Дмитрий Борисович Прусаков

Природа и человек в древнем Египте

Предисловие

Работы Дмитрия Прусакова получили известность в среде египтологов в нашей стране и за рубежом. Новое слово, сказанное молодым ученым, является комплексным результатом личных креативных способностей и применения новых методов в историческом исследовании. Полностью оценить вклад Д. Прусакова в науку невозможно без определения его места в развитии новой научной дисциплины — социоестественной истории (СЕИ), без понимания генезиса, задач и проблем самой СЕИ.

История как наука возникла тогда, когда человек впервые задумался о себе в окружающем его мире, сначала почувствовал, а потом осознал свое отличие от матери-природы. Согласно Карлу Ясперсу, это произошло в "осевое" время, в I тыс. до н. э. С тех пор призванием истории стало познание общества по завету древних греков "познай самого себя", а назначением — помогать человеку в настоящей жизни, изучая опыт прошлого. Познавать самого себя без ущерба для собственного существования можно в относительно спокойном внешнем окружении, но не тогда, когда возникает проблема жизни и смерти биологического вида Homo Sapiens. Современный глобальный экологический кризис поставил перед людьми новые проблемы, с которыми они не сталкивались раньше, что потребовало пересмотра ориентиров во многих областях жизни, в том числе и в Истории.

Следует ли из этого, что нужно отбросить прежние опыт изучения, веками накопленное богатство, созданное трудом многих великих мыслителей? Сторонники развития СЕИ полагают, что традиционные методы исторического исследования, во-первых, должны быть непременно сохранены, но сегодня уже не обязательны для всех, и, во-вторых, расширение области исторических изысканий должно быть постепенным. Значимость же любой новой научной дисциплины будет определяться тем, насколько она сможет опереться на традиционную методологию и в то же время дать ответ на современные проблемы все усложняющейся жизни общества.

Согласно фундаментальному положению известного математика и эколога Никиты Моисеева, основное внимание сегодня должно быть сосредоточено на двух состояниях исторического процесса: социально-экологических кризисах (комплексных кризисах природы и общества) и относительной социально-экологической стабильности. Во время кризисов определяются основные параметры (условия) социально-экологической стабильности.

Веками осуществлялся постепенный переход к расширению предмета Истории. Историки шли ко все более полному, комплексному отображению действительности. В XIX–XX вв. был путь Макса Вебера с его направленностью на выявление связей между идеологией и хозяйствованием, исторической школы "Анналов" с ее непременным использованием знаний естественных наук в историческом исследовании. Однако после ухода из жизни "основоположников" исследования снова сужались: так, например, последователи школы "Анналов" разошлись по новым отдельным дисциплинам. Комплексные исследования, несмотря на призывы к ним, в целом редки. Историки не смогли стать не только естественниками, но во многих случаях — социологами, экономистами. Это, на мой взгляд, главная причина кризиса школы "Анналов". Вероятно, без формирования иного научного мировоззрения широкие комплексные исследования просто невозможны. Естественно, возникли претенденты на всеобъемлющее знание. Как правило, они исходят из идей ноосферы Тейяра де Шардена и Владимира Вернадского. Однако любая схема мертва, а наука, стремящаяся объять "веб", обречена на почти немедленную смерть. Социоестественная история, призванная сформировать целостное комплексное историческое знание, шла иным путем: от практики к теории. Конкретно, сначала было проведено исследование истории взаимоотношений человека и природы от древности до наших дней в одной из древнейших земных цивилизаций — китайской. В исследовании были использованы знания и методы естественных наук. Методы проходили "естественный" отбор: остались те, которые "работали". Затем произошло осмысление методов: почему они оказались работоспособными. Так были созданы основы СЕИ. Право на жизнь новой научной дисциплины было подтверждено защитой докторской диссертации "Социоестественная история: предмет, метод, концепция". СЕИ открыта для развития и развивается ныне коллективным творчеством ученых гуманитариев и естественников, работающих в тесном содружестве. В новой научной дисциплине нет истин в последней инстанции, но есть аксиомы, принципы и основные ориентиры исследовательского процесса.

Главный объект исследования в СЕИ — движение, процессы. Исследуются процессы через вехи — события и явления — характеристики процессов. Последовательный ряд однотипных событий — предмет детального изучения узких специалистов: для понимания смысла истории длина ряда не так важна, как его характеристика. Если главный объект изучения — процессы, то необходимо не столько строгое и детальное рассмотрение отдельных практически однотипных событий, что характерно для традиционной истории, сколько выделение общих черт однотипных событий. Это не означает пренебрежение событиями вообще, но выделение среди них главных, изучение прежде всего (а на начальном этапе — исключительно) неординарных, поворотных событий, бифуркаций. Исходная позиция в СЕИ такова: вне зависимости от длительности физического времени весомость в эволюции прямолинейного движения и изменения (повороты) этого движения одинакова.

Вопросы к прошлому должны ставиться в очередности: сначала — что (что именно — характеристика что) происходит (происходило), затем — как (каким образом) происходит (происходило). Сначала — общий взгляд на процессы и поворотные моменты, и только затем, в зависимости от степени необходимости — детализация.

Традиционная история, как правило или преимущественно, основана на письменных нарративных источниках. Они создаются людьми, причем с определенными интересами и целями. Что-то в этих свидетельствах прошлого замалчивается, что-то выдумывается, а главное — дается субъективная оценка значимости событий. Поэтому, когда такие источники редки и их нельзя перепроверить другими, их можно использовать лишь как иллюстрации к фактам, полученным иным путем, достоверность которых вне сомнений. Итак, если фактов нет, нет и истории, но если нет фактов в нарративных источниках, они могут быть получены иначе: как результат археологических раскопок, использования данных истории природы (биоты, климата, геологии и др.), совместного, комплексного использования методологии и результатов исследований естественных наук.

Традиционная история оперирует фактами. Само понятие факта подразумевает его достоверность. Факт либо есть, либо его нет. Так бывает в жизни, но не в науке. В науке вообще и в истории в частности есть факты, которые нам неизвестны, сведения о процессах, явлениях и событиях, достоверность которых сомнительна. Если история оперирует только фактами, достоверность которых вне сомнений, то она может быть очень бедной. Если достоверных фактов мало, то из немногих достоверных фактов не создается целостной картины прошлого. А если историки принимают ряд недостаточно достоверных сведений за истинные факты, создается не реальная, а мифологическая история. Даже будучи созданной гениальным ученым, она остается его представлением, его версией прошлого, результатом его догадок, пусть даже гениальных, но вовсе не адекватной картиной действительности. В естественных науках такое представление также имеет место, но вовсе не претендует на истинность и называется моделью. Как ни трудно согласиться с подобным утверждением многим гуманитариям, во многих случаях, если не в большей части, когда мы имеем дело с фактами и их интерпретацией в традиционной истории, перед нами вовсе не реальная жизнь прошлого, но лишь ее модель.

Отдельный факт может быть сомнителен. В естественных науках возможность его использования появляется лишь с проверкой. Иными словами, в естественных науках любой факт нуждается в комментариях, т. е. в согласовании с другими фактами. Хорошо, когда такое согласование возможно. А если нет? Тогда положение может спасти массовость однотипных фактов. Когда мы имеем ряд однотипных фактов, вообще ряд фактов, "выпадение" одного из них (того, который нельзя прокомментировать) не влияет на понимание общего хода событий, смысла, "пружин" движения. В естественных науках не принято приводить все известные по данному поводу факты. Принято привести один и сказать: остальные подобны или нет фактов, свидетельствующих о противоположном. Если же такие факты есть, то вот их приведение обязательно.

Если фактов мало, они могут быть "проверены" сведениями из других областей знаний. Нередко одного косвенного свидетельства недостаточно для вывода о высокой вероятности процесса, явления или события. Новые косвенные свидетельства могут быть истолкованы по-разному, тогда высокую роль играет их совокупность. Необходимо "увидеть" и на конкретных фактах показать вероятность того или иного процесса, явления или события. Если нет стопроцентной уверенности (т. е. того, что по смыслу является фактом), можно и нужно говорить о низкой (< 50 %) вероятности, о вполне реальной возможности (50 %), о высокой (> 50–80 %) вероятности. Конечно, при таком подходе мы не будем иметь яркой (как в мозаике, сложенной из отдельных ярких камней — фактов) картины, а получим как бы смазанную импрессионистскую картину прошлого, но — достоверную. Как не может быть неизменной картина мира, созданная нашими знаниями, так и не может быть неизменной историческая панорама. Она может и должна меняться. Нет истины на все времена, но есть пути приближения к ней. И лучше иметь размытую картину прошлого, но реальную, чем яркую и детально прописанную, но мифологическую.

Познавая прошлое, мы строим модели, не более того. Желательно, чтобы наши модели — версии исторических процессов как можно больше приближались к действительности. Ни один историк, если он осознает приблизительность знаний и честен, не станет утверждать, что владеет истиной в последней инстанции. Он обязан говорить, что может дать только то представление, которое сейчас, в данное время признается специалистами наиболее отвечающим действительности. Но завтра это представление будет иным. И остается только надеяться, что в главном оно останется неизменным.

* * *

Социоестественная история (СЕИ), опираясь на традиционную историю, пытается найти ответ на "вечные" вопросы: кто мы, откуда мы пришли, куда мы идем? Казалось бы, этими вопросами человечество занимается давно и многое уже известно, однако, как ни странно, мы — люди до сих пор не знаем главного: кто мы? Кто мы в целом. Об отдельном человеке, о его психологии, физиологии и ментальности мы знаем несравнимо больше, чем о совокупностях людей, о совокупной психологии, физиологии и ментальности. Мы знаем, что коллектив людей не является простой суммой слагаемых индивидуальностей, да и индивид проявляет себя по-разному в разных условиях. Мы знаем, что в толпе человек иной, чем когда он один или с немногими людьми. Мы знаем, что толпа способна вести себя как единое целое, как один организм. Мы знаем, что любой коллектив представляет из себя нечто целое, некий организм, и что таких человеческих коллективов-организмов много. Чем крупнее человеческая совокупность (социальная группа, слой, этнос), тем меньше мы ее знаем и тем меньше способны предугадать ее (свое) дальнейшее поведение. А раз так, то мы не можем видеть грядущее в реальном свете, и значит, не способны избежать серьезных или гибельных последствий своей нынешней деятельности. Но наука только тогда наука, когда она способна "вытягивать шею", заглядывать вперед, опираясь в прошлое. И история дает возможность "заглянуть" в будущее, рассматривая близкие по смыслу процессы, явления в прошлом.[1] СЕИ исходит из постулата: увидеть будущее трудно или вовсе невозможно без знания прошлого и настоящего. Если же до сих пор попытки "вытягивать шею" не дали нужного эффекта, значит, следует делать это иначе. Увидеть будущее, понять, как может вести себя совокупный человек в тех или иных условиях, в соответствии с заложенной в нем "генетической" программой, понять, "расшифровать" эту программу — "генетические коды цивилизаций" — сверхзадача СЕИ. Путь к познанию может быть только в аккумуляции достижений, накопленных человечеством в разных областях знаний и прежде всего в тех, которые не использовались или мало использовались в традиционной истории: в естественных науках.

Мы знаем, что есть Нечто, находящееся в глубине души каждого отдельного человека, что оно идентично, созвучно с "нечто" у других особей рода человеческого. Это таинственное "нечто" Карл Густав Юнг назвал "коллективным бессознательным". Он полагал, что помимо нашего непосредственного сознания, которое имеет полностью личностную природу, существует вторая психическая система, имеющая коллективную, универсальную и безличную природу, идентичную у всех индивидов, являющуюся инстинктом, передаваемым по наследству. Юнг подчеркивал: "содержания коллективного бессознательного никогда не входили в сознание. Таким образом, оно никогда не было индивидуальным приобретением, но обязано своим существованием исключительно наследственности. Если личностное бессознательное состоит по большей части из комплексов, содержание коллективного бессознательного в основном представлено архетипами… Архетипы суть бессознательные образы самих инстинктов. Другими словами, они являются образцами инстинктивного поведения… Архетипов имеется ровно столько, сколько есть типичных жизненных ситуаций". Архетипы и индивидуальное сознание в разное время востребываются по-разному, но в любом случае дух времени (Zeitgeist) определяет коллективное сознание данного периода. Он не имеет ничего общего с рациональными категориями, даже если рационализм является одним из ключевых для данного Zeitgeist понятий (В. Одайник).

Юнг, не столько как психолог и философ, сколько как практикующий врач, выявил и обозначил феномен коллективного бессознательного, ядра мировозрения этносов и цивилизаций, но не нашел инструментов его исследования и перевода иррационального знания в рациональное. Последователи Юнга изучали мифы и ритуалы. Их главный вывод: античные мифы действуют и сегодня, они тесно связаны с ритуалами. Исходя из врачебной практики, проводя наблюдения за отдельными индивидами, изучая индивида, они пытались увидеть в нем не индивидуальное, личностное, но нечто общее для всех людей, вне или безличностное, коллективное бессознательное. Анализ сновидений — их главный и, по сути дела, единственный источник наблюдений. То, что увидели Юнг и его последователи, ужаснуло их: "в коллективе человек утрачивает корни, и тогда демоны могут завладеть им". "Нация — большой бессмысленный червяк, преследуемый чем? Конечно, роком, судьбой. У нации не может быть чести; она не может держать слова. По этой причине в старые времена старались иметь короля, обладающего личной честью и словом. Вы понимаете, что сто самых интеллигентных в мире людей составят вместе тупую толпу? Десять тысяч таких людей обладают коллективной интеллигентностью крокодила… Не всякий обладает достоинством, но всякий является носителем низших животных инстинктов, обладает внушаемостью пещерного человека, подозрительностью и злостностью дикаря. Вследствие этого многомиллионная нация являет собой нечто даже нечеловеческое. Это ящерица, или крокодил, или волк. Нравственность ее государственных деятелей не превышает уровня животноподобной нравственности масс… Монстр — вот что такое нация".[2]

После весьма продолжительных обсуждений на постоянном семинаре "Человек и природа — проблемы социоестественной истории" было согласовано (по принципу научного консенсуса) общее мнение о том, что система, обладающая только негативными, т. е., в конечном счете, деструктивными импульсами к действию, не может быть устойчиво жизнеспособной. В основе мировоззрения больших групп людей действительно имеется некое общее ценностное ядро. Оно состоит из позитивных ценностей, объединяющих людей. Всего к ценностям психологи относят более 500 понятий. Эти ценности присущи всем людям, но значимость каждой отдельной ценности у отдельных людей и групп людей различны. Генеральной задачей является вычленение основных ценностей и представление их в виде системы, где каждый элемент связан с другим, а выпадение даже одного элемента ведет к разрушению всей системы как системы или возникновению новой, иной системы. Подобных систем ценностей в гуманитарных науках, где ныне много говорят о системном походе, до сих пор не было создано. Мы объясняем это самой системой представлений, культурой гуманитариев. В СЕИ впервые были созданы такие системы — своеобразные генетические коды цивилизаций для Западной Европы и Дальнего Востока, идет работа по созданию системы ценностей российской цивилизации.

Для создания систем ценностей рассматривался весь ход исторического развития западноевропейской и дальневосточной цивилизаций, куда входили анализы социального, экономического, демографического развития, эволюции природы и хозяйства, техники и технологии. Хозяйствуя, человек действует отнюдь не как экономический автомат (не случайно естественники называют экономику одной из самых неточных наук), человек действует в соответствии со своими представлениями о мире и о себе, с моралью, нравственностью, системой ценностей. В соответствии со своим мировоззрением он создает технологии — своеобразные правила игры человека с природой. Техника и технологии отнюдь не вне мировоззрения и политики. Напротив, и техника, и технологии формируются в полном соответствии с мировоззрением, жизненными установками людей. Более того, техника и технологии позволяют выявить в мировоззрении больших групп людей те черты (составляющие элементы коллективного бессознательного, по Юнгу), которые не удается выявить традиционным социальным, психологическим анализом. С другой стороны, объективными критериями цивилизованности, нравственности этносов и суперэтносов могут быть энергетические и демографические показатели/ Таким образом, одной из важнейших задач СЕИ является выявление взаимосвязи между мировоззрением и технологией, а поскольку каналы эволюции для общества фиксируются системами ценностей, одно из главных направлений СЕИ — моделирование систем ценностей для разных цивилизаций.

Результаты исследований, позволяющих формулировать системы ценностей, обсуждались на постоянном семинаре "Человек и природа — проблемы социоестественной истории". В дискуссии участвовали гуманитарии и естественники — философы, историки, экономисты, социологи, психологи, физики, химики, биологи (половина исследователей СЕИ имеет двойное образование: естественнонаучное и гуманитарное). В итоге дискуссии был сделан вывод, значение которого трудно переоценить: в дополнение к двум основным физическим принципам, на которых базируются физические законы мироздания (Онсагера и Ле Шателье), введен третий: принцип неантагонистических отношений (со-жизни).[3] Нельзя сказать, что данное дополнение было абсолютно новым для мира естественников: физикам известен закон такого смысла, но не принцип.[4]

Методология СЕИ базируется на постулате: не производить революций. Знание, созданное до нас, должно органически войти в новые представления о мире.[5] Задача состоит не столько в создании нового знания, сколько в переосмыслении старого, в изменении значимости его. Образно говоря, Эйнштейн не отменил Ньютона, но обозначил границы действия закона тяготения.

Утверждение принципа неантагонистических отношений стало не только базисом, основой главной цели СЕИ — поиска коллективного бессознательного в рамках рационального знания, но одновременно стимулом модернизации концепции эволюции биосферы Н. Н. Моисеева, одного из "краеугольных камней" СЕИ, пересмотра ряда представлений, сложившихся как в естественных, так и в гуманитарных науках. Этот поиск ведется по китайской поговорке — "переходить реку, нащупывая камни", и при этом стараться видеть взаимосвязь процессов, явлений и событий в широком диапазоне. Непротиворечивое согласование данных разных научных дисциплин — один из важнейших, на наш взгляд, путей познания мира. В мире все связано со всем. Эта взаимосвязь и помогает увидеть не столько всю конструкцию мирозданья, что в принципе вряд ли дано людям в ближайшем будущем, но, безусловно (об этом свидетельствует опыт наших изысканий), уточнить наши представления о смысле и формах деталей мирозданья.

* * *

Социоестественная история — это прежде всего история, это предмет, назначение которого — изучение взаимосвязей, взаимовлияния и взаимозависимости явлений, процессов и событий в жизни людей и в жизни природы, как в настоящем, так и в прошлом, а также "инструмента" взаимодействия — техники и технологии. Связи между обществом и природой мы называем социоестественными, поскольку в этом названии отражена взаимозависимость человека и природы, а также подчеркивается междисциплинарность как основное условие изучения взаимодействия. Социоестественная история возникла как "ответ" на "вызов" времени: на необходимость разрешить те проблемы, которые не удалось и не удается разрешить в рамках традиционных научных дисциплин. В чем заключается упомянутый вызов времени? В том, что сегодня, в условиях растущего глобального экологического кризиса, мы уже не можем рассматривать жизнь людей изолированно от жизни природы.

Прошлый мир Истории мог быть миром людей. Нынешний мир Истории не может быть миром только человека, но должен быть миром одновременно Человека и Природы. И в прошлом реальный мир был миром взаимодействия (т. е. действия с прямой и обратной связью) человека и природы. Взаимодействие прежде всего или исключительно имело место в производительной, в хозяйственной деятельности и находило свое отражение в технике, технологии, экономике, финансах, политике и идеологии. В ходе исторического развития был накоплен огромный опыт такого взаимодействия — как позитивный, так и негативный. До сих пор Историей как наукой он в лучшем случае слабо раскрывался, в худшем — вовсе не замечался. А между тем эволюция общества, в том числе и в ее политической и идеологической части, определялась характером взаимоотношений человека и природы — технологиями.

Общество — часть системы "неживая природа — живая природа — общество". А если система едина, то у нее есть единые принципы и вытекающие из них законы, определяющие характер ее функционирования. Каковы эти общие принципы и законы, насколько они могут помочь в понимании человеком самого себя и насколько знание их может предохранить человечество от гибельных шагов, мы пытаемся понять. Ныне научить, как жить, чтобы выжить, могут вместе те, кто знает, как устроена природа — естественники, и те, кто знает, как устроено общество — гуманитарии. В соответствии с современными знаниями, прежде всего обшей теорией систем и синергетикой, возникла необходимость заново пересмотреть историю, сохранив все, что достигнуто в ней до сих пор, и добавив новое знание.

СЕИ базируется прежде всего на общей теории систем. В отличие от традиционных научных дисциплин, общая теория систем идет от целого к части, от общего к конкретному. Целым в СЕИ является система из трех элементов: неживой, живой природы и общества. Каждая подсистема, в свою очередь, является системой для элементов, ее составляющих. В чем отличие традиционной методологии истории от методологии СЕИ? Понять законы существования всей системы биосферы не дано нам снаружи, извне ее, но лишь изнутри. Внутри этого целого существуют части, как внутри человека — органы его тела. Как может один орган понять смысл существования других и целого организма? Только таким образом, какой ему доступен. А доступно ему видеть внутренние взаимосвязи, взаимосвязи между разными органами. Поэтому прежде всего он может и должен осмыслить то, что доступно, а именно: взаимодействие, рефлексию. Отсюда предметом социоестественных исследований являются взаимосвязи, взаимозависимости, взаимовлияния процессов, явлений и событий в жизни общества и природы. Но для общества живая и неживая природа являются неким внешним окружением. Взгляд на общество со стороны природы — это взгляд на систему извне. Такой взгляд позволяет понять то, что в принципе недоступно для понимания изнутри системы. Этот взгляд не противоречит тому, что видно изнутри, но уточняет, дополняет и расширяет внутреннее видение.

Для традиционной истории (истории людей) природа — это не просто что-то внешнее, но во многом и постороннее, это — географический фон или фактор, который хотя и влияет на жизнь общества, но влияет незначительно, второстепенно. Главное для традиционной истории — жизнь общества, сами люди. Для социоестественной истории главное — не люди и не природа отдельно взятые, но природа и общество как единое целое, как органы одного организма, как один объект.

Первым источником СЕИ являются представления об эволюции биосферы, сформировавшиеся к настоящему времени в естественных науках и нашедшие свое отражении в концепции эволюции биосферы Н. Н. Моисеева, а составной частью — модернизированная концепция Н. Н. Моисеева; вторым — подходы социологической школы Макса Вебера; третьим — установки исторической школы "Анналов".

Из первого положения следует, что СЕИ являются частью истории эволюции биосферы, а из этого, в свою очередь, что законы целого (эволюции биосферы, законы, открытые естественными науками) — аксиомы для части.[6] Из второго — стремление к выявлению взаимосвязей, взаимозависимости, взаимовлияния между хозяйством, социальными процессами и идеологией, из третьего — обращенность к условиям жизни большинства населения и принцип, согласно которому современник как бы задает вопросы людям прошлого, для того, чтобы понять самого себя.

Макс Вебер вплотную подошел к комплексному рассмотрению истории людей, выявил взаимосвязь между идеологией и хозяйством. СЕИ расширила ракурс рассмотрения до анализа технологий и ввела на равных началах нового участника общественной эволюции — природу. Технологии — это области взаимодействия человека и природы, с одной стороны, и правила игры человека с природой, с другой. Анализ технологий позволяет увидеть совокупного человека не изнутри, а извне.

Поскольку человек давно изучает не только себя, но и окружающую его природу, то в ходе такого изучения накоплен огромный материал, однако он разбросан по разным научным дисциплинам. Отсюда возникает задача сбора этих знаний, для чего необходимо установить место сбора, единую платформу знаний как гуманитарных, так и естественных наук. Языки и понятия, сама система мышления в разных отраслях знаний разные, отсюда возникает чисто техническая задача установления мостов между дисциплинами, а для этого нужно сначала четко зафиксировать, в чем именно заключаются различия, затем установить принципы сбора знаний, после этого осуществлять сам сбор, а уже после всего этого — осмысление собранного.

СЕИ как научная дисциплина на стыке гуманитарных и естественных наук призвана стать элементом комплексного синтезированного знания, особенность которого в том, что оно, будучи новым, обращено не только в будущее, но и в прошлое, причем в прошлое ради будущего.

Любая научная дисциплина имеет свою теорию. Определение замкнутой теории в СЕИ заимствовано у Вернера Гейзенберга. Теория — это система аксиом, определений и законов, с помощью которой может быть правильно и непротиворечиво описана определенная большая область процессов и явлений. К определению Гейзенберга в СЕИ добавлено одно принципиальное положение: область, имеющая границы и отличительные черты от других областей.

Особенность развития биосферы Земли заключается в том, что в ходе развития живой природы в ней выделился род Homo, ставший разумным и создавший свою автономную систему жизнедеятельности — социальных отношений: общество. С течением времени эта система по сложности внутренней организации и силе воздействия на природу поднялась до равенства с той системой, из которой она выросла. Ввиду сложности трех систем (общество, живая и неживая природа) воздействие их друг на друга многогранно. Среди всех видов воздействия наиболее важны такие, где имеет место прямая и обратная связи.

Прямая и обратная связи во взаимодействии природы и общества с наибольшей силой и в наибольшем объеме проявляются в процессе хозяйственной деятельности людей. Отсюда главные "действующие лица" СЕИ: Человек Хозяйствующий и Вмещающий Ландшафт — жизненное пространство хозяйствующего человека. Вслед за Максом Вебером и Сергеем Булгаковым, СЕИ исходит из того, что действия человека хозяйствующего определяются не одним голым экономическим интересом, но его духовной сферой — представлениями о мире и о себе. В хозяйстве, точнее в технологиях, проявляются эти представления. Вслед за естественниками, СЕИ разделяет представление о ландшафте как о живом организме. Реакция природы на воздействие общества, как и общества на воздействие природы, есть реакция сложного живого организма.

Определение границ взаимодействия человека и природы позволяет уточнить, конкретизировать главные "действующие лица", выявить отличия СЕИ от смежных научных дисциплин, поскольку нет истины вне времени и пространства. Взаимодействие общества и природы осуществляется во времени и пространстве. Как уже говорилось, сами по себе процессы в природе и обществе разновременны и разномасштабны, но взаимодействие двух автономных систем в принципе возможно лишь в едином времени и пространстве, а наблюдение взаимодействия — в едином масштабе того и другого. Постоянен ли масштаб единого времени или он может изменяться? Ответ очевиден: активная сторона взаимодействия во взаимоотношениях природы и общества определяет протяженность и масштаб единого времени.

В целом до XX века воздействие человека на природу можно было уподобить скорее гомеопатии в сравнении медикаментозным лечением. Активной стороной взаимодействия была, как правило, природа. Изменения климата, природные катаклизмы больше влияли на жизнь людей, чем жизнедеятельность последних на природу. Солидаризуясь со многими современными историками, которые делят историю людей на два этапа — агротрадиционалистских и урбаносциентистских обществ, СЕИ определяет время активного воздействия природы на общество как эпоху агротрадиционалистских обществ, общества на природу — урбаносциентистских.

Если до недавнего времени активной стороной взаимодействия была природа, то отсюда следует, что время взаимодействия определяется минимальными отрезками времени природы. А таковыми являются века. В течение века, в особых случаях за четверть его, может произойти глобальное изменение климата, хотя обычно этот процесс занимает большие промежутки времени. Век — ничтожная единица времени для природы. Природные процессы длятся миллионы, сотни миллионов лет.

Даже тысячелетия для природы (речь идет об автономных процессах) — малые отрезки времени, для человека, напротив, максимально большие: это время жизни цивилизаций. Временное поле СЕИ эпохи агротрадиционалистских обществ — минимальное для одной системы и максимальное для другой: не меньше века, не больше тысячелетий — таков временной интервал взаимодействия двух систем. За пределом тысячелетий нет жизни общества, за пределом столетия нет процессов в природе. Нынешнее состояние, когда активной стороной взаимодействия является общество — это "навязывание'' обществом "своего" темпа времени природе. Природа оказалась "неспособной" жить в столь быстром темпе, она не "успевает" компенсировать действия человека по дисбалансированию общей системы биосферы Земли.

Пространство, в котором более или менее комфортно могут проживать люди, ограничено прежде всего по вертикали поверхностью земной коры и воды, с одной стороны, и высотой не более 4 тыс. м над уровнем моря, с другой. Если привести в соответствие пространство и время СЕИ, то исторически в эпоху агротрадиционалистских обществ полем взаимодействия человека и природы будет жизненное пространство не индивида и не группы, а соответствующее времени жизни цивилизаций жизненное пространство этноса и суперэтноса. Основное жизненное пространство в СЕИ — вмещающий ландшафт суперэтноса.

В СЕИ пространство и время связаны обратной связью: чем меньше пространство единого вмещающего ландшафта, тем больше течение времени. В агротрадиционалистских обществах время "ползет" со скоростью черепахи, а пространство ограничено территорией обитания этноса. Чем больше пространство, в котором одновременно как единый организм задействовано большое число людей, тем быстрее течет время. Когда этносы становятся не более чем частью (пусть даже автономной) суперэтноса, и суперэтнос выступает как системообразующее начало, ход времени ускоряется. В наши дни урбаносциентистских обществ пространство является единым для всего мира, всех суперэтносов, и в сравнении с прошлым время потекло стремительно. Итак, чем меньше пространство, тем больше время — и наоборот.

