в форме "частной" номаршей собственности-dt.

Мы полагаем, что "божественная" власть староегипетских фараонов, представлением о которой, порожденным культовыми монументами и сакральными текстами, питалась научная идея староцарского деспотизма, изначально была не столько забрана династическим кланом силой оружия, сколько делегирована ему сообществом вождей архаического Египта по принципу все того же дарообмена. В подобной ситуации статус царя как верховного владыки в стране должен был в какой-то мере зависеть от его отношения к управителям регионов: преклонение номархов требовало ответных знаков внимания. На наш взгляд, именно во взаимном соблюдении, с одной стороны, фараонами и, с другой, высшей областной знатью обязательств по возмещению полученных социальных и вещественных благ мог реализовываться альтернативный деспотии действенный механизм самоорганизации, который, как мы допускаем, реально регулировал общественно-политические и хозяйственные отношения в Египте Старого царства, в частности, обеспечивал массовую мобилизацию людского и экономического потенциала государства при строительстве пирамид.

В связи с высказанными предположениями привлекают внимание некоторые оговорки Ю. Я. Перепелкина, тончайшего исследователя староцарских административно-хозяйственных отношений, присутствующие в тексте его версии истории древнего Египта (курсив наш): "В пору наивысшего могущества староегипетского самовластия, когда оно еще было нужно знати, царь полновластно распоряжался в любой из нескольких десятков областей, на которые делилось его царство…" "Торжество царского самовластия было необходимо знати для утверждения ее господства… При IV династии знать и ее венценосный ставленник были связаны между собой даже родственными узами… и т. п. [Перепелкин 1988а, с. 359, 370]. В приведенных цитатах со всей отчетливостью проскальзывает мысль о синхронности триумфа староегипетского Большого Дома и апогея вельможеского на него влияния — без усмотрения в том какого-либо противоречия, перекликающаяся с нашей догадкой о действии (преобладании?) в социально-политической жизни Египта эпохи Старого царства принципа дарообмена.

Источники о независимости "частного" домохозяйства pr (nj) dt от государства в Египте Старого царства

Примером в пользу положения о самобытности "частных" вельможеских домохозяйств — prw (njw) dt и, соответственно, относительной политической самостоятельности знати даже на пике могущества староегипетского государства (в частности, на историческом этапе его утверждения) могли бы послужить гробничные надписи чиновника Мечена (рубеж III–IV династий) [Савельева 1967]: уже на их основании был сделан вывод о противопоставлении вельможеского "дома собственного" казенному землевладению — "двору большому" (hwt сͻt) [Перепелкин 1966; Савельева 1960].

В целом надписи и изображения в гробницах эпохи Старого царства дают повод для заключения, что в ту пору вельможи могли распоряжаться в своих личных домохозяйствах подобно тому, как это делали цари в собственных (государственных) владениях. Так, при царском дворе с древнейших времен обязанности писцов исполнялись высшими должностными лицами из ближайшего (по-видимому, прежде всего семейного) окружения правителей [Постовская 1947], что отвечало актуальной задаче сосредоточения всех рычагов власти, включая информационные, в руках клана претендентов на господство в Египте. Аналогично тому, в частных хозяйствах староегипетских сановников все ступени местной писцовой иерархии, от рядовых канцеляристов до их высших начальников, нередко занимали близкие родственники (например, младшие братья и сыновья) этих самых сановников [Перепелкин 1966] — иными словами, на местах, очевидно, формировались автономные административно-хозяйственные системы, которые в значительной мере или полностью контролировались, в противовес царскому, вельможескими кланами.

Поле деятельности этих предполагаемых негосударственных систем управления и хозяйственного учета на территории номов было весьма обширным: областные писцы ведали житницами, так называемыми "домами белыми" — хранилищами припасов и личного имущества владельцев хозяйств (?), службой и материальным обеспечением подразделений заупокойных жрецов и т. д. [Перепелкин 1966, 1988б]. Полномочия писцов собственных" в номах простирались до того, что они вели "счет рук" не только номаршей челяди-dt, но также трудившихся в номарших вотчинах царских работников, причем как "внешних" (rwt), постоянно расселенных по регионам, так и временно командированных из столицы "нутряных" (hnw). Эта ситуация отражена, например, на од. ном из рельефов в гробнице областеначальника Иби (время VI династии) где соответствующая поясняющая надпись ставит нас в известность, что за царскими "мастерами" обеих указанных категорий в хозяйстве номарха надзирают лишь его собственные писцы-dt, и вовсе не говорит об участии в этой процедуре писцов царского "Местожительства" [Davies 1902, pt. 1, pl. XIII]. Наконец, в ряде староегипетских источников прямо упоминается домородная (частная, от pr dt) служба хозяйственного учета — так называемая "управа" (dͻdͻt), которая непременно включала в круг должностных лиц писцов и противопоставлялась аналогичному (и одноименному) государственному учреждению [Перепелкин 1966] (забегая вперед, добавим, что dͻdͻt njt dt номархов зафиксирована также и для Среднего царства [Newberry 1893–1894, vol. II, pl. VIII]).

Собственные вельможеские писцовые службы эпохи Старого царства были, однако, лишь следствием тогдашней относительной хозяйственной и политической независимости владетельных сановников от Большого Дома, основой же ее, на наш взгляд, являлись принадлежавшие знати мобильные многофункциональные рабочие отряды — "ладейные ватаги" Их особое значение для староегипетских крупных частных домохозяйств очевидно: количество упоминаний термина "ладейная ватага" — jzt в сочетании с определением "что от pr dt" в гробницах вельмож V–VI династий чрезвычайно велико, при этом номаршие "ватаги", начальники которых причислялись к руководству домов-dt, всегда четко отделены от царской (государственной) рабочей силы [Перепелкин 1966]. Отметим здесь вскользь, что последняя часто компенсировала номархам нехватку местных трудовых ресурсов на полях в период страды, и таковым, наряду с помощью при обустройстве усыпальниц, мог быть "отдар" фараонов областеначальникам за участие их людей в сооружении пирамид, когда рабочих рук должно было недоставать уже Большому Дому.

В связи с предположением об исключительной роли "ладейных ватаг как опоры политико-экономической самостоятельности номов нельзя пройти мимо того факта, что личное хозяйство областного правителя располагало независимым от государственного судостроительным производством: древодельной (whrt — судоверфью? [Faulkner 1991]) и ткацкой мастерскими, которые были укомплектованы собственным квалифицированным персоналом, от плотников до парусников [Перепелкин 1988б]. Данный факт, свидетельствуя об отсутствии в Египте эпохи Старого царства государственной транспортной монополии — важнейшего условия узурпации власти в древней долине Нила, роднит Старое царство с архаикой, когда, по-видимому, имелась полная свобода передвижения вождей с их "ватагами" по стране, и дает нам новый и достаточно весомый аргумент в противовес идее о деспотическом характере правления староегипетских фараонов.

Добавим, что монополии на водный транспорт не существовало не только в масштабах всего староцарского Египта, но, похоже, и во владениях самого династического клана: есть данные о судостроении в "домах собственных" сыновей фараонов [Petrie 1892, pl. XI]. Таким образом, даже члены монаршего семейства, по-видимому, имели свои частные домохозяйства, обособленные от "дома царя" (царского "Местожительства") подобно вотчинам инородной номовой знати [Перепелкин 1966].

Возвращаясь к мысли о полновластии вельмож в их домаx-dt, обратим внимание на то, что младшие братья главы "дома" были лишены права наследования части земель или имущества "от плоти" покойного родителя и, обездоленные, довольствовались исполнением различных должностей в администрации старшего брата: домоправителей, писцов и т. п. [Перепелкин 1966]. Заметим, что владетельные вельможи радели о целостности своих вотчин, не допуская разброда отпрысков по "домам собственным", тогда как цари, насколько можно судить, у себя в "хозяйстве" с таким положением, напротив, мирились. При всем своем видимом могуществе и исключительности социального статуса (обожествление) староегипетские фараоны явно не препятствовали и тому, чтобы знать порой демонстрировала на весь свет едва ли не царственное величие, например, оказывая тем или иным приближенным честь поместить гробницу в сени господской усыпальницы [Hassan 1932, pl. XLII] (ср. с некрополями знати при пирамидах).

Вместе с тем меньшие братья-dt, будучи главными претендентами на ключевые административно-хозяйственные посты во владениях вельмож, могли привлекаться и к государственной службе [Перепелкин 1966], что, наряду со склонностью фараонов брать в жены дочерей номархов, говорит о наличии в Египте Старого царства тенденции к сближению и даже слиянию Большого Дома с частью номовой знати. Так, например, женитьбу царей на провинциальных аристократках нецарского происхождения прямо объясняли политическими мотивами: стремлением Мемфиса заручиться поддержкой влиятельных областных элит [Савельева 1992].

С другой стороны, частные хозяйства сановников не производят впечатления "домов", готовых раствориться в государственном секторе, отказавшись от своего традиционного уклада и презрев свои кровные интересы. Вельможеский лом-dt со всем его достоянием, включая братьев (сестер)-dt и детей (сыновей, дочерей)-dt, управлявшийся ближайшими родственниками домовладыки, представляется чем-то вроде целостного, неделимого семейно-хозяйственного организма с отношениями собственности, которые неизмеримы современными общественно-экономическими категориями. Эта своеобразная большесемейная община целиком, с людьми и имуществом, принадлежала "плоти" ее главы — точно так же, как весь Египет с его населением, в идеале, относился к "плоти" фараона, порой использовавшего для обозначения своей собственности и "вельможеское" понятие dt (причем, не исключено, нередко с целью подчеркнуть различие между личным царским хозяйством и собственностью сановников) [Перепелкин 1966] (царская dt отмечена и для раннего Среднего царства [Берлев 1972]). В итоге создается впечатление, что категория dt не являлась четким критерием, который позволял безошибочно отличать частные владения от государственных, а скорее представляла собой некую универсальную категорию владения, не окрашенную социальными тонами и в каком-то смысле уравнивавшую состоятельных вельмож (прежде всего номархов) с фараоном.

Дополнительное сходство вельможеским и царским владениям сообщает тот факт, что "дом собственный" часто обозначался как "оба дома", под которыми, очевидно, подразумевались нижнеегипетские и верхнеегипетские "филиалы" личных домохозяйств знати [Перепелкин 1966] — подобно тому, как Египет в качестве фараонова "домена" именовался "Обе Земли".

Приведенные данные вновь заставляют усомниться в распространенном тезисе о всепроникающем социально-экономическом влиянии государства староегипетских фараонов и одинаково деспотическом характере их власти во всех регионах страны. Не оказывается ли этот тезис на поверку не более чем априорным положением, подобно малообоснованному утверждению о существовании в староцарском Египте единой ирригационной сети, управлявшейся в централизованном порядке?

Староегипетские номархи — наследники независимых вождей архаического периода, сохранив при объединении страны важнейшие властные прерогативы, имели тем больше шансов успешно преодолеть политические и экономические последствия государственной дезинтеграции по завершении эпохи Старого царства.

Социоантропологический подход к староегипетской истории

В социоантропологическом ракурсе вырисовывается качественно новая картина эволюции египетского государства в III тыс. до н. э., альтернативная традиционной исторической схеме последовательного усиления, расцвета и (при поздней V–VI династии) упадка деспотической централизованной власти в долине и дельте Нила. Напомним, что в обоснование такой реконструкции, помимо указаний на известные изменения размеров и добротности сооружения фараоновых пирамид [O'Connor 1974], приводился тот факт, что гробницы номархов, при IV династии размещавшиеся близ столицы — Мемфиса, неподалеку от царского некрополя, во второй половине Старого царства переместились на территорию номов [Fischer 1968]. В этом усматривали признак ослабления мемфисского абсолютизма и роста самостоятельности областной знати, якобы стремившейся вырваться из-под тягостной опеки династического клана и утвердить свой авторитет на местах [Janssen 1978].

На отмеченный факт, однако, можно посмотреть и под другим углом зрения. Мы не убеждены, что помещение номарших захоронений рядом с царскими надгробиями нужно расценивать непременно как символ полной зависимости областеначальников от Большого Дома, а, скажем, не как высшую почесть, оказываемую фараонами номархам. Во всяком случае, захоронение влиятельных домоправителей — ближайших сподвижников вельмож — подле хозяйских гробниц прямо поддается такому толкованию [Перепелкин 1988б]. Вспомним в связи с этим, что отлучение должностных лиц от жреческой службы при пирамиде вследствие невыполнения ими царскцх указов расценивалось как серьезная немилость [Urk. I, 283; 288]. Подобная трактовка с поправкой на архаический "кодекс" дарообмена позволила бы объяснить соседство крупнейшего столичного некрополя староегипетской областной знати именно с величайшими пирамидами Гизы не хуже, чем концепция деспотического государства, подавившего всю страну — а в чем-то, быть может, даже и лучше.

Дело в том, что, помимо сказов Геродота [II, 124–128] (надежность которых подчас крайне сомнительна), иных источников информации о централизованном и исключительно насильственном принуждении населения Египта к строительству (Великих) пирамид не существует. Соответственно, нет и уверенности в том, что все обстояло в точности так, как писал Геродот, а не как-то иначе. На наш взгляд, гипотеза о реальности конструктивного компромисса между фараонами и региональной знатью на основе механизма "дар-отдар" с точки зрения восстановления облика староегипетской государственности предпочтительнее недокументированной и малоправдоподобной версии тиранического господства Мемфиса над всем Египтом. Полагаем, что могущество IV династии, отразившееся в первую очередь в грандиозных архитектурных достижениях, в значительной мере зиждилось как раз на такого рода компромиссе, в рамках которого сильные независимые номархи в обмен на признание Большим Домом их высокого социального статуса (гробницы под Мемфисом) оказывали ему надлежащие материальные и трудовые (возведение пирамид), а также ритуальные (обожествление царей, в т. ч. отправление их культа на местах) услуги. При таком подходе упадок Старого царства было бы логичнее связывать не с ослаблением деспотической власти фараонов и крахом централизованного государства, а с деформациями в системе выполнения взаимообязательств "нутра" и владетельных вельмож и, в конечном итоге, по-видимому, в целом с деградацией отношений дарообмена в древнеегипетском обществе.

Поясним свою мысль конкретным примером. Один из царских указов ранней V династии, адресованный в Тинитский ном тамошнему главе hmww-ntr — "слуг божьих" [Urk. I, 170–172], запрещает "всякому человеку" под угрозой суда (?) направлять жрецов данной категории, обслуживавших заупокойный культ фараонов, на какую-либо трудовую повинность в пользу нома, равно как и лишать их на храмовой земле имущества и рабочей силы, причитавшихся им за службу. На основании этого документа некоторых номархов соответствующего периода можно всерьез заподозрить чуть ли не в произвольном обращении с государственной собственностью на территории своих вотчин, ибо вряд ли приходится сомневаться, что подобные указы-предостережения исходили из содержания внутриполитических конфликтов, имевших место в действительности. Хотя посланец рассматриваемого указа, по счету третий представитель величественной "солнечной" V династии Нефериркара, заведомо не принадлежал к числу слабейших правителей древнего Египта, нам вместе с тем кажется, что выводы, вытекающие из его постановления, не согласуются с рассуждениями о деспотической природе староегипетского государства — даже на стадии его расцвета.

Впрочем, здесь для нас гораздо интереснее другое. В ракурсе отношений дарообмена чрезвычайно продуктивным представляется соотнесение смысла указа Нефериркара с наметившейся при V династии тенденцией перемещения номарших усыпальниц со столичных некрополей на территорию номов. По сути, в царском указе выражается опасение, что номовые власти не только перестанут должным образом обеспечивать отправление культа фараонов на местах, но даже начнут чинить в том препятствия государству, лишая храмы соответствующего материального снабжения. С чем могло быть связано столь унизительное для царского достоинства поведение отдельных областных владык прямо противоречащее верноподданническому долгу? Не с тем ли как раз что тогда же по какой-то причине (об этом ниже) в коллизиях с Большим Домом пострадал и общественный статус самих номархов? Едва ли случайно, что цари встревожились за судьбу своих культовых служб на номовых землях именно тогда, когда номархи Стали покидать "престижные" столичные "города мертвых" и перебираться в некрополи собственных вотчин. В этом явлении мы бы усмотрели симптом принципиального пересмотра обязательств по оказанию взаимных ритуальных услуг, циркулировавших на самом высоком иерархическом уровне, между царями и номархами (потомками независимых вождей) Египта — иными словами, ярчайшее свидетельство нарушения традиционной системы дарообмена, которая, по нашей гипотезе, носила наиболее сбалансированный характер при IV династии, в чем и крылась причина величия последней.

Весьма вероятно, что ритуальным аспектом конфликт областной и центральной властей Египта, как будто бы устанавливаемый источниками второй половины Старого царства, не исчерпывался. На эту мысль наталкивает скупое известие о доставке к пирамиде основателя V царского дома Усеркафа 70-ти иноземцев [Urk. I, 240], которые, как полагают, должны были принять непосредственное участие в строительстве надгробия [Перепелкин 1988б]. Привлечение к такого рода деятельности иноплеменной рабочей силы можно истолковать как признак нехватки внутренних трудовых ресурсов, которая обнаружилась у фараонов по завершении IV династии и, в свою очередь, могла быть вызвана, наряду с другими факторами, отказом ряда номархов направлять собственных людей в распоряжение царских зодчих. Хотя у нас нет прямых доказательств этого предположения, некоторые доводы в его обоснование все же имеются.

В предыдущей главе мы выдвинули гипотезу, согласно которой одним из условий массового подчинения жителей Дельты тинитскому династическому клану было возведение "в обмен" на это сокола-Хора — верховного нижнеегипетского "тотема" — в ранг высшего государственного бога с присвоением его имени всем правителям новообразованного царства. Исходя из такой посылки, при любых попытках фараонов в дальнейшем отказать в первенстве Хору и заместить его другим божеством было бы логично ожидать неповиновения значительной части населения Египта (в первую очередь потомков "хорова" племени) Большому Дому и даже как экстремальный вариант развития событий — национального раскола по религиозно-идеологическому признаку. Что касается культовой реформы, то в эпоху Старого царства она, как известно, действительно состоялась — в начале V династии, когда на роль главного бога Египта выдвинулся гелиопольский Ра, возвышение которого, впрочем, отчетливо прослеживается уже при IV доме. Последнее обстоятельство для нас весьма существенно, ибо оно позволяет развить мысль о том, что социально-политические конфликты на религиозной почве сотрясали Старое царство на всем его протяжении. Приглядимся к пирамидам IV династии [см., н-р: Edwards 1961; Fakhry 1961b].

Особое место среди них занимают два колоссальных надгробия Хуфу и Хафра, с которыми на плато Гизы соседствует построенная сразу же вслед за ними пирамида Менкаура, значительно уступающая размерами своим великим предшественницам [Reisner 1931]. Еще больше отстает от них в этом отношении пирамида Джедефра в Абу-Роаше, которая к тому же осталась незавершенной. Принято считать, что короткое правление Джедефра разделяло царствования Хуфу и Хафра, и именно с непродолжительностью пребывания у власти этого фараона можно было бы связать плачевную судьбу его надгробия.

Мы, однако, дополнительно хотим заострить внимание на том факте, что Джедефра (Раджедеф) первым в истории династического Египта принял титул "сына Солнца (Ра)" (sͻ Rc). Соответственно, именно этого царя позволительно уличить в самой ранней попытке Большого Дома низвергнуть архаические основы государственной идеологии, отведя Хору "подчиненное" положение в иерархии "царских" божеств. Тогда допустима следующая гипотетическая реконструкция.

Царь Хуфу — Хор Меджу [Junker 1943], наследник традиций архаических тинитских правителей-Хоров и преемник, мы полагаем, истинного объединителя Египта — основоположника IV династии Снофру, построил величайшую пирамиду, пользуясь устоявшейся приверженностью и содействием престолу глав абсолютного большинства бывших вождеств, образовавших государство Обеих Земель. Намерение Джедефра — преемника Хуфу пересмотреть древние идеологические приоритеты в ущерб Хору обернулось соответствующим "возмещением" со стороны потомственных почитателей последнего, которые отказали Большому Дому в былой поддержке, о чем, мы думаем, прежде всего и свидетельствуют жалкие руины пирамиды Джедефра. Вероятно, сходные трудности позже испытал и Менкаура, чье надгробие, хотя и достроенное, не поражает величиной. Зато преуспел его предшественник Хафра, соорудивший вторую Великую пирамиду и, следовательно, несмотря (судя по имени) на явную склонность к новому государственному культу Ра, пользовавшийся в Египте не меньшим влиянием чем триумфатор Хуфу, хранивший верность царскому божеству предков — Хору.

Одну из причин стремительного восстановления могущества Боль того Дома при Хафра после политического провала Джедефра в контексте нашей гипотезы, возможно, помогает вскрыть знаменитое заупокойное скульптурное изображение Хафра с соколом, обнимающим крылами голову царя [Hölscher 1912]. Памятники этой группы указывают, что Хафра, который, несомненно, подхватил идею возведения солнечного культа в ранг общегосударственного, вместе с тем, не в пример Джедефра, откровенно демонстрировал свою преданность Хору. Этим Хафра, вероятно, и возвратил династическому клану его пошатнувшийся было авторитет среди знатных региональных родов Египта, утвержденный усилиями Снофру и Хуфу, что позволило ему вернуться к колоссальному строительству и стать обладателем не только второй высочайшей пирамиды, но и великолепных поминальных храмов циклопической кладки, а также, по-видимому, Большого гизехского сфинкса, тесанного из целой скалы.

Компромисс, который мы приписываем Хафра, весьма созвучен политике некоторых известных нам представителей II династии, носивших как имя Хора, "завладевшего" Верхним Египтом с возникновением здесь Тинитского царства, так и имя Сета, прежнего, додинастического бога — покровителя Долины, которому пришлось "потесниться" под натиском хоровых "сопутников" Выше мы допустили, что первостепенной целью уступки царей-Хоров Сету явилось умиротворение его многочисленных последователей, которые могли воспрепятствовать полноценному функционированию анклавного египетского протогосударства. Выскажем теперь близкое соображение относительно Хафра: его демонстративное подтверждение выдающегося статуса Хора после попытки предшественника выставить на передний план Ра напоминает очередную уступку правящего дома племенной знати Египта — на сей раз той ее части, чьей лояльности цари рисковали лишиться, поддержав курс на форсированный отход от древнейшей хоровой идеологии (что вновь говорит не в пользу абсолютизма власти древнединастических фараонов). Подобно тому, как Хор Сехемиб — Сет Перибсен восстановил обычай сооружения царских усыпальниц (кенотафов?) в некрополе Абидоса на территории Тинитского нома, "заплатив" за это чистотой титула, но возродив важнейший оплот архаической государственности на берегах Нила, "Хор-Pa" Хафра путем аналогичного "торга" (дарообмена) с номархами возобновил колоссальное строительство близ нынешней Гизы, где высилась пирамида Хуфу, но отсутствовали следы заупокойных памятников Джедефра, провозгласившего себя "сыном Ра".

Изложенная нами гипотеза об идеологической коллизии, сопутствовавшей выдвижению нового государственного культа в Египте времен IV династии, вызывает в памяти обстоятельства, предшествовавшие политическим кризисам Раннего царства — рубежа I–II и конца III династий (Глава 2). Упадки архаического династического дома приходили на смену резкой активизации действий его представителей (в частности, Аджиба и Джосера) в направлении упрочения или повышения собственного социального статуса в качестве богов на земле (в тот период Хоров) — что, на наш взгляд, роднит их с крахом староегипетского фараона Джедефра. Кроме того, кризис царской власти при последнем, когда его династия, казалось бы, достигла пика могущества, подсказывает, что почва из-под ног староегипетских царей, вынашивавших нетрадиционные державные планы, уходила гораздо чаще, чем можно подумать, руководствуясь династическим списком Манефона — т. е. не только при смене домов (полагаем, условных), но и в разгар их правления. Старое царство при ближайшем рассмотрении (особенно вкупе с канувшей в "непроглядный мрак" III династией) теряет образ монолитной пятишестисотлетней государственной эпохи, ограниченной "переходными" периодами якобы сплошных социальных неурядиц. От той же архаики его в этом смысле отличает лишь несколько меньшая продолжительность политических смут, что мы бы поставили в прямую связь с относительной стабильностью ландшафта и климата Египта первой половины III тыс. до н. э. [Прусаков 1999в]. Весьма вероятно, что IV династию с восшествием на престол "реформатора" Джедефра ожидало куда более серьезное обострение политических противоречий, если бы Египту одновременно угрожал природный катаклизм, например, засуха. Однако на том этапе, как нам известно, в Северо-Восточной Африке, напротив, имел место период увлажнения, обусловленный глобальным потеплением, которое завершилось не ранее начала XXIV в. до н. э. (Глава 1), регрессия же Средиземного моря как природный фактор староегипетского политогенеза [Прусаков 1999в] скорее должна была благоприятствовать поддержанию равновесия в обществе и государстве.

Возможно, социально-экологическая стабильность в Египте Старого царства способствовала также тому, что Хор в отличие от Сета, лишившегося в эпоху Первого социально-экологического кризиса "государственного статуса, не только не был в итоге дискредитирован под натиском нового царского культа Ра, но и прочно закрепился в титула-туре фараонов, обозначив два имени из пяти [Müller 1938]. Даже правители ранней V династии, наиболее настойчиво проводившие в жизнь "солнечную" религиозно-идеологическую доктрину, не преминули оставить по себе память владык, "любезных" Хору: так, среди названий селений ("дворов"-hwwt), попадающихся на староегипетских гробничных изображениях, имеется, например, следующее: "Любо-Хору-(чтоб) жил-(царь) Вср-к’.ф" (Усеркаф, основатель династии; ср. с названием другого "двора": "Любит-Хор-(царя) Хс. ф-рс" (Хафра); переводы см.: [Перепелкин 1988б, с. 124]). Известный нам указ начала V династии верховному жрецу Тинитского нома озаглавлен не личным именем "государь Верхней и Нижней Земли Нефериркара" (оно затем всплывает в основном тексте), а хоровым именем фараона (Хор Усерхау) [Goedicke 1967, Abb. 2]. Наиболее же показателен в данном контексте Палермский камень, канонизировавший преемство ранней V династии — "сыновей Ра" власти древних правителей-Хоров, что лишний раз подчеркивает такая "историографическая" неточность, допущенная в летописи, как титулование Хасехемуи, царя II династии, исключительно Хором [Schäfer 1902, Taf. I, 5], а не Хором-Сетом в соответствии с истиной. Симптоматично, что в ряду представителей "солнечного" V дома между Ниусерра и Джедкара затесался некий Менкаухор (при котором, кстати, были изъяты из употребления некоторые специфические термины, обозначавшие при ранней V династии святилище Ра [Sethe 1889]). К сказанному можно добавить хеб-седную фаянсовую табличку Пепи I из VI династии, на одной стороне которой изображен картуш с именем "сын Ра Пепи", а на другой — традиционный для Раннего царства серех — "тронное" имя царя, увенчанное Соколом-Хором [Dreyer 1986, Abb. 58, Taf. 56.440].

Официальный культ Ра и хозяйственное освоение Дельты как факторы дезинтеграции староегипетского объединенного государства

При всей жизнеспособности архаического хорова культа, новый — солнечный царский культ Ра все же взял свое, существенно видоизменив государственную идеологию и политику Египта позднего Старого царства. Что могло способствовать столь резкому выдвижению Ра — нижнеегипетского божества, имя которого прежде, в период архаики, лишь эпизодически встречалось в титулах царей, да и то под соколиной эгидой Хора (например, Хор Ранеб из II династии)? В работе [Прусаков 1999в] мы вплотную подступили к этой проблеме с социоестественных позиций, когда вели речь о широкомасштабном хозяйственном освоении Низовья, которое гипотетически связали с регрессией Средиземного моря во второй половине III тыс. до н. э. Было отмечено, что освоение низовых земель сопровождалось передачей значительной их части святилищам Ра, чей культовый центр располагался в Гелиополе (южный угол Дельты). Разовьем данную тему.

Сначала приведем несколько цифр, которые, надеемся, помогут формированию адекватного представления о существе дела. Отправление культа староегипетских царей — как прижизненного, так и заупокойного — требовало соответствующих материальных ресурсов, которые обеспечивались особыми хозяйственными единицами — дворами — hwwt, разбросанными по всей территории Египта ^поставлявшими для культовых нужд (жреческих "черед") земледельческую продукцию. Под такие "дворы" из государственного земельного фонда целенаправленно выделялись участки, площадь которых благодаря, в частности, сохранившимся изображениям в долинном храме при пирамиде Снофру в Дахшуре [Fakhry 1954, 1961а] доступна примерной оценке. Уточним, что на интересующих нас изображениях представлены вереницы женских фигур, олицетворяющих "дворы" из различных номов Верхнего Египта, причем количество "дворов", приходившихся на каждую область, в данном случае колеблется от 2 до 5. Насколько известно, в Верховье во времена фараонов насчитывалось 22 нома [Fakhry 1961а], откуда легко выводится среднее число здешних "дворов", обслуживавших культ Снофру: (2·22 + 5·22)/2 ≈ 77 (для сравнения, из источников известно не более 65 аналогичных "владений" Хуфу и 50 — Хафра [Савельева 1992]).

Дополним эту цифру информацией из поминального храма основоположника V династии Усеркафа [Jacquet-Gordon 1962] о площади пахотных земель, приписанных к царским заупокойным "дворам": здесь зафиксированы наделы от 3 до 37,5 арур. Таким образом, средняя совокупная площадь земель, которыми мог располагать Снофру для посмертного обеспечения собственного культа, приблизительно составляла: 77 (3 + 37,5)/2 ≈ 1560 арур ≈ 426,5 га. Подчеркнем еще раз, что этот условный результат относится ко всем поминальным "дворам" Снофру, распределенным между номами Долины, и нам представляется небезынтересным соизмерить его с одним из земельных дарений царей V династии в Нижнем Египте, а именно, с пожалованием Усеркафом богу Ра (т. е. его святилищу) почти 1705 арур ≈ 466 га низовой территории [Urk. I, 242, 10].

Как видно, фараоны второй половины Старого царства могли позволить себе в осушаемой Дельте единовременные цельные земельные пожертвования храмам (и частным лицам?), сопоставимые по площади со всем разрозненным множеством долинных поминальных владений того или иного из их предшественников. Иными словами, предполагаемая хозяйственная переориентация староегипетского государства в середине III тыс. до н. э. на Низовье, похоже, существенно расширяла экономическую перспективу Большого Дома по сравнению с ранним периодом староегипетской истории. Принимая во внимание, что значительная часть освобождаемых от воды низовых земель, по крайней мере при V династии, передавалась в собственность богу Ра [Urk. I, 240–247] возведение его культа в ранг государственного было бы логично непосредственно соотнести с развернувшимся освоением Нижнего Египта — как взаимосвязанные проявления одного процесса. При этом в погоне позднестароегипетского государства за ресурсами Дельты мы бы усмотрели во многом вынужденную акцию, призванную возместить Большому Дому потерю части некогда доступного ему материального потенциала личных вельможеских домохозяйств prw (njw) dt.

Поясним последнюю мысль. Согласно нашей гипотезе, попытки династического клана заменить "тинитского" Хора — древнейшего царского бога — гелиопольским Ра, свидетельствующие о назревании в Египте очередной внутриполитической конфронтации, уже при IV династии оборачивались уклонением номовой знати от выполнения ряда государственных повинностей (прежде всего культово-строительных) по принципу "дар-отдар", который, как мы предположили, регулировал староегипетские общественные отношения. В той сложной ситуации, когда, быть может, все дальнейшее существование династического клана как носителя-восприятеля верховной "божественной" власти в Египте (учитывая, в частности, магическую нераздельность высокого имущественного и социального статуса) зависело от эффективности освоения природно-хозяйственных ресурсов севера страны, переход под покровительство авторитетного нижнеегипетского бога должен был полностью отвечать практическим интересам "Местожительства" Предпочтение, в конечном итоге оказанное фараонами именно Солнцу-Pa, могло объясняться, наряду с прочим, тем, что на тот момент, как нам известно, уже наметилась устойчивая тенденция к сближению Мемфиса и Гелиополя (отразившаяся, например, в "сыновно-солнечном" имени царей — sͻ Кс). Кроме того, Гелиополь, по-видимому, с незапамятных времен принадлежал к наиболее значимым религиозно-политическим центрам долины Нила [Коростовцев 1976] — настолько, что некоторые египтологи даже приписывали ему древнейшее объединение Обеих Земель [Sethe 1930]. Таким образом, союз со здешним жречеством, подкрепленный щедрыми земельными пожертвованиями святилищам Ра, и противопоставление его "антимемфисской" части верхнеегипетского вельможества был только на руку царям, если мог поспособствовать упрочению их идеологических и политических позиций.

Обширные пустоши Дельты служили богатым источником для царских "бенефициев", по-видимому, и в пользу представителей сановно чьего сословия, которых фараоны рассчитывали привлечь на свою сторону При V династии в гробницах знати распространились изображения различных работ в болотистой местности, что мы истолковали как рез-кую активизацию хозяйственного освоения Низовья староегипетским государством [Прусаков 1999в]. Теперь нам хотелось бы заострить внимание на том обстоятельстве, что болотные трудовые сцены в наибольшем количестве встречаются в усыпальницах Саккары [Большаков 1986], где захоранивались преимущественно столичные вельможи. Если допустить, что изображения болот в гробницах свидетельствуют о прижизненном наделении их владельцев государственными землями в Дельте, то гипотетическим выводом из сказанного станет тезис о преобладании среди политических сторонников Большого Дома второй половины III тыс. до н. э., на этапе дестабилизации его дарообмена с номархами, мемфисской знати (что было бы вполне естественно, учитывая, в частности, ее территориальную близость к "нутру"). О возвышении позднестароегипетских столичных сановников (на базе нового источника доходов?) говорит, в частности, тот факт, что их усыпальницы, сложенные из камня и богато украшенные, размерами и убранством превзошли современные им скальные гробницы областной знати, официальный общественно-политический статус которой к тому же оценивается специалистами не слишком высоко (исключение — номархи Тина) [Перепелки» 1988а].

Идеологическая (приверженность гелиопольскому солнечному культу) и политическая (коалиция с жречеством Ра и столичной знатью) опора фараонов позднего Старого царства на Нижний Египет в перспективе была чревата противопоставлением царского "Местожительства" — Мемфиса Тину, где находилась резиденция главы всех номов Верховья [Савельева 1992]. И хотя архаические столицы Обеих Земель продолжали поддерживать тесную связь вплоть до завершения традиционной староегипетской эпохи (так, например, цари VI династии состояли в родственных отношениях с тинитскими номархами [Gomaa 1980]), линия староцарского разлома все же вырисовывается именно между ними — средоточиями бывших базовых анклавов египетского протогосударства, одно из которых со временем вознамерилось занять главенствующее положение ценой коренного изменения своей внутренней политики в ущерб сложившемуся в долине Нила межрегиональному балансу общественных сил. Отметим здесь вскользь, что в дальнейшем, с крахом Старого царства, Тинитский ном — Великая Земля (T-wr) возьмет у "солнечного" Мемфиса своего рода реванш: в 1-й Переходный период в Абидосе расцветет культ Осириса — отца Хора [Schäfer 1904], тогда как государственный культ Ра в его позднестароцарской версии, угаснув вместе с последними мемфисскими династиями, уже никогда не возродится.

Возвращаясь к вопросу о попытках некоторых областеначальников, по овладении престолом "сыновьями Ра", уклониться от обмена с Большим Домом, наряду с прочими, и трудовыми услугами, обратим внимание на одну деталь, касающуюся отношения официального Египта к доставляемым в страну иноплеменникам. Напомним, что в раннединастическую эпоху для квалификации этого контингента пользовались термином skr(w)-cnh(w) — "живые-убитые" ("пленники") [Берлев 1989], носившим явно уничижительный оттенок. Источники Старого царства обнаруживают схожий обычай: например, летопись правления Снофру на Палермском камне (IV династия) [Urk. I, 236; 237], надпись в заупокойном храме Сахура (V династия) [Borchardt 1913, pl. I], жизнеописание воеводы У ни (VI династия) [Urk. I, 104] равно выставляют приводимых в Египет эфиопов, ливийцев и азиатов "пленными" Вместе с тем начало V династии, похоже, ознаменовалось отступлением от этой традиции: так, знакомое нам сообщение Усеркафа о привлечении к строительству его пирамиды иноземцев, указывая на их неегипетское происхождение, дипломатично обходит тему магического умерщвления, ограничиваясь эпитетом hͻst(jw?) — "жители нагорий", т. е. попросту чужестранцы [Urk. I, 240, 4]. Аналогичной "привилегией", не исключено, пользовались и сиро-палестинцы, которые прибыли в Египет на кораблях, изображенных в храме Сахура (см. выше): хотя эти люди и приветствуют фараона как властелина "нагорий"-hͻswt, они ни разу не обозначены как пленники, что едва ли можно приписать забывчивости мастеров-отделочников, которые на другой стене этого же храма тщательно зафиксировали сцену учета царскими людьми "живых-убитых" ливийцев, снабдив ее сообразным поясняющим текстом. Тенденция как будто бы прослеживается и при VI династии: в известном указе Пепи I пирамидным городкам Снофру [Urk. I, 209–213] размещенная там иноплеменная рабочая сила, по одной из версий, именуется hntj-lfͻt, т. е. опять-таки просто "чужеземцы" [Goedicke 1967]; такое обращение к ним египтян, а также занятость в царском поминальном хозяйстве роднит этих людей с hͻst(jw) Усеркафа, направленными на строительство его пирамиды.

Не кроется ли за отмеченным феноменом определенный сдвиг во внешней политике староегипетских царей, обусловленный внутриполитическими неурядицами, которые угрожали богодержавному статусу Мемфиса и вынуждали фараонов терпимее относиться к "варварскому" населению "пустынных", "нагорных" и прочих "перевернутых" страд именно по причине возраставшей зависимости от их ресурсов, в том числе трудовых, в периоды обострения конфликтов с регионами? Так, "деликатный" Усеркаф, призвавший иноземную рабочую силу уже на стадии закладки своей пирамиды (соответствующая надпись датируется вторым годом его царения), наследовал завершившему IV династию Шепсескафу, который вместо пирамиды воздвиг себе мастабу [Jequier 1928] — что, по всеобщему мнению, свидетельствует о глубочайшем кризисе центральной власти в Египте на том этапе (добавим: и заставляет предусмотреть вероятность дезорганизации отлаженной индустрии пирамидостроения, включая такой ее аспект, как ежегодная готовность направляемых в столицу региональных строительных и технических рабочих подразделений). Преемник Усеркафа Сахура, по его собственному заверению, снаряжал морскую экспедицию за переднеазиатской людской "данью", руководствуясь исключительно благими побуждениями ("Начато добром…"), за которыми может крыться как абстрактно-миролюбивый, так и конкретный дароподательный (вещественный или ритуальный) жест в сторону чужеземцев, снискавший фараону их ответное признание ("Добро-Хор, властелин нагорий всяких…"). Как таковая, версия Сахура о ненасильственном перемещении в Египет палестинцев вполне заслуживает доверия: весьма вероятно, что "солнечная" V династия, принизившая Хора и по этой причине оказавшаяся на заре своего правления в сложном внутриполитическом положении, тяготилась войной на несколько фронтов (вспомним изображение пленных ливийцев в том же заупокойном храме Сахура) и была кровно заинтересована в налаживании добрососедских контактов с Передней Азией.

Установление более дружелюбных отношений Мемфиса с окружающими иноземными странами, обеспечивавших возможность перераспределения государственных людских ресурсов из воинской в хозяйственную сферу, наверное, в какой-то мере отвечало и интересам расширявшейся египетской колонизации Дельты. При этом предполагаемый отток коренных египтян из войска мог отчасти компенсироваться привлечением туда так называемых "мирных" эфиопов [Перепелкин 1988б]. С другой стороны, информация источников, касающаяся эфиопских ополченцев в Египте, возможно, прямо свидетельствует о недостатке рабочих рук в позднестароцарском государственном земледелии: специальными указами, исходившими из "Местожительства", служивых эфиопов (как чужаков?) запрещалось привлекать к полевым работам [см., н-р. Urk. I, 212; ср.: Берлев 1972, с. 67], что, скорее всего, говорит об актуальности подобной практики, которая, в свою очередь, никак не ассоциируется с избытком земледельческой рабочей силы в хозяйстве фараонов.

Итак, согласно нашему предположению, к началу V династии Большой Дом оказался на грани экономического кризиса, наметившегося, в частности, по причине разлада традиционного дарообмена между "нутром" и номами. Напротив, личные вельможеские домовладения, по-видимому, стояли на пороге быстрого наращивания своего хозяйственного потенциала, что подтверждается распространением в эпоху V–VI династий на местах многочисленных скальных гробниц областной знати, которые служат нам одним из важнейших источников информации о староегипетских общественных отношениях. С очевидным фактом расцвета сановничьих домов позднего Старого царства согласуется наша мысль о сосредоточении ими дополнительных материальных и трудовых ресурсов за счет урезания доли "Местожительства" в областных доходах. При этом за "ресурсосберегающей" политикой номархов, помимо их религиозно-политического конфликта с царями — "сыновьями Ра", могло стоять и ухудшение экологических условий в Египте во второй половине III тыс. до н. э., связанное с иссушением климата, снижением разливов и наступлением на нильскую пойму песков из западных пустынь [Прусаков 1999в].

Государство, "дом собственный " и дарообмен

Цари V–VI династий, в поиске независимых источников пополнения государственной казны сделавшие ставку на богатейший естественный потенциал Дельты (где, подчеркнем для полноты картины, ландшафтно-экологические проблемы стояли куда менее остро, чем в Долине), а также на посильное вспомоществование иноземных союзников, вместе с тем, похоже, вовсе не были склонны сдавать позиции в Верхнем Египте, а даже напротив, предпринимали меры к упрочению своего влияния в этом регионе. Коснемся некоторых перемен в хозяйственном укладе вельможеских "домов собственных" второй половины Старого царства.

Прежде всего обратим внимание на изменение структуры крупных частных домовладений староегипетской эпохи. Самобытный хозяйственный организм pr (nj) dt состоял из множества элементарных производственных подразделений, среди которых до конца IV династии ведущую роль играли небольшие "городки"-nĭwwt, разбросанные по всей стране и поставлявшие "дому" практически полный ассортимент продовольственной продукции и техническое сырье [Перепелкин 1988б]. Трудовое население таких домородных "городков" (укомплектованное ладейными ватагами" от pr dt и, по-видимому, как и сами "городки" — по крайней мере те, что располагались в зоне разливов, — нередко сезонное) занималось земледелием (включая выращивание льна), скотоводством, птицеводством, рыболовством и отловом диких животных с целью их использования — приручения или откорма? [Boessneck 1953, 1988] — в домашних условиях (последний факт намекает на то, что география "городков" не ограничивалась заливной поймой Нила, а захватывала и так называемые "высокие земли", примыкавшие к пустынно-степной полосе по обе стороны речной долины — если не саму эту полосу). Во главе каждого "городка"-nĭwt стоял особый управитель-nkͻ, подчинявшийся непосредственно администрации (dͻdͻt) "дома собственного"

Примерно на рубеже IV–V династий в сановничьих домовладениях, наряду с "городками" nĭwwt, получают некоторое распространение "дворы"-hwwt, на первый взгляд, мало чем отличавшиеся от "городков" Как и niwt, hwt представлял собой элементарную хозяйственную единицу "дома собственного", снабжавшую его продукцией земледелия и скотоводства (для сравнения, в эпоху Среднего царства "дворы"-hwwt являлись, как правило, пирамидными хозяйствами [Берлев 1978]). Как и "городок", "двор" находился под началом смотрителя-hkͻ, который, подобно hkͻ "городка", отчитывался перед административной управой, что от pr dt. И все же между хозяйственными подразделениями двух рассмотренных категорий имелись кое-какие отличия [Перепелкин 1988б], к которым мы бы хотели привлечь внимание.

Прежде всего отметим два любопытных нюанса, казалось бы, не связанных друг с другом. Первый: по источникам в производственной деятельности "дворов" просматривается преобладание скотоводческой специализации, причем именно "дворовым" управителям — hkͻ-hwwt, по-видимому, принадлежала руководящая роль в операциях откорма, перегона и учета животного поголовья "дома собственного" Второй: если "городки", что от pr dt, в массовом порядке включали в свои названия имя владельца, то в названиях "дворов" от pr dt имена вельмож — их собственников исследователям не встретились ни разу: здесь фигурируют только царские имена. Это натолкнуло Ю. Я. Перепелкина на мысль, что дворы — hwwt, невзирая на официальное отнесение их к собственности от вельможеской "плоти", на самом деле были для сановных хозяев, в отличие от городков"-nĭwwt, "не столь своими"; в итоге ученый пришел к важному заключению: "дворы", носившие имена царей, вероятно, и основывались не вельможами, а царями [Перепелкин 1988б]. О глубокой укорененности этой традиции свидетельствует Палермский камень, согласно которому уже архаическим царям случалось "натягивать веревку", торжественно закладывая очередной "двор" [Schäfer 1902, Taf. I, 4, № 2; 5, № 11]; правители объединенного Египта одним "двором" уже не ограничивались: Снофру, например, основывал их во множестве [Schäfer 1902, Taf. 1, 6, № 2].

Организация "дворов"-hwwt Большим Домом [cp.: Jelinkowä 1950; Junker 1939] едва ли могла осуществляться, минуя царские земли. При всей очевидности этого тезиса попытаемся, тем не менее, его подкрепить, а заодно и представить проблему истоков древнеегипетского государственного землевладения в новом ракурсе. Выше мы не случайно заострили внимание на скотоводческой специализации hwwt, вошедших со второй половины Старого царства в состав вельможеских "домов собственных" Вспомним: в силу качественной сезонной изменчивости ландшафта древней долины Нила здешнее скотоводство имело свою специфику: ежегодно во время разлива стада домашних животных, пасшиеся в пойме, требовалось переводить на недоступные половодью территории, в частности, на так называемые "высокие земли" (в староегипетском обиходе — kͻjt [Виноградов 1969; Gardiner 1941–1948]). Отсюда предположение: "дворы"-hwwt, заведовавшие перегоном и учетом стад, располагались преимущественно (если не всецело) на возвышенной кромке Долины вне зоны разливов (не с этим ли, кстати, отчасти связан тот факт, что "дворов" источниками зафиксировано гораздо меньше, чем "городков" [Перепелкин 1988б], возникавших как на землях-kͻjt, так и в обширной заливной пойме?). Во всяком случае, в известных указах Лепи II "двору" (hwt) srwd Mnw Nfr-kͻ-Rc ("Укрепляет Мин Неферкара") его топография обозначена в точном соответствии с нашим допущением: к" (пр. [cp.: Urk. I, 287, 1]) hwt tn [Urk. I, 292, 1] — "холм двора этого" (подчеркнем: слова kͻͻ — "холм" и kͻjt — "высокая земля" однокоренные [Faulkner 1991], что может служить дополнительным доводом в пользу идеи о внепойменном положении hwwt) [ср.: Перепелкин 1988б, с. 216]. "Дворы" раннединастических царей, по-видимому, также стояли на "высоте", ибо их церемониальное основание — как и все прочие обряды, о которых идет речь в летописи Палермского камня — приходилось на сезон разлива.

Остановимся еще раз на этом времени древнеегипетского года. Выше мы отметили исключительное значение половодья для самоорганизации архаического общества и формирования протогосударства в долине Нила. Население, вытесняемое наводнением из поймы, концентрировалось на незатапливаемых территориях, одним из наиболее вероятных следствий чего было резкое возрастание общественного влияния вождеской и жреческой элиты, игравшей первые роли в тех многочисленных массовых ритуальных действах, которые ежегодно на несколько месяцев разлива, по-видимому, становились главным содержанием социальной жизни Египта. Об организующем значении такого рода мероприятий и масштабах царского в них участия ("сопровождения Хора", "воссияния правителя Верхней и Нижней Земли" и т. п.) дает яркое представление Палермский камень.

Итак, если древнейшая государственность в Египте произрастала на "высоких землях", есть лишний повод связывать находившиеся на них "дворы"-hwwt, носившие имена царей, с исконными землевладениями Большого Дома. Высказанные соображения наводят на мысль, что в основе структурных изменений, затронувших "дома собственные" второй половины Старого царства, лежало активное внедрение на данном этапе в вельможеские хозяйства органически чуждого им "нутряного" — государственного компонента [ср.: Перепелкин 1988б]. При этом царское "Местожительство" — "нутро", похоже, поддерживало тесные контакты с "дворами", переданными царями в "частное" владение: об этом может свидетельствовать тот факт, что за управителями "дворов" hkͻw-hwwt, при всей их подотчетности "домашней" администрации, нередко сохранялись ответственные государственные должности (например, царского писца). Попытаемся разобраться в этом феномене.