Какое время в истории Планеты есть время СЕИ? Известно, что более плавные и долгие периоды с неизменными условиями жизни биосферы Земли стали постепенно сменяться более краткими. Биосфера — растения, животные и почвы — приспосабливалась к изменению климата, гидрорежима, и приспособление это шло, если представить его графически, примерно так: по горизонтали — время жизни определенных видов, по вертикали — уровень сложности организации организма. Время от времени происходит резкий подскок на новый, качественно более высокий уровень сложности организации организма — биосферы Земли, а следовательно, и большей части видов, ее составляющих. Затем вертикаль переходит в горизонталь (реально не в горизонталь, а в наклонную линию с очень малым углом) — до следующего подскока. Периоды неизменной жизни биосферы (и отдельных видов) неизменно сокращаются, подскоки становятся все выше. Как происходит подскок усложнения самоорганизации? За счет генетических изменений. Иного природа не придумала. Но чтобы накопились генетические изменения, для видов высокого уровня самоорганизации нужны отрезки времени, определяемые временем жизни вида и сроком смены поколений, а они для человека, например, весьма длительны.

Последний крупный генетический подскок самоорганизации вид Homo совершил, вероятно, около 3 млн. лет тому назад, тогда, когда в три раза увеличилась масса головного мозга. После этого события перемены в природе стали происходить еще быстрее, и генетически человек уже нс успевал отреагировать на "вызов" природы. Его "ответ" должен был стать иным, а именно: ответом не биологического индивида (вида), но группы, т. е. социальным, информационным, не увеличением головного мозга индивида, но объединением интеллектов индивидуумов. Если раньше ответ был связан с увеличением объема информации, перерабатываемым одним человеком, то теперь — с обменом информацией, обрабатываемой многими людьми; отсюда речь и накопление знаний. Любая система может существовать, получая из среды и обмениваясь с ней энергией, материей и информацией. В разных системах доля названных составляющих различна. Главное отличие общества от неживой и живой природы СЕИ видит в чрезвычайно важном для общества обмене информацией внутри системы "общество" и между обществом и окружающей средой. Отсюда особое внимание в СЕИ уделяется роли информации и коммуникационным связям.[7]

Первый информационный барьер был преодолен именно тогда, когда человек стал обмениваться сложной информацией (простой обмениваются и животные), когда ему стало уже нецелесообразно изменяться генетически, генетически приспосабливаться к изменяющимся условиям жизни; отныне он стал приспосабливать эти условия к себе. Момент, когда реакция человека стала социально-информационной, имел место сравнительно недавно, по-видимому, около 40 тыс. лет тому назад. С этого начинается социоестественная история — история взаимоотношений двух суверенных начал: общества и природы.

Язык — универсальное средство общения позволил людям последовательно, шаг за шагом объединяться в коллективы все большие по численности и действующие как одно целое, как открытая целостная система. В племени люди осознавали свою общность, поскольку говорили на одном языке, имели общую, защищаемую данным племенем от других часть природы — место своего жизнеобитания, свое жизненное пространство — вмещающий ландшафт, у них было общее прошлое — общий жизненный путь, судьба, отличная от судьбы других народов.

Каждое последующее укрупнение человеческих коллективов, осознающих свое единство, свою принадлежность к одному целому, убыстряло процесс обмена информацией, накопления знаний, развития культуры. Этот процесс способствовал усложнению внутренней организации объединений людей, богатству внутренней, независимой от внешнего окружения жизни.

Первые древнейшие земледельческие цивилизации, сохранившиеся в памяти людей с древности до наших дней, возникли на великих реках Ниле, Тигре и Евфрате, Инде, Хуанхэ. Вмещающий ландшафт этих цивилизаций имел четко обозначенные природой границы: горы, моря, озера, пустыни. Переходу к земледелию благоприятствовали природные изменения в долинах великих рек, способствовавшие их заселению. Когда большие человеческие организмы переходили от образа поведения, присущего животным, от охоты и собирательства даров природы — к производящему хозяйству, они преобразовывали среду своего обитания, свой вмещающий ландшафт из естественного в антропогенный — очеловеченный. Одновременно преобразовывали себя из племени в этнос. Племена, ранее бродившие по лесам и саваннам, заполняли долины рек, при этом резко возрастала концентрация людей в одном месте — плотность населения. Отдельные, не связанные между собой нити материальных и духовных отношений между людьми вне долин и в долинах соединялись в общую ткань, возможность людей обмениваться информацией резко возрастала. Как единый организм начинали действовать ранее разрозненные коллективы людей — племена и народы (этносы).[8]

Этносы объединялись единой политической властью — государством. Управление совместной работой людей, объединенных государственной властью, требовало создания письменного языка. Разные племена, приходившие в долины рек, говорили на разных языках. Первые письменные языки были иероглифическими. Иероглиф — предельно упрощенный рисунок, знак, отображающий (кодирующий) то или иное понятие — слово или образ. Иероглифический письменный язык независим от устной речи и потому был понятен представителям разных племен и народов. В процессе длительного совместного общения разные племена и народы приходили к одному разговорному языку, но не все и не всегда: китайцы, например, так и не пришли до сих пор и пользуются иероглифами. Общий разговорный- язык дает возможность создания алфавита. В алфавите знаки кодируют звуки, из которых складываются слова — понятия.

Дальнейшее становление и развитие общества связано с расширением экономических и культурных связей или, иначе, обмена информацией, энергией и материей между этносами (народами). Труднопреодолимыми или вовсе непреодолимыми преградами для связей между людьми в древности были моря, горы, озера, большие реки. Эти преграды становились естественными границами вмещающих ландшафтов этносов. Древние племена и народы были обречены природой на общение в этих естественных границах. В границах вмещающих ландшафтов контакты людей становились все более интенсивными, пока, наконец, для всех племен и народов (этносов), живущих внутри таких границ, в одном вмещающем ландшафте, не устанавливалась единая материальная и духовная культурная жизнь: социально-экономическая, политическая, идеологическая. Процесс установления единой жизни — это процесс рождения суперэтноса и цивилизации. Суперэтнос — это группа этносов, живущих общей культурной жизнью. Цивилизация в СЕИ понимается как процесс развития (жизненный путь) суперэтноса, протекающий в одном и том же канале эволюции.

Этносы и суперэтносы в своей жизни претерпевают "болезни" и могут погибнуть. Важными понятиями в СЕИ являются кризис и катастрофа. Кризис — это состояние, когда обновленный, как после болезни, организм крепнет и здоровеет, у него повышается иммунитет. Катастрофа — это гибель организма. Одна из главных особенностей биосферы заключается в том, что цена устойчивости и изменчивости, пластичности и развития, всего того, что есть в биосфере — смерть любого организма, любого ныне живущего и любого последующего. Эту непрестанную смерть и возрождение мы наблюдаем и в социальной истории, когда гибнут этносы и вместо них зарождаются новые, когда гибнут цивилизации и на их место приходят другие, когда гибнут государства и возникают на их месте иные.

Гибель отдельного живого организма, смерть вида, любой социальной структуры — совершенно необходимое, обязательное условие существования биосферы. При этом, разумеется, смерть индивидуального организма и смерть вида — не одно и то же. Вид Homo пережил катастрофу и смерть, когда превратился в вид Homo Sapiens. Последний до СИХ пор избегал катастрофы (смерти как вида), но некоторые цивилизации (организмы более низкого уровня, чем биосфера и социум в целом) погибли до того, как научились преодолевать кризисы и не доводить дело до катастрофы.

Кризисы, согласно СЕИ, возникают, как правило, по следующей схеме. Экспансия этносов, а также суперэтносов, протекающая вначале без изнурения вмещающих ландшафтов, при расширении ареалов хозяйственной деятельности после исчерпания рекреационных потенций природных комплексов осуществляется за счет изнурения и деградаций природных ландшафтов, что вызывает ряд явлений, связанных между собой преимущественно причинно-следственной связью. Сначала возникает хозяйственный, экономический кризис, провоцирующий политический. За ними следуют культурный и идеологический. Однако очередность кризисов довольно условна: элементы нескольких видов неблагополучия могут появляться почти одновременно, или порядок их может быть несколько иным.

Совокупность хозяйственного, экономического, социального, политического, культурно-идеологического кризисов, затронувших суперэтносы, есть кризис цивилизации. Во время последнего общество стоит перед необходимостью смены основных представлений о мире и о себе, переоценки ценностей, создания новой системы ценностей, включающей в себя как морально-этические, адресованные непосредственно к отдельной личности, так и общечеловеческие, адресованные ко всему обществу. Происходит изменение отношений личности и государства, понятий порядка, свободы, войны и мира и др. Идет напряженный поиск новой системы хозяйствования, новых технологий, соответствующих иной системе координат, иным представлениям о мире и о себе. Другими словами, кризис цивилизации есть бифуркация — момент и процесс выбора нового канала эволюции, в частности, установления берегов такого канала.

Важнейшим элементом ограничений нового канала эволюции является система ценностей. Если общество оказывается неспособным создать новую систему ценностей и следовать ей, имеет место социальная и экологическая катастрофа. Если создает, то возникает временное относительное социально-экологическое равновесие, равновесие сил внутри общества и между природой и обществом — социально-экологическая стабильность. Равновесие такого рода, как показывает конкретный исторический анализ, не может быть абсолютным и устойчивым, однако даже будучи неустойчивым, как видно из прецедентов, способно существовать весьма длительное время. В Китае, например, такое равновесие поддерживалось две тысячи лет. Названное равновесие сохраняется до тех пор, пока накопление негативных явлений не достигнет некоей критической массы, после чего кризис становится неизбежным.

Цивилизация, пройдя через кризис, вырабатывает условия более надежного равновесия как в обществе — социальный мир, так и между природой и обществом — новые, экологически более чистые технологии, соответствующие новым представлениям людей о мире и о себе, находит пути восстановления природных ландшафтов, совершенствует старые и внедряет новые технологии.

Кризис одновременно и природы, и общества — это социально-экологический кризис.[9] Инициатором первого подобного феномена в истории цивилизаций является природа, точнее глобальные климатические сдвиги, периодически возникающие на планете. Последующих — человеческая деятельность вместе с природными катаклизмами, либо только хозяйственная деятельность общества.

Далее, раз для СЕИ важны два состояния — социально-экологического кризиса и социально-экологической стабильности, то в конкретных исследованиях прежде всего рассматриваются сущностные черты именно этих состояний. При этом учитывается, что значимость кризиса выше, чем стабильности, поскольку именно во время комплексного кризиса общей системы "природа — общество" происходят структурные и функциональные изменения в системе. Они являются результатом процессов, идущих как в природе, так и в обществе. В результате преодоления кризиса вырабатывается "формула" социально-экологической стабильности, состоящая из компонентов, характеризующих отношения как в природе, так и в обществе, и между природой и обществом. Формула "модуса вивенди" природы и общества непрерывно изменяется, поскольку непрерывно изменяется либо природа, либо общество, либо вместе и то и другое. Со стороны человека основа взаимоотношений — сознательный или неосознанный, но всегда компромисс. Социально-экологическая стабильность — это динамичное равновесие внутри общества, в природе и между природой и обществом. Преодолев кризис, цивилизация выходит на новые "формулы" взаимоотношений человека и природы, на новый компромисс. Природа — целостный живой организм меняет некоторые свои параметры как вследствие заложенной в ней "генетической" программы развития, так и под воздействием общества. Специалисты-естественники, в том числе узкие специалисты, фиксируют эти изменения.

Хотя насыщенность событиями кризисного периода может быть чрезвычайно большой, сам период с точки зрения физического времени всегда более краток, чем период стабильности. Нередко чрезвычайно краток, но оттого требует отнюдь не меньшего, но большего внимания. Иными словами, мы не можем подчиняться диктату единиц времени неживой природы: суточному обращению Земли вокруг своей оси и годичным обращениям Земли вокруг Солнца, срокам жизни отдельных, даже выдающихся людей. Единицей измерения времени в СЕИ эпохи агротрадиционалистских обществ является век — минимальный отрезок времени, в течение которого могут произойти глобальные процессы в природе.

Для СЕИ периоды кризиса и стабильности по меньшей мере равноценны, несмотря на то, что кризис может протекать десятки лет, а стабильность устанавливаться на столетия или даже на одно-два тысячелетия. Следовательно, необходимо уделять равное, а не пропорциональное физическому времени внимание двум состояниям. В Китае период социально-экологической стабильности охватил два тысячелетия, а Япония, по сути дела, так и не вошла в критическую фазу социально-экологического кризиса. Задача СЕИ в соответствии с основными принципами естественных наук — обратить внимание не на все события, факты истории, но на те из них, которые знаменуют поиск новых элементов структуры и функций двух организмов — природы и общества, а также нового характера их взаимодействия.

* * *

Исследование Дмитрия Прусакова касается первой и самой трудной стадии социоестественной истории древнего Египта. Ему удалось представить генеральную картину трансформации природы и общества, показать роль природных процессов в формировании культуры, выявить основные этапы развития: социально-экологические кризисы и периоды социально-экологической стабильности. Намечена общая канва дальнейших исследований, которые будут более детальными, но при этом не менее важными и интересными. Речь идет о раскрытии характера и особенностей эволюции биоты вмещающего ландшафта (почв, растительности, гидрологии), о биологическом анализе основных технологий земледелия, о роли информации в развитии общества. Эти исследования, которые будут проводится параллельно с исследованиями жизни общества, должны стать основой создания системы ценностей — ядра коллективного бессознательного древних египтян, создания новой истории древнего Египта, не отменяющей старую, но вбирающей ее в себя как часть.

доктор философских наук

Э. С. Кульпин

Even though we moderns

can never crawl inside the skin of the ancient…

we must as historians make the attempt.

John A. Wilson

I have tried to develop these themes

as constructively as the data allow,

realizing that I have often ventured

where more qualified Egyptologists

have feared to tread.

But understanding rather than perfection

is the goal of the scholarship,

and we must continue to reformulate and assess problems

with the data in hand.

The results must speak for themselves…

Karl W. Butzer

Введение

На пример.

Естественная История Египта весьма еще недостаточна..

(Статистическое, географическое и топографическое описание Египта, собранное из новейших и наилучших известий разных путешествий. В Санктпетербурге, при Императорской Академии Наук, 1795 года)

Наша книга замысливалась как своего рола решающий опыт, призванный подытожить предварительные соображения, возникшие при сравнительном анализе некоторых археологических и естественнонаучных данных, имеющих отношение к эволюции древнеегипетской цивилизации в хронологических границах IV–II-го тыс. до н. э. Предлагая настоящую версию концепции социоестественной истории фараоновского Египта[10] в качестве рабочей гипотезы (которой по мере оглашения будущих научных открытий и поступления квалифицированных критических замечаний, вероятно, предстоит претерпеть определенные коррективы), мы, тем не менее, уже на этом этапе исследования готовы взять на себя ответственность за вывод, что преобладающие в традиционной египтологии представления о факторах и механизмах социальной эволюции в древнем Египте, складывавшиеся в обход контекста взаимодействия человека и природы, исторически недостаточно объективны.

Нельзя сказать, что египтологи не уделяли вовсе никакого внимания естественной среде древнеегипетской цивилизации. Даже в самых ранних публикациях, посвященных древнему Египту, отводилось место для географических очерков, знакомивших читателя с ландшафтом, климатом, растительностью, животным миром и, конечно же, с Нилом — рекой, во многом обусловившей особенности социально-экономических отношений и культуры древних египтян [см., например: Champollion-Figeac 1839, р. 3–26]; этого вопроса в том или ином объеме касался практически каждый специалист, бравшийся за обобщающую монографию по истории фараонов [Брэстед 1915, т. 1, с. 3–12; Перепелкин 1956, с. 144–145; Тураев 1922, с. 2–11; Drioton 1959, р. 7–13; Erman, Ranke 1922, S. 13–33; Gardiner 1962, p. 27–45; Gayet 1907, p. 1–9; Kees 1977, S. 1–13; Kemp 1991, p. 7–11; Wilson 1965, p. 8–17, и мн. др.]. Вместе с тем в такого рода работах экологическая информация выполняла функцию скорее иллюстративную, если не декоративную, и изначально не рассматривалась как важнейший источник осуществлявшихся научных изысканий. В лучшем случае природа выступала как фон, на котором разворачивались исторические события, о влиянии же на их ход природных процессов практически не говорилось; по сути, естественная окружающая среда никогда не воспринималась исследователями как "действующее лицо" цивилизационной эпопеи древнего Египта.

Внимание египтологов привлекали главным образом различные аспекты общественного развития; соответственно, история фараоновского Египта неизменно ассоциировалась с социально-политической и культурной эволюцией его населения. Эта история человека разделена на пять "Царств" и три "Переходных периода", на протяжении которых в Египте властвовало не менее тридцати династий, известных благодаря древнеегипетским царским спискам, а также трудам античных и христианских хронографов, в первую очередь Манефона (IV–III вв. до н. э.) [см., например: Струве 1928–1930; Palmer 1861). Высказывалась, впрочем, некоторая обеспокоенность тем обстоятельством, что даже самые современные модели истории фараонов концептуально восходят к версии древнего жреца, чье сочинение не сохранилось и известно лишь пс фрагментам более поздних переложений [Мurnаnе 1995, р. 691–693]. Мы бы в этой связи отметили непоследовательность периодизации установленных для древнего Египта исторических эпох, заключающуюся, на наш взгляд, в том, что Старому царству в их ряду предшествует царство же (Раннее), а не Переходный период, который, наверное, лучше вписывался бы в общепринятую теорию чередования политически стабильных и кризисных этапов цивилизации фараонов.

Отказываясь от учета природного фактора в социальной эволюции фараоновского Египта, классическая историческая наука ищет объяснения эпохальных эволюционных изменений в жизни древних египтян прежде всего в специфике их общественного строя: так, например, причину распада государственных образований, существовавших в эпохи именуемые Царствами, и низвержения древнеегипетского общества в "хаос" Переходных периодов усматривали исключительно в бюрократическом характере управления страной [Дьяконов 1994, с. 37]. Нам, однако, ближе позиция К. Бутцера, который считал, что для понимания истории древнеегипетской цивилизации необходимо вглядеться в "экологическую перспективу" [Butzer 1976, р. 56]. Анализ развивающихся веками тенденций социальной эволюции, таких, например, как постепенное ослабление централизованного староегипетского государства, завершившееся его распадом, думается, не терпит игнорирования природных процессов, поскольку они по мере расширения хронологических рамок исторического исследования от десятков лет до столетий и, тем более, тысячелетий начинают все более зримо обнаруживать свое существование. Мы придерживаемся мнения, что любые попытки постижения механизмов образования и всей дальнейшей эволюции цивилизаций без учета экологического фактора заведомо не поведут нас к комплексному — и единственно приемлемому — решению проблемы.

Экологический подход к изучению древнейших земледельческих цивилизаций — идея давняя. Еще в 1889 году в Швейцарии была издана книга русского географа и социолога Л. И. Мечникова "Цивилизация и великие исторические реки", в которой шла речь о зависимости исторической судьбы народа от изменений окружающей среды и способности общества приспосабливаться к новым природным условиям [Мечников 1924]. Отвергая географический детерминизм, в известной степени свойственный этому произведению, мы бы вместе с тем выделили в труде Л. И. Мечникова ценное рациональное начало, предвосхитившее междисциплинарный — системный анализ социальной эволюции, предполагающий полномасштабное использование историком источника естественнонаучной информации.

Приоритетным объектом внимания исследователей, касавшихся экологии древнего Египта, являлся, разумеется, Нил. Уже Геродот и Страбон обозначили важнейшие факторы влияния Реки на человека: характерные для Нила ежегодные разливы, режим которых сказывался на принципах уклада и функционирования, а также на продуктивности египетского земледелия, и регулярные отложения питательного ила, обусловившие прославленное на всю Ойкумену плодородие почв нильской поймы [Геродот, II, 12–14; Страбон, XVII, 1, 3]. Помимо записок античных авторов, для воссоздания облика Нила при фараонах историки обращались к уцелевшим показаниям древнейших ниломеров, включая отметки уровней разливов на скалах и стенах храмов [см., например: Barguet 1952; Drioton 1953; Vercoutter 1966]; для сравнительных оценок могли быть привлечены и отчеты о более поздних (например, средневековых) наблюдениях за режимом реки. Социоестественный анализ, однако, требует еще и фундаментальных естественнонаучных данных об исторической гидрографии речной системы Нила и геологии нильского бассейна; некоторыми из них мы воспользовались в настоящей работе.

Не меньшего внимания заслуживает климат Египта фараоновской эпохи. Новейшие палеоклиматологические реконструкции выявили довольно сложную картину колебаний среднегодовой температуры северного полушария во второй половине голоцена [Клименко и др. 1996а, б; 1997], в корне меняющую сложившееся представление о климатических условиях в древней долине Нила. Напомним: климат Египта, как правило, считали постоянным на протяжении всего исторического периода. Эта точка зрения, сформулированная на заре палеоклиматологии [см., например: Берг 1911, с. 90–94], оказалась весьма живучей в среде ученых-естественников и, вслед за ними, разделялась многими египтологами [см., например: Перепелкин 1988а, с. 334; Hayes 1960, р. 4; Massoulard 1949, р. 509], хотя имела альтернативу: иногда заходил разговор о завершении в Северной Африке в середине III тыс. до н. э. так называемых "неолитических дождей" [Кинк 1964, с. 6–7]; позднее все чаше обсуждалась такая климатическая веха в истории древнего Египта, как сильная и продолжительная засуха конца III тыс. до н. э. [Bell 1971, 1975; Butzer 1984; Hassan 1997; Schenkel 1994], факт которой в настоящее время можно считать доказанным [см.: Клименко, Прусаков 1999]. Окончательно опровергая теорию климатической стабильности в Северной Африке в исторический период, расчеты голоценовых среднеполушарных температур, выполненные под руководством д. т. н., профессора В. В. Клименко (Московский энергетический институт), впервые дают основание для предположения, что климат древнего Египта в действительности претерпел целый ряд изменений, заметно отразившихся на социальных процессах в долине и дельте Нила во времена фараонов.

"Экологическая перспектива" древнеегипетской цивилизации будет, однако, недостаточно глубока, если мы ограничимся лишь общим? описаниями режима Нила и климата Египта. Адекватное представление о роли природного фактора в социальной эволюции древних египтян могут дать лишь систематические исследования на стыке египтологии и естественных наук. Здесь ситуация пока оставляет желать лучшего. Отметим, что в 20–30-е годы XX века было опубликовано несколько научных работ, в которых намечался естественноисторический подход к изучению первобытного Египта [Caton-Thompson, Gardner 1929; 1932; 1934; Childe 1929; Sandford 1934; Sandford, Arkell 1929; 1939]. Казалось бы, стали складываться предпосылки применения естественнонаучных методов к решению пусть и не чисто египтологических, но, по крайней мере, смежных с ними задач. Интерес к проблематике такого рода, однако, на время угас, и начавшие было сближаться пути египтологии и естествознания разошлись. Впоследствии лишь У. Хейс посвятил специальный обзор палеоэкологическим данным о древнем Египте [Hayes 1965], но кончина ученого помешала ему продвинуться дальше додинастического периода, так что экология собственно цивилизации фараонов осталась без оценки профессиональных египтологов. Их внимание, как обычно, концентрировалось прежде всего на филологических, культуроведческих и других классических гуманитарных штудиях, в которые, в свою очередь, не очень старательно вникали палеоэкологи, геологи и другие представители естественных наук, изучавшие Египет.

Пожалуй, единственным исключением из этого правила вот уже сорок лет является К. Бутцер, крупнейший знаток экологии древнего Ближнего Востока, и в частности фараоновского Египта [см.: Butzer 1995]. Уже в первых своих работах по реконструкции египетского палеоклимата [Butzer 1958b, с; 1959с] ученый использовал обширный археологический материал, выказав при этом недюжинные осведомленность и интуицию: анализ неолитических и более поздних наскальных изображений в Восточной Сахаре, а также многочисленных рельефов и росписей в древнеегипетских гробницах и храмах помог ему обнаружить и приблизительно датировать периоды крупнейших миграций млекопитающих из долины Нила и постулировать наличие в Египте IV–III-ro тыс. до н. э. трех засушливых эпизодов — так называемых "зоо-экологических дисконтинуумов", которое полностью подтверждается реконструкцией температурного ряда для северного полушария на основе синтеза палеоклиматологической информации и результатов современных инструментальных наблюдений [Клименко и др. 1996а, б; 1997] (см. ниже). Наряду с новейшими работами К. Бутцера [см., например: Butzer 1997], его знаменитая "Гидротехническая цивилизация" [Butzer 1976] по сей день представляет собой незаменимое естественноисторическое пособие по древнему Египту.

Определенный вклад в "египтоэкологию" внесли статьи Б. Белл о засухах в Египте в XXIII–XXI вв. до н. э. Сотрудница Гринвичской астрономической обсерватории впервые без обиняков заговорила о том, что именно засуха, отягощенная аномально низкими разливами Нила, послужила причиной краха египетского централизованного государства эпохи Старого царства [Bell 1971, 1975]. Главный положительный эффект высказанных Б. Белл идей, на наш взгляд, состоял в том, что они ломали стереотип восприятия исторического процесса в древнем Египте исключительно через призму социально-экономических отношений; вместе с тем подчеркнем: сама мысль о чисто природной обусловленности гибели Старого царства в свете последних достижений палеоклиматологии представляется ошибочной: распад староегипетского государства начался задолго до того, как процессы иссушения климата Северо-Восточной Африки и уменьшения нильского стока достигли кульминации [см.: Клименко, Прусаков 1999].

В последние полтора-два десятилетия интерес к экологическим проблемам древнего Египта постоянно растет; в этом направлении сегодня трудится ряд ученых, среди которых мы бы выделили Ф. Хассана [Hassan 1984, 1985, 1986, 1997], тема нашла отражение на страницах коллективных монографий [Krzyzaniak, Kobusiewicz 1984; Krzyzaniak et al. 1993]. В то же время концепции взаимоотношения человека и природы в фараоновском Египте, синтезирующей накопленные в этой области знания, до сих пор не существует. Между тем имеющийся материал, как кажется, уже позволяет приступить к ее созданию; дело лишь за методом исследования. В качестве такового мы избрали метод социоестественной истории (СЕИ), разработанный д. ф. н. Э. С. Кульпиным (Институт востоковедения РАН, Москва) [см.: Кульпин 1988, 1990, 1993, 1994, 1995, 1996].

* * *

Социоестественная история — дисциплина на стыке гуманитарных и естественных наук, ищущая решения своих задач в фокусе общих законов развития природы и общества. СЕИ видит себя частью истории биосферы Земли; ее экспериментально выведенный научный аппарат наиболее адекватен теории универсального эволюционизма академика Н. Н. Моисеева [Моисеев 1983, 1987, 1993, 1994; Моисеев и др. 1985]. Главные "действующие лица" социоестественной истории — человек хозяйствующий и его вмещающий ландшафт.

В основе практических разработок СЕИ лежат несколько аксиом. Минимальным отрезком времени, которым целесообразно оперировать при социоестественных интерпретациях истории агротрадиционалистских обществ, считается столетие, при этом "события, явления и процессы, укладывающиеся в рамки века, должны анализироваться совокупно, нерасчлененно" [Кульпин 1994, с. 35]. Протагонист СЕИ человек хозяйствующий рассматривается на этническом и суперэтническом уровне; "мировоззрение, которое определяет поведение хозяйствующего человека, есть представление о мире и о себе не отдельной личности, не групп людей, но этносов и суперэтносов" [Кульпин 1994, с. 35]. Под географическим ареалом жизнедеятельности человека СЕИ понимает ландшафт, вмещающий этнические и суперэтнические системы. Биосферным и социальным законам в СЕИ отводится неравнозначная роль; принимается, что "практически действуют лишь те из них, которые способны проявлять себя в вышеназванных временных, пространственных и системных границах" [Кульпин 1994, с. 35].

Помимо аксиом, СЕИ руководствуется тремя генеральными принципами эволюции биосферы. Один из них заключается в том, что внешнее воздействие на равновесную систему инициирует в ней процессы, направленные на ослабление эффекта этого воздействия. Иначе говоря, в системе формируются отрицательные обратные связи, удерживающие ее в равновесном состоянии; благодаря действию этих связей эволюционирующая система "помнит родство" — сохраняет часть своих прежних свойств, что является обязательным условием ее поступательного развития. Этот универсальный для живой материи принцип больше известен как аналог термодинамического принципа смещения равновесия Ле Шателье — Брауна [Моисеев и др. 1985, с. 14]; в исторических науках ему близка теория "вызовов и ответов" А. Тойнби[11] [Toynbee 1935].

Другой принцип СЕИ сводится к тому, что эволюция разворачивается в направлении повышения способности системы эффективно использовать свободную экзогенную энергию (или вещество); иными словами, система выбирает тот путь развития, который обещает ей минимальные энергетические и материальные затраты. Этот фундаментальный принцип, управляющий процессами самоорганизации живых организмов, обычно ассоциируется с принципом минимума диссипации энергии Óнсагера [Моисеев 1987, с. 61–62; Моисеев и др. 1985, с. 17].

Третий принцип социоестественной истории провозглашает непременным условием эволюции возможность установления между элементами системы неантагонистических отношений; этот принцип "со-жизни" в теории СЕИ рассматривается как главный, определяющий ход "всей истории биосферы Земли" [Кульпин 1994, с. 31–32].

Кроме того, СЕИ берет на вооружение идеи синергетики[12] — универсальной теории самоорганизации, обосновывающей единство принципов, управляющих образованием пространственных, временных и функциональных структур любой природы, включая человеческое общество [см., например: Пригожин, Стенгерс 1986]. Данный аспект СЕИ уходит корнями в концепцию эволюции биосферы акад. Н. Н. Моисеева. Нам необходимо коротко остановиться на этом вопросе.