Наша гипотеза такова. Прежде всего повторим, что повсеместное проникновение "дворов"-hwwt в санов ничьи частные домовладения началось с V династии — тогда же, когда, как мы полагаем, Большой Дом развернул хозяйственное освоение Нижнего Египта. Приведенная в этом параграфе количественная оценка земельного фонда, приходившего с Дельтой в царские руки, позволяет уверенно говорить о том, что с такими приобретениями "поделиться" с тем или иным вельможей (номархом) несколькими "дворами" цари могли без всякого ущерба для собственного благосостояния. Другой вопрос — зачем им это было нужно.

"Благотворительность" фараонов второй половины Старого царства освещалась египтологами довольно широко. Считается, что наряду с щедрыми земельными дарениями в Дельте, которые предназначались в первую очередь храмам (жречеству) новоявленного государственного бога Ра, позднестароегипетские цари предоставляли существенные экономические льготы святилищам и "дворам" Верховья, отраженные в особых указах — так называемых "иммунитетных грамотах" [Goedicke 1967, Urk. I]. Эти указы, часто высекавшиеся на каменных стелах при жалуемых учреждениях — "в долготу вечности" (m ͻwt dt) (что, очевидно, свидетельствует об огромном значении, которое фараоны придавали таким распоряжениям), объявляли адресатов свободными от работ и других повинностей в пользу государства. Бытует мнение, что "иммунитет" — своего рода уступка Большого Дома усиливавшимся номам привилегия, которой "мятежная" областная знать настойчиво добивалась от Мемфиса. При этом в раздаче царями подобных льгот исследователи видели одну из причин ослабления центральной власти и распада объединенного староегипетского государства [Савельева 1992].

Выскажем альтернативную точку зрения на эту проблему. На наш взгляд, при анализе "иммунитетных грамот" была обойдена должным вниманием одна деталь, учет которой подводит к принципиально иному толкованию смысла этих документов. Указы об освобождении храмов и "дворов" от государственной службы содержали четкие предостережения на тот случай, если бы кто-то осмелился поступить вопреки воле фараона. Невыполнение "льготного" указа объявлялось делом, ненавистным царю, и грозило виновным должностным лицам отлучением от жречествования при пирамиде (указы Пепи II храму Мина в Коптосе и "двору" snvd Mnw Nfr-kͻ-Rc [Urk. I, 280–283, 284–288, 289–292]) — иначе говоря, расценивалось как серьезнейший проступок, чреватый для ослушника понижением социального статуса.

При нашем подходе вырисовывается поразительная картина: номовую знать, оказывается, совсем не прельщали перспективы внешне вроде бы столь выгодного для нее "иммунитета" — наоборот, она явно стремилась уклониться от этой милости Большого Дома, тогда как тот, не считаясь с материальным ущербом для себя, фактически ее навязывал и при этом обнаруживал такую заинтересованность, словно фараонов, в отличие от современных исследователей, вовсе не посещала мысль о возможности краха государства вследствие щедрого жалования "льготных" грамот.

Ситуация существенно прояснится, если ее проанализировать с учетом принципа дарообмена, который мы гипотетически рассматриваем как основополагающий для староегипетских общественных отношений. Напомним, что даритель приобретал над одаренным магическую власть в сочетании с весомыми социально-иерархическими преимуществами — и с этой точки зрения предоставление царем "иммунитета областной знати отвечало прежде всего интересам Большого Дома. Выше мы высказали предположение об упадке архаического дарообмена между царями и номархами начиная с V династии, признаком чего сочли массовое исчезновение из столичных некрополей номарших гробниц, переместившихся на территорию номов, с одновременным уменьшением размеров пирамид. Продолжим наши социоантропологические ре конструкции допущением, что в эпоху позднего Старого царства система "дар-отдар", державшая на себе центральную власть в Египте, приблизилась к критической степени деградации — почему и понадобились специальные указы, требовавшие от знати безоговорочного принятия фараоновых преподношений (т. е., как мы понимаем, верности неписан-ному древнейшему "кодексу" дарообмена).

Иными словами, возможно, истинной целью царских "иммунитетных грамот" второй половины III тыс. до н. э. являлось удержание социально-политических отношений в Египте в рамках исконного принципа "дар-отдар", которому древнединастический Большой Дом был в значительной мере обязан своим верховным — божественным статусом. Полагаем, что фараоновы дары, нуждавшиеся в обязательном возмещении, ставили областеначальников в зависимость от Мемфиса и крепко привязывали вельможеские домовладения к "Местожительству". Тем актуальнее для царского дома было сохранить эту систему на том этапе, когда его экономические интересы сосредоточились в Дельте, и создалась дополнительная предпосылка размежевания его верхне- и нижнеегипетских "доменов" (анклавов), а также отложения номов, которое местами, не исключено, сопровождалось переходом (захватом?) "внешней" царской собственности (rwt) в номаршее владение. Возвращаясь к примеру, приведенному нами в качестве иллюстрации последней мысли [Прусаков 1999в], заметим, что номарх Иби (время VI династии), которого, в отличие от его преемника Джау, мы не можем заподозрить в непочтительном намерении присвоить себе имущество, принадлежавшее Большому Дому, был одарен царем некоторым (надо сказать, немалым — ок. 55,5 га) количеством земли, которой владел в качестве управителя "двора" (hwt) [Urk. I, 145]; не была ли лояльность (?) Иби связана именно с тем, что он, не в пример сыну, вынужденно или добровольно состоял в отношениях дарообмена с царем?

Наконец, такая деталь: если в Низовье, распределяя земли, цари действовали "во имя Ра", то "иммунитетные" указы, адресованные долинной знати, они предпочитали надписывать своими хоровыми именами — возможно, не желая лишний раз обострять внутриполитическую ситуацию в стране.

Подведем итог одну из фундаментальных причин распада объединенного государства эпохи Старого царства мы видим в нарушении отношений дарообмена — основы архаического общественного уклада в Египте.

Глава 5

Среднее царство

Социально-экологический кризис в Египте на рубеже III-II тыс. до н. э. был эпохой, возможно, величайшего общественно-политического переворота во времена фараонов, подготовившей почву для "империи " Нового царства. Следует, однако, отметить, что положению о переходной сущности той эпохи перечит тезис о жестко унифицированной государственной системе, якобы сформировавшейся в Египте при поздней XI–XII династиях. Не проступят ли из среднецарской смуты дополнительные детали самоорганизации древнеегипетского общества?

Общественно-политическая ситуация в Египте в кульминационный период

Второго социально-экологического кризиса О крупнейших социально-политических потрясениях среднеегипетской эпохи, и прежде всего первого междуцарствия, египтологами сказано достаточно, поэтому здесь мы не будем подробно останавливаться на этом вопросе, а ограничимся лишь некоторыми важнейшими для дальнейшей работы деталями.

Научным выводам о революционных событиях в послестароцарском Египте в значительной степени способствовали дошедшие до наших дней замечательные памятники древнеегипетской словесности, такие как "Пророчество" жреца Ноферти, якобы еще во времена Снофру предсказавшего катастрофический упадок страны, который должен был пресечься лишь с приходом к власти южного (верхнеегипетского) царя Амени (Аменемхета I) [Струве 1925; Golenischeff 1913; Helck 1970b], и "Речение" некоего Ипувера — по-видимому, знатной особы, самолично засвидетельствовавшей и описавшей этот невиданный доселе переворот в общественном укладе Египта [Струве 1935; Gardiner 1906].

Обратим внимание, что указанные древние авторы [см.: Posener 1956], наряду с прочим, сетуют на повсеместный разгул в "перевернувшемся" Египте людей "ничтожных" [Перепелки» 1988а] (hwrw — "подонок" "мерзавец" или подобное [Берлев 1978]), присваивавших богатства знати, которая отныне обрекалась на жалкое нищенское существование. Вместе с тем как рассмотренные, так, в большей мере, и иные египетские источники конца III — начала II тыс. до н. э. (в первую очередь разного рода гробничные памятники) позволили исследователям отличить от аморфной "бунтующей" массы, нареченной ругательным прозвищем hwrw(w), довольно устойчиво выраженный социальный элемент (если не общественный слой): так называемых "маленьких [людей]" — ndsw.

Первые письменные упоминания о человеке "маленьком" (точнее, "меньшем" в сравнении с владельцем надписи, как в случае некоего Анху — nds r.ĭ) относят еще к концу VI династии, причем изначально, по-видимому, данное понятие подразумевало главным образом бесправную жертву всевозможных притеснений и насилия со стороны богатого и властьимущего — "большого" (wrw) [Берлев 1978]; позднестароегипетские номархи наперебой похвалялись своими благодеяниями "маленьким" людям [Перепелкин 1988а]. Однако с крахом Старого царства, по мере распространения в Египте "сословия" ndsw, социальное содержание этого термина значительно расширилось: по примеру представителей низшего класса, "маленькими" ("малыми") стали титуловаться весьма состоятельные персоны, занимавшие далеко не последние места в общественно-политической иерархии — даже областеначальники [Dows Dunham 1937].

Расцвет таких преуспевающих "малых" приходится на междуцарствие — раннюю XII династию и связывается учеными со смутой послестароцарского времени [Берлев 1978; Перепелкин 1956]. Отметим, что для наиболее тяжкого, начального этапа этой смуты на основании источников выявлено падение интереса египтян к административной карьере. На первый план выступили индивидуалистические настроения со стремлением к личному материальному благополучию [Берлев 1978; cp.: Bleiberg 1995], созвучные общему упадочному мировоззрению тогдашней эпохи, которое нашло яркое отражение в среднеегипетских "пессимистических литературных текстах [Posener 1956]. На этом фоне особое значение для ndsw, рассчитывавших лишь на собственные силы в достижении жизненных благ, по-видимому, приобрело воинское ремесло (или, по крайней мере, внешняя демонстрация причастности к нему): в своих автобиографических надписях "малые" нередко предстают в героизированном образе могучего человека, "действующего мышцей своей" (ĭrĭw m hpš.f), "крепкого рукой своей" (kn nj gbͻw.f) и т. п.; на надгробных памятниках того смутного времени даже люди мирных професcий часто изображались вооруженными [Берлев 1978].

С учетом такой ситуации вполне закономерно, что среди ndsw, достигших в период первого междуцарствия видного общественного положения, мы обнаруживаем множество людей неродовитых, выдвинувшихся исключительно благодаря собственной воле и напористости. Характерно, что эти "малые" и не думали скрывать свое незнатное происхождение, даже напротив — едва ли не кичились им, очевидно, с целью привлечь внимание к своим выдающимся способностям и воинской доблести, которые позволили им вознестись от бедности и безвестности к богатству и почестям. Из людей подобного склада, прежде всего жаждавших добычи ndsw-воинов, постепенно формировалась надежная опора новой власти, взраставшей в Египте при IX–X гелиопольских и XI фиванской династиях сначала в отдельных регионах Севера и Юга, а затем и в масштабах всей страны.

В процессе политической сборки эпохи позднего междуцарствия — раннего Среднего царства отчетливо проявляется тенденция к восстановлению в Египте роли и престижа официальной служебной деятельности: те же "малые" охотно вступали в различные административные должности, которые давали стабильный доход, будучи обеспечены материально, в том числе и трудовыми ресурсами (в частности, профессиональными государственными земледельцами-ĭhwtjw), составлявшими источник всякого богатства [Берлев 1972, 1978]. Среди обладателей должностей выделялись представители военного сословия, к которому правители смутного периода, по-видимому, питали особую привязанность: так, из "Поучения" безвестного царя гераклеопольской X династии его сыну и преемнику Мерикара [Golenischeff 1913; Volten 1945] следует, что увеличение численности воинов "сопровождения" (телохранителей?) и поощрение их рабочей силой (в оригинале rht — "списками [людей]" [Берлев 1972, с. 261; 1978, с. 53]), пахотными землями и скотом считалось важной составляющей внутренней политики мудрого и предусмотрительного владыки [см. также: Рубинштейн 1950].

Некоторую информацию о размерах воинского должностного имущества можно почерпнуть из документов эпохи Среднего царства: в разгар XII династии, при Сенусерте III, возведение простого воина в гвардейский" ранг "сопутника правителя" (šmsw nj hkͻ) и дальнейшее продвижение по службе отмечалось пожалованием отличившегося десятками и сотнями "голов" [Sethe 1924]. По сути, во времена строительства и расцвета среднеегипетского объединенного государства исполнение должностных обязанностей становилось для египтян непременным условием материального достатка и высокого общественного положения.

Может сложиться впечатление, что казенной должностью порой дорожили куда больше, чем фамильным наследством: так, например, некий начальник пастухов, живший на рубеже XI–XII династий, в своей надписи [Texts, № 1628] лишь кратко упомянул о личной собственности, которая досталась ему от родителей, но зато очень обстоятельно расписан историю своего должностного имущества, высветив при этом аж пять поколений предков, состоявших на той же службе.

Право наделения доходными должностями принадлежало царю, которого государственные идеологи среднеегипетской эпохи выставляли средоточием и подателем всех жизненных благ: согласно известному политическому трактату, чье авторство прежде ошибочно приписывалось казначею Схотепибра (правление Аменемхета III) [KamaI 1940; Lange, Schäfer 1902–1925, № 20538], "царь — это пища", чем и обосновывается неизбежность поголовного и безоговорочного подчинения египетского населения фараоновой власти. Впрочем, привлекательность и предпочтительность иным занятиям царской службы, социально престижной и сулившей постоянный доход, похоже, вполне осознавалась египтянами по крайней мере уже при ранней XI династии. В подтверждение можно привести любопытный эпизод взаимоотношений начальника сокровищницы царя Иниотефа III с одним из подчиненных: последний упомянут на стеле начальника [Texts, № 614] в качестве его челядинца, тогда как в надписи на собственной стеле [Winlock 1947, pl. II] преподносит себя усерднейшим слугой одного лишь царя, совершенно игнорируя своего непосредственного ведомственного главу. Вероятно, младший казначей твердо усвоил принцип нарождавшейся эпохи: личная преданность правителю — наивернейший залог благополучия.

В целом становление единой царской власти на этапе перехода к среднеегипетскому государству протекало сложно и противоречиво. Престол Обеих Земель оспаривали два крупнейших политических центра: Гераклеополь, контролировавший Низовье и часть Долины до Тинитского нома включительно, и Фивы, которым в основном удалось подчинить южные регионы Египта. Фиванский "союз" характеризовался несколько большей сплоченностью по сравнению с гераклеопольским, к которому примыкали могущественные номархи среднего Верховья (например, сиутский), в военном отношении способные в одиночку потягаться с набиравшими силу Фивами, в политическом — составить реальную конкуренцию собственным "сюзеренам" (IX–X династии). Междоусобицы рубежа III II тыс. до н. э. опустошали Египет, словно вернулись времена неистовых архаических вождей, бившихся за власть в стране с исключительным ожесточением.

После напряженной борьбы царь фиванской XI династии Ментухотеп I завоевал Нижний Египет, где занялся насаждением преданной ему администрации [Берлев 1972]; новая столица государства — крепость расположившаяся в районе Фаюмского оазиса — получила символическое наименование Ит-Тауи — "Пленившая Обе Земли" От того периода дошел интересный памятник: гробничное изображение сановника, принимающего подношения от неких hkͻw [Davies 1911, pl. XXXI–XXXII] Напомним, что в эпоху Старого царства этим термином обозначались управители "городков" (hkͻw niwwt) и "дворов" (hkͻw hwwt) — элементарных подразделений частных вельможеских домохозяйств prw njw dt. С учетом того, что среднецарское словоупотребление уже не допускало подобного контекста, в изображении среднеегипетского сановника принимающим ценности от управителей-hkͻw, как бы придававших "хозяину" вид староегипетского владетельного вельможи, усматривали демонстративную архаизацию [Берлев 1972], которую, в свою очередь, почему бы не принять за симптом социальной ностальгии по прежним временам, когда знать, ныне ощутившая на себе цепкую хватку новой власти, пользовалась относительной политико-экономической независимостью от царей.

Как бы то ни было, объединение Египта XI династией урегулировало внутриполитическую ситуацию в стране лишь отчасти: позиции традиционно стремившихся к самостоятельности родовитых областеначальников были все еще достаточно прочны, оставаясь таковыми вплоть до воцарения Сенусерта III [Перепелкин 1988а]. Среди изобразительных сюжетов в богатых номарших гробницах XI–XII династий встречаются сцены междоусобных сражений со взятием крепостей [Newberry 1893–1900, vol. I][20] Мятежный дух эпохи Среднего царства ощущается и в том, что тогдашние номархи, хотя и носили придворные звания, редко занимали важные государственные должности, на которые активно выдвигалась непотомственная знать, а также в том, что среднеегипетские цари — по-видимому, страшась дворцовых заговоров — назначали сыновей-наследников своими прижизненными соправителями [Перепелкин 1988а].

Обычай фараонов Среднего царства опираться в политической борьбе на выходцев из низов, возможно, перекликался с религиозным нововведением XII династии, провозгласившей государственным божеством фиванского Амона [Wainright 1963], который слился с древним мемфисским богом солнца Ра: среднеегипетскому Амону-Ра приписывалось покровительство слабым и нуждающимся. В своем стремлении к объединению страны цари XII династии поддержали и культ общеегипетского бога мертвых Осириса, получивший широчайшее распространение в период междуцарствия [Перепелкин 1988а].

Ближе всех к самодержавному господству в Египте Среднего царства подошли Сенусерт III и его преемник Аменемхет III. Мы уже говорили [Прусаков 1999в], что связанному с этими фараонами расцвету XII династии мог существенно поспособствовать фаюмский гидроузел, благодаря которому столичный и прилегающий к нему нижнеегипетский районы обрели дополнительный хозяйственно-технологический потенциал. По нашей гипотезе, одним из условий эффективной эксплуатации ирригационной системы Фаюма было ужесточение контроля над водопользованием в долине Нила, обернувшееся направленной политикой окончательного подавления Центром номовых вольностей с ликвидацией независимого номаршего сословия. На посты региональных начальников выдвигались царские приверженцы, для которых даже выделялись специальные области [Перепелкин 1988а]. Историческая память о деспотических политических тенденциях среднеегипетской эпохи, вероятно, нашла воплощение в легендарном образе Сенусерта III — Сесостриса, который не только подчинил себе весь Египет, но и покорил множество чужеземных стран [Геродот, II, 102–104, 106, 110]. Усилия выдающихся фараонов XII дома по установлению в Египте централизованной власти оказались в итоге небесплодными: отмечалось, что позднесреднеегипетское государство, при всем его ослаблении, не претерпело того распада, который постиг страну на исходе Старого царства, и продолжало существовать при XIII династии практически в том же виде, который оно приобрело к ее началу [Перепелкин 1988а].

Итак, эпоха Второго социально-экологического кризиса в древнем Египте, вобравшая в себя традиционные 1-й Переходный период и Среднее царство, характеризовалась качественным переворотом в жизни обитателей египетской долины и дельты Нила. Ниже мы подробно остановимся на одном из аспектов этого переворота, а именно, на сопутствовавших ему изменениях социальной структуры Египта, вызвавших к жизни общественный слой так называемых hmww njswt — "рабов (слуг) царевых", как в среднецарское время именовалось, по утверждению О. Д. Берлева, практически все трудовое население страны [Берлев 1965, 1972, 1978]. На наш взгляд, проблема hmww njswt заслуживает первостепенного внимания, поскольку от ее решения во многом зависит общее представление о механизмах эволюции древнеегипетской цивилизации от архаики к "империи".

Попытка альтернативного подхода к проблеме hmww njswt

Pеорганизация частных вельможеских домохозяйств позднего Старого царства, наряду с внедрением в них государственных "дворов"-hwwt (Глава 4), затронула и социальную структуру "домов собственных" Это выразилось в появлении среди трудовых "ладейных ватаг", что от dt, неких hmww njswt — "рабов царя", которых впервые мы застаём за жатвой.

На сегодняшний день изображения староегипетских царских hmww обнаружены всего в двух гробницах, принадлежавших номархам XV и XVI областей Верховья Уринри (V династия?) и Хунису (VI династия) [Smith 1949]. В первой гробнице представлены три подразделения жнецов: на одном уровне показаны слева — ладейные ватаги (jzwt) дома-dt, справа — ватага "малых" (или "малая" — "кормовая"? [Берлев 1972]); на другом уровне изображения мы видим работающими hmww njswt и, против них, все ту же ватагу "малых" [Davies 1901, pl. XVI][21]. Во второй усыпальнице hmww njswt показаны жнущими рядом с ладейными ватагами дома dt [Lepsius 1849, Abt. II, Taf. СVII]. Подчеркнем, что указанные разновидности трудовых подразделений на изображениях четко разграничены как композиционно, так и соответствующими поясняющими надписями.

В настоящее время считается доказанным, что статус "рабов (слуг) царевых" со временем распространился на все трудящееся население Египта, и в итоге к началу эпохи Среднего царства hmww njswt превратились в главных производителей материальных благ в стране [Виноградов 19976; Перепелкин 1988а]. Мы бы хотели, однако, еще раз привлечь внимание к источникам, на основании которых был сделан этот фундаментальный вывод.

На самом деле, как признавал еще автор концепции hmww njswt О. Д. Берлев, среднеегипетский документальный материал, непосредственно касающийся "слуг царевых", весьма отрывочен и скуден [Берлев 1972]. Достаточно сказать, что в среднецарских гробницах найдена всего лишь одна сцена с изображением hmww njswt (гробница номарха Себекнахта, время XIII династии [Tylor 1896, pl. IV]) — т. е. еще меньше, чем в усыпальницах позднего Старого царства, когда эти hmww только появились! Редки изображения hmww njswt и на датируемых Средним царством египетских стелах, за пределами же Египта обнаружено и вовсе единственное упоминание о hmww njswt (наскальная надпись конца XII династии в Вади Хаммамат [Goyon 1956]). Общую ситуацию красноречиво характеризует тот факт, что в полном списке имен hmww njswt, установленных О. Д. Берлевым по наличным источникам, числятся всего порядка 50 персонажей (список их хозяев содержит 12 имен); столь же невелико и количество известных нам женщин этого социального слоя — hmwt: реконструировано не более ста их имен при трех десятках имен владельцев hmwt [Берлев 1972].

В связи с этим О. Д. Берлев высказал парадоксальную мысль: "Такое положение возможно как в том случае, если hmww njswt не входили в челядь, а следовательно, и в хозяйство частных лиц, и лишь иногда, временами, оказывались в такое хозяйство втянутыми, так и в том случае, если hmww njswt как раз и составляли челядь частных лиц" [Берлев 1972, с. 10]. При всем остроумии этой исходной посылки ученого, которой он предваряет развитие своей теории о поголовном вхождении среднеегипетского трудового населения в разряд государственных работников — hmww njswt, она, на наш взгляд, в такой постановке больше дискредитирует сама себя, нежели склоняет на сторону автора. Заметим, что в экземпляре книги [Берлев 1972], подаренном нам Т. Н. Савельевой, на полях возле процитированного отрывка исследовательница прокомментировала тезис О. Д. Берлева так: "Скорее первое"

Вернемся к изображениям жатвенных подразделений в гробницах позднестароегипетских номархов Уринри и Хуниса. Напомним, что это были коллективы трех видов: на памятниках выделены основная трудовая единица дома-dt — ладейная ватага (jzt), вспомогательная ватага "малых" (zͻ nds) и собственно hmww njswt. С учетом композиции рассмотренных изобразительных сцен и пояснений к ним Ю. Я. Перепелкин заключил, что домашние ватаги и приданные им в помощь на время жатвы "слуги царевы" противостояли друг другу как разнопорядковые трудовые ресурсы, причем, с его точки зрения (которую мы, подчеркнем это, разделяем), "противоположность частной рабочей силы и государственной и тем самым "дома джт" царю или государству выражена здесь со всей желательной определенностью" [Перепелкин 1988б, с. 27].

О. Д. Берлев имел на этот счет принципиально иное мнение. Он отрицал тезис Ю. Я. Перепелкина о противопоставлении частной и царской рабочей силы, занятой в хозяйстве староегипетских вельмож, утверждая, что все указанные ее разновидности имели общий источник — государственный институт hmww njswt, которому уже в эпоху Старого царства, наряду с челядью, непосредственно называвшейся "слугами царевыми", принадлежали и все трудовые ватаги — как собственные, от pr dt так и вспомогательные сторонние. Аргументация этой позиции [Берлев 1972, с. 8–10], однако, представляется нам недостаточно веской, поскольку базируется она, по сути, на недоказуемых толкованиях изобразительного материала, пусть и имеющих право на существование, но все же не настолько очевидных, чтобы лечь в основу обобщающей научной реконструкции. Например, если рабочие подразделения ватажников и "слуг царевых" в частных хозяйствах вельмож были взаимозаменяемы (как позволяют думать сцены жатвы в гробнице номарха Уринри), из этого, нам кажется, еще не обязательно делать вывод, что ватаги "дома собственного" (и "малых") состояли исключительно из hmww njswt.

Роль царских hmww в жизнедеятельности личных домовладений prw njw dt, несомненно, принадлежит к ключевым аспектам проблемы социальной организации и общественных отношений в Египте 1-го Переходного периода — Среднего царства. Здесь мы бы хотели обратить внимание на один до сих пор не учтенный нюанс: при том, что "слуги царевы", как считается, могли входить в "собственность"-dt частных лиц, не нашлось ни одного памятника, подтверждающего принадлежность hmww njswt "дому собственному" — pr dt.

Впрочем, и обоснование принадлежности hmww одной лишь "плоти" (без pr) частных лиц строилось больше на догадках и допущениях, нежели на прямых свидетельствах источников. Так, на Мюнхенской стеле (начало XII династии) [Spiegelberg 1904], приводившейся в качестве одного из решающих аргументов в пользу вхождения hmww njswt в собственность-dt [Берлев 1972], изображение царского hmw[22] помещено в таком отрыве от челяди владельца стелы, обозначенной nj dt.f (hmw изображен на боковой грани памятника и к тому же отделен от основной вереницы домашних челядинцев — мужчин и женщин — группой из четырех hmwt), что впору задуматься, а не противопоставлен ли здесь в действительности "раб царев" работникам "собственным" — подобно тому, как это, по-видимому, имело место в гробницах верхнеегипетских номархов Старого царства? Предположение, что надпись nj dt.f — "собственные (от плоти) его", венчающая ряд мужской челяди на Мюнхенской стеле, относится и к вынесенному далеко за его пределы hmw njswt, конечно, небеспочвенно — учитывая, что древнеегипетская иконография допускала указания на социальный или профессиональный статус лишь одного изображенного с распространением этой характеристики на все остальные персонажи той же сцены [Davies, Gardiner 1926], — но все же это не более чем предположение. Что же касается принадлежности слуг царевых" "дому собственному", то на сей счет, повторим, как будто бы нет повода даже для догадок: в источниках не встречается ни бесспорных, ни заслуживающих доверия косвенных свидетельств, что hmww njswt могли быть от pr dt — более того, при знакомстве с некоторыми памятниками возникает подозрение, что эти институты (и соответствующие им понятия) в реальности — и в увековечивавших ее заупокойных текстах — были несовместимы.

Например, в одной из среднецарских гробниц с изображениями быта сановничьего домохозяйства "слуга царев" упоминается в довольно своеобразном контексте. Здесь имеется такая сцена: мальчик выпрашивает подачку у работника домашней продовольственной мастерской — šncw, тот же (отказывая?) ответствует: "Исчадие бегемота, ненасытнее ты hmw njswt, когда он пашет…" [Davies 1920, pl. XI]. Этот эпизод толковался следующим образом: феномен царских hmww был характерен не только для государственного, но и для личных вельможеских хозяйств, а кроме того, разряд hmww njswt поглощал практически все земледельческое население Египта и даже включал в себя челядь "домов собственных" [Берлев 1972; Перепелкин 1988а].

Мы не считаем такое толкование невозможным, поскольку, скажем, факт исполнения царскими hmww трудовых обязанностей (в первую очередь страдных полевых работ) в рамках частных домохозяйств подтверждается другими источниками — и куда более надежно. Вместе с тем нас занимает вопрос: случайно ли, что мальчик-попрошайка — существо ничтожное, праздное и докучливое — сравнивается челядинцем дома-dt не с кем-нибудь, а с hmw njswt? Подобное сравнение явно не в пользу последнего, и если "слуги царевы" изначально противопоставлялись трудовым ватагам "домов собственных" (а это, на наш взгляд, вытекает из рассмотренных выше сцен жатвы в гробницах номархов Уринри и Хуниса), то в приведенной реплике работника šncw можно расслышать отголосок особого отношения челяди, что от pr dt, к царским hmww, привлекавшимся в хозяйства вельмож: отношения презрительного и неприязненного, как к дармоедам, охочим до чужого добра.

В той же связи привлекают внимание два частных письма рубежа XII–XIII династий, свидетельствующие, что hmww njswt бежали с работ на "дома собственные": в одном послании идет речь о поимке такого беглеца, в другом — о мерах по предотвращению бегства его собрата [Griffith 1898, pl. XXXIV, XXXV]. Мы согласны, что эти документы подтверждают факт нахождения царских hmww в хозяйствах частных лиц, "к которым они так или иначе были прикреплены" [Берлев 1972, с. 14] Вопрос в том, каким был механизм этого прикрепления, а кроме того, опять же — не крылся ли за стремлением hmww порвать такого рода узы некий порок, присущий общественно-политической системе Египта эпохи Среднего царства, когда интересы частного домовладения и государства в сфере контроля над рабочей силой не были окончательно урегулированы, что и накладывало соответствующий отпечаток на статус и поведение трудового населения страны? Ведь если hmww, прикомандированные к домам-dt, спасались от этой повинности бегством, то hmww, состоявшие на царской службе, напротив, дорожили репутацией старательных и неутомимых работников, как следует из надписи одного казначея, направленного во главе отряда на поиски граувакки в Вади Хаммамат (конец XII династии) [Goyon 1956]. То обстоятельство, что само-аттестация "слуга (раб) царев" использовалась иносказательно — для выражения верноподданнических чувств, причем и весьма высокопоставленными особами [Берлев 1972], намекает на ассоциацию общественной категории hmww njswt в Египте прежде всего именно с государством.

Подведем предварительный итог. Большинство исследователей не сомневалось в том, что домашняя челядь среднеегипетской эпохи (за исключением входивших в нее иноземцев) практически поголовно принадлежала к разряду hmww njswt. Вместе с тем по поводу исторического периода, когда царские hmww якобы заполонили частный сектор, выдвигались разные соображения: согласно одной из версий, "царевыми слугами" были уже "ладейные ватажники", трудившиеся в крупных вельможеских хозяйствах Старого царства [Берлев 1972], по другой, староцарские hmww противопоставлялись частным ватагам как вспомогательная (сезонная) рабочая сила [Перепелкин 1988б], замена же работников "от плоти" государственными явилась отличительным признаком среднеегипетских общественных отношений [Перепелкин 1988а].

Мы считаем необходимым дополнительно учесть, что прямые доказательства (письменные подтверждения) существования hmww njswt в качестве njw ("что от") dt (pr dt) пока недостаточны или отсутствуют[23]. Следовательно, на сегодняшний день не исключается предположение о разной "социальной природе" института царских hmww и частных домохозяйств — в том числе и в эпоху Среднего царства.

Pr dt и hmww njswt

Одной из характернейших черт среднецарского времени считали вытеснение обширных вельможеских владений — "домов собственных" множеством мелких [Перепелкин 1988а]. При этом говорили о значительном сужении области применения термина dt за счет отхода или полного отказа от таких аспектов словоупотребления староегипетской эпохи, как обозначение предмета собственности, в первую очередь частного домохозяйства pr nj dt, и указание на родственные отношения [Берлев 1972]; условный рубеж, обнаруживающий это явление — правление Сенусерта I (который, кстати, тяготел к традициям Старого царства и всячески их поддерживал)[24].

Вместе с тем словом dt продолжали в прежней мере [Перепелкин 1966] пользоваться при описании разного рода зависимых людей, среди которых можно встретить "невольников"-bͻkw, работников(?)-mr(jj)t, а также представителей конкретных профессий, например, пастухов (mnjww); попадаются и просто "люди собственные"-rmt dt[25]; при этом зафиксировано несколько случаев принадлежности bͻkw, mr(jj)t и др. Дому-dt [Берлев 1972, с. 188–193, 195–196]. Так, на одной стеле IX–X династий [Borchardt 1927–1964, № 1571] упоминается (челядь) mr(jj)t.f njtpr.f nj dt.f — что, впрочем, неудивительно, ибо едва ли приходится ожидать повального упадка "домов собственных" уже в период междуцарствия, когда крупнейшие вельможи освободились от опеки Большого Дома и вновь зажили на манер независимых князьков. Однако и с завершением этого периода и объединением страны свидетельства источников о pr(w) dt полностью не исчезают. В гробнице супруги верховного сановника времен Сенусерта I, например, есть запись о pr.f dt.f [Davies 1920, pl. X, XIII, XIV]; аналогичные надписи на памятниках встречаются и позже, при Аменемхете II (bͻkw njw pr dt [Blackman 1914–1953, vol. III, pl. XV–XVII]), Мало того, pr dt фигурирует в гробнице областеначальника, жившего при Сенусерте III — могущественном царе, с именем которого нередко связывают окончательное подавление независимого номаршего сословия, причем в соответствующих надписях [Newberry 1893–1894 vol. I, pl. XVIII, XIX] имущество (в данном случае — стадо) вельможеского "дома собственного" противопоставляется имуществу фараона — как обыкновенно противопоставляется личное государственному [Берлев 1972, с. 197–198]. Обрывочные сведения о pr dt дошли и от поздней XII династии [Steckeweh 1936]. Живучесть этого института подтверждается тем, что упоминание о нем в традиционном значении "личное хозяйство" содержится в "Текстах Саркофагов" [Берлев 1972, с. 201]. Таким образом, крупное частное домовладение староегипетского образца, по-видимому, сохраняло какие-то позиции в административно-хозяйственной системе Египта на протяжении практически всего Среднего царства вопреки отмеченной тенденции к его ликвидации и замене небольшими "поместьями".

Указанная тенденция, наряду с количественным сокращением вельможеских домов-dt, возможно, характеризовалась и определенным качественным переосмыслением древней категории собственности dt в контексте личного домохозяйства и его взаимоотношений с государством. Несколько предварительных наблюдений. В гробничных надписях номарха Бакти (период междуцарствия) к его "собинным" людям применялось понятие dt [Newberry 1893–1900, vol. II, pl. VII], но при том нет никаких оснований полагать, что эти люди в целом звались hmww njswt; можно лишь думать, что вместо этого понятия в данном случае использовался термин mr(jj)t [Берлев 1972], которым, отметим, в Старое царство именовалось трудовое население вельможеских домохозяйств [Перепелкин 1988б]. Впрочем, в отсутствии обозначения личной челяди как царских hmww на памятнике, принадлежавшем сановнику периода смуты, нет ничего необыкновенного. Настораживает, однако, то, что и в но-маршей гробнице рубежа XI–XII династий, где, казалось бы, следовало ожидать определения изображенной домашней (njt dt. f) рабочей силы как государственных hmww njswt (если придерживаться тезиса о ее принадлежности в среднеегипетскую эпоху именно этой категории трудового населения), к ней применен все тот же термин mr(jj)t [Newberry 1893–1894, vol. II, pl. XI]. Правда, как надежно установлено на основании списков челяди корабельщика Беби (XIII династия) [Берлев 1972], hmww (и hmwt) могли подпадать под общее определение mr(jj)t — чади, что внутри дома" (m-hnw pr), откуда выводилась идея абсолютного тождества категорий mr(jj)t и hmww njswt; развивая эту мысль, О. Д. Берлев даже заключил, что "не существует проблемы mrjjt, которой до сих пор уделялось известное внимание. Есть только проблема hmww, составляющих эту mrjjf" [Берлев 1972, с. 124].

Не противоречит ли все же такая радикальная постановка вопроса тому факту, что термин mr(jj)t не только широко фигурировал в средне-египетских надписях, но и, по-видимому, постоянно подменял собой понятие hmww njswt? На том основании, что подобная подмена имела место в первую очередь тогда, когда речь шла о собственности частных лиц, может сложиться впечатление, будто владетельные особы Среднего царства в своих заупокойных надписях стремились избежать совмещения понятий, символизировавших частное — dt и государственное (царское). Случайно ли, что тот же Беби, пользуясь при перечислении личной домашней челяди-mr(jj)t ее "официальной" классификацией hmw(w) njswt, при упоминании своего хозяйства как "дома" — рr опускал определение "собственный" — dt? Добавим, что известный нам смотритель казны правителя Иниотефа III (XI династия) [Texts, № 614] использовал для обозначения имущества, переданного в его собственность "[царским] величеством владыки" (hmw nj nb(.j)) — фараоном, слово ds ("сам": jšt(.j) ds(.j)), которое в среднеегипетскую эпоху могло заменять классическое староегипетское понятие dt [Берлев 1972]. Любопытно, что в период междуцарствия собственность, которую, за отсутствием царя, считали пожалованием бога, при указании на данное обстоятельство также квалифицировалась термином ds [Ranke 1950].

Нам известен единственный пример бесспорного сочетания "частной" и "государственной" терминологии в одной фразе, касающейся добра, преподнесенного среднеегипетским царем в личную собственность подданному (XI династия): некий Хети, облагодетельствованный таким образом "величеством владыки (его)", нарек полученное (имущество) jšt njt dt [Берлев 1972, с. 178]. В общем ряду соответствующих источников, однако, данная надпись выглядит скорее как исключение — если не отражает переходный (бифуркационный) характер эпохи, когда новые явления социальной жизни еще не обрели законченную форму.

Похожий случай представляет собой надпись на стеле, датируемая тем же царствованием (Ментухотеп I), в которой о домовладении, названном pr dt, сказано, что оно приобретено благодаря царскому пожалованию [Берлев 1972, с. 194–195]. Вместе с тем эту надпись отличает одна деталь исключительной важности, которая поддерживает нас в мысли, что, не в пример Старому царству, когда государственные хозяйственные (трудовые) ресурсы могли привлекаться в качестве вспомогательных в частный сектор — и при этом не ликвидировать основ его самобытности, в среднеегипетском государстве целенаправленно утверждалась подкрепленная практическими мерами доктрина несовместимости домов собственных" со сферой влияния Большого Дома: дело в том, что слово рr в сочетании pr dt на указанной стеле детерминировано символом —  ("запечатанный свиток папируса"), который в египетском письме, как известно, обозначал всевозможные абстракции [Gardiner 1977, Y1 (2)]; иначе говоря, в данном конкретном случае под pr (dt), скорее всего, подразумевали не "дом" — "домохозяйство" в староцарском смысле ("от плоти"), ассоциировавшееся с независимым статусом его владельца, а просто "имущество" — вообще все, что находилось в ведении данной персоны (включая причитавшееся ей по должности, см. ниже) [ср.: Берлев 1972, с. 195; 1978, с. 131].

Нельзя ли усмотреть в такого рода терминологических деформациях некогда устойчивого понятия, характерного для вельможеского древневотчинного уклада, симптом развивавшегося в эпоху Среднего царства процесса размывания этого уклада проникавшим в него государственным компонентом? Вспомним еще раз обессмысливание категории "дом собственный" за счет, как мы допустили, выпадения из этого словосочетания термина dt в надписи Беби, представители mr(jj)t (домашней челяди) которого фигурируют здесь под названием hmw(w) njswt. Возможно, аналогичное явление отражено и на плите XII династии, в письменном пояснении сцены смотра продовольственной продукции в хозяйстве (рr) одного номарха — современника Аменемхета II [Boeser 1909]: хотя и высказывалась уверенность, будто хозяин стелы имел в виду не просто дом, а именно "дом собственный" [Берлев 1972, с. 281 (LXIII)], определение dt в надписи все же отсутствует, и это наталкивает на соображение, что перед нами очередной пример качественного видоизменения "природы" староцарского домохозяйства под действием новых социально-политических тенденций.

Обратим еще внимание на фразу ndt nbt njt pr — "собственные [люди] всякие дома" (стела ранней XII династии) [Берлев 1972, с. 229], которую создатель памятника почему-то предпочел формуле "люди дома собственного" вроде mr(jj)t njt pr dt или bͻkw njw pr dt, сопоставим c этим примером размежевания понятий рr и dt тот факт, что люди-ndt в данном случае были распределены по профессиям, присущим царским hmww, а значит, скорее всего относились к трудовым ресурсам, которые находились под контролем государства и противополагались плоти традиционного вельможеского домовладения.

Итак, источники 1-го Переходного периода — Среднего царства дают основание для заключения, что в указанную эпоху шел процесс разложения крупных сановничьих хозяйств староегипетского типа — pr(w) nj(w) dt, который принял необратимый характер по завершении междуцарствия, когда развернулось массированное наступление государства на "частный сектор", пришедшее на смену характерному для древнейшего Египта сосуществованию фараоновых и относительно независимых фамильных номарших и прочих вельможеских владений. При этом одним из главных звеньев механизма, разрушавшего староегипетский "дом собственный", по-видимому, было проникновение в него слуг царевых" — hmww njswt, с обозначением которых в надписях, касающихся устройства и функционирования личных хозяйств знати, традиционное понятие dt (pr dt) или исчезало, или теряло исконный смысл[26] Попробуем детализировать государственную роль в этом процессе.

О механизме разложения государством "дома собственного"

Прежде всего зададимся вопросами: как царские hmww проникали в вельможеский дом-dt и чем объяснялось упрочение их позиций в частном домохозяйстве по мере объединения страны царями XI–XII династий? Происходило ли это изначально по доброму согласию обеих сторон, или фараоны в своем стремлении охватить государственным трудовым населением весь Египет были вынуждены изыскивать особые средства давления на номархов?

Обычай противопоставления hmww njswt работникам "домов собственных" в позднем Старом царстве, угадывающийся в тогдашней (рассмотренной выше) манере раздельного изображения и описания земледельческих сцен с их участием в гробницах номовой знати, мог бы свидетельствовать в пользу догадки о сопротивлении на местах попыткам Большого Дома приобщить к рабочей силе, что от dt, "слуг царевых" Вместе с тем позднестароегипетские вельможи не смогли или не сочли необходимым противиться внедрению в их домохозяйства "дворов"-hwwt (Глава 4), которое можно расценить как первый этап наступления государства фараонов на институт pr nj dt.

Важно, что "дворы" переходили в "собственность" сановников вместе с людьми, как следует хотя бы из гробничной надписи номарха периода VI династии Иби о передаче ему царем hw(w)t совокупно с челядью, которая, отметим это, обозначена термином mr(jj)t [Davies 1902, pt. 1, pl. VII; Urk. I, 144–145]. Как мы помним, в среднеегипетскую эпоху этот термин, охватывавший все трудовые ресурсы данного домохозяйства, распространялся и на царских hmww, на основании чего не только было сделано заключение о тождественности и взаимозаменяемости социальных категорий mr(jj)t и hmww njswt, но и рекомендовалось полностью пренебречь проблемой mr(jj)t, сосредоточившись на проблеме hmww как единственно актуальной в контексте среднецарских (и в целом древнеегипетских) общественных отношений [Берлев 1972]. Приняв все это к сведению, мы, тем не менее, будем исходить из того, что прямые доказательства абсолютной идентичности mr(jj)t и hmww njswt (в частности, для Старого царства) пока отсутствуют — зато имеются некоторые признаки органической связи mr(jj)t с pr dt, который, по нашей гипотезе, отторгал фараоновых hmww.

Прежде всего сошлемся на родство слова mr(jj)t с глаголом mrj — "любить", которое (в частности, с учетом семейного аспекта понятия dt) подсказывает, что древние египтяне подразумевали под mr(jj)t людей "возлюбленных" — "любимцев" их господина, иными словами, собственную, домашнюю чадь, преданную хозяину и пользующуюся его расположением и заботой [Берлев 1972; Перепелкин 1988б]. То, что люди-mr(jj)t по природе своей являлись именно домочадцами, подсказывает и список hmw(w) njswt корабельного начальника Беби, озаглавленный фразой о mr(jj)t "в-нутре дома" (m-hnw pr). Симптоматично, что хозяевами mr(jj)t в эпоху Среднего царства, судя по имеющимся источникам, были в подавляющем большинстве частные лица, причем общественная категория mr(jj)t включала в себя статус nj-dt (ndt) — "[человек] плоти", "собственный [человек]" [Берлев 1972]; отметим, что в известных на сегодняшний день среднеегипетских списках домашней челяди категории ndt и hmw непосредственно не пересекаются [Lange, Schäfer 1902–1925, № 20516; Texts, №№ 159, 1372]. К этому можно добавить прямые указания источников на вхождение mr(jj)t в собственность-dt (mr(jj)tf njt dt.f) [Borchardt 1911–1936, № 511; Newberry 1893–1894, vol. II, pl. XI] и принадлежность ее дому-dt (mr(jj)tf njt pr.f nj dt.f) [Borchardt 1937–1964, № 1571]. О близости "возлюбленных" частному вельможескому домохозяйству говорит и тот факт, что наиболее отличившиеся из них вербовались в его начальствующий штат [Берлев 1972], куда, как известно, нередко входили ближайшие родственники домовладельца (младшие братья, сыновья и т. п.).

Обнаруживаемая общность, присущая mr(jj)t и pr dt, на наш взгляд, противоречит тезису о полном социальном тождестве категорий mr(jj)t и hmww njswt при обсуждавшемся выше условии исконной чужеродности последних и "дома собственного" Нельзя ли этой общностью объяснить, в частности, то, что в надписях Среднего царства, касавшихся личного домохозяйства, для иносказательного обозначения принадлежавших ему hmww чаще всего использовался именно термин mr(jj)t?

Приложение этого термина к людям, поступавшим в староегипетские вельможеские дома-dt в составе фараоновых "дворов"-hwwt, возможно, отражает неспособность слабеющего государства эпохи позднего Старого царства довести до логического завершения начатые общественно-политические преобразования с целью утверждения в Египте централизованной административно-хозяйственной системы с характерным для нее государственным статусом абсолютного большинства работоспособного населения страны. Вместе с тем, вопреки наступившей вскоре смуте междуцарствия, наметившиеся центростремительные тенденции не угасли — мало того, в этом отношении среднеегипетское возрождение ознаменовалось качественным прорывом, одним из приоритетных направлений которого, как мы полагаем, как раз и явилась активная государственная кампания массового перевода трудовых ресурсов Египта в разряд hmww njswt.

В отличие от эпохи Старого царства, когда столичные власти были ограничены в возможности распространения своего влияния на "частный" сектор экономики, контролировавший местный людской и материальный потенциал (не исключено, порой вплоть до поглощения собственностью-dt элементов государственной "внешней" собственности rwt [Прусаков 1999в]), среднеегипетское время оставило следы радикальных мер, предпринятых Большим Домом для разрушения векового уклада крупных вельможеских домохозяйств. От XII династии до нас дошел трактат — так называемое "Поучение Схотепибра" [Lange, Schäfer 1902–1925, № 20538], в котором превозносилась роль hmww как первоосновы всякого благосостояния. Автор "Поучения" — царский казначей (в действительности, вероятно, не сам Схотепибра, а один из его предшественников на этом посту [Берлев 1972]), лицо слишком высокопоставленное, чтобы не признать в нем искреннего выразителя государственных интересов, настоятельно рекомендует соотечественникам обзаводиться hmww, поскольку лишь они в состоянии успешно заниматься хозяйством и производить продовольствие и прочие материальные блага. Поучающий внушает, что без hmww не выстоять никакому дому, не быть ни земледелию, ни скотоводству; при этом он предостерегает, что главные творцы богатства и высокого социального положения — hmww предназначены только достойным, подразумевая необходимость безоговорочного служения царю, который, самолично распоряжаясь hmww, соответственно, является единственным гарантом благополучного, сытого существования египетского населения ("царь — это пища"). Подчеркнем, ч. о, хотя Схотепибра и называет челядь, полагавшуюся "достойным" за верную царскую службу, mr(jj)t, истинными властителями его дум все-таки являются именно hmww, причем в провозглашении их опорой любого домохозяйства можно усмотреть намерение "дисквалифицировать" и, в итоге, перевести в иное качество ту самую mr(jj)t, которая искони была "плоть от плоти" и формировала материальную основу самобытного вотчинного домовладения.

В целом же рассматриваемый трактат внушает подозрение, что выгоды обладания hmww njswt в Египте Среднего царства были очевидны отнюдь не всем, и далеко не все трудовое население страны подпадало под эту категорию даже при могущественной XII династии — иначе, наверное, не имело бы смысла сочинять столь откровенно пропагандистский текст, который, исходя из высказанных соображений, мы расцениваем как образчик идеологического обеспечения целенаправленной государственной политики разрушения института pr dt, стоявшего на пути самодержавной власти фараонов.