Важнейшим для нашей дальнейшей работы синергетическим понятием является бифуркация [см., например: Моисеев 1987, с. 34], представляющая собой период и процесс нарушения целостности системы, ее расчленения на отдельные составляющие с последующей необратимой реорганизацией и сборкой в виде качественно нового организма. На этом этапе развития царит неопределенность: перед системой раскрывается так называемое "поле возможностей", в котором она реализует свой потенциал изменчивости. Соответственно, значительно возрастает роль случайных событий; отметим, что именно они сообщают эволюции необратимый характер, т. к. вероятность повторения случайных возмущений при попытках попятного движения исчезающе мала. Результаты бифуркаций часто непредсказуемы, поскольку "выбор того канала, по которому пойдет развитие изучаемого процесса, может определить самое ничтожное обстоятельство" [Моисеев 1983, с. 23]; вместе с тем опыт СЕИ показывает, что для эволюции социальных систем неопределенность не фатальна: историческая практика обнаруживает способность воздвигать барьеры "всевластию воли случая" [Кульпин 1994, с. 30–31].

Бифуркация резко обостряет противоречие между склонностью системы к изменчивости и ее же стремлением к гомеостазу [см.: Моисеев 1987, с. 42–44; Моисеев и др. 1985, с. 14–18]. Оптимальное сочетание изменчивости и устойчивости придает системе пластичность, что позволяет ей обрести себя в границах канала эволюции: умеренная изменчивость, не грозящая эволюционным тупиком в виде беспредельного, хаотического "поля возможностей" — залог адаптационной способности системы, а устойчивость, не доведенная до черты, за которой — полная потеря системой стимулов к изменчивости, обеспечивает "генетическую базу" дальнейшего развития. Канал эволюции — фаза, противоположная бифуркации, отличающаяся относительным упорядочением системы; здесь свободный выбор альтернативных вариантов развития существенно затруднен: детерминизм преобладает над стохастичностью до тех пор, пока, говоря обобщенно, процесс рассеяния энергии и вещества не приведет к размыванию границ обозримого канала эволюции и не "выпустит" систему в очередную бифуркацию.

К бифуркациям социальной истории относятся, например, революции, подготовленные кризисами в экономической и политической сферах. Установленными на сегодня бифуркациями фараоновской цивилизации можно считать смены династий и (на более высоком хронометрическом уровне) Переходные периоды между Царствами. Социоестественная история, кроме того, выявляет и анализирует социально-экологические кризисы [Кульпин 1990, с. 37–105, 157–195] — бифуркации высшего порядка, возникающие как резонанс катастрофического ухудшения природной среды (естественного вмещающего ландшафта) и революционных процессов в обществе, когда "происходит изменение отношений личности и государства, понятий порядка, свободы, войны и мира… идет напряженный поиск новой системы хозяйствования, новых технологий, соответствующих иной системе координат, иных представлений о мире и о себе" [Кульпин 1994, с. 37]; в качестве канала эволюции социально-экологическим кризисам противостоят эпохи относительной социально-экологической стабильности.

Основные этапы истории природы и общества в Египте IV–II тыс. до н. э. демонстрирует синхронистическая таблица (см. Приложение), создание которой является первичной стадией исследования по методу СЕИ [Кульпин 1988]. Мы сделали попытку связать социальную эволюцию древнего Египта с важнейшими из сопровождавших ее природных процессов: глобальными изменениями климата, эвстатическими колебаниями уровня Мирового океана, изменениями нильского стока и некоторыми другими. В результате в истории фараоновского Египта нами вскрыты три социально-экологических кризиса, представление о которых мы кладем в основу своей концепции СЕИ древнеегипетской цивилизации.

Глава 1

Изменения природной среды и первый социально-экологический кризис в Древнем Египте

Земля сия известна нам теперь под названием Египта,

коего начало и произведение весьма различно толкуется.

(Статистическое, географическое и топографическое описание Египта, собранное из новейших и наилучших известий ратных путешествий. В Санктпетербурге, при Императорской Академии Наук. 1795 года)

На исходе IV тыс. до н. э. в долине Нила началось формирование древнейшего государства. В эпоху правления I и II египетских династий (Раннее царство) закладывался фундамент цивилизации, которой в будущем, вплоть до "осевого " времени, было суждено играть одну из главенствующих ролей в судьбах Ойкумены. Уже на стадии этнического самоопределения египтяне заявили миру о своем существовании организованными военными набегами на сопредельные территории и попытками установить регулярные торговые контакты с переднеазиатским регионом. Египет Раннего царства часто рассматривается как вполне сложившееся централизованное государство, объединявшее дельту и долину Нила до I-го порога под властью деспотического царского дома. Вместе с тем, судя по ряду признаков, общественно-политический статус первых египетских царей во многом уступал таковому фараонов последующих эпох: раннединастические правители почитались как земные воплощения бога (Хора) — но еще не строили пирамид, в чем можно усмотреть незрелость идеологии божественной царственности, в свою очередь, вселяющую сомнение в зрелости тогдашнего египетского государства в целом; раннединастические правители носили обе короны, символизировавшие власть над Египтом — однако пока не обладали полной официальной титулатурой, которая позволила бы нам безоговорочно поставить их в один ряд с фараонами Старого, Среднего и Нового царств; ранние династы вновь и вновь выставляли себя усмирителями внутренних врагов и объединителями Верхнего и Нижнего Египта — но именно поэтому закрадывается подозрение, что окончательно сплотить страну под своей рукой ни одному из них так и не удаюсь, и по крайней мере до конца Раннего царства часть Египта по-прежнему не зависела от царского диктата. Так что же представлял из себя раннединастический Египет: прочное централизованное государство или только его прообраз? Палеоэкологические данные говорят о том, что древнеегипетская держава формировалась в весьма тяжелых, даже экстремальных природных условиях. Не вмешаюсь ли они в процесс самоорганизации Раннего царства? Предпримем первую попытку ответить на этот вопрос.

О вмещающем ландшафте древнеегипетской цивилизации

Естественный вметающий ландшафт, в котором зародилась и эволюционировала древнеегипетская цивилизация, вырисовывается вполне отчетливо. С севера он ограничивался в додинастический период Средиземным морем [Stanley, Warne 1993b, р. 79, fig. 2], позднее — приморскими солеными лагунами и болотами, которые постепенно заняли почти всю наиболее пологую часть Дельты ниже современной 3-метровой изогипсы[13] [Butzer 1959с, S. 74 (32); 1975, 1047–1048, fig. 2; 1976, р. 24, fig. 4]. Северная граница отличалась некоторой динамичностью, перемещаясь как в силу природных причин (предполагаемого чередования средиземноморских трансгрессий и регрессий [Прусаков 1995а; 1997в), выдвижения края дельты Нила в море за счет речных наносов [Stanley 1988b, р. 497; Stanley, Warne 1993а, р. 631–632], распространения в южном направлении болот [Butzer 1959с, S. 71 (29) ff.]), так и в результате антропогенного воздействия, заключавшегося в первую очередь в осушении переувлажненных областей Нижнего Египта, которое достаточно активно и целенаправленно осуществлялось древнеегипетским государством в периоды его упрочения [см., например: Савельева 1967].

На запад и восток от нильской долины простирались знойные труднопроходимые пустыни, рассеченные пересохшими речными руслами — вади. Пустыни уже к концу додинастической эпохи подступили к заливным землям в течении египетского Нила, надежно отрезав население, тяготевшее к реке, от внешнего мира, и вынудив людей прочно осесть в речной пойме и ее ближайших окрестностях [см.: Butzer 1958с].

Южный рубеж вмещающего ландшафта, на наш взгляд, совпадал с 1-м нильским порогом (находился близ современного Асуана), хотя указания на то, что тот представлял собой естественную границу, отделявшую древний Египет от древней Нубии [Виноградов 1997а, с. 147; Кацнельсон 19486, с. 192; Otto 1953, S. 14, Janssen 1978, р. 215], не являются достаточным основанием для подобного вывода: 1-й порог сравнительно легко преодолевался как в обход по суше, так и непосредственно по реке [Kees 1961, р. 100–101; Wilson 1965, р. 12], будучи, таким образом, чисто условным природным пограничьем между двумя регионами. На самом деле с точки зрения ландшафтообразования существенно то, что, как полагают [см.: Fairbridge 1962, р. 108], именно до 1-го порога плейстоцен-голоценовые колебания уровня Средиземного моря — базиса эрозии Нила отражались на режиме реки [ср.: Said 1993, р. 54], регулируя процесс террасирования ее берегов, высоту разливов и (в голоцене) распределение по заливным землям пойменного аллювия. Южнее 1-го порога, судя по отсутствию соответствующих геологических признаков, влияния со стороны моря Нил не испытывал, и характер речной деятельности был здесь иным,[14] что сказалось на рельефе долины, на мощности аллювиального слоя и в итоге, несомненно, на темпах и географии распространения по берегам реки животного мира, а затем и людей. По 1-му порогу, в сущности, пролегла граница разных социо-природных систем с различным эволюционным потенциалом: уже хотя бы по причине узости древненубийской долины и недостатка в ней плодородных земель [см., например: Кацнельсон 1948б, с. 187–188; Trigger et al. 1983, р. 43, 68, 116] здешние племена по сравнению с жителями областей в нижнем течении Нила имели менее благоприятные естественные стартовые условия хозяйственного освоения поймы: одомашнивания животных, перехода к земледелию и т. п.[15] В связи с этим представляется вполне закономерным, что несмотря на некоторое изначальное сходство неолитических культур Египта и Нубии [Чайлд 1956, с. 86 сл.], на исходе неолита нубийцы оказались обособленными от своих северных соседей, а в дальнейшем, окончательно отстав в развитии на этапе Первого социально-экологического кризиса древнеегипетской цивилизации (см. ниже), качественно отличались от египтян общественной организацией, укладом хозяйства и культурой.

В целом можно допустить, что действие такого мощного ландшафтообразующего фактора, каким являлось для древнего Египта Средиземное море [ср.: Stanley, Warne 1993b], было одной из важных предпосылок складывания в поздненеолитической долине Нила ниже 1-го порога самобытной социо-природной системы, в рамках которой впоследствии сформировалось древнейшее египетское централизованное государство. Выше 1-го нильского порога лежала иная обличьем и чужая для египтян страна: Северная (Нижняя) Нубия, или Куш.

Зрелое древнеегипетское государство неоднократно предпринимало попытки расширения своей территории [см., например: Steindorff, Seele 1957]. В разные эпохи владения или сферы политического влияния египетских царей располагались на пространстве от 4-го порога Нила до Евфрата в его среднем течении. К этим внешним владениям следует отнести и большие оазисы Ливийской пустыни [см.: Giddy 1987], за исключением самого близкого, Фаюмского, который благодаря каналам Бахр-Юсуф и Хавара образовывал единую с Нилом гидросистему [ср.: lssawi 1976, р. 16–18] и являлся неотъемлемой частью исконного вмещающего ландшафта древнеегипетского этноса. Однако если этот естественно сложившийся ландшафт оставался неизменным вплоть до полного исчезновения цивилизации фараонов, то земли, входившие в ареал других социо-природных систем и присоединявшиеся к Египту искусственным путем, например, в результате захватнических военных кампаний, как правило, стремились отделиться от "метрополии" при первых же признаках ее ослабления.

Изменение климата Северо-Восточной Африки в неолите и переход протоцивилизации Египта к освоению вмещающего ландшафта

Освоению будущего вмещающего ландшафта древнеегипетской цивилизации предшествовал своего рода переходный период расселения неолитических охотников и собирателей, прежде бродивших по саваннам Северо-Восточной Африки, в окрестностях долины Нила. Значительную роль при этом сыграли изменения естественной среды обитания первобытных племен, обусловившие их перемещение к многочисленным тогда нильским притокам и, по-видимому, впоследствии, вплоть до начала раннединастического периода в Египте, задавшие вполне определенное направление заселению поймы самой реки.

Вероятно, исходным природным стимулом для поиска аборигенами саванн новых жизненных пространств явилось глобальное изменение климата [cp.: Clark 1980; Hassan 1985]. На сегодняшний день установлено, что имеется прямое соотношение между колебаниями планетарной температуры и количества осадков в тропиках и субтропиках: в частности, в Северо-Восточной Африке похолоданию сопутствует сужение зоны влияния летних муссонов, приводящее к расширению пустынь и снижению речного стока; при глобальном потеплении наблюдается противоположная зависимость [Борзенкова 1992, с. 174–193]. Как известно, во второй половине V тыс. до н. э. имела место кульминация большого атлантического оптимума (или климатического оптимума голоцена) [см.: Emiliani 1955, р. 538], с наступлением которой среднегодовая температура северного полушария, согласно последним реконструкциям, превысила современную на 1,4 °C [Клименко и др. 1996а, с. 31; 19966, с. 113; 1997, с. 166]. В то время климат Северной и Восточной Африки был влажным, в Сахаре выпадали обильные дожди, и она представляла собой хорошо обводненную территорию с богатой тропической растительностью, идеально подходившую для жизни первобытных людских коллективов [см., например: Будыко 1980, с. 169; Ковда 1977, с. 28]. Однако спустя примерно тысячелетие произошло значительное (почти на 2,5 °C) уменьшение глобальных температур [Клименко и др. 1996а, с. 31, рис. 3; 19966, с. 113, рис. 2; 1997, с. 165, рис. 10.3]. Прогрессировавшее похолодание (ок. 4300–3200 гг. до н. э.) привело к высыханию североафриканских саванн и замещению их пустынями; площадь территорий, пригодных для жизни бродячих охотников и собирателей, быстро сокращалась (при этом, не исключено, не без антропогенного вклада [см., например: Clason, Clutton-Brock 1982, р. 145–148]). Хотя за нижнюю хронологическую границу неолитического периода в Египте условно принимается 5000 г. до н. э. [Hayes 1965, р. 27, tab. 2],[16] а первые додинастические поселения в нильской пойме относятся специалистами к 5000–4400-м гг. до н. э. [Stanley, Warne 1993b, р. 80], климатически обусловленный массовый отток племен из бывших саванн в сторону Нила мог превратиться в устойчивую тенденцию, надо полагать, не раньше заключительных веков V тыс. до н. э. — после того, как температурный оптимум в Северной Африке сменился фазой аридизации [см. также: Street, Grove 1976, р. 389, fig. 6].

Переход части обитателей Северо-Восточной Африки от бродячего образа жизни в саваннах к полуоседлому на берегах Нила и его притоков, потребовавший дополнительных средств адаптации человека к резко изменившимся естественным условиям существования, сопровождался постепенным вытеснении охоты и собирательства новыми, производящими формами хозяйствования: даже в самых ранних неолитических поселениях на подступах к Нилу найдены зерна пшеницы и ячменя, свидетельствующие о переходе к примитивному земледелию, а также кос) и разнообразных млекопитающих, в том числе собак, крупного рогатого скота, овец, коз, ослов и свиней, что позволяет говорить и о начавшемся одомашнивании животных [Hawass et al. 1988, р. 31; Reed 1959, р. 1631 ff.].

Важно отметить, что на основании археологических данных складывается впечатление, будто освоение людьми поймы Нила в Египте началось с Дельты и довольно долго ограничивалось преимущественно этим регионом, для которого, как считают, было характерно быстрое развитие додинастических земледельческих общин [Hassan 1985, р. 329; cp.: Spencer 1993, р. 47]. В начале V тыс. до н. э. на юго-западной окраине Низовья имелось поселение Меримде-Бени-Сапаме, просуществовавшее, судя по двухметровому культурному слою, по меньшей мере несколько столетий и известное как один из крупнейших египетских неолитических памятников: его площадь составляла ок. 180000 м², а максимальное число жителей, по имеющимся оценкам, могло достигать 16000 человек [Butzer 1959с, S. 76 (34)–77 (35); 1960, р. 1618; Hawass et al. 1988, р. 31–33; Hayes 1965, р. 103 ff.]. Примерно в это же время, согласно предложенным некогда радиоуглеродным датировкам, в Фаюмском оазисе возникла местная неолитическая культура — Фаюм А [Arnold, Libby 1951, p. III; Libby 1951, p. 291; Krzyzaniak 1977, p. 57–68]. Высказывалось мнение, что к 4000 г. до н. э. в Нижнем Египте, наряду С крупными, насчитывались сотни мелких поселений [Butzer 1959с, S. 77 (35)].

В отличие от Дельты, в долине Нила от Фаюма до 1-го порога сколько-нибудь значительных следов присутствия неолитического человека археологам обнаружить не удавалось [Hayes 1965, р. 147; Hassan 1985, S. 327]. Разумеется, этот факт сам по себе еще нельзя рассматривать как убедительное свидетельство в пользу того, что в додинастический период Верхний Египет по сравнению с Нижним был малонаселенным регионом. Напротив, исследователи склонялись к мысли, что додинастическая Долина была по тем временам довольно плотно заселена, и даже предполагали, что в этом отношении она превосходила Дельту в конце V тыс. до н. э. ориентировочно в три раза [Butzer 1976, р. 83, tab. 4; Hassan 1985, S. 329]; в то же время, повторим, этой точке зрения явно недостаёт объективного материального обоснования.

Недостаток адекватных археологических данных, способных подтвердить тезис о густонаселенности Верхнего Египта в неолите, с одной стороны, можно вполне правдоподобно объяснить тем, что соответствующие культурные слои в долине Нила в последующие тысячелетия были полностью уничтожены ежегодными разливами реки или навсегда погребены под толщей пойменного аллювия [Butzer 1960, р. 1617, 1623; 1982, р. 261–262]. С другой стороны, "негативный" опыт археологии неолитических и более поздних додинастических поселений Долины (особенно в Среднем Египте) можно истолковать и буквально как их фактическое отсутствие [ср.: Perez Largasha 1995, р. 80].

Необходимо принять к сведению, что, согласно результатам геологических исследований, высота разливов неолитического Нила значительно превосходила уровень, установившийся в раннединастический период и в среднем сохранявшийся на протяжении всей исторической эпохи: так, для Северной Нубии эта разница составляла приблизительно 8–10 м [см.: de Heinzelin 1968, р. 49,fig. 5], что в более широкой египетской пойме должно было соответствовать, от Низовья до 1-го порога, примерно 2–4 м [Butzer 1976, р. 29; 1984, р. 107]. Древнейшая письменная традиция Египта [см., например: Schäfer 1902] сохранила недобрую память о катастрофическом наводнении в стране, к которому привел единственный разлив доисторического масштаба, случившийся при 1 династии [см.: Прусаков 1996в]. Мы вправе предположить, что в эпоху неолита, когда подобные разливы были не уникальным, а самым обычным явлением, жизнь на берегах египетского Нила, особенно в верхнем течении, была затруднена или попросту невозможна: если половодье сходного размаха обернулось бедствием для раннего государства, то тем более сомнительно, чтобы еще только подступавшие к Долине первобытные племена с их низкой хозяйственно-технологической культурой, к тому же не сплоченные единой социально-политической организацией, были в силах эффективно противостоять стихии неолитического Нила и плотно заселить его берега. Исходя из этих соображений, нельзя исключить вероятность того, что Верхний Египет в неолите, как то ех silentio и подтверждается результатами археологических изысканий, характеризовался редким населением, значительно уступавшим в численности обитателям тогдашней нильской дельты, где в те времена, как мы увидим, складывалась гораздо более благоприятная экологическая ситуация.

Экология додинастической дельты Нила в свете исторических данных

Исторические источники дают довольно противоречивое представление о природных условиях в Дельте в додинастический период. Геродот писал, что при царе Мине (0-я или 1 династия) Египет, за исключением Фиваиды (Верховья), представлял собой сплошное болото, а регион ниже Фаюмского оазиса был целиком затоплен водой [Геродот, 11, 4]. Это сообщение античного автора легло в основу весьма распространенной в недалеком прошлом теории, согласно которой в неолите Египет к северу от Асиута, за исключением Фаюмского оазиса, был заболочен, непригоден для жизни людей и, следовательно, практически необитаем [см., например: Baumgartel 1947, р. 24; Wilson 1960, р. 129]. Для подтверждения подобных выводов апеллировали даже к текстам Старого царства, в которых усматривали указание на то, что и в ту гораздо более позднюю эпоху Нижний Египет являлся краем болот, где среди хозяйственных угодий преобладали пастбища [Постовская 1950, с. 161]. В целом вопрос об экологии Низовья являлся ключевым в давнем споре египтологов о том, какому из двух главных регионов Египта — Долине или Дельте — принадлежало историческое первенство в социально-политическом, хозяйственном и культурном развитии [см., например: Редер 1960; Шолпо 1939]. Отмечалось, например, что при I династии Верхний Египет изображался на письме иероглифом растения на полосе земли  а Нижний — кустом папируса , исходя из чего постулировалось положение о передовом характере хозяйственного освоения Долины по сравнению с заболоченной Дельтой [Перепелкин 1956, с. 150]. Примечателен и тот факт, что первое упоминание о проложенной через Низовье дороге (Пелусий-Бусирис-Александрия) встречается лишь в позднеримском документе [Kees 1961, р. 183–184; 1977, S. 102]; соответственно, во времена фараонов, когда движение в Дельте осуществлялось главным образом по рукавам Нила или поверх дамб вдоль ирригационных каналов, товарноинформационное сообщение между разбросанными по обширной площади нижнеегипетскими областями, необходимое для их успешного развития, было затруднено, и слабость коммуникационной инфраструктуры древнейшего Нижнего Египта также было бы вполне логично поставить в прямую связь со сложными природно-географическими условиями региона.

Вместе с тем гипотезе об избыточной увлажненности Дельты в доисторическую эпоху противопоставлялось сообщение о якобы обнаруженных здесь под мощными слоями пойменного аллювия образцах керамики, которые ассоциировались с возможностью жизни в Низовье уже в неолите [Кинк 1964, с. 20]. Обращалось внимание и на то, что додинастические поселения Нижнего Египта обладали гораздо более ярко выраженными "городскими" чертами и были в основном значительно крупнее современных им верхнеегипетских [Hayes 1965, р. 135]. Такого рода данные, особенно в сочетании с результатами недавних раскопок в Дельте [см., например: van den Brink 1988b, 1992], склоняют к мысли, что освоение человеком Нижнего Египта началось раньше [ср.: Редер 1960, с. 177] или, по крайней мере, протекало куда эффективнее, чем аналогичный процесс в Долине, которому, как мы уже сказали, могли противодействовать слишком высокие разливы неолитического Нила.

В дополнение к этому, археологически установлено, что скотоводческие племена из Передней Азии еще в V тыс. до н. э. благополучно пересекали Дельту с востока на запад, двигаясь от Суэцкого перешейка в направлении Киренаики [см., например: Кинк 1964, с. 29; Hayes 1965, р. 92]. Трудно представить себе подобные перемещения обремененных пожитками и скотом пастухов через сплошь залитую водой или покрытую болотами местность. Серьезного внимания заслуживает и тот факт, что символом целого ряда додинастических территориальных образований Нижнего Египта, в частности, будущих VI, X, XI и XII нижнеегипетских номов, располагавшихся в центральной Дельте, являлось изображение быка или коровы [Тураев 1922, с. 35; Kees 1961, р. 30; Massoulard 1949, р. 240; Roeder 1952, S. 51, Abb. 16], которое свидетельствует скорее о наличии здесь пастбищ, пригодных для содержания крупного рогатого скота, чем пространств, занятых непроходимыми топями. Представление о том, какие огромные стада домашних животных могла вмещать додинастическая дельта Нила, дает пиктограмма на каменном навершии вотивной булавы правителя 0-й династии Нармера, осведомляющая нас о выводе из Нижнего Египта 400000 голов крупного и 1422000 голов мелкого рогатого скота [см., например: Petrie 1939, pl. XLII].

Таким образом, исторические источники содержат взаимоисключающую информацию о состоянии естественного ландшафта Дельты накануне перехода первобытного общества к государству в Египте [ср.: Gardiner 1944, р. 59; Kees 1961, р. 24], и воссоздать лишь на ее основе стройную и непротиворечивую социо-природную картину, в контекст которой был вписан этот эпохальный политико-культурный переворот, заведомо не удастся. К счастью, на сегодняшний день мы располагаем дополнительными и, что особенно важно, независимыми результатами естественнонаучных исследований, которые имеют самое непосредственное отношение к генезису древнеегипетской цивилизации и, возможно, приближают ее историка к решению как уже обозначенных, так и некоторых других стоящих перед ним задач.

Дельта Нила в поствюрмскую эпоху в свете литостратиграфических данных

Процесс формирования ландшафта исторического Нижнего Египта, как установлено, в частности, благодаря литостратиграфическим исследованиям в дельте Нила [Stanley 1988а, см. также: Attia 1954], был непосредственно связан с повышением уровня Средиземного моря в послеледниковую эпоху [Stanley, Warne 1993а; 1993b; 1994].

Как известно, Вюрмское оледенение с кульминацией ок. XX тыс. до н. э. [Будыко 1974, с. 18; 1980, с. 169] ознаменовалось регрессией Мирового океана [см., например: Сиггау 1961, р. 1708, fig. 1; Milliman, Emery 1968, р. 1122, fig. 1–2], из которого было изъято ок. 35 млн. км³ воды, сконцентрировавшейся в ледниковых покровах [Марков, Суетова 1964], за счет чего его уровень опустился ниже современного, согласно существующим оценкам, на 121±5 м [Fairbanks 1989, р. 639]. Средиземное море, имеющее с Океаном свободную гидрологическую связь [Островский 1982, с. 109–110], постигла общая с ним участь [Pirazzoli 1987, р. 155, 166–167], и в результате оно заметно отступило от берегов [см.: Dawson 1992, р. 35, fig. 3.6; Thiede 1978, р. 682, fig. 2], так что край нильской дельты в разгар Вюрма проходил примерно в 50 км к северу от его нынешнего положения, почти совпадая с обрывом континентального шельфа [см.: Summerhayes et al. 1978, р. 44, fig. 1; р. 47, fig. 4]. Низкий уровень Средиземного моря — базиса эрозии Нила обусловил глубокое врезание реки в материк, в результате чего возник значительный уклон речных рукавов от южного угла Дельты к побережью. Этот уклон обеспечивал ускорение течения Нила, и переносимая рекой мелкая порода увлекалась к морю, не задерживаясь на субаэральной равнине, где накапливался преимущественно крупный песок. Климат вюрмского Египта был такой же сухой, как сейчас [Butzer 1978, р. 10]. Отложение ила и формирование плодородной нильской поймы еще не началось, и будущий Нижний Египет в те времена представлял собой пустынное песчаное пространство с невысокими холмами и дюнами, с редкой растительностью, рассеченное извилистыми руслами и усеянное мелкими депрессиями, периодически заполнявшимися речной водой [Stanley, Warne 1993а, р. 631; р. 632, fig. 5А; 1993b, р. 80].

По завершении Вюрмского гляциала, с наступлением эпохи Аллерёд[17] и последующего глобального потепления голоцена имело место интенсивное таяние ледников северного полушария, в ходе которого американский ледник отступил от Великих озер к Гудзонову заливу, скандинавский исчез практически полностью, существенно уменьшилось оледенение Альп [Butzer 1964, р. 441; Devoy 1987, р. 307, fig. 10.7; Godwin et al. 1958, p. 1519; Peltier 1987, p. 74, fig. 3.10; 1994, p. 198, fig. 4; Tooley 1974, p. 37–39]. В это время уровень Мирового океана повышался со средней скоростью ок. 9 мм в год [Menard 1964, р. 240], достигнув к первой половине VII тыс. до н. э. отметки – 16 м [Stanley, Warne 1993b, р. 80], причем береговая линия Нижнего Египта переместилась в направлении суши, в итоге заняв положение несколько южнее края современной Дельты [см.: Stanley, Warne 1993b, р. 79, fig. 2; cp.: El-Sayed 1996, p. 216, fig. 1]. В результате резкого подъема базиса эрозии Нила уменьшилась глубина врезания реки в материк, и перепад нильских рукавов от апекса Дельты к морю сократился почти в три раза. Тем не менее содержавшаяся в нильской воде мелкая питательная порода по-прежнему не откладывалась на песчаной материковой поверхности, а транспортировалась рекой до моря, почему и в раннем голоцене Нижний Египет был непригоден для жизни людей и занятий скотоводством и земледелием: хотя, по некоторым самым приблизительным расчетам, в северных областях египетской долины Нила отложение плодородного пойменного аллювия могло начаться уже ок. VIII тыс. до н. э. [Butzer 1959b, р. 77], основная часть пространства Дельты и тысячелетие спустя испытывала явную нехватку наносов ила, оставаясь, несмотря на влажный климат, полупустыней со скудным растительным покровом, к тому же затапливавшейся сильными разливами: сток Нила благодаря обилию осадков в Эфиопии был в тот период чрезвычайно высок [Adamson et al. 1980, р. 50–55; Stanley, Warne 1993b, p. 80].