За идеологическим флером, покрывавшим среднецарскую политико-административно-хозяйственную реформу, впрочем, просматривается вполне реальный механизм ее осуществления. Качественная реорганизация (читай: ликвидация) "дома собственного" была теснейше увязана с изменением качества рабочей силы, занятой в повседневном производственном процессе. В том же "Поучении Схотепибра" hmww предстают в роли ihwtjw — профессиональных индивидуальных земледельцев, чем и определяется их принципиальное отличие от работников классического староегипетского pr (nj) dt, действовавших главным образом неспециализированными "ладейными ватагами". Как установлено, hmww njswt без конкретных занятий не существовало; "слуги царевы" прежде всего были профессионалами, обязанными неукоснительно следовать государственной трудовой разнарядке. Так, например, в списках челяди знакомого нам Беби и некоей Сенебтис (оба датируются XIII династией) все hmww njswt тщательно расписаны по родам деятельности [Берлев 1972]. Обратим, кстати, внимание, что если Беби называет своих челядинцев mr(jj)t, то Сенебтис это слово опускает, и здесь мы вправе предусмотреть вероятность того, что последний факт (учитывая "социальное родство" категорий mr(jj)t и dt, см. выше), наряду со свидетельством источников о профессионализации личной челяди, отражает упадок "домов собственных" который на исходе Среднего царства, надо полагать, должен был обозначиться в полной мере.

Нельзя ли, однако, хотя бы в самых общих чертах зафиксировать развитие этого процесса на более ранней его стадии? Обратимся вновь к Мюнхенской стеле (начало XII династии), на которой, напомним, изображены вереницы мужчин и женщин — домашних работников-dt, причисленных к разряду "слуг царевых" на том основании, что одна из мужских фигурок на памятнике обозначена как hmw njswt [Берлев 1972]. Вместе с тем, поскольку этот единственный hmw показан не только на изрядном удалении от главной мужской процессии челядинцев, но и в отрыве от встречной ей колонны женщин той же категории, смысл композиции можно с неменьшим основанием истолковать и в контексте намеренного, в духе Старого царства, противопоставления частной и государственной рабочей силы [Перепелкин 1988б]. С другой стороны, люди, помеченные на Мюнхенской стеле словами nj dt.f сплошь профессионалы (земледельцы-ĭhwtjw и разного рода домашние сервы), а это, как мы знаем, является отличительной чертой не кого иного, как царских hmww.

Обсуждаемые противоречия в фактическом материале, предоставляемом Мюнхенской стелой, мы бы попытались устранить следующей его интерпретацией. Присутствие hmw njswt в общей сцене шествия частных работников можно расценить как знак того, что процесс "огосударствления" уже затронул данное домохозяйство, вынесение же этого hmw далеко за пределы центральной композиции — как намек на сложности, сопровождавшие проникновение государственного компонента в "дома собственные": хотя здешние работники и превращаются в профессионалов — трудовые ресурсы принципиально иного качества в сравнении с типичными для prw dt "ладейными ватагами", их пока еще не всегда стремятся прямо переименовывать в "слуг царевых" — напротив, продолжают настаивать на их принадлежности "плоти" хозяина (правда, подчеркнем еще раз, уже не "дома от плоти", каковое понятие, похоже, не уживалось с "царской" терминологией). Иными словами, мы подозреваем, что политика среднеегипетских фараонов, направленная на строительство деспотического государства, сталкивалась с последовательным сопротивлением среды крупного частного домовладения, к которой, насколько можно судить, принадлежало и хозяйство заказчика Мюнхенской стелы [Берлев 1972].

Для сравнения, на другой стеле времен XII династии hmw njswt неизвестного рода занятий упоминается уже не порознь, а в одной тесной компании с челядинцами-профессионалами, которые при этом, однако, не охарактеризованы как люди-dt и, согласно имеющейся оценке, являются поголовно царскими hmww [Берлев 1972, с. 62–63]. Данный пример мы бы предложили в качестве иллюстрации тезиса о постепенном вытеснении из личных хозяйств эпохи Среднего царства работников-dt "слугами царевыми" — или, иначе, об обращении первых в профессиональную рабочую силу, которая противоречила традиционному укладу "дома собственного" и способствовала дезорганизации этого института. Предварительное допущение: профессионализация, воздвигая барьер между работниками, занятыми в частном домохозяйстве, и "плотью" (как архаической формой собственности) их господ, лежала в основе механизма переквалификации трудового населения Египта в разряд hmww njswt.

Излишне, повторяясь, подробно останавливаться на том, что практически весь процесс подготовки царских hmww и их распределения по профессиям во времена Среднего царства находился в руках Большого Дома. По-видимому, именно тогда в административную практику древнего Египта вошел регулярный смотр государственных работников — snhj [Берлев 1978], ставший в новоегипетскую эпоху неотъемлемым атрибутом "имперской" системы управления [Богословский 1981, 1984]. Как впоследствии smdt (основная разнорабочая масса населения) Нового царства, среднецарские hmww njswt (они же — smdt в хозяйстве фараона [Берлев 1978]) безраздельно принадлежали государству и использовались исходя исключительно из его конкретных нужд, причем потомство hmww также вовлекалось в централизованный круговорот государственных трудовых ресурсов по достижении работоспособного возраста [Виноградов 1997б].

О значении, которое придавалось профессионализации работников в Египте Среднего царства, дает представление и тот факт, что она касалась не только коренного населения, но и иноземцев (например, "ханаанеян" — сͻmw), потоком поступавших в страну начиная с царствования Сенусерта II и, по-видимому, выполнявших все обычные для hmww njswt трудовые повинности [Берлев 1972, 1978]. К слову, не тем ли отчасти объяснялся ввоз в Египет при XII династии чужеземной рабочей силы, что государство в своей реформаторской деятельности столкнулось с нехваткой свободных рук для пополнения контингента царских hmww или людей с их функциями, обусловленной противодействием среды prw njw dt на фоне общего демографического спада в стране [Butzer 1976] на исходе тяжелого социально-экологического кризиса рубежа III–II тыс. до н. э.[27]? Добавим: профессионализация открывала широкую перспективу трудовой специализации в рамках мелких и средних личных хозяйств с вытеснением ими крупных самодостаточных "домов собственных", экономика которых была ориентирована на полный замкнутый производственный цикл [Перепелкин 1988б]. Примечательно, что в египтянах вырабатывалось особое отношение к профессиональному труду как к священнодействию — служению божеству, покровительствовавшему данному ремеслу [Берлев 1978].

Весьма вероятно, что централизованная реорганизация административно-хозяйственной системы древнего Египта в направлении специализированного профессионального производства и государственной монополии на основные трудовые ресурсы страны коренилась в земледельческой сфере — и там же нашла первоочередное практическое воплощение. По нашей гипотезе [Прусаков 1999а, в], замена на полях страны архаических "ладейных ватаг" индивидуальными земледельцами-ĭhwtjw находилась в непосредственной связи со снижением нильского стока во второй половине III тыс. до н. э., которое привело к значительному сокращению площади заливных (самых плодородных) земель в пойме Нила[28] и обусловило потребность населения в прогрессивной, в частности, гораздо более тщательной технологии их учета и обработки. Таким образом, указанный экологический фактор, возможно, послужил одним из "ключей" к новому каналу эволюции древнеегипетского общества: изменение вмещающего ландшафта дало толчок административным преобразованиям в важнейшей хозяйственной отрасли Египта — земледелии, которые повлекли за собой уже "лавинообразный" процесс социально-политической реорганизации, охвативший всю страну и сформировавший в ней дентрализованное государство. Став первым профессиональным слоем общеегипетского масштаба (и в комфортных экологических условиях, и, тем более, при их ухудшении кого, как не земледельцев — основу основ всякой челяди [Берлев 1972], было бы логично прежде всего поставить под жесткий контроль центральной администрации?), "индивидуалы"-ĭhwtjw, по-видимому, и легли в фундамент государственной монополии на трудовые ресурсы, предназначенные к переквалификации в разряд hmww njswt: ведь самая ранняя информация о "слугах царевых" свидетельствует о том, что они были заняты именно на полевых работах, к которым привлекались, в частности, для помощи номархам, чьи домохозяйства в период страды испытывали нехватку рабочих рук. Кстати, появляется дополнительное соображение по поводу причин этой нехватки: не была ли она, помимо всего прочего, обусловлена и начавшимся целенаправленным изъятием земледельцев, получавших профессиональный государственный статус, из домов-dt, куда затем бывших ватажников, пользуясь искусственно создаваемым дефицитом людей "плоти" со всеми вытекающими отсюда для их хозяев проблемами, пытались внедрять уже в новом качестве — царских hmww? С другой стороны, такая политика фараонов грозила разрушением самобытного уклада вельможеских домовладений и, вероятно, должна была вызвать их активное противодействие державным планам Большого Дома, в чем мы бы усмотрели одну из предпосылок краха Старого царства и, в перспективе, серьезное препятствие строительству централизованного государства в среднеегипетскую эпоху.

К симптомам противостояния фараонов и вельмож в Египте Среднего царства в данном контексте можно было бы отнести свидетельство все той же Мюнхенской стелы (ранняя XII династия), на которой, как уже отмечалось, ihwtjw изображены среди челядинцев "от плоти"; при этом, на наш взгляд, есть повод для предположения о взаимной обусловленности двух явлений среднеегипетской реальности: удержания на руинах prw njw dt остатков самобытного домовладения и сохранения за такими еще не полностью лишенными политико-экономической независимости вельможескими домами некоторого количества земледельцев категории dt. Что до окончательного размежевания земледельческого населения и челяди, обслуживавшей личные усадебные хозяйства, то оно имело место, по-видимому, ближе к Новому царству, с утверждением в Египте централизованного государства (иными словами, по завершении Второго социально-экологического кризиса): судя по источникам, лишь с XVIII династии земледельцев перестают причислять к домашним работникам (в ту эпоху — так называемым "послушным призыву" — sdmw cš) [Богословский 1979].

Как следствие из этого, наш вывод таков: массовая профессиональная специализация с превращением в государственную рабочую силу древнеегипетского трудового населения — и прежде всего его основного, земледельческого компонента (профессионализация которого, по-видимому, нанесла по "архаическому" вотчинному хозяйству знати решающий удар) растянулась практически на весь среднецарский период, явившись важнейшей составляющей социальной революции в Египте позднего III — раннего II тыс. до н. э. Иначе говоря, там, где обычно видят сложившуюся, едва ли не застывшую систему государственных и общественных отношений, мы наблюдаем бифуркационный процесс, далекий от завершения: конкретно, на наш взгляд, ни термин, ни, тем более, фактический статус hmww njswt в эпоху Среднего царства не охватывали всего трудящегося населения страны — хотя, несомненно, среднеегипетское государство стремилось именно к такому положению дел, о чем вполне убедительно свидетельствуют соответствующие источники.

Так, наряду с Мюнхенской стелой, на которой земледельцы причислены к домашней челядич-dt, от XII династии сохранились и документы, квалифицирующие ihwtjw как казенную рабочую силу, которая поступала в распоряжение вельможи лишь вместе с государственной должностью, жалуемой царем верноподданным. В целом, имеющийся документальный материал как будто бы указывает на то, что должностная принадлежность являлась неотъемлемой чертой профессиональных трудовых ресурсов — hmww njswt, находившихся под рукой фараона: данные о внедолжностных "слугах царевых" в источниках отсутствуют [Берлев 1972]. Последнее обстоятельство еще раз подтверждает нашу мысль об органической несовместимости классического pr dt и института царских hmww.

Здесь уместно вспомнить, что управители укомплектованных рабочей силой фараоновых " дворов"-hwwt, внедрявшихся в староегипетские "дома собственные", были в массе своей наделены государственными должностями [Перепелкин 1988б] — но на той, начальной стадии подавления государством вельможеских "домов" пока подчинялись их администрациям. Попадание в персональную зависимость от должностных имущественных пожалований Большого Дома, в значительной мере обусловленную распространением его земледельческой монополии, окончательно лишало потомственную провинциальную знать хозяйственной и политической самостоятельности — другими словами, развитая среднецарская система "оплачиваемых" должностей, жестко сориентированная на централизованное распределение основных материальных и трудовых ресурсов страны, по-видимому, на соответствующей стадии эволюции древнеегипетской цивилизации стала действенным государственным инструментом разложения и ликвидации независимого самодостаточного дома-dt. Факты говорят о том, что в эпоху Среднего царства переход в служилый разряд был чреват для вельможи расслоением его домохозяйства на "дом отца" (pr ĭt) — личное наследственное владение — и (случай областеначальника) "дом номарха" (pr hͻtj-c) — владение должностное, причем в приводимом примере (ранняя XII династия) вновь обращает на себя внимание полное отсутствие в составе усеченной частной — "отчей" собственности земледельцев: все они были сосредоточены в "казенном доме" рr hͻtj-c [Берлев 1972]. Добавим в повторение уже высказанных соображений: весьма возможно, что данного рr hͻtj-c (если только он был потомственным номархом, а не выдвиженцем на этот пост из числа лично преданных царю "малых") вынудила перейти на службу государству именно боязнь остаться без земледельцев и прочих hmww njswt, необходимых для эффективного функционирования его хозяйства, и лишиться высокого социального статуса.

Отметим, что в своей политике формирования служилого сословия среднеегипетское государство активно использовало идеологические рычаги, пропагандируя достоинства административной карьеры. В так называемом "Поучении Ахтоя" (начало XII династии) [Brunner 1952; Helck 1970а], например, прямо говорится о материальной выгоде, которую сулит человеку ремесло писца: грамотей на государственной службе обеспечен и людьми, и имуществом, и важным общественным положением — иначе говоря, среднеегипетскому обывателю надлежало свыкнуться с мыслью, что в новом государстве только должность дает гарантию личного благосостояния.

Конечно, нужно учесть ту специфическую особенность государственной должности эпохи Среднего царства, что в источниках она иногда фигурирует как объект личной собственности (dt) ее исполнителя, подобно земле, скоту и любому другому имуществу. Так, несмотря на четкое разграничение "отцовского" хозяйства (pr it) и должностного владения (рr hͻtj-c — "дома номарха"), последнее представляется известному нам областеначальнику частью его "дома собственного" (pr dt) [Берлев 1972, с. 185]. В другом документе времен той же XII династии идет речь о "собственных" жреческих должностях (jͻwt njwt dt) [Texts, № 101]. Работники, поступавшие в пользование служилых людей вместе с должностями, не исключено, также мыслились "собственными" — ndt [Берлев 1972, с. 244–245]. Более того, как свидетельствует целый ряд источников, среднеегипетская должность со всеми ее доходными статьями могла быть передана по наследству, продана и даже отдана в рост [Берлев 1972, с. 178–188, 254–262].

Такого рода внешние признаки, однако, еще не дают оснований для проведения аналогии с отношениями собственности, существовавшими в староцарскую эпоху — пору независимых вельможеских домохозяйств. Хотя должность в Среднем царстве и наследовалась, нередко переходя в бессрочное владение потомков ее получателя, предоставлялась она изначально все же царем, и царскому же утверждению (пусть и формально, но тем не менее) подлежал каждый акт должностного наследования [Берлев 1972, с. 179, 186]. Кроме того, распоряжение должностью и приданным ей хозяйством ограничивалось их неотделимостью друг от друга, так что должностное имущество не отчуждалось произвольно по частям — лишь целиком и вместе с должностью [Берлев 1972, с. 255]. Если в Старом царстве челядь, которая даровалась фараоном частному домовладению в составе " дворов"-hwwt во главе с их управителями — государственными должностными лицами [Перепелкин 1988б, с. 143], пере-подчинялась администрации дома-dt и таким образом, по-видимому, выходила из-под всеобъемлющего контроля Большого Дома, то безраздельная принадлежность государству должностных работников эпохи Среднего царства — как hmww njswt — уже не вызывала сомнений [Берлев 1972, с. 245]. Наконец, среднеегипетская государственная должность, кем и сколько бы она ни провозглашалась владением-dt, на практике могла быть отнята у недостойного или преступного "владельца" ее истинным распорядителем — царем по его произволу [Берлев 1972, с. 181, 257–258].

Короче говоря, вполне очевидно, что должность в Среднее царство не являлась частью "плоти" ее обладателя в староцарском представлении о собственности; по сути, она была продуктом и инструментом государственной реформы, при этом наличие в среднеегипетских источниках, упоминающих о должностных отношениях, "архаических" терминов собственности (dt, pr dt), на наш взгляд, позволительно расценивать, с одной стороны, как признак местами еще не угасшего сопротивления державной политике фараонов, с другой — как своего рода дань центральных властей переходному времени, когда потребность в снижении остроты общественного конфликта могла оправдывать снисходительное официальное отношение к использованию понятий и символов уходящей эпохи.

Итак, институт среднеегипетской государственной должности, который, развиваясь и постепенно поглощая материальный потенциал страны, становился для ее управляющих слоев единой основой личного благосостояния и социальной значимости, но при этом освещался в надписях должностных лиц в отмирающих категориях "архаической" частной собственности, по-видимому, играл промежуточную роль заместителя классических независимых владений от dt на этапе становления в Египте централизованной деспотической власти фараонов. Специализация трудового населения страны, подорвавшая древнейший уклад многофункциональных "ладейных ватаг" — фундамент самобытного вотчинного домохозяйства, формирование профессионального слоя hmww njswt, полностью подконтрольного государству с его регулярными смотрами рабочей силы, распределение hmww, оккупировавших важнейшие отрасли производства, и материальных ресурсов преимущественно между исполнителями должностей в новой административно-хозяйственной системе страны, вытеснение и подмена казенными должностными держаниями владений вельможеской "плоти" — таким в общем виде представляется нам механизм разрушения "дома собственного" потомственной знати и в целом староегипетских общественных отношений.

Необходим, однако, еще один, завершающий штрих, подытоживающий нашу версию образования централизованного государства в древнем Египте. Вернемся к такому важному аспекту государственной должности эпохи Среднего царства, как обычай среднеегипетских фараонов отбирать ее у заподозренных в неверности или провинившихся подданных, низводя разжалованных администраторов, которые целиком зависели от казенного должностного обеспечения людьми, продовольствием и имуществом, до положения бесправных hmww. Подобная практика обнаруживает своего рода качественную социальную связь между служилым и трудовым сословиями, которая выражалась в их одинаковой бесправности перед фараоном и как нельзя лучше раскрывала самодержавный характер нового государства, стремившегося к абсолютному подчинению страны царской власти. Но главное, на наш взгляд, в том, что отмеченная особенность системы управления государством Среднего царства весьма далека от представленной нами в предыдущей главе староцарской модели перераспределения властных полномочий, людских и материальных ресурсов страны между владетельными сановниками и царем в порядке дарообмена.

Мы выдвигаем гипотезу: глубинный смысл социально-политических преобразований в Египте конца III — начала II тыс. до н. э. состоял в окончательной ликвидации отношений дарообмена, базировавшихся на архаической форме собственности, оплотом которой являлось крупное вельможеское домохозяйство — pr dt. Подменяя и вытесняя "дом собственный" казенным должностным владением с работниками, жестко приписанными к определенным родам деятельности, Большой Дом ограничивал сферу дарообмена, в которой ему грозила опасность ответных даров, утверждавших независимый общественный статус контрагентов. Сам факт отъема должностей мы бы расценили как свидетельство того, что среднеегипетские фараоны окончательно отступились от такого средства постановки в зависимость, как невозмещенный дар, освоив к тому времени более действенные политико-экономические способы угнетения подданных.

Завершая главу, коснемся еще одного обстоятельства, характеризовавшего процесс разложения вельможеского "дома собственного" Повторим, что ослабление его позиций в среднеегипетскую эпоху сопровождалось значительным сужением области применения термина dt; так, при обозначении челяди он теперь относился почти исключительно к той ее части, которая подпадала под категории mr(jj)t и frkw [Берлев 1972]. О mr(jj)t и ее тесной связи с pr dt, а также возможности вхождения в нее hmww njswt, мы уже говорили. В отличие от mr(jj)t, bͻkw резко противопоставлялись царским hmww. Этот специфический разряд зависимого трудового населения ("рабы"), как правило, не ассоциировался с конкретными профессиями, что роднит tfkw со староегипетскими "ладейными ватагами" от pr dt. "Родство" bͻkw с "домом собственным" проявляется и в том, что они находились в полном распоряжении домовладельцев; bͻkw считаются рабами в буквальном смысле слова: они эксплуатировались в частных хозяйствах, их продавали и покупали, и при этом, что особенно важно, они находились вне сферы государственного учета и распределения рабочей силы [Виноградов 1997б]. Примечательно, что среднеегипетские сановники, имея в должностном владении многочисленных царских hmww, в своих надписях не забывали упомянуть о факте покупки пусть даже одного-единственного bͻk. Цена "раба" была очень высока (и оставалась таковой до Нового царства [Богословский 1979]), так что, не исключено, его приобретение считалось делом особого престижа. С другой стороны, такое специально отмечаемое приобретение, принимая во внимание принадлежность frkw исключительно частным домохозяйствам, можно истолковать как отголосок борьбы последних за остатки своей самостоятельности.

В данном контексте любопытна одна деталь тогдашнего эпистолярного языка: авторы писем в массовом порядке именовали себя "рабами дома собственного" (bͻk nj pr dt) того, к кому они взывали. Выскажем предположение, что в этой формуле в качестве вежливой условности употреблялось не только слово bͻk [Берлев 1972], но и термин pr dt — иными словами, важно было не просто назваться чьим-то "рабом", а еще и польстить самолюбию адресата, обратившись к нему как к независимому домовладельцу. При этом использование слова bͻk, возможно, приобретало дополнительный смысл: я, мол, не из царских hmww, чужеродных твоему "дому собственному" и разрушающих его вековой уклад, я — bͻk, созидатель и неотъемлемая часть твоей "плоти" В целом, на наш взгляд, закономерно, что крепнувшее среднеегипетское государство пресекало "рабовладельческие" отношения [Виноградов 1997б], "рабов" в Египте Среднего царства было очень немного [Берлев 1972], и высокая цена на них могла служить средством сдерживания роста их численности, т. е. являться одним из элементов целенаправленной государственной политики ликвидации института pr dt.

Заключение

Настоящая работа является прямым продолжением нашего исследования [Прусаков 1999в] и, подобно ему, базируется на самой современной реконструкции климата северного полушария в голоцене, осуществленной российскими учеными (проф. В. В. Клименко и др.) и нигде в мире еще не использовавшейся в такого рода цивилизационных изысканиях. Эта палеоклиматическая модель наконец дает возможность систематизировать имеющиеся разрозненные сведения о природных условиях в древней долине Нила и значительно продвинуться в создании полномасштабной, междисциплинарно непротиворечивой концепции социоестественной истории фараоновского Египта.

Новейшие знания о климате в совокупности с прочей необходимой нам геофизической информацией (в частности, о послеледниковой лито-стратиграфии Дельты и режиме Нила в доисторический период) корректируют археологическую картину заселения до- и раннединастического Египта и позволяют высказать нетрадиционный взгляд на проблему древнеегипетского политогенеза. Так, в настоящей монографии обосновывается качественно новая гипотеза об анклавном территориальном устройстве архаического Тинитского протогосударства (0–11 династии) и наследовании этой формы самоорганизации политической и административно-хозяйственной системой Старого царства. Кроме того, впервые в египтологической практике, как альтернатива устоявшемуся представлению о повсевременно деспотическом характере власти фараонов, нами выдвигается версия о главенстве в отношениях между крупнейшими провинциальными вельможами (номархами) и царем в Египте вплоть до рубежа III–II тыс. до н. э. "первобытного" принципа дарообмена, в ликвидации которого мы усматриваем сущностное содержание социальной революции эпохи Среднего царства и важнейшую предпосылку образования централизованной новоегипетской "империи" Коснемся еще раз ключевых положений нашего исследования.

Зарождение древнеегипетского государства фактически совпало с завершением глобального похолодания IV-ro тыс. до н. э., которое сменило атлантический оптимум голоцена (вторая половина V тыс. до н. э.) и прекратилось ок. 3190 г. до н. э., когда температура северного полушария достигла низшего уровня последних 9000 лет. Для Египта эта "холодная" климатическая аномалия была чревата иссушением климата и уменьшением речного стока. Ближе к 3000 г. до н. э. в Северо-Восточной Африке имел место краткосрочный влажный эпизод, прервавшийся в 2900–2800 гг. до н. э. Таким образом, раннединастический период в Египте характеризовался переменчивыми и в целом (исключая разве что отмеченный субплювиал?), по-видимому, не самыми благоприятными с хозяйственной точки зрения климатическими условиями.