В VII–VI тыс. до н. э. подъем уровня Мирового океана замедлился почти на порядок: с 9 мм до 1 мм в год[18] [Stanley, Warne 1993b, р. 81]. Встречные скорости средиземноморской трансгрессии и речного осадконакопления на береговой кромке дельты Нила примерно сравнялись, так что побережье Низовья в целом стабилизировалось. К этому моменту эвстатический уровень моря достиг по отношению к современному отметки – 12 м, и установившийся еще более высокий базис эрозии обусловил дальнейшее уменьшение градиента нильских русел в Нижнем Египте [см.: Stanley, Warne 1993b, р. 80, fig. 3]. Именно тогда и началось формирование нынешнего облика дельты Нила [см. также: Stanley, Warne 1994]. Скорость течения реки упала, возникла разветвленная сеть речных рукавов, и пойменный аллювий — ил стал откладываться на обширной территории Низовья. И хотя одновременно в приморских областях Дельты, по-видимому, происходило образование болот и лагун [Butzer 1976, р. 22–25], значительная часть Нижнего Египта в VI тыс. до н. э. превращалась в плодородный регион, физические характеристики которого, в первую очередь насыщенная питательными веществами и влагой илистая почва, уже благоприятствовали его обживанию.

Считается, что где-то через 500 лет после начала отложения нильского ила во внутренней Дельте появились первые земледельческие поселения, ранняя география которых совпадала с ареалом распространения аллювиальной поймы [Stanley, Warne 1993а, р. 631; 1993b, р. 80–81]. Таким образом, резкое замедление трансгрессии Средиземного моря, уровень которого в VI–V тыс. до н. э. находился ниже современного примерно на 9–10 м [Stanley, Warne 1993а, р. 631; ср.: Шлейников 1975, с. 44], привело к качественному преображению естественного ландшафта доисторического Нижнего Египта и, обусловив его пригодность для жизни человека хозяйствующего, явилось, наряду с аридизацией климата Северо-Восточной Африки, важнейшей экологической предпосылкой переселения части обитателей бывших саванн в Дельту, их перехода от охоты и собирательства к производящему хозяйству и повышения уровня самоорганизации [cp.: Pirazzoli 1991, р. 1]. При этом принципиально, что на сегодняшний день литостратиграфия дельты Нила достаточно надежно опровергает представления о ее полной заболоченности и переувлажненности в эпоху неолита [cp.: Butzer 1976, р. 25; Кrоереr 1988, р. 19], тем самым подтверждая показания тех археологических памятников, анализ которых натолкнул некоторых историков на схожие мысли. В дополнение к тому, результаты палеоботанических исследований свидетельствуют, что, судя по характеру остатков растительного покрова, в период, предшествовавший становлению древнейшей ирригации в Египте, Дельта отвечала требованиям как скотоводства, так и земледелия [Stanley, Warne 1993b, р. 81] — заключение, никак не согласующееся с утверждением о ее тогдашней непригодности даже "для мало-мальски сносной жизни" [Шолпо 1939, с. 54].

Социально-Экологическая стабильность в неолитическом Египте

Современные палеоэкологические реконструкции, вытекающие из естественнонаучных данных и находящие археологическое обоснование, позволяют высказать дополнительное соображение о природных условиях в долине и дельте Нила в додинастический период древнеегипетской истории и, в известной степени, о сроках и динамике расселения здесь первых оседлых обитателей.

Как представляется, и сегодня еще преждевременно делать окончательный вывод об активном обживании людьми Верхнего Египта и широком распространении на его территории в неолите земледелия и скотоводства. С одной стороны, этому должна была препятствовать крайне неблагоприятная для человека экология речной долины [cp.: Шнирельман 1989, с. 228; Perez Largasha 1994, р. 7–16; 1995, р. 80]: мир Нила с его разрушительными разливами и "инфернальной" фауной был незнаком и враждебен первобытным выходцам из саванн. Стоянки ранних переселенцев непосредственно в долину Нила могли находиться в безопасности, лишь располагаясь на возвышенных, недоступных для половодий территориях, к которым относились прирусловые намывные валы, ныне пустынные плато, древнейшие береговые террасы и ближайшие к реке предгорья [см., например: Butzer 1959с, S. 77 (35)–78 (36)]. С другой стороны, естественная среда в окрестностях Нила оставалась пока весьма комфортной [cp.: Endesfelder 1979, S. 46]: в эпоху климатического оптимума голоцена здесь часто выпадали дожди, и в Нил вливалось множество богатых рыбой притоков, берега которых, покрытые растительностью (на значительной площади, вероятно, лесами[19]), являлись идеальным местом для стоянок; уровень грунтовых вод был высоким; животный мир отличался большим разнообразием [Butzer 1958с; 1959с; Murray 1951]. Таким образом, при том, что у неолитических людей, по всей видимости, не было элементарной физической возможности, спустившись в Долину, окончательно в ней закрепиться, у них не было и никакой насущной необходимости это делать. В пустынях Египта на расстоянии от 45 до 80 км от нильской поймы обнаружены многочисленные наскальные изображения гиппопотамов, крокодилов, слонов, жирафов, газелей, антилоп, страусов и других животных, относящиеся исключительно к додинастическому времени и оставленные, как полагают, постоянно проживавшим в этой полосе населением [Butzer 1958с; Davis 1984, р. 81–95; Winkler 1938–1939].

В целом экологическая обстановка в Египте в период распространения здесь неолитической культуры по-прежнему располагала к охоте и собирательству, тогда как осуществлять сев на пойменных землях, по-видимому, удавалось лишь в незначительных количествах и на сравнительно узкой территории: в ближайших окрестностях временных поселений, размещавшихся на возвышенностях долинного рельефа, или на немногочисленных безопасных участках пограничья поймы и саванн. Учитывая масштаб тогдашних разливов, едва ли будет выглядеть большой натяжкой допущение, что микрорельеф поймы Нила в те времена был весьма нестабильным и не мог способствовать прочной земледельческой оседлости; представляется столь же маловероятным, чтобы в Долине тогда же имелись и постоянные пастбища. Подобные мысли согласуются с высказывавшимся ранее мнением, что в Верхнем Египте в V–IV тыс. до н. э. население было преимущественно бродячим [Редер 1960, с. 174]. Полагали также, что рассматриваемому периоду освоения человеком берегов Нила отвечала своего рода промежуточная стадия между бродячим и оседлым образом жизни: дождавшись спада разлива, люди приходили к реке, в удобном месте бросали в только что отложенный ил принесенное с собой зерно и возвращались сюда лишь ДЛЯ того, чтобы собрать урожай, после чего старались отступить подальше от заливных земель; скот отгоняли в предгорья или на приподнятые участки речной поймы, где имелись водные источники [Снегирев, Франков 1938, с. 38–39; ср.: Чайлд 1956, с. 68]. Позднейшие исследования в бассейне главной реки Эфиопии — Омо, имеющей практически идентичные нильским физико-географические характеристики, при этом почти не подвергшейся антропогенному воздействию и потому представляющей собой своего рода уменьшенную модель древнего Нила, привели ученых к аналогичным историко-ландшафтным реконструкциям [см.: Butzer 1971; 1976, р. 18–19].

В отличие от Долины, где высокие и мощные разливы в неолите резко ограничивали потенциальное жизненное пространство, в Дельте в V тыс. до н. э. имелись обширные сухие территории, удобные для заселения [Butzer 1959с, S. 73 (31)]. В то же время похоже, что и в Нижнем Египте массовой колонизации накануне перехода к государству предшествовал промежуточный этап распространения людей вдоль граничивших с пустынями окраин Дельты, где скопления населения, как свидетельствует Меримде-Бени-Саламе, могли достигать внушительных для неолита размеров. Показательно, что упадок этого крупного маргинального нижнеегипетского "протогорода", наступивший в конце V тыс. до н. э., совпал с ростом числа поселений непосредственно в пойме Низовья [см.: Butzer 1959с, S. 77 (35)] — факт, который, не исключено, иллюстрирует происходивший в тот период отток племен с периферии во внутренние области Дельты. Очевидно, как и в Долине, в Нижнем Египте одной из причин длительной задержки выходцев из саванн на подступах к вмещающему ландшафту будущей фараоновской цивилизации явилась благоприятная экология прилегавших к нему территорий, которая обеспечивала возможность еще долго вести отчасти прежний образ жизни, постепенно, без большого риска для собственного существования переходя к новой системе хозяйствования: жители того же Мерим-де, например, наряду с земледелием и одомашниванием животных по-прежнему весьма активно практиковали привычные для обитателя саванны охоту и собирательство.

Итак, рассмотренное сочетание естественных условий в пойме неолитического Нила и в ее ближайших окрестностях, а также характер археологических данных, имеющих отношение к географии заселения додинастического Египта первобытными племенами Северо-Восточной Африки, дают основания для предположения, что это заселение происходило в два этапа. Оккупацию нильской поймы в IV тыс. до н. э., по-видимому, предваряла продолжительная стадия обживания ее окраин, сопровождавшаяся относительно медленным перемещением отдельных групп людей собственно на заливные земли, причем в Дельте, которая в неолите оставалась гораздо более доступной для человека по сравнению с Верхним Египтом, последняя тенденция, как представляется, должна была получить несколько большее развитие. При этом общие сдержанные темпы переселения неолитических охотников и собирателей в египетскую долину Нила в V тыс. до н. э., которые как будто бы удостоверяет доступный археологический материал, с точки зрения влияния климатического фактора на соответствующие миграционные процессы мы вправе поставить в прямую связь с пиком большого атлантического температурного оптимума [см., например: Клименко и dp. 19966, с. ИЗ].

В целом средне- и поздненеолитический этап взаимодействия природной среды и человека в Египте в контексте социоестественной истории можно квалифицировать как период социально-экологической стабильности, которая в системе представлений СЕИ характеризуется относительным равновесием в природе, в обществе, а также между природой и обществом [Кульпин 1993, с. 64].

Экологическое равновесие в египетской долине Нила, устойчивое по крайней мере во второй половине V — первой половине IV тыс. до н. э., гарантировалось, думается, тремя основными условиями: 1) теплым и влажным климатом Северо-Восточной Африки, еще не вступившим в фазу резкого похолодания с сопутствовавшей ему аридизацией [В. В. Клименко: личное сообщение]; 2) качественно не менявшимся уровнем разливов Нила: хотя в Нижней Нубии примерно с начала и вплоть до середины голоцена он понижался, по некоторым оценкам, в среднем на 2 м за тысячелетие [de Heinzelin 1968, р. 49, fig. 5], для более просторной египетской Долины и особенно для обширной плоской Дельты такие темпы сокращения половодий не могли иметь существенного значения; 3) относительно стабильным уровнем Средиземного моря, предохранявшим неолитическую дельту Нила от заболачивания и затопления [Stanley, Warne 1993b],

Судить о характере общественных отношений в Египте в неолите у нас, к сожалению, нет возможности. Вместе с тем вполне очевидно, что никаких аномальных социальных напряжений, которые можно было бы истолковать как симптом потери социального равновесия и перехода общества на новый уровень самоорганизации и которые отчетливо засвидетельствованы лишь памятниками пред- и раннединастического времени, в V — начале IV тыс. до н. э. среди населения бассейна египетского Нила не возникало. В пользу того же заключения говорят и отсутствие письменности, и явно не прогрессировавший технологически хозяйственный уклад каменного века, и невыраженность признаков общественного расслоения.

Устойчивость социальной протосистемы неолитического Египта, в свой черед, являлась одним из важных условий баланса между обществом и природой, которому, кроме того, должно было способствовать отмеченное нами сочетание удобной для человека среды обитания в приграничных с долиной Нила областях, позволявшей реализовывать традиционные первобытные формы жизнеобеспечения и удерживавшей племена переселенцев на этой территории, и суровой экологии нильской поймы, по-видимому, лишавшей людей на тогдашнем уровне социального и технического развития элементарной физической возможности приступить к ее хозяйственному преобразованию, в первую очередь к упорядоченной и эффективной "бассейновой" ирригации.

Социально-экологическую стабильность в Египте в эпоху неолита, с характерной для этой фазы эволюции социо-природных систем общей относительной стагнацией последних, можно попытаться соотнести с тем обстоятельством, что переход от первобытных к цивилизованным способам хозяйствования на берегах Нила произошел позже, чем, например, в Юго-Западной Азии. Опираясь на археологический материал, исследователи даже высказывали мысль о заимствовании египтянами основных злаков и пород домашнего скота из других, "передовых" стран древнего Ближнего Востока [Чайлд 1956, с. 58–60, 90–91; Шнирельман 1989, с. 31–82; Krzyzaniak 1977, р. 44–54; Reed 1959, р. 1631–1632].

"Первый зоо-экологический дисконтинуум" в Египте, завершение эпохи неолита и периода социально-экологической стабильности

С точки зрения настоящего социоестественного исследования, ставящего цель выявить и проанализировать важнейшие исторические этапы, когда воздействие природной среды на древнеегипетское общество могло задать его эволюции альтернативное направление или, по крайней мере, отразиться на темпах социального развития, чрезвычайно значимым является тот факт, что упомянутое выше снижение среднегодовых температур северного полушария между 4300 и 3200 гг. до н. э. на протяжении первых столетий после начала этого процесса происходило сравнительно медленно, так что до 3800–3700 гг. до н. э. климат Северо-Восточной Африки все еще оставался достаточно теплым и влажным [В. В. Клименко: личное сообщение].

Вместе с тем отмечалось, что примерно с 4000 г. до н. э. реки, впадавшие в Нил, стали постепенно высыхать и превращаться в вади с временными дождевыми водотоками [Murray 1951, р. 431]. Появление на месте нильских притоков почти безводных, малопригодных для жизни вади, несомненно, послужило дополнительным стимулом для миграций окрестных охотников и собирателей в сторону Нила. По одной из версий, в это же время началось проникновение в Долину восточнохамитской скотоводческой культуры [Butzer 1958с, S. 45 (45)]. Наряду с заметным ростом числа поселений в Нижнем Египте, относимым специалистами к началу IV тыс. до н. э., тогда же получают развитие такие "системообразующие" верхнеегипетские земледельческо-скотоводческие центры, как Дейр-Таса, ал-Бадари, ал-Амра, ал-Герза и др. [см., например: Krzyzaniak 1977].

Резкий климатический перелом, характеризовавшийся сильным глобальным похолоданием, произошел ближе к 3600 г. до н. э., в итоге по достижении температурного минимума (ок. 3190 г. до н. э.) климат Египта стал значительно суше, чем в наши дни. С этим выводом, полученным на основании новейших независимых палеоклиматологических реконструкций для голоцена [Клименко и др. 1997, с. 157–171], коррелируют археологические данные. Так, анализ обнаруженных в Египте наскальных изображений додинастического времени привел ученых к выводу, что середина IV тыс. до н. э. ознаменовалась депопуляцией некоторых представителей неолитической фауны долины Нила и прилегающих территорий — в частности, слонов и жирафов. Приняв во внимание, что слон может нормально существовать при наличии не менее 100 мм осадков в год, а жирафу их требуется порядка 50 мм, К. Бутцер в свое время пришел к заключению, что причиной уменьшения численности крупных травоядных животных в древнейшем Египте к середине IV тыс. до н. э. была засуха, и назвал эту природно-климатическую флуктуацию египетской предыстории первым зоо-экологическим дисконтинуумом (zoo-ökologisches Diskontinuum) [Butzer 1958с, S. 34 (34)–35 (35), 39 (39); 1959с, S. 80 (38)–82 (40)].

Примечательно (и, на наш взгляд, едва ли случайно), что этому сейчас уже вполне надежно устанавливаемому экологическому рубежу соответствует эпохальная смена археологических культур в масштабе Верхнего Египта, в дальнейшем затронувшая и нижнеегипетский регион. История додинастической Долины IV-го тыс. до н. э. археологами условно разделена на два основных периода: амратский (он же — Нагада I, 3800–3600 гг. до н. э.), унаследовавший черты более ранних культур Бадари и Таса, и герзейский (или Нагада II, 3600–3200 гг. до н. э.), культура которого, носившая заметный отпечаток переднеазиатского влияния, по одной из гипотез, уходила корнями в Нижний Египет, но впоследствии распространилась на Долину, явившись основой поступательного развития Египта до раннединастического периода включительно[20] [Аллман 1960, с. 136 сл.; Чайлд 1956, с. 92–128; Hayes 1960, р. 25; Krzyzaniak 1977, р. 101–123, 138–164; Massoulard 1949, р. 241, 436; Vermittler 1967с, р. 240–250].

Наступление герзейского периода, как на то многократно указывали исследователи, ознаменовалось резкими переменами прогрессивного характера в самых различных сферах жизнедеятельности населения нильской поймы [Кинк 1964, с. 164–165; Пиотровский 1964, с. 5; Чайлд 1956, с. 108 сл.; Emery 1961, р. 38; Gardiner 1962, р. 391; Krzyzaniak 1977, р. 140 ff.; Murray 1956, р. 94; Trigger 1982, р. 509 ff.; Wolf 1962, S. 104, и мн. др.]. С упадком амратской культуры в Египте завершилась эпоха неолита. Впрочем, первые изделия из меди, принадлежавшие жителям долины Нила, датируются еще началом IV тыс. до н. э. (культура Бадари) [см., например: Кинк 1964, с. 8; Чайлд 1956, с. 83, 96; Massoulard 1949, р. 127, 150]. Однако на том этапе не существовало больших медных орудий, способных заметно повысить качество и производительность труда: холодная ковка, являвшаяся вплоть до окончания амратского периода в Египте единственным известным здесь способом обработки меди, позволяла получать изделия не крупнее гарпунного наконечника. В свете вышесказанного было бы логично соотнести продолжавшееся засилье неолитических средств производства в амратском Египте, как с одной из наиболее вероятных предпосылок данной ситуации, с фактором окружающей среды: по-видимому, в эпоху социальноэкологической стабильности, при сохранявшихся сравнительно благоприятных природных условиях в Северо-Восточной Африке, когда население Египта нередко предпочитало пойме Нила ее ближайшие окрестности, а скотоводству и земледелию — традиционные охоту, рыболовство и собирательство, когда демографическое давление еще не превысило несущих способностей обжитых людьми и до поры не деградировавших экологических ниш, — пока не возникало настоятельной потребности в новых, более прочных и удобных орудиях, облегчающих труд, увеличивающих его продуктивность и закладывающих техническую основу для тотального и окончательного перехода общества к производящему хозяйству.

Важнейшей в контексте СЕИ вехой социальной эволюции додинастического Египта является технологический скачок, связанный с распространением на рубеже амратского и герзейского периодов способа литья меди в открытую форму [Алиман 1960, с. 144, 147; Кинк 1964, с. 164–165; Чайлд 1956, с. 110; Massoulard 1949, р. 235]. Эта передовая технология дала возможность получать большие отливки и перейти к изготовлению медных ножей и топоров [см.: Чайлд 1956, с. 109–110; Petrie 1939, р. 43; pl. XXII], что повысило общий уровень производства и расширило хозяйственные возможности населения, позволив, например, усовершенствовать конструкцию и увеличить ассортимент земледельческих орудий, отдельные образцы которых, как полагают, не могли бы быть созданы без медных инструментов [Савельева 1962, с. 88].

Другим примером нововведения, которое должно было способствовать росту производительности труда в герзейском Египте, было изменение формы серпа из прямой неолитического в закругленную преддинастического и последующих периодов. Конструкция орудий, таким образом, становилась более рациональной. Некоторые медные изделия еще копировали каменные прототипы, но на смену им постепенно приходили принципиально новые модели, реализовывавшие технологические возможности металла [Кинк 1964, с. 42, 108, 163, 185]. Вместе с тем медь пока использовалась в сравнительно ограниченном количестве, и каменная индустрия Египта в энеолите не только не пришла в упадок, но даже, похоже, получила дополнительный стимул для развития: например, техника обработки кремня в герзейский период достигла наивысшего совершенства за все доисторическое время [Алиман 1960, с. 146; Petrie 1939, р. 44; pl. XXIV].

Наметившийся в середине IV тыс. до н. э. технологический переворот на берегах египетского Нила с позиций социоестественной истории является признаком нарушения социально-экологической стабильности и знаменует собой начало следующего этапа адаптации общества к очередному изменению — в данном случае, значительному ухудшению — условий жизни. Еще раз подчеркнем, что за этим изменением стояло глобальное похолодание и связанный с ним резкий рост засушливости климата Северо-Восточной Африки, вынудивший население Египта перейти к активному освоению нильской поймы, которое потребовало от человека коренной смены методов хозяйствования, а в недалекой перспективе — и поиска новых форм социальной организации. Доисторическое общество Египта приблизилось к социально-экологическому кризису и сделало первый шаг к объединенному государству.

В связи с этим обратим внимание еще на ряд перемен, характеризовавших герзейский период. На его протяжении удельный вес охоты в хозяйстве населения долины Нила постепенно снижался [Алиман 1960, с. 147; Чайлд 1956, с. 109]; очевидно, прямое отношение к этому имели растущее производство пиши и уменьшение поголовья диких животных, происходившее как по причине сокращения площади саванн и превращения нильских притоков в вади, так и в результате все более деятельного хозяйственного использования человеком речной поймы, которое способствовало вытеснению за ее пределы дикой фауны [Butzer 1958с, S. 25 (25)–26 (26); 1959с, S. 80 (38)]. По-видимому, тогда же началась организация локальных очагов "бассейнового" орошения, легших в основу будущей ирригационной сети Египта [Савельева 1962, с. 35]. Нил становился транспортной артерией, объединявшей страну в общее торговоинформационное пространство: на реке появились большие многовесельные лодки [Petrie 1939, pl. XXXVI]. Возникли зачатки письменности и счета [Massoulard 1949, р. 323]. Получил развитие процесс социального расслоения, выдвинулись вожди племен [Case, Payne 1962]. Дальнейшее — скорее догадки, но в то же время вполне вероятно, что уже шло формирование племенных территориальных объединений, которые можно считать прообразами номов династического Египта; размеры поселений увеличивались;[21] тростниковые хижины заменялись глинобитными жилищами; строились городки, обнесенные стенами. Последние правомочно принять за свидетельство ужесточения междоусобных вооруженных столкновений, результатом чего, очевидно, должно было стать постепенное укрупнение племенных территориальных владений за счет присоединения земель побежденных противников. В ходе передела территории страны во второй половине IV тыс. до н. э. как будто бы обозначились контуры верхнеегипетского и нижнеегипетского "царств". Где-то между 3200 и 3000 гг. до н. э., с возникновением в Верховье так называемого Тинитского царства, в Египте началась династическая эпоха.

О причинах и сроках возникновения древнеегипетского государства

Проблема появления на свет древнейшего государства в Египте до сих пор не решена, что объясняется в первую очередь недостатком источников (в частности, полным отсутствием письменных документов соответствующей эпохи), способных дать убедительные или хотя бы просто устраивающие большинство египтологов ответы на два основных вопроса: когда и почему произошло важнейшее историческое событие, с которого мы ведем отсчет времени фараонов?

Быстрота и внушительный масштаб прогрессивных перемен в жизни египтян, отмечавшиеся как характерные черты "реформ" герзейского периода, издавна склоняли часть исследователей к мысли, что столь значительный рывок в развитии общества стал возможен лишь благодаря постепенному проникновению или даже прямому вооруженному вторжению в Египет какого-то неизвестного, но передового в культурном отношении народа, который и заложил основы возникшей здесь высокой цивилизации, составив при этом правящий класс новой нации [Baumgartel 1960, р. 154; Budge 1902, р. 23–38; Capart 1904, р. 278–279; Derry 1956, р. 82–85; Emery 1961, р. 38–40; Gardiner 1962, р. 392; de Morgan 1879, р. 51 ff.; Murray 1956, р. 94; Petrie 1903, р. 2–4; 1939, р. 65 ff; Vandier 1952, р. 330–332]. С другой стороны, теория импорта государственности на берега Нила некоей "династической расой", "расой господ", "новой цивилизацией" и т. п. подверглась критике в работах целого ряда ученых, доказывавших, что исток древнеегипетской культуры и общественной организации находился в самом Египте, и нет никакой необходимости прибегать к идее их искусственного насаждения или заимствования [Кинк 1964, с. 112–139; Пиотровский 1934, с. 129, 138; Пестовская 1948, с. 177; Чайлд 1956, с. 157–160; Hayes 1965, р. 135, 148; Massoulard 1949, р. 332–333; Trigger 1982, р. 489–490; Trigger et al. 1983, р. 3, 12–13; Wilson 1965, р. 22–27]. При этом в "марксистской" египтологии, например, преобладала точка зрения, согласно которой древнеегипетское государство возникло по достижении обществом Долины' и Дельты того определенного уровня развития производительных сил, когда некая критическая степень имущественного и классового расслоения создает условия для коренного социального реформирования [см., например: Постовская 1952, с. 65–66]. Исчерпывающим подобное объяснение, однако, не назовешь, тем более что оно порождает новые и весьма непростые вопросы: почему в данном конкретном регионе в какой-то исторический момент начался рост производительных сил, и почему эти силы достигли необходимого уровня именно в данную эпоху?

Если синтезировать наиболее типичные из предлагавшихся теоретических моделей перехода к государству в древнем Египте [см., например: Krzyzaniak 1977, р. 168–169; Wilson 1965, р. 31], то существующее представление о механизме этого процесса в общем виде можно обрисовать следующим образом. Расселение людей в чрезвычайно плодородной аллювиальной долине Нила способствовало их сравнительно быстрой переориентации с собирательства на производство пищи; производящее хозяйство даже на уровне примитивного пойменного земледелия обусловило устойчивый демографический рост; увеличение численности населения создало потребность в дополнительных землях; обживание и освоение все новых земельных угодий в дикой речной пойме было сопряжено с развитием средств ирригации; возникновение и постепенное расширение сферы ирригационного земледелия сопровождалось повышением урожаев и появлением прибавочного продукта, что благоприятствовало разделению труда и дальнейшим глубоким экономическим, социальным и политическим преобразованиям, в результате которых нестратифицированное (?) общество додинастического периода в Египте превратилось в классовое общество типа "восточной деспотии". К данной схеме следовало бы лишь добавить гипотетический тезис о междоусобных войнах за контроль над территорией страны (спровоцированных демографическим взрывом и столкновением интересов разросшихся и вошедших в соприкосновение региональных общин?), в ходе которых непосредственно осуществлялось объединение Египта [см., например: Trigger et al. 1983, р. 49; Wilson 1965, р. 25].

В целом рассмотренная модель становления государства в долине Нила кажется достаточно логично сконструированной и если требующей усовершенствования, то не настолько принципиального, чтобы счесть ее заведомо неадекватным отражением вероятных реальных событий. В то же время при более придирчивом осмыслении доступной информации на обсуждаемую тему мы, пожалуй, будем вынуждены признать, что приведенные теоретические построения в некотором смысле противоречат известным историческим фактам. Представленная здесь схема перехода к государству, особенно принимая во внимание ту роль, которая в ней отводится демографическому фактору [cp.: Boserup 1981, р. 66], предполагает, что процесс должен был протекать сравнительно равномерно по всему Египту, с вовлечением в преобразования всего населения, постепенно заполнявшего пространство от 1-го нильского порога до соленых лагун в Дельте. Соответственно, и результатом такого развития событий, очевидно, должно было "сразу" стать общенациональное государство, охватывающее своими административными структурами всю территорию страны. Именно это, собственно, и утверждали те историки, которые датировали возникновение объединенного государства в Египте I-й и даже 0-й династией [см., например: Перепелкин 1988а, с. 325; Постовская 1947, с. 240; Trigger et al. 1983, р. 44, 50; Vercoutter 1967с, р. 263]. Но так ли обстояли дела в действительности?

Начало древнеегипетской государственности чаще всего связывают с так называемым Тинитским царством,[22] которое в конце IV тыс. до н. э., как принято считать, резко выделилось из дотоле, по-видимому, относительно равноправных и политически разобщенных протономов Египта, подчинив их своей власти. Возвышение Тина достаточно красноречиво засвидетельствовано целым рядом археологических памятников, среди которых, пожалуй, одним из наиболее ярких в данном контексте является знаменитая палетка Нармера, изображающая, как полагают, триумф этого представителя поздней 0-й династии над только что покоренной и присоединенной к Верхнему Египту Дельтой. В качестве решающего аргумента а пользу тезиса об объединении всей страны под пятой Нармера приводят тот факт, что правитель на палетке представлен поочередно в белой и красной коронах, символизировавших власть, соответственно, над Верхним и Нижним Египтом.

Разумеется, Нармер мог завоевать Дельту или какую-то ее часть и похвалиться своим достижением, увенчав себя нижнеегипетской красной короной. Однако мы бы не торопились на основании запечатленной на нармеровой палетке парадной сцены делать принципиальный вывод о создании в Египте на рубеже 0–1-й династий централизованного государства. Известно, что последний царь II династии Хасехем вновь захватывал Дельту, где учинил массовое избиение местных жителей, вероятно, оказавших сопротивление его экспансии, а раз так, то завоевания Верхним Египтом Нижнего, следствием которого явилось бы окончательное объединение страны, ни при Нармере, ни при других предварявших Хасехема раннединастических правителях скорее всего не было, и никакая красная или двойная корона на их головах не в состоянии убедить в обратном [cp.: Spencer 1993, р. 53–56].

Спорно, как нам кажется, выглядят и попытки доказать, что весь Верхний Египет уже с начала раннединастической эпохи пребывал под властью одного царя. Например, правителя 0-й династии с условным именем Скорпион считали владетелем территории от Иераконполя (25° с. ш.) до Туры (30° с. ш.) на том основании, что в Иераконполе найдено навершие его ритуальной булавы, а в Туре — фрагмент керамики с приписываемыми его царствованию граффити [Постовская 1952]. Откуда взялись в тех местах упомянутые артефакты, и когда они туда попали, наверное, не скажет никто; вместе с тем примечательны обстоятельства находок: булава была обнаружена под полом храма конца II династии среди, как полагали, "сваленных в яму" предметов самой разной принадлежности, а обломок керамики — в разграбленной могиле. Мы сомневаемся, что подобных улик (каким образом инсигнии представителя правящего царского дома оказались "свалены в яму"?![23]) достаточно для убедительной аргументации в пользу версии о полновластии в Верховье уже ранних династов. Добавим: хотя в восточной Дельте были найдены сосуд и черепок с cepexaми Хора Нармера [Bakr 1988, pl. 1a, b], благодаря вышеупомянутому Хасехему доподлинно известно, что, повторим, окончательной гегемонии Юга над Нижним Египтом на заре Раннего царства установлено не было.

Высказанные соображения как будто бы ближе другой гипотезе об объединении Египта в целостное государство, согласно которой этот процесс завершился лишь к началу III династии, а все предшествовавшие Старому царству правители были просто племенными вождями [Снегирев, Францов 1938, с. 65, 96]. Вполне очевидно, однако, что известные нам раннединастические лидеры Тина, уже носившие традиционные знаки отличия фараонов, пользовавшиеся частичной фараоновской титулатурой, включенные Манефоном в общий список древнеегипетских монархов и т. п. имели некий выдающийся в сравнении с вождеским общественно-политический статус, возвышавший их над прочими владетельными особами в разных регионах Египта — при том, что, с другой стороны, как представляется, на сегодняшний день нет надежных гарантий, что 0, I и II династии в действительности являлись безраздельными хозяевами Обеих Земель: долины и дельты Нила — или даже какой-то одной "Земли".

Что же, в таком случае, представляло из себя Тинитское царство, рождение которого было приурочено к деятельности едва ли не пары-тройки правителей, а борьба за господство над всей страной затянулась на две-три сотни лет? Может сложиться впечатление, что мы имеем дело с внезапно возникшим на части территории Долины "продвинутым" автономным социально-политическим образованием, уровень самоорганизации которого заметно превосходил средний уровень, характерный для раннединастического Египта в целом. Подобное предположение противоречит распространенному и с формальной точки зрения выглядящему безальтернативным заключению, что, из-за особенностей физической географии Египта, в древности здесь не существовало условий для формирования "изолированных" политий наподобие, например, городов-государств Шумера, и реорганизация преддинастических социальных структур на берегах Нила в направлении государства, раз начавшись, должна была завершиться утверждением во всей стране централизованного деспотического правления [Дьяконов 1994, с. 36; ср.: Janssen 1978, р. 216; Trigger 1993, р. 8–14; Wilson 1960, р. 124 ff.] — как то видится и в свете рассмотренной выше обобщенной теоретической модели перехода к государству в Египте. При условии, что и обсуждавшиеся в литературе предпосылки этого перехода, характеризующие его как постепенное развитие, выявлены достаточно корректно, и допущение о быстром локальном выдвижении в долине Нила в конце IV тыс. до н. э. "передового" социального организма с отличительными признаками государственности не опровергается историческими данными, объяснить феномен Тинитского царства можно лишь одним: по-видимому, в ходе эволюции социально-политической системы дофараоновского Египта в какой-то момент имела место аномальная флуктуация, до сих пор не учтенная ни одной из существующих египтологических теорий и спровоцированная неким неординарным явлением, способным вмешаться в первичный эволюционный процесс и внести в него качественные коррективы. В результате этого зигзага эволюции слияние додинастических "номов" Египта в единое государство, вместо того чтобы происходить относительно равномерно во времени и пространстве, похоже, разбилось на две фазы: сначала среди множества самостоятельных и напоминающих друг друга территориальных общин возникла одна, резко выделявшаяся на фоне прочих более высоким уровнем социально-политической организации и ставшая прообразом будущего государства (0-я династия), а затем в рамках такой промежуточной системы, характеризовавшейся значительным региональным дисбалансом общественных сил в долине Нила (Раннее царство), шла окончательная консолидация древнеегипетского этноса, важнейшим движущим стимулом которой на данном этапе, очевидно, являлась борьба коронованных владык Тина за господство в Египте, завершившаяся объединением страны на исходе правления II династии.

Вместе с тем Тинитское царство, стремительно опередившее в развитии остальной Египет — не единственная странность, способная обратить на себя внимание при анализе обстоятельств образования государства фараонов. Странным может показаться и то, что начало древнеегипетской государственности было положено в "отсталом" Верхнем Египте. Как обнаруживается при социоестественном подходе, в силу чисто экологических причин население Верховья в додинастический период в плане социальной эволюции должно было существенно уступать обитателям Дельты, располагавшим несравнимо более подходящими условиями для развития производящего хозяйства и дальнейшего роста самоорганизации; кроме того, ускоренному прогрессу Нижнего Египта благоприятствовали и прямые культурные связи с Передней Азией, которых Долина была лишена или, по крайней мере, не могла иметь в том же объеме. Египтологи уже давно высказали мысль, что цивилизация фараонов зародилась в Дельте [см., например: Breasted 1931, р. 720]; К. Зете когда-то даже выдвинул гипотезу о гегемонии нижнеегипетского города Гелиополя над всем Египтом, якобы установленной ок. 4240 г. до н. э. в результате военной экспансии северян в Верховье [Sethe 1930, §§ 104–162]. Последняя точка зрения, впрочем, не получила единодушного признания ученых: указывалось, в частности, на отсутствие соответствующих археологических данных, а также на неправомерность построения хронологии доисторического Египта на основании ничем не подтвержденной догадки, что египтяне уже в V тыс. до н. э. располагали календарем, отъюстированным с учетом периода Сотис[24] [см., например: Чайлд 1956, с. 28–29, 124; Шолпо 1939, с. 54; Charles 1957, р. 252; Emery 1961, р. 28–29; Massoulard 1949, р. 432–436]. Как бы то ни было, известно, что окончательно страну объединили верхнеегипетские цари, так что если Дельта когда-либо и обгоняла Верховье по уровню хозяйственной технологии, социальной организации и культуры, то ко времени первых династов от ее лидерства мало что осталось.

Причина столь резкого изменения геополитической ситуации в Египте накануне зарождения здесь государства ждет объяснения, что в совокупности с феноменом Тина составляет, на наш взгляд, ключевую проблему генезиса древнеегипетского Раннего царства. Решение этой проблемы, возможно, упростилось бы, знай мы, в каком направлении развивались додинастические культурные контакты между Верхним и Нижним Египтом. Однако накопленный археологический материал стал источником серьезных разногласий исследователей по данному поводу. Если некогда рассматривали версию, что из Дельты (или через нее) герзейская культура проникла в Верховье, вытеснив и заместив местную традицию [см., например: Чайлд 1956, с. 122–124], то в последние годы распространилось мнение, что в период Нагада II, напротив, имела место верхнеегипетская культурная экспансия в Нижний Египет, способствовавшая упадку здешней "культуры Буто-Маади" [Köhler 1992; Кrоереr 1992; Seeher 1992; van den Brink 1989; von der Way 1992]. При таком состоянии знаний не помешали бы дополнительные граничные условия, направляющие поток противоречивой исторической информации в какое-то более определенное русло. Одно из вероятных граничных условий, способных добавить ясности в картину взаимоотношений додинастических верхне- и нижнеегипетского "царств", вырисовывается при социоестественном подходе: как мы полагаем, оно связано с поствюрмской эвстазией Мирового океана.

Эвстатические колебания уровня Мирового океана: от геофизики к истории

Свыше столетия прошло с тех пор, как видный австрийский геолог Э. Зюсс сформулировал понятие эвстатических — глобальных, наблюдаемых у побережий всех континентов и архипелагов Земли — колебаний уровня Мирового океана [Suess 1888]. Объяснявшиеся первоначально, главным образом влиянием климатического фактора, который отзывался на состоянии планетарного ледникового покрова и, вследствие того, на объеме океанских вод, эти колебания в дальнейшем учеными стали связываться с целым рядом условий дифференцированного пространственно-временного действия [см., например: Pirazzoli 1996].

Не вызывает сомнений, что эвстатические явления могли оказывать заметное влияние на жизнь населения морских побережий [см., например: Chauchai 1988; Fairbridge 1976b, Kennen & Kennen 1994; Shack-Ieton, van Andel 1980], однако попытки сопоставить общественное движение с осцилляциями морей в различных регионах планеты пока не ознаменовались крупными успехами. По мнению специалистов, археологические памятники в этом отношении недостаточно информативны [Emery, Aubrey 1991, р. 56–57; Flemming 1979, р. 149–165; Pirazzoli 1996, р. 53–58],[25] а неверифицированные сведения античных географов нередко лишь запутывают вопрос [Бруяко, Карпов 1992]. Кроме того, как нам кажется, весьма желателен общетеоретический взгляд на эвстазию в глобальном масштабе, предваряющий обращение к частным примерам исторической действительности — в противном случае, лишенные необходимого естественнонаучного кругозора, мы рискуем неадекватно интерпретировать и сообразные данные источников. Остановимся очень коротко на некоторых важнейших геофизических аспектах этой проблемы.

Для историка протописьменного и письменного периодов первостепенный интерес представляет характер изменений уровня Мирового океана в голоцене [см.: Pirazzoli 1996, р. 100–134]. Как признавали многие специалисты [Федоров 1982, с. 151], эти изменения имели в основном гляциоэвстатическую природу, т. е. являлись результатом таяния-нарастания континентальных ледников при колебании среднеполушарных температур (должны были происходить, соответственно, трансгрессии и регрессии морей). Ученые практически едины во мнении, что по завершении ок. 18 тыс. лет назад Вюрмского ледникового периода имел место значительный, более чем на 100 м, подъем океанского зеркала (так называемая Фландрская трансгрессия), существенно замедлившийся ближе к середине голоцена. Однако согласие в стане океанологов и морских геологов нарушается, когда речь заходит о динамике процесса в последние 6000 лет [см., например: Катин 1973, с. 12–64; Mörner 1971с]. Поначалу здесь главенствовали две принципиально расходящиеся концепции. Приверженцы идей американского геолога Ф. Шепарда [Шепард 1976; Shepard 1963; 1964; Shepard, Curray 1967; Shepard, Suess 1956] полагали, что после замедления трансгрессии Мирового океана она продолжалась плавно вплоть до нынешнего уровня, ни разу его не превысив; при этом одни исследователи делали вывод, что современный уровень морей установился в эпоху климатического оптимума голоцена и с тех пор держался близ нулевой отметки [см., например: Godwin et al. 1958, р. 1518–1519; McFarlan 1961, р. 144–147; Menard 1964, р. 240], прочие же считали, что это произошло двумя-тремя тысячелетиями позже и даже едва ли не в новейшее время [см., например: Jelgersma 1966, р. 62–65; Scholl, Stuiver 1967, р. 445–450; Shepard, Suess 1956, р. 1083]. Сторонники другого известного американского геолога, Р. Фэрбриджа [Fairbridge 1950; 1960; 1961; 1976b], придерживались мнения, что с наступлением голоценового термического пика подъем поверхности Океана резко возобновился, в результате чего она перекрыла современный нуль глубин на 2–4 м, ив дальнейшем, следуя планетарным климатическим вариациям, испытывала затухающие колебания по обе стороны нулевой отметки [см., например: Варущенко 1975; Дегтяренко и dp. 1982; Измайлов 1982; Клиге 1982; Никифоров 1975; Пуннинг 1982; Федоров 1982; Хершберг и др. 1982; Ните 1965; Tooley 1974; van Andel, Laborei 1964]. Концепции иллюстрировались графически: в первом случае трансгрессия Мирового океана описывалась монотонной кривой, во втором для исторического периода изображалось подобие синусоиды с постепенно уменьшающейся амплитудой [см., например: Никифоров 1975, с. 14, рис. I].

В ходе продолжавшихся научных изысканий стало, однако, очевидно, что отразить динамику поствюрмской трансгрессии всех морей земного шара посредством единой универсальной кривой той или иной конфигурации не представляется возможным [Kidson 1982, р. 121–151; Newman et al. 1989, р. 207–228].[26] Общность картины нарушается, во-первых, по причине неодинакового проявления тектонического фактора, ответственного за вертикальные перемещения земной коры, на разных участках материковых и островных береговых линий: от относительно устойчивых приморских окраин платформенных структур типа Бразильского щита [Richards, Broecker 1963; van Andel, Laborei 1964] до нестабильных побережий Средиземного моря [Pirazzoli 1987] или островов зоны тихоокеанского вулканизма [Menard 1964, р. 55–95]. Кроме того, существенные поправки в результаты обсуждаемых изысканий вносят данные об изостатических процессах [см.: Артемьев 1970; Артюшков 1967; Люстих 1957], выразившихся в нашем случае в повышении дегляциапьных областей и погружении дна морей и океанов в результате перераспределения ледниковых и водных, а также недровых масс Земли в послевюрмскую эпоху [Bloom 1971; Peltier 1987]. Изостазия сопровождалась изменением планетарного гравитационного поля и, как итог, формы геоида — квазиравновесной поверхности вод Мирового океана [Тараканов 1982, с. 47–48; Marsh, Vincent 1974, р. 481], что также принималось во внимание исследователями феномена эвстазии [Mörner 1971а; 1971b; 1976а; 1987]. В целом, с учетом как этих, так и некоторых других факторов [см., например: Mitrovica, Peltier 1991] специалистами были высказаны соображения о наличии на Земле нескольких пространных географических зон, в которых подъем эвстатического уровня Океана по окончании Вюрма происходил на свой лад — монотонно или колебательно, с превышением современного уровня морей или без него — в чем, как считается, и нужно искать объяснение большей части противоречий, качественно рознивших вышеупомянутые альтернативные гипотезы о динамике мирового эвстатического процесса во второй половине голоцена [см., например: Баднжов 1982; Clark el ul. 1978; Walcott 1972]. Таким образом, к привычной источниковедческой работе историка, решившего обогатить свое исследование информацией об осцилляции моря, по-видимому, прибавляется задача соответствующей геофизической идентификации изучаемого района.

Согласно синтетическим моделям, учитывающим факторы гляцио-, тектоно- и геоидоэвстазии, североафриканское побережье с дельтой Нила относится к зоне, где уровень моря в послеледниковый период превосходил современный [Бадюков 1982, с. 70–71], что как будто бы подтверждается и при изучении морских отложений [Walcott 1972, р. 9]. Кроме того, более высокий (до +2 м) по сравнению с сегодняшним океанский уровень, по времени соответствующий климатическому оптимуму голоцена, зафиксирован полевыми исследованиями на берегах Марокко, Западной Сахары и Мавритании [Devoy 1987, р. 332–333; Faure 1980, р. 465–469; Giresse 1989, р. 134], а также (до +1 м) для аравийского и иранского побережий Персидского залива [Larsen, Evans 1978, р. 227–244] и для Индии [Brückner 1989, р. 169–194]. В черноморском бассейне, как полагают, послеледниковому температурному максимуму и обусловленному им превосходящему нынешний стоянию водного зеркала должна соответствовать 3–5-метровая терраса [Федоров 1982, с. 153–154]. Принимая во внимание, однако, продолжающиеся по сей день споры о реальности подъема уровня Мирового океана в голоцене над современным нулевым репером [см.: Pirazzoli 1996], рассматривать подобные результаты как окончательные в настоящий момент было бы, наверное, преждевременно. Неопределенность сохраняется и относительно поведения моря в непосредственно интересующем нас регионе: эвстатической кривой для береговой линии голоценового Нижнего Египта пока не существует [El-Sayed 1996, р. 222].

Вместе с тем имеющаяся, пусть и противоречивая, геофизическая информация в сочетании с данными египтологии обеспечивает совершенно новый ракурс и, возможно, дополнительную перспективу исследованию взаимодействия Средиземного моря и дельты Нила в исторический период. Это взаимодействие — одна из важнейших проблем СЕИ древнего Египта, от решения которой во многом зависит общее представление о путях эволюции фараоновской цивилизации.

Море и Дельта

Чисто географически открытая с севера равнина нильской дельты, переходящая в обширный пологий шельф [Summerhayes et al. 1978, р. 44, fig. 1; р. 47, fig. 4], представляла собой с точки зрения разнообразных воздействий со стороны моря крайне уязвимое пространство. Можно вспомнить, например, о большой вулканической активности ряда районов Средиземноморского бассейна, и в частности, мощнейший вулкан Санторин в кикладском архипелаге Эгеиды [см.: Fouque 1879], извержения которого порождали высокие (в десятки метров) волны цунами, являвшиеся для низменной Дельты вполне реальной угрозой [Дугинов, Стрекалов 1997, с. 142–151; Нинкович, Хейзен 1969, с. 354–360, 364–367; см. также: Galanopoulos 1960].

Вместе с тем экологические катастрофы такого рода в историческом Средиземье были сравнительно редкими происшествиями; кроме того, подобные единовременные природные импакты, пусть и способные сокрушить отдельные островные цивилизации региона [см., например: Evans 1921, р. 299; 1935, р. 942–944], представляют для СЕИ страны фараонов гораздо меньший интерес, чем гипотетические [Fairbridge 1960, р. 76; 1976b, р. 357] долгосрочные, с периодом в сотни лет, колебания уровня Средиземного моря, обусловленные мировой эвстазией, поскольку очевидно, что последние, протекай они параллельно процессу общественного развития, не просто вмешивались бы в него на каком-то этапе, но были бы вовсе неотделимы от некоторых панцивилизационных тенденций хозяйственно-технологической и социально-политической эволюции древнего Египта. Средиземноморские трансгрессии в пологой и плоской Дельте, поверхность которой в начале исторического периода к тому же была в среднем на 10 м ниже, чем теперь [Butzer 1976, р. 23–25], сопровождались бы затоплением значительной доли ее пространства и сокращением площади земледельческих и пастбищных угодий в этой экономически важнейшей части государства;[27] регрессии же способствовали бы высыханию подтопленных областей, вновь делая их пригодными для экстенсивного хозяйственного использования.

Такие ландшафтные метаморфозы, наряду с, несомненно, сопутствовавшими бы им массовыми миграциями населения, не могли бы не иметь самых серьезных последствий для древнеегипетской цивилизации. Согласно эвстатической модели Р. Фэрбриджа, на протяжении интересующего нас периода уровень Мирового океана достигал максимума с превышением современного нуля глубин (+2÷4 м) во второй половине IV и в первой половине II тыс. до н. э.; минимальные и при этом отрицательные уровни при регрессиях (до –1,5 м), по мнению Р. Фэрбриджа, отвечали середине III и последним векам II тыс. до н. э. Другими словами, крупнейшие трансгрессии на памяти фараоновской цивилизации следовало бы соотнести с концом додинасгического периода — первыми двумя династиями, а также с концом Среднего — началом Нового царств; до минимального уровня море опускалось бы тогда, соответственно, при V–VI, а затем при ХIХ–ХХ династиях [см.: Прусаков 1995а; 1996а]. Ниже мы увидим, что некоторые известные нам эпизоды династической истории Египта согласуются как с предположением о превышении Средиземным морем его сегодняшнего уровня, так и с только что рассмотренной колебательной динамикой эвстазии в историческое время. Сейчас отметим, что в древнеегипетских источниках обнаруживаются намеки на периодические изменения населенной площади Дельты: если в Верхнем Египте при фараонах имелось 22 нома, и количество их оставалось постоянным, то в Низовье число провинций, по-видимому, менялось: при XII династии, по некоторым данным, здесь было лишь 16 номов, при XVIII династии, во времена Хатшепсут — 17, а к началу XIX династии их насчитывалось уже 20 [Fakhry 1961, р. 18–19; Kees 1961, р. 190]. Аналогичный процесс образования новых номов наблюдался в Дельте и во второй половине Старого царства [Савельева 1967, с. 122–123, пр. 7, 13; см. также: Wilson 1955, р. 230]. Разумеется, нельзя исключать возможности таких перемен в административном делении Нижнего Египта в силу чисто политических, а вовсе не экологических причин (могло, например, иметь место создание новых округов за счет урезания территории старых), однако нельзя и упускать из виду тот факт, что рост числа нижнеегипетских номов в обоих указанных случаях происходил в точности по мере предполагаемых регрессий Средиземного моря.

Не будем, впрочем, забывать, что для исследователя изменений уровня Мирового океана во второй половине голоцена Средиземье в силу своей высокой неотектонической активности представляет собой один из самых сложных регионов Земли: здесь существует немалая вероятность спутать колебания поверхности моря с вертикальными движениями земной коры. О масштабе последних можно судить, например, по отметкам на храме Сераписа в местечке Поццуоли неподалеку от Неаполя [см.: Babbage 1847, р. 186–217]: сооружение, которое во II в. до н. э. возвышалось над морем на 6.w, к X в. н. э. ушло на глубину 6 м, а в XVI в. н. э. его высота над уровнем моря составляла около 7 м [Раrаscandola 1947, р. 78, Hg. 19]. Немаловажно и то, что исторический Нижний Египет, и особенно его приморская периферия, испытывал изостатическое опускание под тяжестью сгружаемого Нилом аллювия [Stanley 1988b], несомненно, вносившее коррективы в гляциоэвстатические процессы у берегов Дельты.

Все же надо сказать, что колебательной версии позднеголоценовой эвстазии симпатизировали ведущий специалист в области экологии древнего Египта К. Бутцер [см.: Butzer 1964, р. 219, fig. 44], а также М. Битак, занимавшийся геоархеологией дельты Нила [Bietak 1975, S. 61 ff.]. Обращают на себя внимание и сходные с реконструкциями Р. Фэрбриджа результаты, полученные исследователями побережий Австралии, Новой Зеландии, Индии, Аравии, Африки, Южной Америки, Франции, Кавказа, Англии, Швеции, Прибалтики, Чукотки, Камчатки, Сахалина, Японии — по сути, всего мира [Варущенко 1975, с. 59; Дегтяренко и dp. 1982, с. 184; Измайлов 1982, с. 160; Пуннинг 1982, с. 138; Хершберг и dp. 1982, с. 207; At-Asfour 1978, р. 250–253; Mörner 1976b, р. 66 ff.; Schofield 1962, р. 1191; Tooley 1974, р. 32–34; Ward 1965, р. 598–599, и мн. др.]. Примечательна и абсолютная корреляция эвстатической "синусоиды" Р. Фэрбриджа с новейшей кривой изменений голоценовых среднегодовых температур северного полушария проф. В. В. Клименко с соавторами [Клименко и dp. 1996а, с. 31, рис. 3; 1996б, с. 113, рис. 2; 1997, с. 165, рис. 103]: так, на отрезке VII–VI тыс. до н. э. для обеих кривых характерны низкоамплитудные осцилляции около некоей средней величины, говорящие об относительной стабилизации обоих процессов; к третьей четверти V тыс. до н. э. среднегодовая температура, согласно В. В. Клименко, выросла более чем на градус Цельсия, достигнув максимально высокого в голоцене значения, и уже вскоре после этого, по данным Р. Фэрбриджа, уровень моря превысил современный; "холодной" климатической аномалии конца IV тыс. до н. э. (глобальная температура снизилась почти на 2,5 °C) у Р. Фэрбриджа соответствует "отрицательная" регрессия первой половины III тыс. до н. э.; за так называемым суббореальным температурным пиком рубежа XIX–XVIII вв. до н. э. (температура повысилась примерно на 1,8 °C) предполагается очередная трансгрессия, перекрывшая нынешний океанский уровень, и т. д. Учитывая общее признание преимущественно гляциоэвстатической обусловленности поствюрмского повышения уровня Мирового океана, данная корреляция [ср.: Киklа 1969] выглядит достаточно естественно — чего, наверное, не скажешь о постулатах школы Ф. Шепарда, из которых вытекает, например, что Фландрская трансгрессия должна была закончиться или перейти в фазу медленного монотонного затухания приблизительно тогда, когда глобальная температура резко подскочила и достигла наивысших для голоцена значений. Возможно ли, чтобы уровень Океана никак не отреагировал ни на это крупнейшее потепление, ни, в дальнейшем, хотя бы на весьма значительный температурный перепад, отделявший большой атлантический оптимум от следующего по величине, суббореального термического максимума?

Если придерживаться модели Р. Фэрбриджа, то в первой половине IV тыс. до н. э. период относительной стабилизации в ходе поствюрмской трансгрессии завершился, и океанское зеркало менее чем за 500 лет поднялось на 10–12 w, достигнув экстремума, превосходившего современный уровень морей примерно на 3,5 м. В этом случае, принимая во внимание геометрические пропорции материкового профиля Дельты [Butzer 1959с, S. 71(29); Wilson 1955, р. 32, п. 36] и тот факт, что ее поверхность в середине голоцена лежала не менее чем на 10 м ниже сегодняшней,[28] мы должны будем прийти к заключению, что к концу IV тыс. до н. э. Дельта оказалась подтоплена морем практически на всем своем пространстве — в точном соответствии с известным сообщением Геродота о тотальном затоплении Низовья в эпоху первых древнеегипетских царей [Геродот, II, 4] и замечанием Страбона, что Нижний Египет "в прежние времена" был морем [Страбон, 1, III, 4; XVII, I, 35] (вероятно, наводнению благоприятствовало некоторое повышение уровня Нила до широты Бени Суефа из-за подпора со стороны моря в ходе его наступания на материк [cp.: Butzer 1958а, р. 109]). Р. Фэрбридж, между прочим, допускал, что именно планетарная трансгрессия, в результате которой уровень Океана на заре исторического периода заметно превысил современный нуль глубин, отражена в древних легендах о всемирном потопе [Fairbridge 1960, р. 70]. Как бы то ни было, Манефон утверждает, что династическая история Египта началась после потопа [Emery 1961, р. 256; Palmer 1861, р. 93]; древнеегипетскому хронографу вторит шумеро-аккадский Царский список III династии Ура [Jacobsen 1939], доносящий, что воцарение реальных, нелегендарных правителей Месопотамии (1 династия Киша, в Египте — III династия) также состоялось вслед за потопом [Дьяконов 1997, с. 49; ср.: Биро, Дреш 1962, с. 200–201].

Трансгрессия Средиземного моря в рамках послеледникового повышения уровня Мирового океана могла явиться тем самым фактором, который кардинально изменил гео- и социально-политическую обстановку в долине и дельте Нила накануне зарождения здесь государства, приведя к катастрофической экологической деградации Низовья, его быстрому культурному упадку и перемещению центра тяжести самоорганизующейся социо-природной системы в Верхний Египет, где вскоре возник очаг развитой цивилизации. Положение о трансгрессии в Дельте во второй половине IV тыс. до н. э., подтвердись оно, послужило бы действенным граничным условием при анализе скупого и разноречивого археологического материала о ходе становления фараоновского Египта. Посмотрим, каковы исторические данные, находящиеся на пересечении с настоящей проблемой СЕИ.

Трансгрессия как гипотеза

Результаты относительно недавних раскопок в северных областях дельты Нила [см., например: van den Brink 1988b, 1992] могут быть выдвинуты в качестве вещественного исторического аргумента против гипотезы о затоплении Нижнего Египта Средиземным морем на начальном этапе древнеегипетской цивилизации. Изучение поселений Телль ал-Фара'ин (фараоновский Буто), Телль Ибрахим Авад, Миншат Абу Омар и ряда других [см., например: Кrоереr 1988; van den Brink 1988а; von der Way 1992] показало, что они были обитаемы не только в додинастическое время, но и в эпоху так называемого Раннего царства; по мнению некоторых исследователей, эти факты являются достаточным основанием для отказа от геродотовой версии о наводненности и заболоченности Низовья в архаический период и предпочтения ей тезиса о тогдашней благоприятной экологии и густонаселенности как регионов, где располагались указанные городища, так и вообще всей Дельты [см., например: Krzyzaniak 1989].

Будем, однако, помнить, что раскопанные на севере Египта жилые комплексы Раннего царства находились отнюдь не на низинных участках, куда при трансгрессии должна была неминуемо хлынуть морская вода, а на так называемых теллях [см.: Rosen 1986] или гезирах — песчаных холмах, господствовавших над аллювиальной равниной [van Wesemael 1988] и способных стать прибежищем для людей как в сезоны экстремально обильных разливов, так и с наступлением на окрестную территорию моря. О высоте этих естественных пристанищ позволяют судить, например, следующие данные: додинастический культурный слой древнего Буто залегает на 3–4 м ниже современного морского уровня [Wunderlich 1988], а в местечке Миншат Абу Омар тот же слой простирается вровень с ним [Кrоереr 1988], повторим, что равнинная поверхность Дельты 6-тысячелетней давности перекрыта как минимум десятиметровым напластованием аллювия.

Правда, такие замеры в сочетании с археологическими памятниками раннединастического времени, зафиксированными in situ, свидетельствуют не в пользу гипотезы Р. Фэрбриджа о более чем 3-метровом превышении морем его нынешнего уровня, поскольку в этом случае, например, Буто к концу IV тыс. до н. э. должен был полностью затонуть и лишиться своего населения. В согласии с этим утверждали, что Средиземное море в послеледниковый период никогда не вторгалось в Дельту далее 2-метровой изогипсы [van Wesemael 1988, р. 128], а значит даже до Буто, одного из ближайших к побережью поселений архаического Египта, не добиралось — не говоря уже о срединной территории Дельты.

С другой стороны, сообразуясь скорее с рассказом Геродота о наводнении в Низовье, древнеегипетские источники сообщают о существовании там "городов" на островах, размещавшихся в пределах 6-метровой изогипсы [Butzer 1959с, S. 76 (34)], которая сегодня проходит в среднем в 80 км от морского берега. Роль островов играли, скорее всего, гезиры, выступавшие над подтопившей округу водой, а та могла быть последствием как нильских разливов, так и трансгрессии. Дело в том, что опровержение некоторых взглядов Р. Фэрбриджа не влечет за собой отказа от идеи затопления раннединастического Нижнего Египта морем.