Эпоха египетского Старого царства ознаменовалась потеплением (увлажнением) — наступлением суббореального климатического оптимума голоцена с первым температурным пиком в начале XXIV в. до н. э. Едва ли можно сомневаться в том, что это природное явление имело самое непосредственное отношение к расцвету "царства пирамид" Последние века III тыс. до н. э., однако, оказались во власти нового глобального похолодания, которое привело к катастрофическому иссушению нильского водосбора. Кульминация этого похолодания, сопровождавшегося сильными засухами и аномальным снижением стока Нила, датируется серединой XXI в. до н. э., т. е. началом Среднего царства в Египте. Хотя мы и не склонны, в отличие от целого ряда исследователей, видеть в "разрыве" суббореального оптимума главную причину краха староегипетского государства, все же совершенно отрицать связь этой климатической флуктуации с бурными общественными процессами в Египте на рубеже III–II тыс. до н. э. мы бы не стали.

В Среднее царство, вплоть до конца XIX в. до н. э., имел место устойчивый рост глобальных температур — вторая, высшая фаза суббореального оптимума голоцена, которая характеризовалась максимальным за весь письменный период увлажнением Северо-Восточной Африки; нильский сток значительно вырос; в итоге, правление XII династии пришлось на чрезвычайно благоприятные природно-климатические условия в египетской долине Нила. В XVIII в. до н. э., однако, наметилось очередное похолодание, в результате которого уже позднесреднецарская XIII династия могла столкнуться с проблемой засух и неурожаев.

Таковым в общих чертах был климатический фон, на котором разворачивалась история египетского "доимперского" — "раннего" государства. Наряду с этим, принципиальную важность для решения проблемы его происхождения и эволюции имеют литостратиграфические данные о строении нильской дельты и положении ее материковой поверхности на пике поствюрмской средиземноморской трансгрессии, которые свидетельствуют в пользу версии о затоплении значительной части Нижнего Египта даже в том случае, если уровень Средиземного моря, как полагали некоторые специалисты, не поднимался выше современного нуля глубин. Этот вывод поддерживает нашу гипотезу о массовом переселении жителей протодинастической Дельты в Долину и его решающей роли в зарождении государства фараонов.

Археология Раннего царства обнаруживает два ярко выраженных центра формирования древнейшего египетского государства — Тин и Мемфис, удаленные друг от друга на сотни километров. С другой стороны, бесспорных археологических свидетельств территориальной целостности раннединастического государственного образования в долине Нила, на наш взгляд, пока не обнаружилось. Тем примечательнее та особенность староегипетского государственного и крупного частного землевладения, что оно было дискретным — иными словами, земли царского и знатных областных кланов эпохи Старого царства, рассредоточенные по всему Египту, возможно, воспроизводили архаическое территориальное устройство страны. Мы выдвинули гипотезу: раннединастическое государство в Египте было анклавным, т. е. его владения перемежались с землями слабо или никак не зависевших от него общин, остававшихся пока на более низкой ступени социального развития. Помимо Тина и Мемфиса — двух "столиц" египетского протогосударства, оно, по-видимому, включало такие древнейшие культурные очаги, как Буто и Саис в северной Дельте, Иераконполь в южном Верховье и ряд других.

Связь между анклавами "Тинитского царства", мы полагаем, осуществлялась посредством больших многовесельных лодок, изображениями которых изобилует египетская доисторическая керамика. Более того, с учетом естественнонаучных данных о сложных для человека экологических условиях в пойме Нила в IV тыс. до н. э., в первую очередь не в меру высоких разливах, в многовесельных лодках мы усматриваем главное орудие освоения древнейшего Египта его обитателями, которые, по нашей мысли, колонизовали пойменную часть страны не столько с суши, сколько с реки. Данное обстоятельство, вероятно, отразилось на организации трудового населения в эпоху Старого царства, когда рабочие подразделения, занятые практически во всех отраслях хозяйства Египта, именовались "ладейными ватагами" и формировались на их манер.

"Анклавная" гипотеза образования архаического государства в долине Нила, существенно отличаясь от всех прежних версий раннеегипетского политогенеза, подталкивает к переоценке характера социально-политических отношений в древнейшем Египте. Мы предположили, что эти отношения — а именно, взаимодействия между тинитскими династами и прочими вождями — основывались на "первобытно-эгалитарном" принципе дарообмена, который препятствовал установлению в Египте неограниченной власти раннединастического клана и формированию под его пятой централизованного деспотического государства.

Более того, мы сделали попытку показать, что анклавная организация египетского протогосударства со свойственным ей дарообменом была унаследована государственным образованием эпохи Старого царства, которая, на наш взгляд, составляла неразрывное целое с предшествовавшим ей периодом архаики. Идея заключается в том, что власть староегипетских фараонов не завоевывалась династическим кланом, а делегировалась ему независимыми вождями — номархами "в отдар" за сохранение в объединенном государстве их самобытного политического и экономического положения. В основе староцарского дарообмена, как мы понимаем, лежала специфическая форма личной собственности крупных сановников — dt (pr dt), считавшейся частью физической субстанции ("плоти") ее обладателя, полностью отделенной от фараоновых владений и нередко открыто им противопоставлявшейся. По нашей мысли, именно дарообмен, регулируя общественные и хозяйственные отношения в Египте Старого царства, мог явиться реальной альтернативой деспотическому механизму самоорганизации древнейшего египетского государства, которое в новом свете представляется нам не жестко централизованной, но сравнительно пластичной системой, где власть-собственность перераспределялась между царем и областеначальниками по принципу "даю, чтобы ты дал" В нарушении этого принципа мы усматриваем одну из важнейших предпосылок краха староцарского государственного единства и возвращения номархами статуса самостоятельных владык, каковыми они являлись до объединения Египта IV династией.

Среднеегипетский период (конец III — начало II тыс. до н. э.) был ознаменован социальной революцией, качественно изменившей облик фараоновской цивилизации и заложившей фундамент "империи" Нового царства. В этот период, по-видимому, развивался инициированный государством процесс разрушения крупных независимых домохозяйств знати — pr(w) nj(w) dt, решающую роль в котором сыграло внедрение в "дома собственные" так называемых "слуг (рабов) царевых" — hmww njswt, представлявших собой профессиональную рабочую силу, распределявшуюся между исполнителями государственных должностей и подрывавшую древневотчинный административно-хозяйственный уклад с его опорой на неспециализированные "ладейные ватаги" Мы допустили, что профессионализация и перевод под контроль государства трудового населения Египта, прежде всего земледельцев, вовсе не завершились к началу Среднего царства, как полагали, оформлением в стране унифицированных институтов управления, а продолжались практически на всем его протяжении, так что Среднее царство характеризовалось противоречивостью общественных отношений, которые вобрали в себя черты и отмиравшей архаической, и нарождавшейся новоегипетской эпохи. В частности, на наш взгляд, социальной категории hmww njswt в среднецарское время принадлежало далеко не все работоспособное население Египта. При этом мы выдвинули гипотезу, что суть общественно-политического переворота в стране на рубеже III–II тыс. до н. э. заключалась в ликвидации отношений дарообмена между царями и знатью, опиравшихся на архаическую форму "частной" собственности dt и послуживших нам критерием идентификации раннего государства в древнем Египте.

Чикаго — Москва

2000–2001 гг.

Список сокращений

ВДИ — Вестник древней истории

ДАН — Доклады Академии наук

ЗВ — Земля и Вселенная

ЗГО — Записки Географического общества СССР

ЗКВ — Записки Коллегии востоковедов

ИАН — Известия Академии наук

МГ — Метеорология и гидрология

ПС — Палестинский сборник

СВ — Советское востоковедение

ТГФИАН — Труды Геофизического института Академии наук

АА — Archäologischer Anzeiger

АЕ — Ancient Egypt

ÄF — Ägyptologische Forschungen

АН — Aegyptiaca Helvetica

ÄL — Ägypten und Levante

AJA — American Journal of Archaeology

AN — Archeo-Nil

АО — Acta Orientalia

ASAE — Annales du Service des antiquites de l 'Egypte

AWLM — Akademie der Wissenschaften und der Literatur in Mainz. Abhandlungen der mathematisch-naturwissenschaftlichen Klasse

BIE — Bulletin de l Institut d’Egypte

BIFAO — Bulletin de l'Institut Franqais d'Archeologie Orientale

САН — The Cambridge Ancient History

CCh — Climatic Change

CdE — Chronique d 'Egypte

СНА — The Cambridge History of Africa

CRASP — Comptes rendus de l 'Academie des sciences, Paris

GJ — The Geographical Journal

GM — Göttinger Miszellen

GSAB — The Geological Society of America Bulletin

HAS — Harvard African Studies

IBGSP — Institute of British Geographers Special Publication

JARCE — Journal of the American Research Center in Egypt

JAS — Journal of Archaeological Science

JEA — Journal of Egyptian Archaeology

JGExOL — Jaarbericht van het vooraziatisch-egyptisch Genootschap Ex Oriente Lux

JNES — Journal of Near Eastern Studies

JSSEA — Journal of the Society for the Study of Egyptian Antiquities

LÄ — Lexikon der Ägyptologie

MÄS — Münchner Aegyptologische Studien

MDAIK — Mitteilungen des Deutschen archäologischen Instituts, Abteilung Kairo

MWR — Monthly Weather Review

NM — Nature Monthly

NSSEA — Newsletter of the Society for the Study of Egyptian Antiquities

PPP — Palaeogeography, Palaeoclimatology, Palaeoecology

PSBA — Proceedings of the Society of Biblical Archaeology

QR — Quaternary Research

RdE — Revue d'egyptologie

TRAS — Transactions (Doklady) of the Russian Academy of Sciences

VA — Varia Aegyptiaca

VZS — Veröffentlichungen der zoologischen Staatssammlung

WA — World Archaeology

YUPA — Yale University Publications in Anthropology

ZÄS — Zeitschrift für ägyptische Sprache und Altertumskunde

Библиография

Алиман 1960, А. Алимам. Доисторическая Африка. Л., 1960.

Андреев 1987, Ю. В. Андреев. Ранние формы урбанизации. — ВДИ. 1987, № 1.

Ардзинба 1982, В. Г. Ардзинба. Ритуалы и мифы древней Анатолии. М., 1982.

Артемьев 1970, М. Е. Артемьев. Изосгазия. — ЗВ. 1970, № 3.

Берг 1911, Л. С. Берг. Об изменениях климата в историческую эпоху. М. 1911.

Берлев 1965, О. Д. Берлев. "Рабы царя" в Египте эпохи Среднего царства. Автореферат дисс. канд. ист. наук. Л., 1965.

Берлев 1969, О. Д. Берлев. "Сокол, плывущий в ладье", иероглиф и бог. — ВДИ. 1969, № 1.

Берлев 1972, О. Д. Берлев. Трудовое население Египта в эпоху Среднего царства. М. 1972.

Берлев 1978, О. Д. Берлев. Общественные отношения в Египте эпохи Среднего царства. Социальный слой "царских hmww" М., 1978.

Берлев 1984, О. Д. Берлев. Древнейшее описание социальной организации Египта. — Проблемы социальных отношений и форм зависимости на древнем Востоке. М., 1984.

Берлев 1989, О. Д. Берлев. Цифровые данные по угону на селения покоренных стран в Египте. — Государство и социальные структуры на древнем Востоке. М. 1989.

Берлев 1999, О. Д. Берлев. Два периода Сотиса между Годом 18 царя Сену, или Тосортроса, и Годом 2 фараона Антонина Пия. — О. И. Павлова (ред.). Древний Египет: язык — культура — сознание. М., 1999.

Богословский 1979, Е. С. Богословский. "Слуги" фараонов, богов и частных лиц (к социальной истории Египта XVI–XIV вв. до н. э.). М., 1979.

Богословский 1981, Е. С. Богословский. Государственное регулирование социальной структуры древнего Египта. — ВДИ. 1981, № 1.

Богословский 1984, Е. С. Богословский. Об основных производителях материальных и духовных ценностей в Египте второй половины II тысячелетия до н. э. — Проблемы социальных отношений и форм зависимости на древнем Востоке. М., 1984.

Большаков 1986, А. О. Большаков. Системный анализ староегипетских гробничных комплексов. — ВДИ. 1986, № 2.

Борзенкова 1992, И. И. Борзенкова. Изменение климата в кайнозое. СПб., 1992.

Брукс 1952, К. Брукс. Климаты прошлого. М., 1952.

Будыко 1980, М. И. Будыко. Климат в прошлом и будущем. Л., 1980.

Вейнберг 1986, И. П. Вейнберг. Человек в культуре древнего Ближнего Востока. М., 1986.

Величко, Климанов 1990, А. А. Величко, В. А. Климанов. Климатические условия Северного полушария 5–6 тысяч лет назад. — ИАН. 1990, серия географическая, № 5.

Виноградов 1969. И. В. Виноградов. Качественное определение земли по мате-риалам папируса Вильбур. — ВДИ. 1969, № 4.

Виноградов 1997а. И. В. Виноградов. Раннее и Древнее царства Египта. — История Востока. Т. 1. Восток в древности. М., 1997.

Виноградов 19976, И. В. Виноградов. Среднее царство в Египте и нашествие гиксосов. — История Востока. Т. 1. Восток в древности. М, 1997.

Геродот, Геродот. История в девяти книгах. М, 1993.

Головина 1992, В. А. Головина. Институт hmw-kͻ в Египте эпохи Среднего царства. — ВДИ. 1992, № 1.

Горелик 1993, М. В. Горелик. Оружие древнего Востока (IV тыс. — IV в. до н. э.). М. 1993.

Дьяконов 1994, И. М. Дьяконов. Пути истории. От древнейшего человека до наших дней. М. 1994.

Дьяконов 1997а, И. М. Дьяконов. Возникновение земледелия, скотоводства и ремесла. Общие черты первого периода истории древнего мира и проблема путей развития. — История Востока. Т. 1. Восток в древности. М., 1997.

Дьяконов 19976, И. М. Дьяконов. Города-государства Шумера. — История Востока. Т. 1. Восток в древности. М. 1997.

Дьяконов, Якобсон 1982, И. М. Дьяконов, В. А. Якобсон. "Номовые государства", "территориальные царства", "полисы" и "империи" Проблемы типологии. — ВДИ. 1982, № 2.

Каплин 1973, П. А. Каплин. Новейшая история побережий Мирового океана. М., 1973.

Кацнельсон 1948, И. С. Кацнельсон. Проблема исторического развития древнейшей Нубии. — ВДИ. 1948, № 2.

Кинк 1964, Х. А. Кинк. Египет до фараонов. М. 1964.

Кинк 1967, Х. А. Кинк. Как строились египетские пирамиды. М. 1967.

Клименко 1997, В. В. Клименко. О главных климатических ритмах голоцена. ДАН. 1997, т. 357, № 3.

Клименко, Прусаков 1999, В. В. Клименко, Д. Б. Прусаков. Изменения климата в северном полушарии в конце III — начале II тыс. до н. э. и Второй социально-экологический кризис в древнем Египте. — Восток. 1999, № 1.

Клименко и дp. 1996а, В. В. Клименко, В. А. Климанов, А. В. Кожаринов, М. В. Федоров. Глобальный климат и тысячелетний тренд температур в позднеледниковье и голоцене. — МГ 1996, № 7.

Клименко и др. 19966, В. В. Клименко, В. А. Климанов, М. В. Федоров. История средней температуры северного полушария за последние 11000 лет. ДАН. 1996, т. 348, № 1.

Клименко и дp. 1997, В. В. Клименко, А. В. Клименко, Т. Н. Андрейченко, В. В. Довгалюк, О. В. Микушина, А. Г. Терешин, М. В. Федоров. Энергия, природа и климат. М., 1997.

Коростовцев 1941, М. А. Коростовцев. Из истории V династии в древнем Египте. — ВДИ. 1941, № 1.

Коростовцев 1976, М. А. Коростовцев. Религия древнего Египта. М., 1976.

Крадин и др. 2000, Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, Д. М. Бондаренко, В. А. Лынша (ред). Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000.

Кульпин 1994, Э. С. Кульпин. Об основах социоестественной истории. — Восток. 1994, № 1.

Люстих 1957, Е. Н. Люстих. Изостазия и изостатические гипотезы. — ТГФИАН. 1957, № 38 (165).

Матье 1956а, М. Э. Матье. Древнеегипетские мифы. Л. 1956.

Матье 19566, М. Э. Матье. Хеб-сед (из истории древнеегипетской религии). ВДИ. 1956, № 3.

Молодцов 1964, В. А. Молодцов. Состав и агрохимические свойства наносов Нила. — Почвоведение. 1964, № 12.

Мосс 1996, М. Мосс. Очерк о даре. — Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии. М., 1996.

Павлова 1999, О. И. Павлова. Жертвенный ритуал в текстах пирамиды Унаса. О. И. Павлова (ред.). Древний Египет: язык — культура — сознание. М., 1999.

Пендлбери 1950, Дж. Пендлбери. Археология Крита. М., 1950.

Перепелкин 1949, Ю. Я. Перепелкин. Меновые отношения в староегипетском обществе. — СВ. 1949, т. 6.

Перепелкин 1956, Ю. Я. Перепелкин. [Главы о древнем Египте в кн.:] Всемирная история. Т. 1. М. 1956.

Перепелкин 1966, Ю. Я. Перепелкин. Частная собственность в представлении египтян Старого царства. — ПС. Вып. 16 (79). М.-Л., 1966.

Перепелкин 1988а, Ю. Я. Перепелкин. [Главы о Египте в кн.:] История древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. 2. Передняя Азия. Египет. М., 1988.

Перепелкин 1988б, Ю. Я. Перепелкин. Хозяйство староегипетских вельмож. М., 1988.

Попов 1958, И. В. Попов. Река Нил. Л., 1958.

Попов 1993, В.А.Попов (ред.). Ранние формы социальной стратификации: генезис, историческая динамика, потестарно-политические функции. Памяти Л. Е. Куббеля. М., 1993.

Попов 1995, В. А. Попов (ред.). Ранние формы политической организации. М., 1995.

Постовская 1947, Н. М. Постовская. Начальная стадия развития государственного аппарата в древнем Египте. — ВДИ. 1947, № 1.

Постовская 1952, Н. М. Постовская. "Царь" "Скорпион" и его время. — ВДИ 1952, № 1.

Постовская 1959, Н. М. Постовская. Абидос и Мемфис. — ВДИ. 1959, № 3.

Прусаков 1994, Д. Б. Прусаков. Социально-природный кризис и образование государства в древнем Египте. — Восток. 1994, № 3.

Прусаков 1996а, Д. Б. Прусаков. Об одной "фикции" Палермского камня. — ВДИ. 1996, № 3.

Прусаков 1996б, Д. Б. Прусаков. Социально-экологический кризис в древнем Египте и упадок Нового царства. — Восток. 1996, № 1.

Прусаков 1997, Д. Б. Прусаков. "Старые дюны" в Среднем Египте. — ВДИ. 1997, № 2.

Прусаков 1999а, Д. Б. Прусаков. К истокам трудовой нормы египетских ihwtjw: социально-природный аспект. — О. И. Павлова (ред.). Древний Египет: язык — культура — сознание. М., 1999.

Прусаков 1999б, Д. Б. Прусаков. Климат в истории фараоновского Египта. Э. С. Кульпин (ред.). Ландшафт и этнос. М., 1999.

Прусаков 1999в, Д. Б.Прусаков. Природа и человек в древнем Египте. М., 1999.

Прусаков 2000, Д. Б. Прусаков. К завершению социоестественной истории древнего Египта. — Э. С. Кульпин (ред.). Поиск истоков. М., 2000.

Прусаков 2001, Д. Б. Прусаков. "Хор в ладье" и "ладейная ватага": к проблеме раннего политогенеза в Египте. — Восток. 2001, № 1.

Рубинштейн 1950, Р. И. Рубинштейн. Поучение гераклеопольского царя своему сыну (Эрмитажный папирус № 1116 А). — ВДИ. 1950, № 2.

Расс 1971, Т. С. Расс (ред). Жизнь животных. Т. 4. М., 1971.

Савельева 1960, Т. Н. Савельева. К вопросу о значении терминов ,  и  надписи Мечена (XXVII в. до н. э.). — Древний Египет. М., 1960.

Савельева 1962, Т. Н. Савельева. Аграрный строй Египта в период Древнего царства. М., 1962.

Савельева 1967, Т. Н. Савельева. Надписи из гробницы Мечена. — Древний Египет и древняя Африка. М., 1967.

Савельева 1992, Т. Н. Савельева. Храмовые хозяйства Египта времени Древнего царства (III–VIII династии). М., 1992.

Снегирев, Францов 1938, И. Л. Снегирев, Ю. П. Францов. Древний Египет. Л., 1938.

Струве 1925, В. В. Струве. Papyrus 1116 В recto и пророческая литература древнего Египта. Л., 1925.

Струве 1928–1930, В. В.Струве. Манефон и его время. — ЗКВ. Т. 3–4. Л., 1928–1930.

Струве 1935 В. В. Струве. Речение Ипувера. Лейденский папирус № 344. Социальный переворот в Египте в конце Среднего царства (около 1750 г. до н. э.). М.-Л., 1935.

Тураев 1922, Б. А. Тураев. Древний Египет. Пг., 1922.

Херст 1954, Г. Херст. Нил. М., 1954.

Хрестоматия, Хрестоматия по истории Древнего Востока. М… 1963.

Чайлд 1956, Г. Чайлд. Древнейший Восток в свете новых раскопок. М, 1956. Шнитникое 1957, А. В. Шнитников. Изменчивость общей увлажненности материков Северного полушария. — ЗГО. Т. 16. М.-Л., 1957.

Adamson et al. 1980, D. Adamson, F. Gasse, F. Street, M. Williams. Late Quaternary History of the Nile. — Nature. 1980, vol. 288, № 5786.

Amelineau 1896–1902, E. Amelineau. Les nouvelles fouilles d’Abydos. Paris, 1896–1902.

Anthes 1958, R. Anthes. König "Schlange", dt-Schlange und Schlangengöttin Uto. ZÄS. 1958, Bd. 83.

Anthes 1959, R. Anthes. Egyptian Theology in the Third Millennium B.C. — JNES. 1959, vol. 18.

Astour 1995, M. Astour. Overland Trade Routes in Ancient Western Asia. — J. Sasson (ed.). Civilizations of the Ancient Near East. Vol. 3. New York, 1995.

Atzler 1972, M. Atzler. Randglossen zur ägyptischen Vorgeschichte. — JGExOL. 1972, D. VII, № 22.

Balandier 1970, G. Balandier. Political Anthropology. Harmondsworth, 1970.

Barguet 1953, P. Barguet. La Stdle de la famine a Sehel. Le Caire, 1953.

Barta 1975, W. Barta. Untersuchungen zur Göttlichkeit des regierenden Königs. Ritus und Sakralkönigtum in Altägypten nach Zeugnissen der Frühzeit und des Alten Reiches. — MÄS. Hf. 32. München-Berlin, 1975.

Bell 1970, B. Bell. The Oldest Records of the Nile Floods. — GJ. 1970, vol. 136, pt. 4. Bell 1971, B.Bell. The Dark Ages in Ancient History. 1. The First Dark Age in Egypt. — AJA. 1971, vol. 75, № 1.

Bell 1975, B. Bell. Climate and the History of Egypt: The Middle Kingdom. — AJA. 1975, vol. 79, № 3.

Berry, Whiteman 1968, L. Berry, A. Whiteman. The Nile in the Sudan. — GJ. 1968, vol. 134, pt. 1.

Bey Kamal 1902, A. bey Kamal. Rapport sur la necropole d’Arabe-el-Borg. — ASAE. 1902, t. 3.

Bietak 1996, M. Bietak. Avaris, the Capital of the Hyksos: Recent Excavations at Tell el-Dabca. London, 1996.

Blackman 1914–1953, A. Blackman. The Rock Tombs of Meir. Vols. I–VI. London, 1914–1953.

Bleiberg 1995, E. Bleiberg. The Economy of Ancient Egypt. J. Sasson (ed.). Civilizations of the Ancient Near East. Vol. 3. New York, 1995.

Boehmer 1974, R. Boehmer. Das Rollsiegel in prädynastischen Ägypten. — AA. 1974, Bd. 4.

Boehmer et al. 1993, R. Boehmer, G. Dreyer, B. Kromer. Einige frühzeitliche 14C-Datierungen aus Abydos und Uruk. — MDAIK. 1993, Bd. 49.

Boeser 1909, P. Boeser. Beschreibung der ägyptischen Sammlung der Niederländischen Reichsmuseums der Altertümer in Leiden. Bd. II. Haag, 1909.