Литостратиграфические исследования Д. Стэнли в дельте Нила [Stanley 1988а], анализ которых мы здесь опускаем, намереваясь представить его в отдельной работе, позволяют высказать мысль, что раннединастическая Дельта была бы залита морской водой на значительном пространстве даже в том случае, если бы Фландрская трансгрессия ограничилась лишь потолком сегодняшнего нуля глубин, как утверждали Ф. Шепард для Мирового океана и П. Пираццоли конкретно для Средиземного моря [Pirazzoli 1987, р. 166–170]: по предварительным оценкам, расстояние, на которое мог бы тогда продвинуться в глубь Дельты фронт трансгрессии, составляет порядка 100 км — иначе, Нижний Египет к началу Раннего царства мог быть затоплен морем вплоть до вади Тумилат, или более чем на четыре пятых своей площади. Ясно, что и при таком "щадящем" стечении обстоятельств Дельту ждал экологический катаклизм невиданного масштаба.

Это бедствие, похоже, внесло существенные коррективы в наметившиеся в стране социально-политические тенденции: косвенной уликой служат сведения о совпавшем с ним во времени перемещении додинастического центра почитания Хора из Низовья в Иераконполь на юге Верхнего Египта [Чайлд 1956, с. 29]. Поскольку именно Хор стал царским богом первых династий, можно допустить, что царственность и в целом государственность уже зарождались в Дельте, когда ее постигла природная катастрофа, в сравнительно короткий срок превратившая передовой регион в малопригодный для жизни край и обусловившая выдвижение нового средоточия цивилизации, каковым оказалось до того отстававшее в развитии Верховье. Процесс качественной реорганизации социо-природной системы древнего Египта, который мы называем Первым социально-экологическим кризисом, вступил в кульминационную фазу.

Кульминация кризиса, однако, ознаменовалась еще одним примечательным историческим событием, ложащимся в контекст гипотезы о трансгрессии, непосредственно касающимся раннего египетского государства и даже, не исключено, имевшим самое прямое отношение к его образованию.

Пленники Нармера?

На каменном навершии ритуальной булавы уже известного нам правителя 0-й династии по имени Хор Нармер имеется иероглифическая цифровая надпись, обычно толкуемая учеными как сообщение о количестве захваченной в Нижнем Египте добычи. Цифры огромны: Нармер утверждает, что взял в плен 120 тысяч человек[29] и завладел почти двумя миллионами голов крупного и мелкого скота [Перепелкин 1988а, с. 301, рис. 100; Emery 1961, р. 46, fig. 5; Petrie 1939, pl. XLII], Никогда впоследствии фараоны-завоеватели не могли похвалиться таким впечатляющим достижением: за одним исключением (Аменхотеп II из XVIII династии, вроде бы однажды пригнавший в Египет 90 тысяч азиатов), максимальное число пленных, приводимых ими из походов в чужие земли, даже в эпохи наивысшего могущества древнеегипетской "империи" колебалось в пределах от нескольких сотен до нескольких тысяч человек [Берлее 1989]. В свете этой информации цифры на булаве Нармера — архаического правителя, не располагавшего мощными вооруженными силами крупного объединенного государства — выглядят по меньшей мере странно.

Цари из ранних династий, несомненно, воевали много и жестоко; возможно, агрессивный характер этих предприимчивых владык, стремившихся к объединению страны, отразился в их именах: Скорпион, Сом,[30] Боешник, Хватала, Змея и т. п. [cp.: Kees 1961, р. 24–25]. Один только "Скипетрозарный" Хасехем в конце II династии истребил в Нижнем Египте около 50 тысяч человек. Однако приписываемый Нармеру "подвиг" — событие в своем роде выдающееся, и ему следует уделить особое внимание. На наш взгляд, военный захват с дальнейшим удержанием в плену сотни с лишним тысяч людей во времена последних преддинастических усобиц был невозможен: совершенно немыслимо, чтобы какая-то из племенных группировок, деливших долину Нила, пусть даже самая могущественная, обладала необходимым для этого людским и материальным потенциалом. Некоторые исследователи без колебаний (хотя, впрочем, и без серьезных оснований) отвергали достоверность трофейной отчетности Нармера, считая ее преувеличением: толи неким символом, то ли банальным хвастовством [Авдиев 1948, с. 29; Baumgartel 1960, р. 115: Meyer 1913, § 208; Millet 1990, р. 53–59]. Другие подошли к этому вопросу более осторожно: в принципе доверяя нармеровой надписи, они полагали, что речь в ней идет о каком-то массовом переселении, не поясняя, однако, чем могло быть обусловлено столь грандиозное для той эпохи демографическое явление [Брэстед 1915, т. 1, с. 49; Перепелкич 1988а, с. 322]. Допускали также, что на булаве представлен результат какой-то переписи [Petrie 1939, р. 78] или суммарного подсчета всех когда-либо захваченных Нармером пленных, приуроченного к празднику хеб-сед [Берлее 1989, с. 89]; вместе с тем нельзя сказать, что в пользу подобной точки зрения были представлены неопровержимые доводы.

Для сравнения, численность перебитых Хасехемом "повстанцев Низовья" (48205 или 47209 человек [Emery 1961, р. 99, fig. 62]) дискуссии не породила, хотя не совсем понятно, почему эта информация заслуживает большего доверия. Тем более никому не казались подозрительными в количественном плане, например, якобы пиктографически зашифрованное на палетке Нармера сообщение о взятии 6000 пленных у какого-то "озера Гарпуна" [Авдиев 1948, с. 28; Еrmаn 1912, S. 14][31] или данные Палермского камня о единовременных захватах царем IV династии Снефру в Нубии 7000, а в Ливии 1100 человек [Urk. I, S. 236, Z. 10; S. 237, Z. 13] — хотя при определенном подходе и эти цифры могут показаться невероятно большими: скажем, если сопоставить их с добычей Тутмеса III, одного из величайших завоевателей эпохи Нового царства, который за 20 лег военных действий за пределами Египта захватил или получил в качестве дани всего около семи с половиной тысяч человек [Urk. IV, S. 663–731].

Каждое такое свидетельство древнеегипетских источников, возможно, требует индивидуального обсуждения. Возвращаясь к 120 тысячам "пленников" Нармера, попробуем объяснить этот феномен с учетом выдвинутой нами гипотезы об обширном затоплении и заболачивании дельты Нила в результате трансгрессии Средиземного моря в IV тыс. до н. э. Значительное сокращение сухой, годной для жизни площади Низовья могло повлечь за собой перемещение части здешнего населения в Верхний Египет, при Нармере же, когда наводнение в Дельте достигло апогея, переселение, вероятно, приняло форму массового бегства. С вынужденным исходом обитателей из нижнеегипетской зоны экологического бедствия можно соотнести и произошедшее в то же время "неожиданное вторжение" в Переднюю Азию группы египтян, оставившей следы кратковременного пребывания в южном Ханаане [Fischer 1963; Gophna 1976, 1992; Gophna, Gazii 1985; Kantor 1965; Oren 1973; Yeivin 1960, 1961]. Если допустить, что исчисленные Нармером люди в действительности являлись не военнопленными, а беженцами из Нижнего Египта, по ходу трансгрессии перемещавшимися на подвластные этому правителю территории (скот, должно быть, принадлежал им: в среднем по 15 голов на человека), то цифры на царской булаве будут выглядеть вполне реально.

С цифрами этими, однако, соседствует идеограмма , заменявшая полное иероглифическое написание выражения skr-cnh — "живой-убитый", которое, по всем современным данным, подразумевало не кого иного как пленника [Faulkner 1991, р. 250; Wb. IV, S. 307, 12]. Согласно интерпретации О. Д. Берлева, основанной на анализе источников позднейших эпох, термин "живой-убитый" обозначал схваченного, но не уничтоженного, а по какой-то причине пощаженного противника, который вместе с тем по древнеегипетским магическим представлениям был "убит" ритуально уже в тот момент, когда лишь задумал злое против Египта [Берлев 1989, с. 87–89]. Но так ли очевидны прямые аналогии между терминологией египтян 0-й династии и, допустим, Среднего царства, отстоявшего от тинитского протогосударства более чем на тысячелетие? Во всяком случае, наверное, не следует совсем отказываться от правдоподобных альтернатив тому, чтобы считать людей, названных в раннединастическое время skr(w)-cnh(w), иноплеменниками, приведенными в подданство посредством именно военного набега. Возможно, в нашем случае этот термин просто констатировал их подчиненное положение в племенном союзе, куда они влились в связи с какими-то иными обстоятельствами, например, почему-либо эмигрировав со своей исконной территории. Факты мирного принятия в племя инородцев, довольствовавшихся при этом низшей ступенью социальной лестницы, этнографам как будто бы известны [Косвен 1957, с. 140; Морган 1935, с. 87]. В конце концов, что мешало Нармеру в сходной ситуации употребить по отношению к принятым под покровительство выражение "живые-убитые" — пленные из соображений чистого престижа?

По поводу дальнейшего развития событий выскажем следующие версии. С одной стороны, физический потенциал оказавшихся дополнительно в распоряжении Нармера 120 тысяч человек был огромен сам по себе. Приобретение власти над этими людьми должно было способствовать резкому росту личного могущества правителя, который до той поры, скорее всего, особо не выделялся среди таких же, как он, глав чифдомов,[32] претендовавших на господство в стране. Труд "пленников" мог быть задействован для строительства Мемфиса (впоследствии — столицы Старого царства), которое предпринял преемник Нармера и официальный основоположник I династии Египта Мин (если он и Нармер, а также Скорпион из 0-й династии вообще не одно лицо, что не исключалось [см., например: Arkell 1963; Hayes 1960, р. 31]). По словам Геродота, строительные работы велись с размахом: было отведено русло Нила и осушена большая территория, а также выкопан котлован под целое озеро [Геродот, II, 99]. Все это, разумеется, требовало многочисленных рабочих рук. Археологические данные (раскопки некрополей) свидетельствуют о том, что в этот период регион, прилегавший к Мемфису, был густо заселен [Перепелкин 1988а, с. 300; Постовская 1959, с. 117; Emery, р. 27]. Возможно, именно здесь разместилась часть выходцев из Нижнего Египта, да и сама закладка города могла явиться прямым результатом массовой миграции и плотной локальной концентрации населения на ближайшем к апексу Дельты отрезке долины Нила: людям необходимо было дать кров и чем-то их занять.

Значительно пополнив число подданных, Нармер и его преемники на тинитском престоле, очевидно, получили реальный шанс на перманентное лидерство в междоусобной борьбе за власть в стране и подавление всех своих конкурентов вплоть до окончательного объединения Обеих Земель. То, что известно о происходившем в Долине после Нармера, не противоречит этим рассуждениям: выдвигается Тинитское царство, и начинается история династического Египта. И хотя слияние египетских "царств" в одно произошло лишь спустя два-три столетия, правителям из Тина (1–11 династии) принадлежало неоспоримое политическое первенство на всем протяжении переходного периода к централизованному государству.

С другой стороны, увеличение численности подвластного Нармеру населения на 120 тысяч человек, несомненно, превратило его племенной союз в один из крупнейших в Египте, гипотетически же — в самый крупный. Учитывая жесткую корреляцию между повышением плотности населения и нарастанием социальной стратификации [см.: Коротаев 1991; Carneiro 1967, 1970, 1972; Dumond 1965, 1972], такое разбухание общественного организма должно было повлечь за собой его усложнение, включая иерархизацию системы управления. Соответственно, создавались условия для подъема политического статуса и авторитета тинитских правителей: огромный рост числа подданных и неизбежное формирование все более глубоко стратифицированной социальной и административной структуры резко возносили правящую "элиту" над массой простолюдинов. Таким образом, теоретически вырисовываются дополнительные предпосылки и обстоятельства сосредоточения в руках Большого Дома всей власти с последующим обожествлением ее верховного носителя. "Вотчина" Нармера, принявшая тьмы переселенцев, имела все шансы стать зародышем примитивного государства, возникшего на пике Первого социально-экологического кризиса в древнем Египте.

Первый социально-экологический кризис: природа и общество

Социоестественная гипотеза о катастрофической трансформации ландшафта Дельты в результате трансгрессии Средиземного моря в преддверии исторического периода и сопутствовавшей этому крупнейшей перегруппировке населения между Нижним и Верхним Египтом служит нам на сегодняшний день естественнонаучным обоснованием высказанного выше допущения о наличии в ходе общественно-политического развития позднего додинастического Египта аномальной флуктуации, обозначенной революционным прогрессом Тинитского царства. Непосредственным стимулом этого эпохального переворота в процессе этнической самоорганизации, ознаменовавшегося для древнейшей долины Нила беспрецедентным по скорости и масштабу выдвижением одного из множества протописьменных племен или их союзов, был, как мы догадываемся, резкий, связанный с массовым миграционным явлением локальный прирост населения в Верховье, нашедший количественное отражение в аутентичном источнике.

В отличие от других эволюционных моделей перехода к государству (в том числе на берегах Нила), предполагавших постепенное усложнение структуры общества с увеличением населения [см.: Boserup 1981. р. 64; Carneiro 1972. р. 65], наш взгляд предусматривает для додинастического Египта вероятность спонтанного и ограниченного лишь частью территории страны демографического взрыва, который был обусловлен уникальным стечением обстоятельств взаимоотношения природы и общества в этом очаге цивилизации в рассматриваемый период. Предпринимая посильную попытку вникнуть в социоестественные реалии интересующей нас эпохи, мы тем самым декларируем намерение уйти от общих и порой лишенных необходимой информационной поддержки теоретико-философских реконструкций социальной эволюции к особенностям исторического развития конкретного изучаемого региона.

Добавим, что демографическая проблема истории додинастического Египта, за недостатком данных справедливо считавшаяся областью чистых спекуляций [Janssen 1978; O’Connor 1972], решалась учеными отнюдь не однозначно. Например, в противовес весьма распространенному, хотя и, скорее, априорному положению, что население Долины в амратский и, особенно, герзейский периоды было довольно большим и неуклонно увеличивалось [Bard 1987, р. 92; Butzer 1976, р. 85; Krzyzaniak 1977, р. 56, 139; Vercoutter 1967с, р. 236–237], высказывалось мнение о его сравнительно малой численности [Perez Largasha 1995, р. 80–81], которое, может быть, даже лучше согласуется с имеющимся археологическим материалом [см.: Mortensen 1991, р. 23]. Склонившись, однако, к последней точке зрения, мы окажемся перед необходимостью пояснить, как при слабости фактора демографического роста — одной из важнейших предпосылок усложнения социальной организации [Коротаев 1997, с. 6–8] — в Египте все же возникло государство. Приняв же в качестве рабочей гипотезы тезис о передвижении 120 тысяч жителей Дельты в Долину и сосредоточении их на некотором ограниченном пространстве, мы обретаем если не уверенность, то по крайней мере надежду, что критический уровень плотности населения, потребный для начала формирования административных структур государственного типа, мог быть достигнут в Верхнем Египте даже при общей субкритической плотности обитателей остальной его территории. С поправкой на аномальную демографическую флуктуацию и "системную доминанту" в лице Тинитского царства, механизм становления централизованного государства в долине Нила в остальном, может быть, и адекватен известным "нефлуктуирующим" историко-эволюционным схемам.

Рассмотренные нами многовековые природные тренды, определившие прогрессирующее преображение естественной среды по берегам египетского Нила во второй половине IV тыс. до н. э., явились действенными факторами дестабилизации социальной системы неолитического Египта, но способствовали в итоге не разрушению зарождавшегося в нильской долине общественного организма, а росту его самоорганизации через адаптацию к меняющимся условиям существования. Племена охотников и собирателей, некогда переместившиеся из Сахары и восточных нагорий в ближайшие окрестности Долины и на равнину Дельты и выработавшие "равновесный", соответствующий оккупированному ландшафту комплекс методов хозяйствования, общественных отношений и бытовых навыков, преодолевали очередную ступень социальной эволюции. При этом иссушение климата Северо-Восточной Африки вслед за "первым зоо-экологическим дисконтинуумом", а также ранняя стадия средиземноморской трансгрессии в Дельте сопровождались хотя и быстрыми в сравнении с предшествующей эпохой, но все же относительно равномерными в своей поступательности технологическими и социальными преобразованиями герзейского времени. Вероятно, на данном этапе указанные экологические факторы имели касательство к упомянутым выше культурным миграциям в пределах долины и дельты Нила, корректируя их направление: например, предполагаемое проникновение в Верховье герзейской культуры из Нижнего Египта могло быть отчасти связано с начавшимся затоплением Дельты морем и исходом первых групп переселенцев на юг.

С наступлением кульминации трансгрессии равновесие социо-природной системы додинастического Египта было нарушено, по-видимому, уже полностью. Можно допустить, что экстремальное сокращение и без того лимитированного жизненного пространства складывающейся нации и вынужденное уплотнение населения резко обострили геополитическую ситуацию в стране и дали дополнительный мощный импульс реформированию социального строя, хозяйственного уклада и идеологии в Египте конца IV тыс. до н. э. В результате произошел качественный скачок самоорганизации общества, предваривший период так называемого Раннего царства, который, в свою очередь, подготовил переход древнеегипетской цивилизации к централизованному государству.

Говоря о роли природных процессов и явлений в общественном развитии раннединастического Египта, мы также не можем пренебречь информацией о произошедшем на этом историческом отрезке малом климатическом перепаде, который состоял в том, что глобальный температурный минимум, датируемый примерно 3190 г. до н. э., вскоре сменился некоторым потеплением [см., например: Клименко и др. 1997, с. 165, рис. 10.3]. В связи с этим экологический фон на заре Раннего царства в Египте, помимо всего прочего, характеризовался сильной засухой, тогда как ближе к 3000 г. до н. э. в Северо-Восточной Африке возобновились осадки [cp.: Butzer 1966, р. 75], количество которых оставалось сравнительно высоким до 2900–2800 г. до н. э. [В. В. Клименко: личное сообщение]. С одной стороны, засуха не могла не усугубить общую критическую ситуацию в долине Нила эпохи Первого социальноэкологического кризиса и, несомненно, должна рассматриваться как одна из причин снижения эффективности первобытных методов добывания пиши и распространения новых хозяйственных технологий, в частности, "бассейновой" ирригации.

С другой стороны, мы вправе допустить, что последовавшее затем увлажнение климата, хотя и едва ли благоприятствовавшее жизни людей среди озер и маршей Дельты, в целом оказалось на том этапе фактором уменьшения напряжений в древнеегипетской социо-природной системе, который способствовал ее выходу из кризиса. Однако для более полного представления о предпосылках восстановления социально-экологической стабильности в Египте к концу Раннего царства нам необходимо еще обратиться к данным о режиме Нила, конкретно — к одному важному событию в истории реки, которое, как полагают, случилось во второй половине IV тыс. до н. э. и обернулось качественным преображением ландшафта Долины.

"Неолитический спад" Нила и Раннее царство

Гидрогеологические исследования в Судане привели ученых к выводу, что в послеледниковую эпоху, точнее — за минувшие 20 тыс. лет уровень Нила в этих краях снизился примерно на 35 м, причем снижение имело вид колебаний с амплитудой от 10 до 20 м и периодичностью в 2–3 тысячелетия: река последовательно опускалась с каждым новым циклом, пока, наконец, на исходе доисторической эры не состоялась ее относительная стабилизация около современного положения [de Heinzelin 1968, р. 49, fig. 5]. Поскольку удовлетворительного объяснения этот феномен в свое время не получил [см.: Butzer, Hansen 1968, р. 330–331], наверное, предпочтительнее относиться к информации о нем с известной осторожностью, используя ее лишь в качестве рабочей гипотезы. Вместе с тем имеющиеся естественнонаучные данные об изменении гидрорежима Нила в голоцене в совокупности с археологическим материалом служат источником для любопытных социоестественных реконструкций.

Согласно существующей версии, в среднем голоцене происходило постепенное уменьшение высоты нильских разливов, составлявшее в Северной Нубии с VIII по IV тыс. до н. э. примерно 2 м за тысячу лет; отметим, что в начале этого процесса уровень разливов здесь был ориентировочно на 13–14 м выше, чем в историческое время [de Heinzelin 1968. р. 49, fig. 5], до приближения которого, таким образом, оседлая жизнь в Долине в целом скорее всего была невозможна или до крайности затруднена. Отступление границы половодий, делая пойму Нила все более доступной для человека, по-видимому, направляло ее заселение, активизировавшееся в V–IV тыс. до н. э. В пользу такой догадки свидетельствует, например, местоположение древнейших городищ Дейр-Таса и ал-Бадари, которые находились поблизости друг от друга и характеризовались тесной культурной преемственностью [Чайлд 1956, с. 81]: более раннее поселение Таса укрывалось на плоскогорье, тогда как наследовавшее ему Бадари спустилось к реке. В целом, если амратские поселения располагались в вади или на возвышенностях и отрогах гор, подступавших к Долине, то герзейские лежали гораздо ближе к современному руслу Нила [Кинк 1964, с. 20]. Нельзя исключить вероятность того, что упоминавшееся нами запустение неолитического Иераконполя, связываемое, в частности, с высыханием Большого вади, где он изначально возник [см.: Hoffman 1984; Hoffman et al. 1986], и сдвиг городского ядра к воде были также сопряжены с убылью нильского стока, уже в герзейский период сделавшей реальной передислокацию больших групп населения непосредственно в пойменные районы [ср.: Bard 1987, р. 83]. Перемещение населенных пунктов к Нилу продолжалось и на этапе, прямо предшествовавшем воцарению I династии (Нагада III): например, Ермонта в Верхнем Египте [Редер 1948, с. 145] и того же Иераконполя [Butzer 1960, р. 1620; Hoffman 1984, р. 239]. Если изменение ландшафта и экологии додинастической Долины в результате уменьшения уровня разливов отразилось на географии заселения Верховья, то нужно ожидать, что оно в какой-то мере сказалось и на социально-политических процессах образования верхнеегипетских протономов и их междоусобной борьбы за господство в своей части страны.

Попытка представить, как могли развиваться дальнейшие события на берегах "мелеющего" Нила, неизбежно предполагает знакомство с так называемым Палермским камнем. Этот выдающийся древнеегипетский эпиграфический памятник [см., например: О'Маrа 1979; 1980] представляет собой обломок диоритовой плиты, на которой была высечена погодная сводка избранных событий периода правления I–V династий [Breasted 1906, vol. I, §§ 76–167; Schäfer 1902; Urk. I, S. 235–249]. Палермский отрывок летописи содержит ряд ценных сведений о политической и хозяйственной жизни в эпоху Раннего и Старого царств. С точки зрения социоестественной истории наибольший интерес вызывает внесенная в анналы Камня цифровая отчетность о высоте нильских разливов; эти записи, обнаруживающие наличие регулярного контроля за динамикой половодий на самой заре цивилизации, обычно рассматриваются египтологами квк подлинное описание режима Нила в конце IV — начале III тыс. до н. э.

В свете современных данных сразу бросается в глаза, что уровни разливов, зафиксированные Палермским камнем, уже в раннединастическое время были значительно ниже, чем даже в герзейский период. Тем большее внимание привлекает запись, сделанная в 30-й год правления царя I династии Дена (Усефаиса): она сообщает, что в тот год вода в разлив поднялась до рекордной высоты в 8 "локтей" и 3 "пальца".[33] Эти цифры настолько превосходят все остальные результаты измерений, сохранившиеся от I–V династий (разброс уровней Нила между их минимальной и максимальной отметками составляет в таком случае порядка 4 м), что, например, В. Хельк, сгруппировавший данные Палермского камня о разливах в специальной работе [Helck 1966), высказал сомнение в реальности подобного "абсолютного рекорда", указав на его совпадение с хеб-седом Дена.

Хеб-сед [см., например: Матье 1956), отмечавшийся, в частности, в 30-ю годовщину царствования, был одним из самых важных праздников в фараоновском Египте. Он выполнял магическую функцию "омоложения" царя, восстановления его физической мощи, без чего процветание страны не мыслилось возможным: царь, по древнеегипетским поверьям являвшийся сыном Ра и божественным покровителем Египта [Frankfort et al. 1967, р. 81–90], в глазах подданных олицетворял собой стихии природы, которые ради поддержания миропорядка приходилось периодически "регулировать" в благоприятную для людей сторону. При этом, согласно В. Хельку, древние египтяне с их специфическими представлениями о причинно-следственных связях могли в определенной ситуации, например, поставить высоту разлива в зависимость от событий текущего календарного года. Более того, поскольку хеб-сед в сознании египтян ассоциировался с торжеством живительных сил природы, юбилейная годовщина царствования могла ознаменоваться фиктивным официальным отчетом о необычайно высоком разливе Нила, призванным подтвердить и увековечить мироустроительные способности "помолодевшего" царя, сидящего в данный момент на престоле. По мнению В. Хелька, похожая информация о разливах, требующая соответствующего критического подхода, встречается в надписях фараонов Нового царства: Аменхотепа III, Рамсеса II, Мернептаха. Исходя из таких умозаключений, В. Хельк сделал вывод, что аномально высокий уровень половодья, отмеченный на Палермском камне в 30-й год правления Дена, не соответствовал действительности, а являлся умышленно сфабрикованной фикцией хеб-седа [Helck 1966, S. 77–79].

Вместе с тем ученый обошел вниманием то существенное обстоятельство, что в 30-ю (?) годовщину царствования Джера, одного из предшественников Дена, никакого из ряда вон выходящего уровня разлива анналы не зарегистрировали: здесь значатся всего 3 "локтя". Для столь "эпохального" события, как хеб-сед, этого было бы явно недостаточно, а потому позволительно допустить, что на сей раз мы имеем дело с реальным фактом. Встает вопрос: если рекордный разлив Дена — сознательная мистификация, то почему к таковой не пытались прибегнуть в аналогичной ситуации и раньше? Объяснялось ли это неразвитостью во времена Джера соответствующих "космологических" воззрений, которые, сформировавшись затем в ходе общего процесса социальной эволюции, вылились при его ближайших преемниках в учреждение ритуала хеб-седа, практикующего официальные магические лжесвидетельства об экологической обстановке в стране? Мы знаем, однако, что хеб-сед праздновал еще царь 0-й династии Нармер, да и Джер входит в число установленных наукой юбиляров [Берлев 1989; Матье 1956; Hornung, Staehelin 1974]. Так может быть, вопреки аргументам в пользу вымышленности известного сообщения Дена, его все же следует признать действительным? Но тогда на каком основании?

Анализируя цифровые данные Палермского камня, В. Хельк сделал важное наблюдение: средний уровень разливов мосле I династии несколько опустился, а вместе с ним уменьшились и единицы измерения низших порядков: если при I династии предпочтение отдавалось "пядям" и "ладоням", то со II династии распространился счет в "ладонях" и "пальцах", позволявший повысить точность замеров. Причину первого явления В. Хельк усматривал в колебаниях климата, отражавшихся на количестве осадков в горах Эфиопии, где берет начало Голубой Нил. Выбор же новых, более мелких единиц измерения, возможно, был как-то связан с изменением топографии поймы [cp.: Jaritz, Bietak 1977] по мере постепенного накопления в ней аллювиальных наносов [Helck 1966, S. 76–77].

Рассмотренные В. Хельком данные о высоте нильских разливов в период с I no V династию впоследствии свела в наглядную кривую Б. Белл [Bell 1970, р. 570, fig. I]. Одновременно, опираясь на показания ниломера на острове Рода второй половины прошлого — начала нынешнего века, она оспорила тезис египтолога о нереальности исключительно высокого разлива в 30-й год царствования Дена. По мысли Б. Белл, значительный разброс уровней, отмеченный на Роде между 1871 и 1902 гг. (около 4 м), позволяет думать, что и в раннединастическую эпоху такое явление было в принципе возможно, а значит, и сообщение о пресловутом сверхразливе при Дене вовсе не обязательно должно восприниматься как фикция [Bell 1970, р. 572–573].

Не пренебрегая сведениями об особенностях режима Нила столетие назад, но и не придавая им решающего значения для реконструкции интересующего нас события пятитысячелетней давности, обратимся дополнительно к естественнонаучным данным о характере Нила на исходе доисторического времени. Для СЕИ древнеегипетской цивилизации огромный интерес представляет информация о так называемом неолитическом спаде (Neolithic drop) — резком уменьшении уровня нильских разливов ближе к концу IV тыс. до н. э., сменившем его равномерное медленное снижение в среднем голоцене и составившем для Северной Нубии, по некоторым оценкам, порядка 7–8 м [de Heinzelin 1968, р. 49, fig. 5].[34] Интерес этот вызван тем, что приблизительно для того же периода, точнее — между I и II династиями, Палермский камень засвидетельствовал сокращение половодий, которому уделил внимание В. Хельк [ср.: Hoffman 1979, р. 311].

Совместив интерпретированные графически данные Камня с позднеголоценовым участком кривой изменения нильского стока в послеледниковую эпоху [см.: Прусаков 1996в, с. 75], мы увидим, что древние анналы могли отразить завершающую стадию "неолитического спада", пришедшегося, таким образом, возможно, не собственно на неолит, а на последние герзейские десятилетия — первую половину Раннего царства. Не исключено поэтому, что кажущийся на фоне прочих невероятно высоким разлив 30-го года правления Дена из I египетской династии — не выдуманное, а реальное событие, добросовестно зафиксированное составителями "палермской" летописи. Вполне вероятно, что этот разлив явился одним из заключительных отголосков высочайших половодий среднего голоцена, которые, как мы полагаем, делали доисторическую долину Нила малопригодной для жизни и хозяйствования и долго препятствовали ее массовому заселению. Совпадение разлива такой силы с юбилеем царя, очевидно, было простой случайностью — при том, что само это явление природы едва ли могло выглядеть в глазах древних египтян праздничным событием, достойным хеб-седа, поскольку сопровождалось оно затоплением весьма большой территории — "всех западных номов Египта" [Kees 1933, S. 29, Апт. 2; 1961, р. 50], что должно было иметь печальные последствия для страны, где как слишком низкие, так и чрезмерно высокие разливы, приводя к неурожаю и голоду или разрушая ирригационные сооружения и жилища, одинаково оборачивались для населения катастрофой.

Добавим, что при основателе III династии Джесере Нил "не приходил" (т. е. его разливы были очень низкими) целых семь лет [Vandier 1936, р. 136], и даже если сама надпись, сообщающая об этом — "подделка" птолемеевского времени [см.: Barguet 1953], отмеченный в ней факт находится в полном соответствии с гипотетической естественнонаучной картиной изменения уровня раннединастического Нила и косвенно свидетельствует в пользу предполагаемого значительного уменьшения нильского стока по завершении "неолитического спада" реки.

Можно допустить, что новый, близкий современному режим голоценового Нила оказал непосредственное влияние на процесс самоорганизации общества в Египте Раннего царства. За счет сокращения площади затапливаемой разливами территории и ослабления разрушительной силы половодий ландшафт Долины сделался гораздо более гостеприимным. Жизненное пространство человека в Верховье и хозяйственный потенциал региона выросли, что не могло не упрочить положение населения страны, стесненного после поглощения большей части Дельты Средиземным морем; если имеются какие-то сомнения по поводу возможности повсеместного оседлого проживания людей в пойме Нила в додинастическом Верхнем Египте, то применительно к Раннему царству уже ничто не мешает говорить о ней с полной уверенностью. Окончательный переход к оседлости и коллективные дамбонасыпные и земледельческие работы, очевидно, благоприятствовали дальнейшей консолидации и упорядочению общества. С точки зрения СЕИ немаловажно и то, что устранилось мощное естественное препятствие координации локальных участков "бассейнового" орошения в масштабах страны, и улучшилась перспектива их состыковки в ирригационную сеть. Кроме того, увеличение физической доступности Долины, вероятно, несколько упростило тинитским царям задачу организации населения Верхнего Египта, а впоследствии и завоевания Дельты, "царство" которой, скорее всего, было разобщено и ослаблено наводнением.

Напрашивается параллель: стабилизация социальной среды в долине Нила в раннединастический период, связанная с постепенной ликвидацией правителями I и II династий остатков самоуправления на местах, происходила по мере того, как ландшафт Египта, испытавший за два-три предыдущих столетия катастрофическую трансформацию, "застывал" в своей новообретенной форме. При этом, если средиземноморская трансгрессия способствовала росту напряжений в социо-природной системе и ее выходу из относительно равновесного состояния позднего неолита — ранней Наганы II, то "неолитический спад" Нила явился фактором системной релаксации, который благоприятствовал дальнейшему бесперебойному действию запущенного ранее механизма эпохальных социальных преобразований, завершившихся объединением страны в рамках административно-хозяйственной структуры вполне зрелого староегипетского государства.

Временная нестабильность в природе, несомненно, была одним из источников "хаоса" в раннединастическом обществе, характеризовавшемся неустойчивостью и изменчивостью институтов и традиций. Указывалось, например, что при II династии из обихода вышла административная должность "начальника ирригационного управления", которую считали пережитком родового строя [Постовская 1947]. В свете естественнонаучных данных, однако, не исключена версия, что ликвидация этой должности (если таковая существовала) явилась следствием реорганизации оросительного хозяйства в Египте по завершении "неолитического спада" Нила. Возможно также, что резкое снижение уровня разливов было основной причиной упомянутого выше утверждения на рубеже I–II династий более точной шкапы ниломера, использовавшей в качестве элементарного деления "палец". В целом же, на наш взгляд, Раннему царству с его непрекращавшимся экспериментированием в области административных и хозяйственных технологий больше бы подошло определение "переходный период" — по аналогии с тремя Переходными периодами социально-политических реформаций, разделявшими, в соответствии с египтологическим каноном, эпохи всех остальных — Старого, Среднего, Нового и Позднего — царств древнего Египта.

Раннее царство в контексте СЕИ и социосинергетики: "переходный период"?

Опираясь на результаты предварительного социоестественного анализа, мы готовы выдвинуть гипотезу: между природными и социальными процессами в Египте на стадии становления древнейшего государства существовала неразрывная связь, без учета которой невозможно дать адекватную оценку структурным преобразованиям, происходившим в ту эпоху в обществе. Всеобъемлющие перемены в жизни населения додинастической долины Нила во второй половине IV тыс. до н. э., будучи, разумеется. продуктом действия механизмов общественного развития — отчасти понятных, по большей же части для данного конкретного случая пока необъяснимых, в то же время отразили и реакцию потревоженного социального организма на смену экологических условий его существования.

Заметим, что усложнение этих условий, относимое нами в первую очередь на счет трансгрессии Средиземного моря и засухи в Северо-Восточной Африке, no-видимому, имело двоякое последствие для со-цио-природной системы Египта в период зарождения цивилизации фараонов: с одной стороны, оно стимулировало конструктивные тенденции самоорганизации, способствовавшие упрочению системных связей, но вместе с тем таило опасность эволюционного тупика и даже, не исключено, необратимой, ведущей к полному распаду утраты обретенных начатков системообразования. Так, наряду с крупным прогрессом в административной и хозяйственной сферах в Египте, ознаменовавшим переход от герзейского периода к I династии, исследователи обнаружили на данном этапе и резкую деградацию некоторых традиционных ремесел [см.: Кинк 1964, с. 15, 84; Постовская 1948, с. 176], которую можно считать свидетельством технологического упадка, наметившегося в отдельных отраслях раннединастического производства.

Подтверждаемая приведенным примером противоречивость историко-культурных эволюционных тенденций в Египте Раннего царства абсолютно закономерна для "точек бифуркации", в которых процесс самоорганизации системы в его разноплановых проявлениях не канализирован в каком-то среднестатистически заданном направлении, а разворачивается в относительно широком "поле возможностей", предусматривающем, в общем случае, равные вероятности поступательного, затухающего и попятного движения. В конечном итоге многое зависит от силы и характера дестабилизирующего воздействия на систему и от "желания" и способности последней ему противиться, диктуемых ее общим состоянием. Несомненно, одной из важнейших предпосылок, под влиянием которых примитивное и аморфное в масштабе страны общество додинастического Египта "предпочло" самоликвидации комплексную реорганизацию с усложнением до уровня территориального государства [см.: Trigger 1993, р. 8–14], был фактор вмещающего ландшафта как экологически замкнутого, да к тому же еще и сокращавшегося жизненного пространства, при неизбежности внутренних миграций исключавшего возможность массового выселения людей за его пределы и, таким образом, предохранившего протописьменный Египет от депопуляции, равнозначной распаду едва оформившейся здесь социальной системы [cp.: Carneiro 1972, р. 65].

В то же время в этих стесненных условиях накапливавшаяся энергия территориально-демографических противоречий, вылившись в кровавые междоусобные распри племен, могла бы взорвать систему изнутри, в лучшем случае на некоторый срок задержав ее развитие. Важно, однако, что к тому моменту в Египте уже появилась забиравшая власть сплоченная общественная "элита", с деятельностью которой у исследователей ассоциировались, в частности, культурные достижения на заре династической эпохи [см., например: Постовская 1948, с. 175–176; Massoulard 1949, р. 467]. При этом, на наш взгляд, принципиальное значение имело быстрое, "аномальное" выдвижение густонаселенного Тинитского царства, по уровню самоорганизации и военного потенциала сразу же далеко опередившего остальные племенные группировки долины Нила и ставшего, по-видимому, решающим фактором окончательного возобладания центростремительных сил в распределении тогдашних межрегиональных общественных связей. Цементирующая роль Тина могла заключаться, например, в том, что его вмешательство в усобицы придало борьбе за единовластие в стране "конструктивный" характер, направив этот процесс в строго определенное русло, которое, ввиду явного отсутствия у первых "фараонов" столь же могущественных конкурентов на внутриполитическом поприще, должно было рано или поздно привести к безраздельному торжеству тинитской коалиции.

Повышение уровня самоорганизации герзейского и, особенно, раннединастического общества, усложнение и рост эффективности административной структуры, пусть поначалу и в отдельно взятом регионе страны, явились неотъемлемой предпосылкой всей дальнейшей эволюции древнеегипетской цивилизации; альтернативой самоуничтожению населения архаического Египта в непрерывных междоусобных войнах за территориальные владения становилась "сборка" враждующих племен в единую нацию. О наметившихся в эпоху Раннего царства устойчиво поступательных тенденциях общественного развития свидетельствует появление и последующее совершенствование официальной царской титулатуры (на этой стадии были канонизированы три имени из пяти, составивших в дальнейшем полный титул фараона). Одновременно сравнительно быстрыми темпами шло строительство государственного аппарата: прослежено, что администрация I династии организационно заметно отставала от гораздо более разветвленной и специализированной правящей иерархии, созданной при II династии, период которой, как полагают, вообще характеризовался прорывом в культуре и идеологии и ускорением процесса объединения страны [см., например: Постовская 1947, с. 242–247].

С позиций СЕИ существенно, что после "неолитического спада" с итоговым снижением разливов Нила до современного уровня от населения Египта востребовался гораздо меньший расход энергии и вещественных средств на обуздание окружающей природной среды, очевидно, высвободивший изрядную долю материального и духовного потенциала обществе, которая могла быть сосредоточена на решении задач самоорганизации. Снятию социальных напряжений и наведению государственного порядка, вероятно, способствовало и уничтожение Хасехемом в конце II династии нескольких десятков тысяч жителей Дельты с ее предполагаемым присоединением к Тинитскому царству; сильный очаг сопротивления утверждению в стране авторитарной власти был погашен. Установление социально-экологической стабильности в Египте на данном историческом этапе ознаменовалось образованием прочного централизованного староегипетского государства, которое качественно отличалось от рыхлого Раннего царства с его унаследованными от предыдущей эпохи родовыми отношениями, изменчивостью административного устройства и не прекращавшейся реорганизацией социальной системы — тем не менее, по одной из гипотез, все еще очень походившей на додинастическую [см.: Пиотровский 1934, с. 129].

В целом с точки зрения социосинергетики Раннее царство по всему представляло собой бифуркацию эволюции древнеегипетской цивилизации. В отличие от общества Старого царства, являющего нам классический образец жестко структурированного, незыблемого в основе своих институтов социального организма, раннединастическое общество, наоборот, претерпевало непрерывную реконструкцию, минуя череду промежуточных состояний, отразившую, если воспользоваться синергетической терминологией, характерный для бифуркаций процесс отбора и сборки оптимальных на данный момент эволюции элементов системообразования, будь то принципы государственного строя и управления, господствующая идеология или технологии, преимущественно используемые в хозяйстве. До окончательной сборки социально-политическая система, как бы разложенная на составляющие под действием бифуркационного механизма, соединяла в себе черты как нового, зарождающегося, так и старого, отмирающего общественного уклада. В ракурсе универсального эволюционизма именно этим можно было бы объяснить усматривавшееся исследователями наличие пережитков родо-племенных отношений в раннединастическом Египте. Лишь преодоление "точки бифуркации" и достижение следующей ступени самоорганизации социо-природной системы могли гарантировать ей избавление от типичнейших первобытных наследственных признаков, напоминавших о доисторических временах.

Представление о бифуркационном — переходном характере Раннего царства, который как будто бы выявляется социоестественным и синергетическим методами, может послужить дополнительным критерием датирования поры возникновения в древнем Египте общенационального государства. Мнения ученых на этот счет, напомним, разделились: одни полагали, что объединенное государство появилось при I династии [Перепелкин 1988а, с. 325; Постовская 1947, с. 240], другие относили это событие к додинастическому периоду, допуская, что уже тогда в долине Нила могли править самые настоящие цари [Breasted 1931, р. 720–724; Budge 1902, р. 148; Case, Payne 1962, р. 18; Emery 1961, р. 42; Massoulard 1949, р. 437; Petrie 1939, р. 77; Sethe 1930, §§ 104–138]. Изредка высказывалось соображение, что единое централизованное государство в Египте окончательно сложилось не ранее III династии, до выдвижения которой страна все еще делилась на вождества [Снегирев, Францов 1938, с. 65, 96] — и именно эта, самая непопулярная из трех версия наиболее близка концепции СЕИ древнеегипетской цивилизации, поскольку полностью согласуется с тезисом, что переход социально-политической системы архаического Египта в относительно упорядоченное состояние с одновременным повышением уровня ее самоорганизации мог произойти лишь после завершения Первого социально-экологического кризиса.

Наверное, имеет смысл взглянуть на проблему и под несколько иным углом зрения. Учитывая, что преодоление "поля возможностей" бифуркации сопряжено с революционной перестройкой системы (уж по крайней мере ее основополагающих конструктивных компонентов, к каковым в социуме принадлежит, в частности, административная сфера), мы обязаны а priori предусмотреть, как один из гипотетически надежнейших, вариант преобладания в эпохи Раннего и Старого царств качественно отличных принципов организации власти в масштабе всей страны — не говоря уже о сравнении с тех же позиций Старого царства и додинастического периода, отвечавших и вовсе разным каналам эволюции древнеегипетской цивилизации. В связи с этим, памятуя крайне эффектное внешне (и реформаторское по идеологической сути?) преображение царского погребального обряда с восшествием на престол III династии, было бы логично заключить, что раннединастические правители, не строившие, как староегипетские цари, пирамид, соответственно, не пользовались и равновеликим влиянием в Египте, т. е. не являлись вседержавными "деспотами". Однако если, следуя традиции, считать единоличную царственность в ее политико-административном и религиозно-идеологическом аспектах [см.: Вейнберг 1986, с. 115–140] неотъемлемым атрибутом древнеегипетского государства, то не должны ли мы для рассматриваемого этапа истории принять предполагаемое отсутствие таковой за признак догосударственной или (что в данном случае правдоподобнее) некоей переходной от первобытности, протогосударственной политической системы в стране?

Квалификация Раннего царства древнего Египта как Переходного периода, к которой подталкивают социосинергетика и СЕИ, на наш взгляд, неплохо соотносится с положениями X. Клэссена и П. Скальника о так называемом раннем государстве (early state), предшествующем рождению государства зрелого (mature) и представляющем собой промежуточное звено между ним и доисторической — негосударственной фазой политогенеза [см., например: Claessen, Skalnik 1978].[35] При неоднозначности, спорности, где-то туманности определения типологических особенностей, которыми теоретики вопроса наделяют раннее государство, введение в качестве критерия его распознания обязательной принадлежности к бифуркационной эпохе задает четкое граничное условие, делающее менее убедительными попытки причислить к той же категории социально-политическую систему Старого царства [Janssen 1978, р. 213–234] или (что почти то же самое) относить к типу зрелого государства лишь новоегипетскую "империю" [Кетр 1991, р. 183–231]. В свете обшей теории самоорганизации Раннее и Старое царства кажутся принципиально разноуровневыми системами, которые едва ли могли характеризоваться одинаковым государственным строем. В целом, исходя из всех изложенных здесь соображений, мы бы взяли на себя смелость добавить к привычному египтологическому термину "Раннее царство" дефиницию "0-й Переходный период", которая, помимо всего прочего, придала бы большую последовательность общепринятой периодизации истории фараонов.

Социосинергетическая модель образования государства в древнем Египте тем более скорее опровергает, нежели поддерживает в чем-то экстремальную идею существования объединенного царства Долины и Дельты задолго до I династии, опирающуюся прежде всего на интерпретацию данных Палермского камня. В ряду изображенных на этом памятнике безымянных фигурок с каноническими "царскими" силуэтами, предшествующем перечню летописных монархов, имеются персонажи в двойных коронах, по мнению некоторых ученых, свидетельствующие о реальном существовании череды неограниченных додинастических правителей Обеих Земель. Однако, если с позиций чистого историзма, действительно, нет особых оснований усматривать в подобном "сообщении" дезинформацию, то социоестественный подход, по уже понятным причинам, порождает скептическое к нему отношение. К тому же, видимо, можно принять в расчет, что Палермский камень является отрывком летописи, которая была создана при IV–V династиях [см., например: Черезов 1960, с. 261] и в обстановке разразившегося на их рубеже социально-политического кризиса, не исключено, решала идеологическую задачу повышения престижа царского дома и провозглашения извечности его владычества; словом, было бы не удивительно, если бы для вящей убедительности составители этих анналов внесли в них мифическую доисторическую династию. Не уместна ли здесь аналогия с шумеро-аккадским Царским списком с его легендарными "допотопными" царями?

Подводя предварительный итог настоящих социоестественных опытов, выскажем в качестве рабочей гипотезы допущение, что древнейшее объединенное государство Верхнего и Нижнего Египта со свойственным "восточной деспотии" социальным строем сложилось лишь к началу III династии, по завершении Первого социально-экологического кризиса цивилизации фараонов. Раннее (Тинитское) царство I и II династий явилось, наряду с тремя Переходными периодами позднейшей истории древнего Египта, бифуркацией его социально-политического развития, которую, помимо прочих характерных признаков, отличала эпохальная роль исторической случайности, обнаруживающей себя, в частности, в стремительном возвышении дома Нармера. Установление социально-экологической стабильности сопровождалось упорядочением общественных отношений и наступлением первой фазы государственной централизации в Египте — эпохи Старого царства.

P.S. Первый социально-экологический кризис и страна Куш

Социоестественная гипотеза образования древнейшего централизованного государства в Египте, опирающаяся на результаты анализа коэволюции общества и его природной среды как взаимосвязанных частей единого живого организма, позволяет высказать дополнительное соображение о причинах наметившегося на том же этапе культурного отставания Северной Нубии, или страны Куш, находившейся южнее 1-го порога Нила.

Исследователи полагали [ср.: Шнирельман 1989, с. 227], что в додинастическую эпоху развитие соседних Египта и Нубии шло сравнительно одинаковыми темпами, и оба региона в контексте социального прогресса принципиально не отличались друг от друга: об этом свидетельствует внешне аналогичный ассортимент археологических находок на месте египетских и нубийских поселений и захоронений соответствующих времен. Однако для периода с конца IV тыс. до н. э. по воцарение III династии учеными зафиксировано все усиливавшееся размежевание: в Египте полным ходом формировалось государство, а в Нубии по-прежнему поддерживались родо-племенные отношения [Кацнельсон 1948б, с. 183–186; Пиотровский 1964, с. 5–16]. Важнейшей причиной тогдашней политической стагнации Куша считали недостаток пахотной земли на узком нубийском отрезке долины Нила, сдержавший рост производительных сил и связанное с ним поступательное общественное движение — в противоположность Египту, где такой проблемы не стояло [Кацнельсон 1948б, с. 187].[36]

На наш взгляд, обилие плодородной земли в долине Нила севернее 1-го порога само по себе было бы все же не совсем точно принимать за непосредственную причину роста самоорганизации додинастического египетского общества в направлении государства, хотя к предпосылкам, благоприятствующим подобному вит ку эволюции, его, несомненно, отнести следует. В роли стимулов, приводящих в действие механизм общественного развития, гораздо более убедительно смотрелись бы динамичные факторы, возмущающие равновесную систему, к каковым в данном конкретном случае, по нашей гипотезе, относится трансгрессия Средиземного моря с затоплением значительной части Дельты, нарушившая социально-экологическую стабильность прежде всего на территории Египта. На Нижней Нубии же этот природный и вызванный им общественный катаклизмы, похоже, не отразились вовсе, чему, по-видимому, способствовали ее географическая удаленность от эпицентра экологического бедствия и "демпфирующий эффект" египетской социальной среды, предположительно проявившийся, в частности, в том, что приоритетной целью своей политики ранние династы избрали объединение Египта, и их слабое тогда вмешательство в нубийские дела потворствовало сохранению южнее 1-го порога Нила традиций энеолитической амратской культуры [см.: Чайлд 1956, с. 122]. Таким образом, то обстоятельство, что социально-экологический кризис, давший древнеегипетской цивилизации мощный стартовый импульс, не затронул далекий Куш, оказалось, на наш взгляд, одной из непосредственных причин быстрого культурного отставания Северной Нубии: ее население как самоорганизующаяся система не было выведено из равновесия и поставлено перед насущной необходимостью адаптации к новым условиям жизнедеятельности, и потому, очевидно, могло довольствоваться достигнутым на тот момент уровнем общественного развития.

Глава 2

Второй социально-экологический кризис в Древнем Египте

Земля сия была бы гораздо счастливее

есть ли бы ею управлял один какой деспот…

Но вещь содержится совсем инаково:

Египет имеет над собою многих господни,

которые управляют оным самопроизвольно.

(Статистическое, географическое и топографическое описание Египта, собранное из новейших и наилучших известий разных путешествий. В Санктпетербурге, при Императорской Академии Наук, 1795 года)

Коснувшись истории древнеегипетского Среднего царства, любой исследователь незамедлительно ощутит особый аромат этой "самой противоречивой и самой бурной поры египетской древности" [Перепелкин 1972]. Ставшая хрестоматийной фраза некоего Ипувера [Gardiner 1906b] о стране, перевернувшейся словно гончарный круг, весьма живо передает смятенную социально-политическую атмосферу в Египте конца III — начала II тыс. до н. э., на великом историческом переломе, когда из руин отжившего, в чем-то еще архаического общественного уклада выбивались ростки новоегипетской "имперской " государственности. Этому процессу, однако, предшествовала величественная эпоха Старого царства, казалось бы, не предвещавшая социальных революций. Какие движущие силы скрывались за последовавшим все же переворотом? Только ли в социально-экономических отношениях следует искать истоки преображения цивилизации фараонов? Современные палеоэкологические данные позволяют предложить принципиально новые ответы на эти вопросы.

Старое царство — эпоха социально-экологической стабильности

В настоящем отчете о предпринятой нами попытке реконструкции древнеегипетской цивилизации с позиций СЕИ мы намеревались окинуть взглядом лишь кризисные фазы эволюции фараоновского Египта, в первую очередь те, которые так или иначе были связаны с известными на сегодняшний день природными процессами, явлениями и событиями в позднеголоценовой Северо-Восточной Африке. Соответственно, социально-политическая история Старого царства как таковая в данном случае не является объектом нашего последовательного анализа и затронута здесь только в той мере, в какой это помогает обозначить некоторые наиболее важные, чреватые системными катаклизмами тенденции социоестественного развития, характеризовавшие ту эпоху. Другим оправданием подобного "невнимания" к староегипетским историческим реалиям нам служит наличие и без того изрядного количества их воссоздающих египтологических изысканий, благо в распоряжении специалистов в этой области имеются многочисленные археологические памятники. главное же — письменные источники: как лаконичные заметки на рельефах с изображениями повседневной жизни населения долины Нила [Wreszinski 1936], так и куда более содержательные автобиографические надписи при гробницах знати [Urk. I], указы Большого Дома [Goedicke 1967; Urk. I], наконец, монументальные культовые тексты из царских пирамид [Faulkner 1969; Sethe 1936–1939]. В целом, неизменно сообразуясь с результатами традиционных исследований, будем и впредь держаться принципов СЕИ, которые, как мы надеемся, не мешают выработке объективного представления об отдельных аспектах истории древнего Египта.

Старое царство, которое обычно датируется XXVIII–XXIII вв. до н. э. (III–VIII династии[37]), мы квалифицировали как эпоху социально-экологической стабильности в ходе эволюции фараоновской цивилизации. Это было время расцвета и последующего постепенного разложения древнейшего централизованного государства в Египте.

Несомненно, одним из важнейших факторов долгосрочной относительной устойчивости староегипетской "деспотии", и прежде всего триумфа IV династии, была сохранявшаяся до поры качественная неизменность вмещающего ландшафта, который сформировался в результате рассмотренных выше природных пертурбаций предыдущего тысячелетия. Вместе с тем в создавшихся естественных условиях немалую роль в поддержании социально-экологической стабильности довелось сыграть и обществу, для чего имелся ряд необходимых предпосылок.

Поскольку как минимум в первые два-три столетия Старого царства климат Египта оставался сравнительно влажным, растительный и животный мир долины Нила и ближайших подступов к ней сохранял известное богатство и разнообразие [cp.: Butzer 1966, р. 74–75]. Это позволяло цивилизовавшимся египтянам, постепенно отходившим от охоты, экспериментировать в хозяйственных целях на натуральном материале, приручая отдельные виды диких животных, например, ориксов, козерогов, газелей, гиен, журавлей. Несмотря на то, что впоследствии все они исчезли из домашнего обихода,[38] на каком-то этапе адаптации населения Египта к новым условиям существования их использование в хозяйстве, не исключено, являлось действенным фактором равновесия как между человеком и природой, так и в обществе, будучи подспорьем древнему животноводству и возмещая недостаток добываемых охотой пищевых ресурсов, предположительно наметившийся в связи с расширением пустынь Северной Африки и антропогенным угнетением (обживанием, дроблением на ирригационные "бассейны", застройкой) долины египетского Нила, которое сопровождалось вытеснением из нее аборигенной флоры и фауны.

Решающим фактором стабильности было наличие к началу Старого царства в Египте благоприятнейших предпосылок для успешного развития главной отрасли хозяйства — земледелия. Как уже говорилось, ок. 3000 г. до н. э. количество осадков в Северо-Восточной Африке увеличилось; что касается Египта, то о мощи дождей, выпадавших там в первые века III тыс. до н. э., вероятно, свидетельствует огромная каменная дамба, построенная при III или IV династии поперек вади Гарави в Восточной пустыне [Масkау 1915; Murray 1947; Schweinfurth 1922]. Хотя в Египте, как и в остальных странах древнего "Плодородного полумесяца", дожди обладали большой разрушительной силой [Биро, Дреш 1962, с. 218], они пополняли речной сток, поддерживали уровень грунтовых вод и, несомненно, в целом благотворно сказывались на продуктивности земледельческого производства в долине Нила в эпоху Старого царства (за исключением кратковременного перерыва, о чем см. ниже).

Кроме того, почва аллювиальной нильской поймы за счет ежегодных отложений питательного ила сама по себе отличалась очень высокой производительностью, при этом не нуждаясь во вспашке и специальном уходе, что, очевидно, в значительной степени предопределило крайнюю простоту аграрных технологий Старого царства, являющуюся признаком, по сути, лишь элементарного приспособления древнеегипетской цивилизации к своему вмещающему ландшафту: на том этапе технологической эволюции древнего Египта использовались самые примитивные приемы полевых работ вкупе с архаическими орудиями труда, практически не изменившимися со времени ранних династий; в частности, плуг больше походил на мотыгу и предназначался не для пахоты (зерна разбрасывали прямо поверх влажной илистой "целины" непосредственно после спада разлива), а для присыпания землей посева, который нередко и просто втаптывался в почву скотом, специально с этой целью выгонявшимся на поля [см., например: Перепелкин 1988а, с. 332; Савельева 1962, с. 55–59]. Отметим еще, что разливы Нила в первой половине III тыс. до н. э. были в основном в пределах оптимального режима, гарантировавшего обильные урожаи и поступление в казну прибавочного продукта: при всей фрагментарности сведений Палермского камня об уровне нильских половодий (в частности, почти полной их утрате для периода IV династии [Urk. I, S. 235–239]) такой вывод надежно подтверждается естественнонаучными данными о соответствующем той эпохе повышении озер Эфиопии [Gasse, Street 1978, р. 299, fig. 7] и Фаюмской депрессии [Hassan 1986, р. 492, fig. 6], а также двумя непревзойденными по размерам и прочности пирамидами, сложенными в некрополе Гизы для царей Хуфу и Хафра. Сообразная комфортной экологии долины Нила технико-технологическая неизощренность староегипетского зернового хозяйства, в свою очередь, не могла не упрощать столичной и местным администрациям организацию земледелия в масштабе отдельных номов и всего Египта, так как, например, снижала затраты на изготовление средств производства и позволяла привлекать к земледельческому труду неспециализированные взаимозаменяемые "рабочие отряды", перебрасывавшиеся властями по мере надобности с одного вида общественно полезной деятельности на другой [см.: Перепелкин 1988б, с. 165–198]. С точки зрения СЕИ, в принципе, вполне закономерно, что основу административно-хозяйственной структуры староегипетского государства образовывали крупноземельные натуральные поместья царя и сановников, адекватно отвечавшие тогдашнему состоянию общества и природной среды в долине Нила ниже 1-го порога. В итоге, чем легче руководящим кругам давалось налаживание эффективного функционирования важнейшей для экономики фараоновского Египта земледельческой отрасли, тем проще им было утвердить централизованное правление, и тем дольше после этого они могли обеспечивать достигнутый общественно-политический баланс.