Boessneck 1953, J. Boessneck. Die Haustiere in Altägypten. — VZS. Bd. 3. München, 1953.

Boessneck 1988, J. Boessneck. Die Tierwelt des Alten Ägypten. München, 1988.

Borchardt 1898, L. Borchardt. Das Grab des Menes. — ZÄS. 1898, Bd. 36.

Borchardt 1900, L. Borchardt. Die Pyramide von Silah. — ASAE. 1900, t. 1.

Borchardt 1910, L. Borchardt. Das Grabdenkmal des Königs Saͻhu-Rec. Bd. 1. Der Bau. Leipzig, 1910.

Borchardt 1911–1936, L. Borchardt. Statuen und Statuetten von Königen und Privatleuten im Museum von Kairo. T. I–V Berlin, 1911–1936.

Borchardt 1913, L. Borchardt. Das Grabdenkmal des Königs Saͻhu-Rec. Bd. 2. Die Wandbilder. Leipzig. 1913.

Borchardt 1937–1964, L. Borchardt. Denkmäler des Alten Reiches (ausser den Statuen) im Museum von Kairo. T. I–II. Berlin-Le Caire, 1937–1964.

Borchardt et al. 1905–1928, L. Borchardt, F. Bissing, H. Kees. Das Re-Heiligtum des Königs Ne-woser-rec (Rathures). Bde. I–III. Berlin, 1905–1928.

Bray 1968, J. Bray. Glaciation and Solar Activity Since the Fifth Century ВС and the Solar Cycle. — Nature. 1968, vol. 220, № 5168.

Breasted 1917, J. Breasted. The Earliest Boats on the Nile. — JEA. 1917, vol. 4.

Breasted 1972, J. Breasted. Development of Religion and Thought in Ancient Egypt. Philadelphia, 1972.

Brown 1997, A. Brown. Alluvial Geoarchaeology. Floodplain Archaeology and Environmental Change. Cambridge, 1997.

Brunner 1952, H. Brunner. Die Lehre des Achtoes Sohnes des Duauf. Glückstadt, 1952.

Butzer 1958a, K. Butzer. Quaternary Stratigraphy and Climate in the Near East. Bonn, 1958.

Butzer 1958b, K. Butzer. Studien zum vor- und frühgeschichtlichen Landschaftswandel der Sahara 1. Die Ursachen des Landschaftswandels der Sahara und Levante seit dem Klassischen Altertum. — AWLM. № 1. Wiesbaden, 1958.

Butzer 1958c, K. Butzer. Studien zum vor- und frühgeschichtlichen Landschaftswandel der Sahara II. Das ökologische Problem der neolithischen Felsbilder der östlichen Sahara. — AWLM. № 1. Wiesbaden, 1958.

Butzer 1959a, K. Butzer. Contributions to the Pleistocene Geology of the Nile Valley. — Erdkunde. 1959, Bd. 13, Hf. 1.

Butzer 1959b, K. Butzer. Some Recent Geological Deposits in the Egyptian Nile Valley. — GJ. 1959, vol. 125, pt. 1.

Butzer 1959c, K. Butzer. Studien zum vor- und frühgeschichtlichen Landschaftswandel der Sahara III. Die Naturlandschaft Ägyptens während der Vorgeschichte und der Dynastischen Zeit. — AWLM. № 2. Wiesbaden, 1959.

Butzer 1960, K. Butzer. Archeology and Geology in Ancient Egypt. — Science. 1960, vol. 132, № 3440.

Butzer 1965, K. Butzer. Physical Conditions in Eastern Europe, Western Asia and Egypt Before the Period of Agricultural and Urban Settlement. — CAH. Vol. 1, ch. 2. Cambridge, 1965.

Butzer 1975, K. Butzer. Delta. — LÄ. Bd. 1. Wiesbaden, 1975.

Butzer 1976, K. Butzer. Early Hydraulic Civilization in Egypt. A Study in Cultural Ecology. Chicago, 1976.

Butzer 1984, K. Butzer. Long-Term Nile Flood Variation and Political Discontinuities in Pharaonic Egypt. — J. Clark, S. Brandt (eds.). From Hunters to Farmers: The Causes and Consequences of Food Production in Africa. Berkeley, 1984.

Butzer 1995, K. Butzer. Environmental Change in the Near East and Human Impact on the Land. — J.Sasson (ed.). Civilizations of the Ancient Near East. Vol. 1. New York, 1995.

Butzer et al. 1972, K. Butzer, G. Isaac, J. Richardson, C. Washbourn-Каmаu. Radiocarbon Dating of East African Lake Levels. — Science. 1972, vol. 175, № 4026.

Capart 1930, J. Capart. Memphis a l’ombre des pyramides. Bruxelles, 1930.

Carneiro 1972, R. Carneiro. From Autonomous Villages to the State, a Numerical Estimation. — B. Spooner (ed). Population Growth: Anthropological Implications. Massachusetts and London, 1972.

Case, Payne 1962, H. Case, J. Payne. Tomb 100: The Decorated Tomb at Hierakonpolis. — JEA. 1962, vol. 48.

Cerny 1952, J. Cerny. Paper and Books in Ancient Egypt. London, 1952.

Cerny 1955, J. Cerny. A Note on the Recently Discovered Boat of Cheops. — JEA. 1955, vol. 41.

Claessen, Oosten 1996, H. Claessen, J. Oosten (eds.). Ideology and the Formation of Early States. Leiden, 1996.

Claessen, Skalnik 1978a, H. Claessen, P. Skalnik (eds.). The Early State. The Hague, 1978.

Claessen, Skalnik 1978b, H. Claessen, P. S Skalnik (eds.). The Early State: Theories and Hypotheses. — H. Claessen, P. Skalnik (eds.). The Early State. The Hague, 1978.

Claessen, Skalnik 1981, H. Claessen, P. Skalnik (eds.). The Study of the State. The Hague, 1981.

Claessen, van de Velde 1987, H.  Claessen, P. van de Velde (eds.). Early State Dynamics. Leiden, 1987.

Claessen, van de Velde 1991, H. Claessen, P. van de Velde (eds.). Early State Economics. New Brunswick, 1991.

Claessen et al. 1985, H. Claessen, P. van de Velde, M. Smith (eds.). Development and Decline. The Evolution of Sociopolitical Organization. South Hadley, 1985. Clarke, Engelbach 1930, S. Clarke, R. Engelbach. Ancient Egyptian Masonry. London, 1930.

Clason, Clutton-Brock 1982, A. Clason, J. Clutton-Brock. The Impact of Domestic Animals on the Vegetation During the First Phases of Animal Husbandry in the Mediterranean and Near East. — J. Bintliff, W. Zeist (eds). Palaeoclimates, Palaeoenvironments and Human Communities in the Eastern Mediterranean Region in Later Prehistory. Pt. 1–2. Oxford, 1982.

Coleman, Smith 1964, J. Coleman, W. Smith. Late Recent Rise of Sea-Level. — GSAB. 1964, vol. 75, № 9.

Dansgaard et al. 1993, GRIP members. Climate Instability During the Last Interglacial Period Recorded in the GRIP Ice-Core. — Nature. 1993, vol. 364, № 6434.

Daressy 1916, G. Daressy. La Pierre de Palerme et la Chronologie de Fanden empire. — BIFAO. 1916, t. 12.

Davies 1901, N. de G. Davies. The Rock Tombs of Sheikh Said. London, 1901.

Davies 1902, N. de G. Davies. The Rock Tombs of Deir el Gebrawi. Pt. 1–2. London, 1902.

Davies 1908, N. de G. Davies. The Rock Tombs of El-Amama. Vol. VI. London, 1908.

Davies 1911, N. de G. Davies. Five Theban Tombs. London, 1911.

Davies 1920, N. de G. Davies. The Tomb of Antefoker. London, 1920.

Davies 1941, N. de G. Davies. The Tomb of the Vizier Ramose. London, 1941.

Davies, Gardiner 1926, N. de G. Davies, A. Gardiner. The Tomb of Huy, Viceroy of Nubia in the Reign of Tutfankhamün (№ 40). London, 1926.

De Heinzelin 1964, J. de Heinzelin. Le sous-sol du temple d’Aksha. — Kush. 1964, vol. 12.

De Heinzelin 1968, J. de Heinzelin. Geological History of the Nile Valley in Nubia. — The Prehistory of Nubia. Vol. 1. Santa Fe, 1968.

De Morgan 1897, J. de Morgan. Recherches sur les origines de l'Egypte. II. Ethnographie prehistorique et tombeau royal de Negadah. Paris, 1897.

Derchain 1966, Ph. Derchain. Menes, le roi "quelqu’un" — RdE. 1966, t. 18.

Dows Dunham 1937, Dows Dunham. Naga-ed-Der Stelae of the First Intermediate Period. London, 1937.

Dreyer 1986, G. Dreyer. Elephantine VIII, Der Tempel der Sätet. Mainz, 1986.

Dreyer 1987, G. Dreyer. Ein Siegel der frühzeitlichen Königsnekropole von Abydos. — MDAIK. 1987, Bd. 43.

Dreyer 1991, G. Dreyer. Zur Rekonstruktion der Oberbauten der Königsgräber der 1. Dynastie in Abydos. — MDAIK. 1991, Bd. 47.

Dreyer et ai 1990, G. Dreyer, J. Boessneck, A. von den Driesch, S. Klug. Umm el-Qaab. Nachuntersuchungen im frühzeitlichen Königsfriedhof (3./4. Vorbericht). -MDAIK. 1990, Bd. 46.

Dreyer et al. 1993, G. Dreyer, U. Hartung, F. Pumpenmeier. Umm el-Qaab. Nachuntersuchungen im frühzeitlichen Königsfriedhof (5./6. Vorbericht). — MDAIK. 1993, Bd. 49.

Dreyer et al. 1996, G. Dreyer, E.-M. Engel, U. Hartung, T. Hikade, E. Köhler, F. Pumpenmeier. Umm el-Qaab. Nachuntersuchungen im frühzeitlichen Königs-friedhof (7./8. Vorbericht). — MDAIK. 1996, Bd. 52.

Dreyer et al. 1998, G. Dreyer, U. Hartung, T. Hikade, E. Köhler, V. Müller, F. Pumpenmeier. Umm el-Qaab. Nachuntersuchungen im frühzeitlichen Königsfriedhof (9./10. Vorbericht). — MDAIK. 1998, Bd. 54.

Edwards 1961,1. Edwards. The Pyramids of Egypt. Harmondsworth, 1961.

Edwards 1971, I. Edwards. The Early Dynastie Period in Egypt. — САН. Vol. I, ch. 11. Cambridge, 1971.

Emery 1938, W. Emery. The Tomb of Hemaka. Cairo, 1938.

Emery 1939, W. Emery. Ног-Aha. Cairo, 1939.

Emery 1949–1958, W. Emery. Great Tombs of the First Dynasty. Vols. I–III. Cairo-London, 1949–1958.

Emery 1961, W. Emery. Archaic Egypt. Harmondsworth, 1961.

Endesfelder 1993, E. Endesfelder. Überlegungen zur ersten Reicheinigung in Ägypten. — E.Kormysheva (ed). Ancient Egypt and Kush. Moscow, 1993.

Erman 1923, A. Erman. Die Literatur der Ägypter. Leipzig, 1923.

Eyre 1987, C. Eyre. Work and the Organisation of Work in the Old Kingdom. M.Powell (ed.). Labor in the Ancient Near East. New Haven, 1987.

Fairbridge 1962, R. Fairbridge. New Radiocarbon Dates of Nile Sediments. — Nature. 1962, vol. 196, № 4850.

Fairbridge 1976, R. Fairbridge. Effects of Holocene Climatic Change on Some Tropical Geomorphic Processes. — QR. 1976, vol. 6.

Fakhry 1954, A. Fakhry. The Excavation of Snefru’s Monuments at Dahshur. ASAE. 1954, t. 52.

Fakhry 1961a, A. Fakhry. The Monuments of Sneferu at Dahshur. Vol. 2. The Valley Temple. Cairo, 1961.

Fakhry 1961b, A. Fakhry. The Pyramids. Chicago, 1961.

Faulkner 1991, R. Faulkner. A Concise Dictionary of Middle Egyptian. Oxford, 1991. Firth, Quibell 1935, C. Firth, J.Quibell. Excavations at Saqqara. The Step Pyramid. Vols. 1–2. LeCaire, 1935.

Fischer 1968, H. Fischer. Dendera in the Third Millennium B.C. New York, 1968.

Flohn 1985, H. Flohn. Das Problem der Klimaänderungen in Vergangenheit und Zukunft. Darmstadt, 1985.

Fontes et al. 1973, J.-C. Fontes, C. Moussie, P. Pouchan, M. Weidmann. Phases humides au Pleistocene supörieur et а l'Holocene dans le Sud de l'Afar (TFA1). CRASP. 1973, t. 277, sör. D, № 19.

Frankfort et al. 1967, H. Frankfort, H. A. Frankfort, J. Wilson, T. Jacobsen. Before Philosophy. The Intellectual Adventure of Ancient Man. Harmondsworth, 1967.

Fried 1967, M. Fried. The Evolution of Political Society. An Essay in Political Anthropology. New York, 1967.

Gardiner 1906, A. Gardiner. The Admonitions of an Egyptian Sage From a Hieratic — Papyrus in Leiden. Leipzig, 1906.

Gardiner 1916, A. Gardiner. The Defeat of the Hyksos by Kamose. — JEA. 1916, vol. 3.

Gardiner 1941–1948, A. Gardiner. The Wilbour Papyrus. Vols. 1–3. Oxford, 1941–1948.

Gardiner 1945, A. Gardiner. Regnal Years and Civil Calendar in Pharaonic Egypt. JEA. 1945, vol. 31.

Gardiner 1947, A. Gardiner. Ancient Egyptian Onomastica. Vol. 2. Oxford, 1947.

Gardiner 1959, A. Gardiner. The Royal Canon of Turin. Oxford, 1959.

Gardiner 1961, A. Gardiner. Egypt of the Pharaohs. Oxford, 1961.

Gardiner 1977, A. Gardiner. Egyptian Grammar. Oxford, 1977.

Garnot 1956, J. Garnot. Sur quelques noms royaux des seconde et troisieme dynasties egyptiennes. — BIE. 1956, t. 37.

Garstang 1905, J. Garstang. The Tablet of Mena. — ZÄS. 1905, Bd. 42.

Gasse 1977, F. Gasse. Evolution of Lake Abhe (Ethiopia and TFAI), From 70000 B.P. — Nature. 1977, vol. 265, № 5589.

Gasse, Street 1978, F. Gasse, F. Street. Late Quaternary Lake-Level Fluctuations and Environments of the Northern Rift Valley and Afar Region (Ethiopia and Djibouti). — PPP 1978, vol. 24, № 4.

Gasse et al. 1974, F. Gasse, J.-C. Fontes, P. Rognon. Variations hydrologiques et extension des lacs holocenes du desert Danakil. — PPP 1974, vol. 15, № 2.

Gautier, Jequier 1902, J.-E. Gautier, G. Jequier. Memoires sur les fouilles de Licht. Cairo, 1902.

Gautier, Midant-Reynes 1995, A. Gautier, B. Midant-Reynes. La tete de massue du roi Scorpion. — AN. 1995, № 5.

Goedicke 1967, H. Goedicke. Königliche Dokumente aus dem Alten Reich. Wiesbaden, 1967.

Golenischeff 1913, W. Golenischeff. Les papyrus nos. 1115, 1116 A et 1116 В de l’Ermitage imperial a St. Pötersbourg. SPb., 1913.

Gomaa 1980, F. Gomaa. Ägypten während der ersten Zwischenzeit. Wiesbaden, 1980.

Goneim 1957, Z. Goneim. Homs Sekhemkhet. The Unfinished Step Pyramid at Saqqara. Vol. I. Le Caire, 1957.

Görsdorf et al. 1998, J. Görsdorf, G. Dreyer, U. Hartung. 14C Dating Results of the Archaic Royal Necropolis Umm el-Qaab at Abydos. — MDAIK. 1998, Bd. 54.

Goyon 1956, G. Goyon. Nouvelles inscriptions rupestres du Wadi Hammamat. Paris, 1956.

Grdseloff 1944, B. Grdseloff. La fin de la seconde dynastie ou la "Periode sethienne" — ASAE. 1944, t. 44.

Griffith 1898, F. Griffith. Hieratic Papyri From Kahun and Gurob. Plates. London, 1898.

Griffith 1901, F. Griffith. The Inscriptions. — In: W. M. Flinders Petrie. The Royal Tombs of the Earliest Dynasties. Pt. II. London, 1901.

Griffith 1959, J. Griffith. Remarks on the Horian Elements in the Royal Titulary. ASAE. 1959, t. 56.

Grove et al. 1975, A. Grove, F. Street, A. Goudie. Former Lake Levels and Climatic Change in the Rift Valley of Southern Ethiopia. — GJ. 1975, vol. 141, pt. 2.

Habachi 1954, L. Habachi. Khatâcna-Qantîr: Importance. — ASAE. 1954, t. 52.

Hassan 1932, S. Hassan. Excavations at Giza. Vol. 1. Oxford, 1932.

Hassan 1936, S. Hassan. Excavations at Giza. Vol. 2. Cairo, 1936.

Hassan 1943, S. Hassan. Excavations at Giza. Vol. 4. Buläq, 1943.

Hassan 1984, F. Hassan. Toward a Model of Agricultural Developments in Predynastic Egypt. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz (eds.). Origin and Early Development of Food-Producing Cultures in North-Eastern Africa. Poznan, 1984.

Hassan 1986, F. Hassan. Holocene Lakes and Prehistoric Settlements of the Western Faiyum, Egypt. — JAS. 1986, vol. 13.

Hassan 1997, F. Hassan. Nile Floods and Political Disorder in Early Egypt. H. Nüzhet Dalfes, G. Kukla, H. Weiss (eds.). Third Millennium BC Climate Change and Old World Collapse. NATO AS1 Series, vol. 1, № 49. Berlin, 1997.

Hayes 1965, W. Hayes. Most Ancient Egypt. Chicago, 1965.

Hayes 1984, T. Hayes.  A Reappraisal of the Egyptian Predynastic. — J. Clark, S. Brandt (eds.). From Hunters to Farmers: The Causes and Consequences of Food Production in Africa. Berkeley, 1984.

Helck 1966, W. Helck. Nilhöhe und Jubiläumsfest. — ZÄS. 1966, Bd. 93.

Helck 1970a, W. Helck. Die Lehre des Dw3-Htjjj. Wiesbaden, 1970.

Helck 1970b, W. Helck. Die Prophezeiung des Nfr.tj. Wiesbaden, 1970.

Helck 1970c, W. Helck. Zwei Einzelprobleme der thinitischen Chronologie. MDAIK. 1970, Bd. 26.

Helck 1975, W. Helck. Wirtschaftsgeschichte des alten Ägypten im 3. und 2. Jahrtausend vor Chr. Leiden-Köln, 1975.

Helck 1987, W. Helck. Untersuchungen zur Thinitenzeit. Wiesbaden, 1987.

Hoffmann, Mills 1993, M. Hoffmann, J. Mills. Problems of Assessing Environmental Impact on the Predynastic Settlements at Hierakonpolis. L. Krzyzaniak, M. Kobusiewicz, J. Alexander (eds.). Environmental Change and Human Culture in the Nile Basin and Northern Africa Until the Second Millennium B. C. Poznan, 1993.

Hölscher 1912, U. Hölscher. Das Grabdenkmal des Königs Chephren. Leipzig, 1912. Hornung, Staehelin 1974, E. Hornung, E. Staehelin. Studien zum Sedfest. — AeH 1. Gendve, 1974.

Jacquet-Gordon 1962, H. Jacquet-Gordon. Les noms des domaines funeraires sous l’Ancien Empire egyptien. Le Caire, 1962.

Janssen 1978, J. Janssen. The Early State in Ancient Egypt. — H. Claessen, P. Skalnik (eds.). The Early State. The Hague, 1978.

Jelinkowa 1950, E. Jelinkowa. Recherches sur le titre hrp hwwt Nt "administrates des domaines de la Couronne Rouge" — ASAE. 1950, t. 50.

Jequier 1928, G. Jequier. Le Mastabat Faraoun. Le Caire, 1928.

Jenkins 1980, N. Jenkins. The Boat Beneath the Pyramid. King Cheops’ Royal Ship. London, 1980.

Junker 1939, H. Junker. Phmfr. — ZÄS. 1939, Bd. 75.

Junker 1943, H. Junker. Giza. Bd. VI. Wien und Leipzig, 1943.

Junker 1955, H. Junker. Giza. Bd. XII. Wien, 1955.

Kaiser 1956, W. Kaiser. Zu den Sonnenheiligtümem der 5. Dynastie. — MDAIK. 1956, Bd. 14.

Kaiser 1959, W. Kaiser. Einige Bemerkungen zur ägyptischen Frühzeit I. Zu den smsw Hr. — ZÄS. 1959, Bd. 84.

Kaiser 1960, W. Kaiser. Einige Bemerkungen zur ägyptischen Frühzeit I. Zu den smsw Hr (forts.). — ZÄS. 1959, Bd. 85.

Kaiser 1961, W. Kaiser. Einige Bemerkungen zur ägyptischen Frühzeit II. Zur Frage einer über Menes hinausreichenden ägyptischen Geschichtsüberlieferung. ZÄS. 1961, Bd. 86.

Kaiser 1964, W. Kaiser. Einige Bemerkungen zur ägyptischen Frühzeit III. Die Reicheinigung. — ZÄS. 1964, Bd. 91.

Kaiser 1981, W. Kaiser. Zu den Königsgräbem der 1. Dynastie in Umm el-Qaab. MDAIK. 1981, Bd. 37.

Kaiser 1987, W. Kaiser. Zum Siegel mit frühen Königsnamen von Umm el-Qaab. MDAIK. 1987, Bd. 43.

Kaiser, Dreyer 1982, W. Kaiser, G. Dreyer. Umm el-Qaab. Nachuntersuchungen im frühzeitlichen Königsfriedhof (2. Vorbericht). — MDAIK. 1982, Bd. 38.

Kaiser, Grossman 1979, W. Kaiser, P. Grossman. Umm el-Qaab. Nachuntersuchungen im frühzeitlichen Königsfriedhof (1. Vorbericht). MDAIK. 1979, Bd. 35.

Kamal 1940, M. Kamal. The Stela of Shtp-Ib-ri in the Egyptian Museum (verso). AS AE. 1940, t. 40.

Kaplony 1962, P. Kaplony. Gottespalast und Götterfestungen in der ägyptischen Frühzeit. — ZÄS. 1962, Bd. 88.

Kaplony 1963, P. Kaplony. Die Inschriften der ägyptischen Frühzeit. Bd. III. Wiesbaden, 1963.

Kees 1924, H. Kees. Horus und Seth als Götterpaar. 2 Teil. Leipzig, 1924.

Kees 1933, H. Kees. Ägypten (Kulturgeschichte des alten Orients). München, 1933.

Kees 1961, H. Kees. Ancient Egypt: A Cultural Topography. Chicago, 1961.

Kees 1977, H. Kees. Das alte Ägypten. Eine kleine Landeskunde. Berlin, 1977.

Kelley 1973, A. Kelley. Cylinder Seals in Predynastic Egypt. — NSSEA. 1973, vol 4, № 2.

Kemp 1966, B. Kemp. Abydos and the Royal Tombs of the First Dynasty. — JEA. 1966, vol. 52.

Kemp 1991, B. Kemp. Ancient Egypt: Anatomy of a Civilization. London and New York, 1991.

Klimenko 1997, V. V. Klimenko. Principal Climatic Rhythms of the Holocene. — TRAS. Earth Science Sections. 1997, vol. 357A, № 9.

Krzyzaniak 1977, L. Krzyzaniak. Early Farming Cultures on the Lower Nile: The Predynastic Period in Egypt. Warsaw, 1977.

Lamb 1966, H. Lamb. The Changing Climate. London, 1966.

Lange, Schäfer 1902–1925, H. Lange, H. Schäfer. Grab- und Denksteine des Mittleren Reichs. T. 1–5. Berlin-Le Caire, 1902–1925.

Lauer 1936–1939, J.-Ph. Lauer. Fouilles a Saqqarah. La Pyramide a degres. Ts. 1–3. Le Caire, 1936–1939.

Lauer, Frankenberg 1979, W. Lauer, P. Frankenberg. Zur Klima- und Vegetationsgeschichte der westlichen Sahara. Wiesbaden, 1979.

Leclant 2000, J. Leclant. Preface. — B. Midant-Reynes. The Prehistory of Egypt. From the First Egyptians to the First Pharaohs. Oxford, 2000.

Legge 1908, G. Legge. The Titles of the Thinite Kings. — PSBA. 1908, vol. 30.

Lepsius 1849, R. Lepsius. Denkmäler aus Aegypten und Aethiopien. Abth. I–II. Denkmäler des Alten Reiches. Berlin, 1849.

Lipke 1984, P. Lipke. The Royal Ship of Cheops. Oxford, 1984.

Lorton 1987, D. Lorton. Why "Menes"? — VA. 1987, vol. 3.

Massoulard 1949, E. Massoulard. Pröhistoire et protohistoire d’Egypte. Paris, 1949.

McClure 1976, H. McClure. Radiocarbon Chronology of Late Quaternary Lakes in the Arabian Desert. — Nature. 1976, vol. 263, № 5580.

McDougall et al. 1975, J. McDougall, W. Morton, M. Williams. Age and Rates of Denudation of Trap Series Basalts at Blue Nile Gorge, Ethiopia. — Nature. 1975, vol. 254, № 5497.

McFarlan 1961, E. Me Farlan, Jr. Radiocarbon Dating of Late Quaternary Deposits, South Louisiana. — GSAB. 1961, vol. 72, № 1.

Mehringer et al. 1978, P. Mehringer, Jr, K. Petersen, F. Hassan. A Pollen Record From Birket Qarun and the Recent History of the Fayum, Egypt. — QR. 1978, vol. 11.

Midant-Reynes 1992, B. Midant-Reynes. Pröhistoire de l’Egypte. Paris, 1992.

Midant-Reynes 2000, B. Midant-Reynes. The Prehistory of Egypt. From the First Egyptians to the First Pharaohs. Oxford, 2000.

Montet 1939, P. Montet. Le roi Sahure et la princesse lointaine. — Melanges Syriens offerts a monsieur Rene Dussaud. T. 1. Paris, 1939.

Montet 1952, P. Montet. Les enigmes de Tanis. Paris, 1952.

Mortensen 1991, B. Mortensen. Change in the Settlement Pattem and Population in the Beginning of the Historical Period. — AeL. 1991, Bd. 2.

Müller 1938, H. Müller. Die formale Entwicklung der Titulatur der ägyptischen Könige. — AeF. Hf. 7. Glückstadt, 1938.

Naville 1904, E. Naville. A Mention of a Flood in the Book of the Dead. — PSBA. 1904, vol. 26.

Needier 1956, W. Needler. A Flint Knife of King Djer. — JEA. 1956, vol. 42.

Neumann 1993, J. Neumann. Climatic Changes in Europe and the Near East in the Second Millennium BC. — CCh. 1993, vol. 23.

Neumann, Sigrist 1978, J. Neumann, R. Sigrist. Harvest Dates in Ancient Mesopotamia as Possible Indicators of Climatic Variations. — CCh. 1978, vol 1.

Newberry 1893–1894, P. Newberry. El Bersheh. Vols. I–II. London, 1893–1894.

Newberry 1893–1900, P. Newberry. Beni Hasan. Vols. I–1V London, 1893–1900.

Newberry 1904, P. Newberry. The Horus-Title of the Kings of Egypt. — PSBA. 1904, vol. 26.

Newberry 1906, P. Newberry. To What Race Did the Founders of Sais Belong? — PSBA. 1906, vol. 28.

Newberry 1914, P. Newberry. Notes on Some Egyptian Nome Ensigns and Their Historical Significance. — AE. 1914, pt. 1.

Newberry 1922, P. Newberry. The Set Rebellion of the Und Dynasty. — AE. 1922, pt. 2.

Newberry, Wainwright 1914, P. Newberry, G. Wainwright. King Udymu (Den) and the Palermo Stone. — AE. 1914, pt. 4.

Nicholson 1980, S. Nicholson. Saharan Climates in Historical Times. — M. Williams, H. Faure (eds.). The Sahara and the Nile: Quaternary Environments and Prehistoric Occupation in Northern Africa. Rotterdam, 1980.

Nicholson, Flohn 1980, S. Nicholson, H. Flohn. African Environmental and Climatic Changes and the General Atmospheric Circulation in Late Pleistocene and Holocene. — CCh. 1980, vol. 2.

O'Connor 1972, D. O'Connor. A Regional Population in Egypt to circa 600 B. C. B. Spooner (ed). Population Growth: Anthropological Implications. Massachusetts and London, 1972.

O'Connor 1974, D. O'Connor. Political Systems and Archaeological Data in Egypt: 2600–1780 B.C. — WA. 1974, vol. 6, № 1.

O'Mara 1979, P. O'Mara. The Palermo Stone and the Archaic Kings of Egypt. La Canada, 1979.

O'Mara 1980, P. O'Mara. The Chronology of the Palermo Stone and Turin Canons. La Canada, 1980.

Palmer 1861, W. Palmer. Egyptian Chronicles. 2 vols. London, 1861.

Peltier 1994, W. Peltier. Ice Age Paleotopography. — Science. 1994, vol 265, № 5169.

Perez Largasha 1995, A. Perez Largasha. Chiefs and Protodynastic Egypt. A Hydraulic Relation? — AN. 1995, № 5.

Petrie 1892, W. M. Flinders Petrie. Medum. London, 1892.

Petrie 1896, W. M. Flinders Petrie. Coptos. London, 1896.

Petrie 1900, W. M. Flinders Petrie. The Royal Tombs of the First Dynasty. Pt. I. London, 1900.

Petrie 1901a, W. M. Flinders Petrie. Diospolis Parva. London, 1901.

Petrie 1901b, W. M. Flinders Petrie. The, Royal Tombs of the Earliest Dynasties. Pt. II. London, 1901.

Petrie 1903, W. M. Flinders Petrie. A History of Egypt. Vol. 1. From the Earliest Kings to the XVIth Dynasty. London, 1903.

Petrie 1914, W. M. Flinders Petrie. For Reconsideration. Painting of Prehistoric Towns. — AE. 1914, pt. 1.

Petrie 1939, W. M. Flinders Petrie. The Making of Egypt. London, 1939.

Petrie, Quibell 1896, W. M. Flinders Petrie, J. Quibell. Naqada and Balias. London, 1896.

Pirazzoli 1987, P. Pirazzoli. Sea-Level Changes in the Mediterranean. — M. Tooley, I. Shennan (eds.). Sea-Level Changes. IBGSP, vol. 20. Oxford, 1987.

Pirazzoli 1996, P. Pirazzoli. Sea-Level Changes: The Last 20000 Years. Chichester, 1996.

Porter, Moss 1927, B. Porter, R. Moss. Topographical Bibliography of Ancient Egyptian Hieroglyphic Texts, Reliefs, and Paintings. 6 vols. Oxford, 1927.

Posener 1955, J. Posener. De la divinitö du Pharaon. Paris, 1955.

Posener 1956, J. Posener. Littdrature et politique dans FEgypte de la XIIе dynastie. Paris, 1956.

Posener-Krieger 1976, P. Posener-Krieger. Les Archives du temple funöraire du Ndferirkare-Kakai (Les Papyrus d’Abusir). Paris, 1976.

Proussakov 2000a, D. Proussakov. "Boat Crew" and "Homs in a Boat": The Social-Environmental, Anthropological and Religious-Ideological Aspects of the Early Political Genesis of Ancient Egyptian Civilization. — Crossing Categorial Boundaries: Religion as Politics / Politics as Religion. 6th Biennial EASA Conference Book of Abstracts. Kraköw, 2000.

Proussakov 2000b, D. Proussakov. Hierarchization of Power and Triumph of Thinitic Kingdom in Archaic Egypt. — International Conference: Hierarchy and Power in the Histoiy of Civilizations. Abstracts. Moscow, 2000.

Proussakov 2001, D. Proussakov. Early Dynastic Egypt. — P. Peregrine, M.Ember (eds.). Encyclopedia of Prehistoiy. Vol. 1. Africa. New York, 2001.

Quibell 1898a, J. Quibell. El Kab. London, 1898.

Quibell 1898b, J. Quibell. Slate Palette From Hieraconpolis. — ZÄS. 1898, Bd. 36.

Quibell 1900, J. Quibell. Hierakonpolis. Pt. I. London, 1900.

Quibell, Green 1902, J. Quibell, F. Green. Hierakonpolis. Pt. II. London, 1902.

Ranke 1950, H. Ranke. The Egyptian Collection of the University Museum. Philadelphia, 1950.

Redford 1984, D. Redford. Akhenaten, the Heretic King. Princeton, 1984.

Reed 1959, C. Reed. Animal Domestication in the Prehistoric Near East. — Science. 1959, vol. 130, № 3389.

Reisner 1923, G. Reisner. Excavations at Kerma, I–III. — HAS. 1923, vol. V.

Reisner 1931, G. Reisner. Mycerinus. Cambridge (Mass.), 1931.

Reisner 1936, G. Reisner. The Development of the Egyptian Tomb Down to the Accession of Cheops. London, 1936.

Reisner 1942, G. Reisner. A Histoiy of the Giza Necropolis I. Cambridge (Mass.), 1942.

Reisner, Smith 1955, G. Reisner, W. Smith. A Histoiy of the Giza Necropolis II. Cambridge (Mass.), 1955.

Riehl et al. 1979, H. Riehl, M. El-Bakry, J. Meitin. Nile River Discharges. — MWR. 1979, vol. 107.

Rognon 1987, P. Rognon. Aridification and Abrupt Climatic Events on the Saharan Northern and Southern Margins, 20,000 BP to Present. — W. Berger, L. Labeyrie (eds.). Abrupt Climatic Change. Dordrecht, 1987.

Saad 1948, Z. Saad. Royal Excavations at Saqqara and Helwan. Cairo, 1948.

Saad 1951, Z. Saad. Royal Excavations at Helwan. Cairo, 1951.

Saad 1969, Z. Saad. Excavations at Helwan. Art and Civilization in the First and Second Egyptian Dynasties. Norman, 1969.

Said 1990, R. Said (ed.). The Geology of Egypt. Rotterdam, 1990.

Said 1993, R. Said. The River Nile: Geology, Hydrology, and Utilization. Oxford, 1993.

Säve-Söderbergh 1963, T. Säve-Söderbergh. Preliminary Report of the Scandinavian Joint Expedition: Archeological Investigations Between Faras and Gemai, 1962.

Von Beckerath 1966, J. von Beckerath. The Nile Level Records at Karnak and Their Importance for the History of the Libyan Period. — JARCE. 1966, vol. 5.

Von der Way 1992, T. von der Way. Excavations at Tell el-Fara5in/Buto in 1987–1989. — E. van den Brink (ed.). The Nile Delta in Transition: 4th.–3rd. Millennium B.C. Tel Aviv, 1992.

Waddell 1940, W. Waddell. Manetho. London, 1940.

Wainright 1963, G. Wainright. The Origin of Amun. — JEA. 1963, vol. 49.

Wb., A. Erman, H. Grapow. Wörterbuch der Aegyptischen Sprache. Bde. I–V. Berlin, 1955; Bd. VI (Deutsch-aegyptisches Wörterverzeichnis). Berlin-Leipzig, 1950.

Weill 1912, R. Weill. Fouilles a Tounah et a Zaouiet-el-Maietin. Paris, 1912.

Weiss 1982, B. Weiss. The Decline of Late Bronze Age Civilization as a Possible Response to Climatic Change. — CCh. 1982, vol. 4.

Whiteman 1971, A. Whiteman. The Geology of Sudan Republic. Oxford, 1971.

Wildung 1981, D. Wildung. Ägypten vor den Pyramiden. Mainz, 1981.

Wildung 1984, D. Wildung. Terminal Prehistory of the Nile Delta: Theses. — L. Krzyzaniak, M. (eds.). Origin and Early Development of Food-Producing Cultures in North-Eastern Africa. Poznan, 1984.

Wilkinson 1996, T. Wilkinson. A Re-examination of the Early Dynastic Necropolis at Helwan. — MDAIK. 1996, Bd. 52.

Williams 1966, M. Williams. Age of Alluvial Clays in the Western Gezira, Republic of the Sudan. — Nature. 1966, vol. 211, № 5046.

Williams et al. 1977, M. Williams, P. Bishop, F. Dakin, R. Gillespie. Late Quaternary Lake Levels in Southern Afar and the Adjacent Ethiopian Rift. — Nature. 1977, vol. 267, № 5613.

Wilson 1955, J. Wilson. Buto and Hierakonpolis in the Geography of Egypt. — JNES. 1955, vol. 14.

Wilson 1965, J. Wilson. The Culture of Ancient Egypt. Chicago, 1965.

Winlock 1947, H. Winlock. The Rise and Fall of the Middle Kingdom at Thebes. New York, 1947.

Summary

Chapter 1 ("Climate and Landscape") deals with long-term ecological trends that had affected the genesis of Ancient Egyptian civilization. Particular importance is attached to the latest reconstruction of principal climatic rhythms of the Holocene carried out in Moscow Institute of Energy (Russia). Special attention is paid to variations of the Nile discharge and silt deposition, as well as to the eustatic processes by the Delta shoreline.

Chapter 2 ("Enclave Protostate"), analyzing ecological and archaeological data, presents a novel conception of enclave territorial structure of the Archaic state in Egypt, with two capital centres of formation: Memphis at the Delta apex and Thinis in Upper Land. This conception differs fundamentally from traditional egyptological versions of centralized and despotic nature of the early Egyptian state.

Chapter 3 ("Gift-Exchange") paves the way to social-anthropological interpretation of pharaonic history. The hypothesis is argued that primitive gift-exchange was the basic principle of the Early Dynastic political organization in Egypt.

Chapter 4 ("The Old Kingdom"), based on previous ones, suggests a paradoxical idea of the "Pyramid Age" Egypt. The point is that the Old Kingdom, inseparable from the Archaic epoch, had failed in making a despotic state and come to nothing more than a quasi-egalitarian system of relations between kings and nomarchs, according to the qift-exchange principle. Such a system in pharaonic Egypt was secured by the most ancient "private" property dt — "flesh" of its owner, concentrated within large nobles’ estates pr(w) dt and independent of kings’ possessions.

Chapter 5 ("The Middle Kingdom") estimates the epoch under consideration in Egypt as a transitional period from the early state with enclave foundation to the mature centralized "empire" Influenced (not provoked!) ecologically by droughts and low Niles, revolutionär social-political reorganization in the post-Old Kingdom Egypt is argued to have been directly connected with corruption of "private" estates pr(w) dt and elimination of the gift-exchange in Ancient Egyptian society.

Nachsatz

Раннее государство в Древнем Египте

Приступая к настоящему исследованию, автор не предвидел того необычного результата, которым оно увенчалось уже на начальном этапе. Приоткрывшиеся дополнительные обстоятельства зарождения государства в Египте озадачивали, поскольку уводили от всех привычных представлений об этом процессе. Тем актуальнее было отчитаться о текущей работе перед специалистами, дабы их суд оценил ее перспективы и, в случае чего, предостерег от опасности двинуться по ложному пути. Находясь в феврале 2000 г. в Восточном институте университета Чикаго, автор изложил свои идеи в виде лекции профессорскому составу Департамента ближневосточных языков и цивилизаций Альтернативная реконструкция развития государства в раннединастическом Египте вызвала неподдельный интерес американских коллег, которые после оживленной полемики сошлись на том, что она заслуживает внимания и поддержки. Аналогичная оценка прозвучала на египтологическом семинаре Института востоковедения РАН что окончательно убедило автора в целесообразности дальнейших изысканий в избранном направлении. Вскоре выяснилось: новый взгляд на устройство архаического египетского государства чреват коренным пересмотром традиционных представлений также и о социально-политической организации Египта эпохи пирамид (Старое-Среднее царства)

Дмитрий Борисович Прусаков (р. 31 июля 1965, Москва) — российский египтолог, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН, Член Восточного института Университета Чикаго, член «Общества по изучению Египта», Лондон. Занимается социоестественной историей Древнего мира.

Примечания

1

Мы ссылаемся на новейший перевод оригинала: [Midant-Reynes 1992].

2

"Статистическое, географическое и топографическое описание Египта, собранное из новейших и наилучших известий разных путешествий В Санктпетербурге, при Императорской Академии Наук, 1795 года".

3

Дополнительный ориентир: согласно новейшим радиоуглеродным датировкам, правлению Скорпиона (0-я династия) соответствует 3150 г до н. э., Боешника (основателя I династии) — 2955÷2925 г. до н. э., Вышнерукого (последнего царя I династии) — 2920÷2910 г. до н. э., Крыло(?)простирателя (II династия) — 2870÷2820 г. до н. э. (все даты календарные) [Boehmer et al. 1993; Görsdorf et al. 1998].

4

Порядка ради отметим, что некоторые исследователи отрицали существование архаического царя, прозывавшегося Мин [см.: Dercham 1966; Vercoutter 1990, cp.: Lorton 1987; Vikentief 1942].

5

Ю. Я. Перепелкин переводил smr ht дословно как "Дружественный утробой" [Перепелкин 1988а]. исходя из того, что термин smr использовался древними египтянами в придворной титулагуре ("друг [царя]"), т. е. обозначал людей, находившихся в услужении, мы позволим себе преобразовать хорово имя Семерхет в "Чревоугодник".

6

Тем примечательнее отчет о найденной в Судане гробнице египетского сановника времен Среднего царства, совместно с которым было захоронено более сотни убитых слуг [Reiser 1923].

7

См. обложку: Стела Хора Ранеба, Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

8

Примем к сведению замечание, что, кроме Манефона, все древние хронографы Египта помещали Джосера не в начало, а в конец некоего исторического периода [O'Маrа 1980].

9

Уточним: первоначально, до полной публикации отчетов о раскопках У. Эмери в Саккаре, полагали, что истинные гробницы архаических египетских царей находились в Абидосе [ср.: Перепелкин 1956, с. 156; Junker 1955, S. 10]; в последнее время наблюдается возвращение ряда археологов к этой точке зрения [Dreyer 1991; Dreyer et al 1990, 1993, 1996, 1998; Kaiser, Grossman 1979; Kaiser 1981; Kaiser, Dreyer 1982]. Независимо оттого, каким будет окончательный вердикт специалистов, статус Тина и Мемфиса как двух "столиц" раннеегипетского государства не вызывает сомнений [cp.: Кеmр 1966].

10

Очень похоже, что Нармером подразумевался не простой, а весьма опасный нильский электрический сом Malapterurus electricus [см.: Расс 1971].

11

Аналогичную сцену, сопровожденную серехом Нармера, см. на недавно найденной близ Абидоса табличке из слоновой кости [Dreyer et al. 1998, Abb. 29; Taf. 5, с].

12

Это подтверждается раскопками огромных архаических могильников у Хелуана, где только экспедиция З. Саада вскрыла свыше 10 тыс. захоронений, из которых почти все датируются раннединастическим временем [Saad 1948, 1951, 1969], высказывалась мысль, что кладбища Хелуана принадлежали главным образом именно населению новопостроенного Мемфиса [Wilkinson 1996].

13

У. M. Флиндерс Питри насчитывал на таких лодках до шестидесяти весел и допускал, что численность гребцов на них могла достигать нескольких десятков человек [Petrie 1901а].

14

В связи с этим обращает на себя особое внимание изображение на одном из додинастических сосудов большой лодки, в которой наряду с гребцами присутствует еще и целая группа пассажиров или пассажирок, размещенных отдельно ("сверху") в подобиях кают [Petrie 1914].

15

Подробно об этом явлении см., например: [Ардзинба 1982].

16

Заметим, что ладья Аха была "пришвартована" к заупокойному макету домохозяйства [Еmery 1949–1958, vol. II], в чем проглядывает прямое сходство с рассмотренной выше сценой на дощечках из Абидоса, помеченных именем того же царя, которую мы трактовали как закладку судовыми командами поселений на берегу Нила.

17

Кризис конца I династии — ее упадок был отмечен тем, что если не при Аджибе (источники не сохранились), то, во всяком случае, при Семерхете церемония "сопровождения Хора" приобрела свое былое значение и вновь стала рассматриваться как важнейшее событие года [Petrie 1900, pl. XII, 1].

18

Вспомним обычай фараона-солнцепоклонника Эхнатона, XVIII династия, награждать подданных публично с балкона своего дворца в Амарне [Davies 1908, pl. IV].

19

Хвалимый бог здесь — принципиально важная деталь, которая была учтена переводами Ю. Я. Перепелкина [Перепелкин 1988б], но опускалась редакцией О. Д. Берлева, сводившего выражения вроде "славить для (за) меня бога" просто к "благодарить меня [Берлев 1978].

20

Отметим здесь наличие точки зрения, что вплоть до Нового царства в Египте не существовало общегосударственной профессиональной армии, и военные действия в старо и среднеегипетские времена велись областными вооруженными силами, подчинявшимися непосредственно рекрутировавшим их номархам [Schulman 1995].

21

Ю. Я. Перепелкин полагал, что последняя — zͻ nds представляла собой областное воинское соединение, подчиненное номарху и приходившее на помощь местным земледельцам в пору страды [Перепелкин 1988б].

22

Об орфографии слова см.: [Берлев 1972, с. 32].

23

Приведенный О. Д. Берлевым пример hmw njswt nj dt.f [Берлев 1972, с. 190], строго говоря, не вполне корректен: такой надписи на соответствующем памятнике — Мюнхенской стеле — нет, ученый лишь домысливает ее на основании предположения, что понятие dt, которым здесь отмечены домашние челядинцы, распространяется и на царского hmw, изображенного далеко в стороне от их процессии.

24

Учтем, что вне категории dt в Среднем царстве оказались и заупокойные жрецы hmww kͻ [Головина 1992].

25

Отметим, что rmt(w). fn(j) dt.f — правда, как редчайшее исключение для того времени — упоминаются в гробнице сановника поздней XVIII династии [Davies 1941], что "явно отдает калькой староегипетских общественных отношений" [Богословский 1979, с. 61].

26

Предварительное соображение: этот феномен, возможно, имел идеологическое обоснование в том плане, что царская собственность, включая hmww njswt, поступавшая в личное распоряжение сановников, представлялась частью "божественного" царского естества [Берлев 1972], несовместимого с "плотъю"-dt кого бы то ни было из царских подданных.

27

Ориентировочные данные о резко возросшей смертности в Египте 1-го Переходного периода см в статьях [O ’Connor 1972, 1974].

28

По образному выражению одного древнеегипетского "пророка", повествовавшего о бедствиях того времени, "черной" земли осталось не больше, чем помещается под ногтями [Еrmаn 1923].

Content

Дмитрий Борисович Прусаков
Раннее государство в Древнем Египте

Введение

Глава 1 Климат и ландшафт

Прежние представления о климате древнего Египта

Новейшая реконструкция климата северного полушария в ее первом приближении к истории древнеегипетской цивилизации

Исторические и естественнонаучные источники о режиме Нила в древности

Разливы Нила, трансгрессия Средиземного моря и формирование пойменного ландшафта

Аллювиальные отложения в дельте Нила и кульминация Фландрской трансгрессии

Глава 2 Анклавное протогосударство

Архаический политогенез: источники и модели

Очерк раннединастической истории

Несколько дополнительных соображений об очередности позднеархаических царей

Два цикла социоестественной истории архаического Египта

Об одном "противоречии" социоестественной гипотезы образования Тинитского царства

Тин-Мемфис: анклавное протогосударство и механизм его генезиса

Религиозно-идеологический фактор образования раннего государства в Египте

Анклавная организация Тинитского царства как фактор сдерживания раннеегипетского политогенеза

О некоторых последствиях анклавной организации египетского протогосударства: староцарская "ладейная ватага"

Глава 3 Дарообмен

Социоантропологический подход как дополнительный ключ к раннеегипетскому политогенезу

Дарообмен: египтологическая перспектива

Глава 4 Старое царство

Дарообмен как альтернативный механизм образования староегипетского объединенного государства

Источники о независимости "частного" домохозяйства pr (nj) dt от государства в Египте Старого царства

Социоантропологический подход к староегипетской истории

Официальный культ Ра и хозяйственное освоение Дельты как факторы дезинтеграции староегипетского объединенного государства

Государство, "дом собственный " и дарообмен

Глава 5 Среднее царство

Общественно-политическая ситуация в Египте в кульминационный период

Попытка альтернативного подхода к проблеме hmww njswt

Pr dt и hmww njswt

О механизме разложения государством "дома собственного"

Заключение

Список сокращений

Библиография

Summary

Nachsatz

Примечания