Успех усилий, направленных на унификацию власти, во многом зависел и от возможности результативного информационного обмена между всеми элементами административной системы, нацеленной на тотальный охват и контроль территории страны. Египту "повезло" и в этом отношении: органичное для мезорельефа древней долины Нила [см.: Butzer 1959с, S. 70 (28)–71 (29)] бездорожье с лихвой компенсировала река, по которой беспрепятственно проходили межрегиональные коммуникации, что избавляло центр от необходимости создавать и содержать в исправности дорогостоящую наземную транспортную инфраструктуру и, очевидно, позволяло столичной олигархии регулярно сноситься с номами, повсеместно осуществляя учет и распределение земель и материальных ценностей, организацию и налогообложение трудового населения, вооруженное принуждение к лояльности и прочие меры жесткого государственного управления. Потребность державы в фиксации накопленного исторического опыта, хранении и передаче из поколения в поколение информации, содействующей сдерживанию центробежных социально-политических тенденций, вероятно, помогали реализовывать "Дома Жизни" — своего рода средоточия интеллектуального потенциала древнеегипетского общества, где концентрировалась обученная жреческая элита [см.: Gardiner 1938а, 6].

Вместе с тем социально-экологическая стабильность, характерная для Старого царства, понятно, не могла быть ни абсолютной, ни вечной, так что централизованное государство той эпохи неминуемо должно было испытать на своем веку разного рода потрясения вплоть до окончательного упадка с переходом всей системы — цивилизации в иное качество. Попробуем, насколько сумеем, разобраться, каков был вклад природы в общественные дела на этой стадии исторической эволюции древнего Египта.

"Второй зоо-экологический дисконтинуум": проблема исторической привязки

По версии К. Бутцера, в интервале между 2850 и 2600 гг. до н. э. в Северо-Восточной Африке имел место краткий эпизод уменьшения осадков, названный ученым вторым зоо-экологическим дисконтинуумом в истории климата региона; засушливый период сопровождался ощутимым преображением экосистемы Египта: дальнейшей деградацией флоры и практически полным исчезновением из египетской долины Нила слонов, носорогов и жирафов, значительным сокращением численности ряда копытных (газелей, ланей, антилоп) и крупных кошачьих (львов, леопардов) [Butzer 1958c, S. 25 (25)–26 (26); 1959с, S. 96 (54)–97 (55)].

Новейшие палеоклиматологические исследования с применением прогрессивных естественнонаучных методов [Клименко и др. 1997] обнаружили, что субплювиал, сменивший в Египте засуху конца IV тыс. до н. э., прервался ок. 2900–2800 гг. до н. э. [В. В. Клименко: личное сообщение]. Тем самым оценка К. Бутцера нижней временной границы "второго зоо-экологического дисконтинуума" получила убедительное подтверждение, причем по совокупности данных с учетом традиционной хронологии древнего Египта наиболее вероятной исторической вехой наступления рассматриваемой нами очередной фазы засушливости на берегах Главного Нила является II династия.

Ситуация с верхним хронологическим рубежом обсуждаемой климатической флуктуации несколько сложнее. Известно лишь, что при IV–V династиях в Египте выпадали ливневые осадки: о них красноречиво свидетельствуют водосточные устройства в царских погребальных комплексах того времени: каналы, в том числе закрытые, бассейны, а также медные трубы, фрагменты которых были найдены в поминальном храме царя ранней V династии Сахура [Borchardt 1910, S. 29–30, 75–83; Hassan 1943. р. 33–34, 40, 53–54; fig. 32: pl. XXII А; XXIV D; Vandier 1954, p. 54, 68, 84, 86, 109]; тогда же, примерно в середине III тыс. до н. э., Фаюмское озеро достигло экстремально высокого уровня [Hassan 1986, р. 492, fig. 6], и даже для Верховья, как следует из раскопок в Иераконполе, была характерна повышенная влажность [Hoffmann, Mills 1993]. Эта ярко иллюстрируемая археологически дождливость климата Египта соответствовала развитию второго по величине, суббореального температурного максимума голоцена [Клименко и др. 1996а, с. 32; 1996б, с. 113; 1997, с. 166]. Вместе с тем на сегодняшний день мы не располагаем ни археологической, ни дополнительной естественнонаучной информацией, позволяющей непосредственно установить дату возобновления дождей в Египте в первой половине III тыс. до н. э. хотя бы с той же (до династии) степенью точности, как дату их предшествующего прекращения. Есть лишь гипотетический вариант хронологической реконструкции окончания "второго зоо-экологического дисконтинуума".

Обратимся к одному уникальному памятнику староегипетской инженерно-строительной мысли.

Свидетельство Садд ал-Кафары

В 1885 г. в Аравийской (Восточной) пустыне Египта, примерно в 11 км к юго-востоку от Хелуана, были открыты руины огромной каменной дамбы, когда-то перегораживавшей вади Гарави [Mackay 1915; Murray 1947, 1955; Schweinfurth 1922]. По мнению археологов, исследовавших фрагменты керамики, подобранные в окрестностях дамбы, она была возведена древними египтянами во времена III или IV династии [Mackay 1915, р. 39]. Длина постройки по гребню составляла 108 м, вдоль основания — почти 80 м. Конструкция, насколько позволили судить развалины кладки, возвышалась над дном вади более чем на 12 м и состояла из двух стен необработанного булыжника толщиной около 24 м каждая. Стены разделяло пространство протяженностью 36 м, заполненное камнями и галькой обшей массой более 60 тысяч тонн [Mackay 1915, р. 39; pl. XLVI, 4; Murray 1947, р. 34].

Эта дамба — из редчайших памятников древнеегипетского технического зодчества. В самом Египте ей не найдено аналогов; лишь в Сирии, на реке Оронт (совр. ал-Аси, близ г. Хомс), при царе Сети I (XIX династия) египтяне соорудили нечто подобное; каменную плотину, которая, несмотря на свою древность (ей около 3300 лет), по сей день сохранила рабочие качества [Bisvas 1970, р. 8]. В отличие от "египетской стены" на Оронте, дамба в вади Гарави, прозванная местным населением Садд ал-Кафара — "барьер язычников", оказалась недолговечной. Как было установлено, ее центральная часть обрушилась уже на самой ранней стадии эксплуатации: отсутствие характерных осадочных отложений в русле вади выше дамбы исключает допущение, что та значительное время служила преградой для воды, накапливавшейся в отгороженном пространстве [Murray 1955, р. 174].

Поскольку в пустынном, засушливом районе вади Гарави ие было земель, пригодных для обработки (Садд ал-Кафара находится примерно в 14 км от орошаемой нильской поймы), указывали, что дамба строилась не в целях ирригации; в пользу того же вывода, вероятно, свидетельствует и конструкция плотины, не предусматривавшая сливные отверстия [Murray 1955, р. 173]. Слишком большая высота сооружения опровергает также догадку, что каменная запруда должна была служить для накопления наносов, участки которых древние египтяне затем намеревались превратить в дополнительные земледельческие угодья подобно тому, как это практиковалось в некоторых регионах страны в новое время [Murray 1947, р. 37–38]. По-видимому, отпадает и идея о попытке проложить здесь транспортный канал [Murray 1955, р. 173], поскольку совершенно непонятно, какие задачи он мог бы решать [Mackay 1915, р. 40]. При всем этом несомненно, что возведение дамбы такой величины, сравнимое по стоимости и трудозатратам разве что со строительством малых пирамид, было обусловлено серьезнейшими обстоятельствами.

Первооткрыватель Садд ап-Кафары Г. Швайнфурт считал, что она предназначалась для создания резервуара питьевой воды, необходимой работникам функционировавшей поблизости алебастровой каменоломни [Schweinfurth 1922, S. 216–217]. Эту мысль развивал тезис Г. Мюррей, что в эпоху пирамид, когда потребность страны в камне резко выросла, население Египта было вынуждено заняться активным хозяйственным освоением окрестностей каменоломен [Murray 1955, р. 173]. Данное предположение звучит вполне правдоподобно, хотя и не объясняет причину спешки, с которой, как подчеркивали те же исследователи, осуществлялось строительство дамбы [Murray 1955, р. 172–173]. Версия, что алебастр мог срочно понадобиться престарелому наследнику престола Менкаурадля облицовки его пирамиды, которая, значительно уступая в размерах колоссальным надгробиям Хуфу и Хафра, должна была затмить их хотя бы красотой [Murray 1955, р. 173], представляется чересчур романтичной, чтобы принимать ее к сведению (тем более что на самом деле пирамида Менкаура была облицована гранитом и известняком). Как бы то ни было, налицо очевидный факт: при III или IV династии египтяне зачем-то спешно перегородили вади Гарави массивной каменной запрудой, которая тем не менее вскоре обвалилась; по одной из гипотез, процесс разрушения начался с пролома в средней части кладки, образовавшегося после того как водохранилище, превысив рукотворную стену, стало переливаться через ее гребень [Murray 1955, р. 173].

Садд ал-Кафаре, действительно, предстояло принять на себя мощный натиск стихии. Водосборная площадь вади Гарави выше дамбы составляет ок. 186,5 км². Каждый миллиметр осадков, выпавший на такой поверхности, дает сток массой 185 тысяч тонн. Расчеты показали, что для переполнения водохранилища и уничтожения плотины требовалось от 500 до 600 тыс. т воды, обеспечиваемых, с учетом испарения и впитывания в почву, выпадением 20 мм осадков. Их предельное количество на широте Хелуана в дождливые периоды Раннего — Старого царств оценивалось в 50–100 мм [Butzer 1958с, S. 36 (36)–38 (38)]. Из этого следует, что древняя дамба в вади Гарави была заранее обречена на снос, причем на этапе увлажнения климата Египта — в самое ближайшее время по завершении строительства.

Размышляя о назначении Садд ал-Кафары, необходимо, однако, наряду с прочими учитывать и то обстоятельство, что потоки, устремляющиеся после ливневых дождей в бывшие речные ложа — вади пустынных областей Северной Африки, обладают большой силой и внезапностью, так что одна из многих опасностей, подстерегающих человека в здешних местах — это опасность утонуть [Виноградов 1980, с. 8–9]. Более того, в сухих руслах, лишь временами превращающихся в дождевые водотоки, часто формируются сели [Флейшман 1978, с. 8], одним из эффективных средств борьбы с которыми, как известно, являются плотины.[39] В связи с этим нельзя не предусмотреть вероятность того, что каменная дамба в вади Гарави выполняла селезащитную роль; так, кстати, объяснились бы отсутствие в ее кладке сливных отверстий и композиционный план конструкции, имевшей двойную стену, которая, по-видимому, должна была сообщить постройке дополнительную устойчивость.

Вместе с тем, поскольку Сада ал-Кафара представляла собой простое нагромождение камней без всякого связующего раствора [Murray 1955, р. 172], она могла и не устоять перед стремительным селем с его ударной нагрузкой [см.: Флейшман 1978, с. 10, 63–64]. Возможно, дамба была пробита несколькими последовательными толчками, т. к. из-за нестационарного, заторного характера движения сели нередко перемещаются отдельными валами или волнами [Флейшман 1978, с. 68]. Исследователи отмечали: внешний вид вади Гарави говорит о том, что по нему неоднократно прокатывались огромные водные потоки [Маскау 1915, р. 40]; добавим: для их образования Гарави среди окрестных вади Аравийской пустыни (Дигла, Хоф, Хайира) подходит наилучшим образом, поскольку берет начало в горном массиве, возвышающемся в среднем на 600 м над уровнем моря. Именно в районе поверхностного стока Гарави дождевая "река" имела наибольший шанс разогнаться, развить энергию, необходимую для переноса рыхлообломочного материала, встречавшегося на ее пути, и с приближением к устью вади превратиться в сель.

Подчеркнем, что в рассматриваемом случае имелись все важнейшие факторы селеобразования [Флейшман 1978, с. 35–36, 44–46]: гидрометеорологический (выпадение в регионе водосбора ливневых дождей), геологический (наличие на водосборной поверхности продуктов разрушения горных пород), геоморфологический (наличие в водосборе уклонов местности, русел и т. п.). При невозможности сегодня определить степень деградации почв и растительного покрова Восточной пустыни в первой половине III тыс. до н. э. не столь очевиден лишь соответствующий вклад почвенно-грунтового и ботанического фактора. Растительность удерживает часть осадков и создает условия для их просачивания в грунт; без нее "в периоды ливней ручьи, превращаясь в бушующие потоки, устремляются в долины и сносят плотины и дамбы" [Гильзенбах 1964, с. 25]. Помня, однако, что в ходе аридизации Северо-Восточной Африки после завершения большого климатического оптимума голоцена пустыни уже во время ранних династий Египта почти вплотную придвинулись к долине Нила, можно допустить, что удаленная от реки на несколько десятков километров водосборная площадь вади Гарави при III–IV династиях была по крайней мере отчасти лишена растительности и почв и представляла собой также и с этой точки зрения зону повышенной селевой опасности.

Являлась ли эта опасность актуальной для долины Нила в древности? Письменные источники склоняют к утвердительному ответу на поставленный вопрос, и хотя на их основании еще нельзя судить о частоте селей в фараоновском Египте, в целом не вызывает сомнений, что извергавшиеся из вади селевые лавины, непредсказуемые и сокрушительные, были хорошо знакомы древним египтянам.

"Пути ливневых потоков": источники о селях в древнем Египте

На стеле времен основателя XVIII египетской династии Яхмеса I высечен рассказ о катастрофическом стихийном бедствии, которое произошло в результате образования в одном из вади западного берега Нила близ Фив в Верхнем Египте мощного водного или селевого потока [Vandersleyen 1967, 1968].

Отметим, что в целом подобным явлениям к западу от реки не благоприятствовали ни рельеф местности, ни условия атмосферной циркуляции. В этом отношении плато нильского левобережья принципиально отличалось от предгорий Восточной пустыни, окаймлявших правый берег. Горы задерживали дождевые облака, приносимые западными ветрами, и большая часть выпадавших в доисторическом Египте осадков приходилась на "красноморские холмы", откуда в Нил стекали бурные полноводные реки, оставившие после себя многочисленные широкие вади. Над пологим Ливийским плато дождей проливалось меньше, и западные притоки Нила были гораздо слабее восточных, вследствие чего "ливийские" вади Египта значительно уступали "аравийским" по протяженности, ширине и глубине [Butzer 1959а, S. 55–56; Hayes 1965, р. 27; Murray 1951, р. 422; Said 1962. р. 12, 15–16].

Особняком стоит лишь регион фиванской излучины, где высокий скалистый левый берег рассечен хотя и короткими, но глубокими вади, круто спускающимися к Нилу [Butzer 1959а, S. 56]. Об интенсивности возникавших здесь дождевых потоков свидетельствует тот факт, что из этих ущелий был вымыт мощный слой речных отложений нижнего плейстоцена. Вместе с тем, по-видимому, не все здешние сели добирались до долины, признаком чего является сужение к устью некоторых вади; например, Ибейдалла около ал-Балласа [Butzer 1959а, р. 57]. Горлообразная конфигурация левобережных вади в районе Фив, однако, была чревата тем, что потоки, которые все же достигали выхода и вырывались наружу, обладали за счет сужения русла повышенной скоростью и силой. Итак, вот что сообщает стела Яхмеса I.

…Небо внезапно потемнело, налетел вихрь и хлынул дождь. Над горами раздался грохот, и из пролома в скалах (?) ударил поток воды, которая затопила округу, снеся жилые постройки и разрушив фиванский некрополь с его пирамидами и склепами [Vandersleyen 1967, pl. 10, II. 8–11, 17]. Обстоятельства и характер бедствия предполагают вероятность того, что в действительности его причиной стал сель, сошедший по одному из вади, известных в окрестностях некрополя [cp.: Vandersleyen 1967, р. 153, 156]. Повествование содержит полную реализма деталь, которая придает ему дополнительное правдоподобие; то ли из-за порывистого ветра, то ли из-за проливного дождя на месте трагедии невозможно было запалить факел [Vandersleyen 1967, pl. 10, I. 12]. Эта любопытная подробность, скорее всего, говорит о том, что беда стряслась ночью; по наблюдениям многих очевидцев, дождевые потоки в пересохших руслах Северо-Восточной Африки по какой-то причине возникают именно в ночное время[40] [Бохов 1987, с. 75; Murray 1947, р. 42, n. I].

Ущерб, причиненный паводком, судя по всему, был немалым, поскольку сам Яхмес I вместе со своими советниками прибыл на место трагедии для оказания материальной помощи пострадавшим, на которых, согласно надписи, не осталось даже одежды после того, как "проявилось божественное могущество" [Vandersleyen 1967, pl. 10, II. 13–16]. Обращает на себя внимание и содержащееся в тексте замечание, что царь, ликвидируя урон, нанесенный катастрофой, вопреки ее явно локальному характеру, "укреплял" Обе Земли — Верхний и Нижний Египет [Уandersleyen 1967, pl. 10, 1. 15]. Возможно, это всего лишь гипербола,[41] призванная преувеличить опасность происшествия и тем самым восславить царя, якобы сумевшего, несмотря ни на какие трудности, справиться с ситуацией и восстановить пошатнувшийся было миропорядок. С другой стороны, почему не предположить, что бедствие в действительности имело общегосударственный резонанс, обернувшись солидными затратами: серебра, золота, меди, масла, одежд и других ресурсов [Уandersleyen 1967, pl. 10, 1. 15–16]? Новоегипетское централизованное государство при Яхмесе I, лишь недавно изгнавшем гиксосов, только вставало на ноги, и крупные материальные издержки в этот период могли заметно истощить казну и нарушить еще хрупкую социальную стабильность. Существенно и то, что зоной бедствия стал район Фив — столицы вновь объединенного царства. Демонстрация богами своей силы, должно быть, произвела сильное впечатление на Большой Дом, раз Яхмес I сразу же после случившегося повелел восстанавливать "памятники богам", лежавшие в руинах "в земле этой до края ее" [Уandersleyen 1967, pl. 10, 11. 18–19], т. е. по всему Египту[42].

В целом похоже, что вади рождали у древних египтян тревожные чувства, почему и посвящались "Той, которая царапается" — жуткой богине-львице в ее разнообразных ипостасях; при устьях некоторых вади божественным львицам воздвигались особые святилища [Коростовцев 1976, с. 22; Gardiner 1947, р. 90; Kees 1956, S. 7–11; Vandersleyen 1967, р. 156]. Согласно надписи на фасаде одного из них, храма в Спеос Артемидос в Среднем Египте (XVIII династия), великая львица Пахт, бродящая по долинам (imvt) Востока, открывала (?) "пути ливневых потоков" (wͻwt snm) [Urk. IV, S. 386, Z. 15–16], по мысли А. Гардинера, ассоциировавшиеся у составителей текста с селями [Gardiner 1946, р. 47]; сами же "долины"-вади мнились древним египтянам следами когтей могучего божества [Fairman, Grdseloff 1947, р. 14–16; pl. III, IV; Vandersleyen 1967, p. 156]. Рождение в сознании людей такого мифообраза с его воплощением в культовую практику — по сути, обожествление селей — могло бы объясняться лишь заметной ролью, которую этот природный феномен играл в жизни населения фараоновского Египта.

Возможно, уместен еще один пример. Томбосская стела от 2-го года правления Тутмеса I (XVIII династия) славит победу этого царя над нубийцами, о которых, в частности, сообщается, что их мозг (?) был разлит по долинам (inwt), а кровь их была подобна snmw hjl [Urk. IV, S. 84, Z. 8–9]. Поскольку очень редкое в древнеегипетских текстах слово snm — ливень, дождевой поток [Wb. IV, S. 165, 11–12] встречается в вышеупомянутой надписи на храме в Спеос Артемидос, как полагают, в связи с селями, не исключено, что и в повествовании Тутмеса I оно употреблялось, в сочетании с "долинами" (вади), в том же смысле. Термин же hjt (hwt) — "буря с дождем" [Wb. III, S. 49, 1], наверное, должен был усиливать впечатление от устрашающего живописания разгрома и уничтожения противника. Фараоны, слагая гимны собственному величию, в том числе воинской неодолимости, охотно прибегали к метафорическим картинам ненастий; среди последних фигурировали грозовые облака, штормовой ветер, гром и прочие ужасы [Darnell 1997, S. 101–108], так что уподобление Тутмесом I-м льющейся крови побитых им врагов селевой лавине выглядело бы вполне в духе воинственных древнеегипетских династов, любивших похвастаться своими ратными подвигами.

Вернемся к Сада ал-Кафаре и посмотрим, есть ли хотя бы малейший резон приписывать ее строителям план противостояния селям.

Свидетельство Садд ал-Кафары (окончание)

Вот что можно подумать, взглянув на карту Египта немного южнее Каира. Устье вади Гарави находится против местечка Миншат-Дахшур, расположенного на западном берегу Нила, в непосредственной близости от двух пирамид, которые воздвиг основатель IV династии Снефру [Памятники, 14а, б; Fakhry 1959, pl. II]. Камень для этих пирамид брали в соседней каменоломне, а облицовочные известняковые плиты доставляли из каменоломен Туры на восточном берегу реки, в 10–15 км ниже Хелуана [Vandier 1954, р. 16, 25–26]. При этом сомнительно, чтобы перевозка турского известняка по Нилу до Дахшура была по силам древним египтянам: гребля вверх по реке с многотонными каменными глыбами на борту — задача малоосуществимая, тем более при ускорении течения в сезон разлива.[43]

Возможным выходом из положения видится, например, такая последовательность транспортировки камня из Туры: сперва его перетаскивали по восточному берегу до широты Дахшура, а затем паромами переправляли через реку. В этом случае переправа, скорее всего, происходила бы в окрестностях устья вади Гарави и так называемой зоны разгрузки потенциальных селевых потоков. Другими словами, сели, извергаясь из вади, должны были накрывать место переправы или размывать пути сообщения на подступах к нему, нанося материальный ущерб и нарушая ритм трудового процесса, что было, разумеется, неприемлемо, учитывая особую важность работ и ценность наземных транспортных коммуникаций, создание которых, согласно Геродоту, порой требовало немногим меньше времени и сил, чем строительство самих пирамид [Геродот, 11, 124].

Дахшурские пирамиды, однако, были завершены. Зная это, мы вправе предположить, что вплоть до позднего периода царствования Снефру селевые явления не беспокоили жителей египетской долины Нила, иначе говоря, в начале IV династии здесь еще сохранялась относительная засушливость. Вместе с тем при раскопках в Гизе у подножия пирамид ближайших преемников Снефру обнаружились сотни специально оборудованных стоков для дождевой воды [Кинк 1967, с. 42]. Принимая во внимание такие "граничные условия", мы можем допустить. что на заключительном этапе облицовки второй пирамиды Снефру в Египте стали выпадать ливневые осадки, и в вади Гарави возникла угроза селей, которую сразу же попытались ликвидировать с помощью плотины, благо под рукой была многочисленная рабочая сила. Дожди возобновились не только в изрядном количестве, но, по-видимому, и очень резко: именно последнее обстоятельство могло бы объяснить отмечавшуюся археологами поспешность, с которой возводилась Сада ал-Кафара. Вскоре (как мы догадываемся) сели ее все же снесли, т. к., повторим, при всей своей массивности она не отличалась большой прочностью.

После неудачи с дамбой в связи с дальнейшей невозможностью осуществлять прежний технологический цикл строительства фараоновых надгробий логично было бы поставить вопрос о переносе царского некрополя. Установившиеся климатические условия, очевидно, не оставляли египтянам надежды на скорое уменьшение интенсивности дождей и прекращение селеобразования в вади, врезающихся в долину Нила, и быть может отчасти поэтому Дахшуру, несмотря на выгоды его местоположения [Fakhry 1959, р. 1–2], не суждено было упокоить прах остальных фараонов IV династии: Хуфу, преемник Снефру, заложил собственный погребальный комплекс в 26 км к северу, неподалеку от Гизы (куда, кстати, известняк турской каменоломни мог просто сплавляться по реке); здесь же строились и наследовавшие ему Хафра и Менкаура.[44]

Климатические флуктуации и Старое царство

Изложенная версия относительной хронологии так называемого "второго зоо-экологического дисконтинуума" в древнем Египте подводит нас к принципиальному заключению: правление III династии, открывшей эпоху Старого царства, пришлось на разгар засушливого периода.

При всей гипотетичности этого социоестественного тезиса он вполне согласуется с теми скудными данными, которыми располагает историческая наука о природных и социальных перипетиях того времени. Во-первых, напомним, что при царе Джесере режим Нила, как сообщает, по-видимому, аутентичный древний текст, на протяжении семи лет отличался не в меру низкими разливами [Vandier 1936, р. 136]. Учитывая, что позднеголоценовый уровень разливов всецело определяется количеством осадков в горной Эфиопии, откуда стекает Голубой Нил [Adamson et al. 1980; Hassan 1981], информация источника находится в точном соответствии с нашей мыслью о кульминации обсуждаемого иссушения климата Северо-Восточной Африки именно при III династии.

Значим и тот факт, что начавшееся было при Джесере возведение гигантских царских надгробий — ступенчатых пирамид вдруг прервалось при его преемниках, почему-то сворачивавших строительство собственных заупокойных монументов уже на ранней стадии работ [Гонейм 1959; Reisner, Ficher 1911]. Очень похоже, что данный этап эволюции древнего Египта, характеризуемый специалистами как "непроглядный мрак" [Перепелкин 1988а, с. 366], ознаменовался затяжным, вплоть до коронации Снефру, кризисом центральной власти. Эта смута на заре Старого царства представляется наиболее подходящим историческим эпизодом, с которым можно было бы соотнести засушливую фазу "второго зоо-экологического дисконтинуума", рассматривая ее притом как одну из вероятных причин социально-политических неурядиц, угадывающихся во "мраке" III династии, поскольку засуха наряду с низкими разливами Нила была чревата уменьшением урожаев и общим экономическим упадком в стране — надо полагать, особо ощутимыми для едва сформировавшегося централизованного государства.

Последовавшее вскоре возобновление или резкое увеличение осадков в Северо-Восточной Африке, связанное с приближением уже упоминавшегося нами суббореального максимума глобальных температур, несомненно, обеспечило исключительно благоприятные условия для земледелия в Египте, что не могло не отразиться на состоянии общества. Думается, едва ли случайным было идеальное соответствие апогея самоорганизации староегипетской социальной системы, совместимого, на наш взгляд, с периодом от Снефру до Пепи II из VI династии включительно,[45] первой фазе наступавшего климатического оптимума, которая достигла кульминации на рубеже XXV–XXIV вв. до н. э. [см., например: Клименко и др. 1996а, с. 31, рис. 3].

В XXIV–XXI вв. до н. э. получило развитие очередное глобальное похолодание, которое повлекло за собой прогрессирующее высыхание водосборного бассейна Нила [см.: Клименко, Прусаков 1999]. В реконструкции К. Бутцера палеоклимата Северо-Восточной Африки этому процессу отвечает третий зоо-экологический дисконтинуум, помещенный исследователем между 2480–2400[46] и 2000 гг. до н. э. [Butzer 1959с, S. 101 (59) ff.; 1965, р. 35; cp.: Murray 1951, р. 431]. Природные условия в Египте стали ухудшаться: практически полностью прекратились дожди, понизился уровень грунтовых вод; аридизация препятствовала воспроизводству растительного покрова, подавляя естественное прорастание семян деревьев, таких как тамариск, акация и др.; сток Нила уменьшался; пески пустынь местами наступали на речную пойму; дикие животные в большинстве совсем покинули не только долину Нила, но, по-видимому, и непосредственно прилегающие к ней районы пустыни, наиболее доступные для человека. Сцены охоты в загонах среди настенных изображений в гробницах сановников VI династии могли бы свидетельствовать если не о климатически обусловленном превращении охоты из важного народнохозяйственного промысла в развлечение избранных, то по крайней мере о сокращении вольных охотничьих угодий [Butzer 1959с, S. 100 (58)], что вполне согласовалось бы с представлением о VI династии как важнейшем историческом рубеже иссушения климата Египта в эпоху Старого царства. Заметим, что при той же династии произошел весьма крутой поворот централизованного староегипетского государства к дезинтеграции.

Последствия окончательного установления в Египте аридных условий, возможно, чуть раньше и чувствительнее сказались на южных регионах страны, где во второй половине Старого царства, по мнению специалистов, земледельческие работы велись с сугубой тщательностью, включая, судя по рельефам из гробниц средне- и верхнеегипетской знати, дополнительные операции: предварительное измельчение крупных комьев земли, образующихся при высыхании поймы после спада разлива, и выгон на поля мелкого скота, втаптывавшего в почву посеянное зерно, которое иначе, сгорев на солнце, могло бы потерять всхожесть [Савельева 1962, с. 55–60]. Подобные меры, предусматривавшие также использование более удобных в эксплуатации плугов с удлиненными рукоятками, на фоне усиливавшейся засушливости выглядят как "ответное" усовершенствование технологии земледелия, которое с позиций СЕИ является признаком того, что, во всяком случае в начале VI династии, социально-экологическая стабильность в Египте Старого царства была поколеблена. Следует, однако, подчеркнуть, что до качественных хозяйственно-технологических и социальных преобразований в древнеегипетском государстве, современных, как мы вскоре увидим, катастрофическим изменениям вмещающего ландшафта, было еще довольно далеко.

Засушливые "дисконтинуумы" эпохи Старого царства, едва ли обходившиеся без урона хозяйству Долины, с другой стороны, могли благоприятствовать экономическому подъему переувлажненной Дельты, стимулируя обратную волну переселения на низовые территории, которые, по нашей гипотезе, некогда заметно обезлюдели из-за трансгрессии Средиземного моря. Источники как будто бы подтверждают это соображение. Так, "второму дисконтинууму" соответствует послужной список известного чиновника Мечена, который в конце III — начале IV династии занимался организацией так называемых "основанных поселений" (grgwt) в Нижнем Египте [Urк. I, S. 1–7]. Под руководством только этого администратора, представлявшего, несомненно, целую когорту государственных служащих среднего звена с аналогичными обязанностями, было дренировано и колонизовано как минимум двенадцать пустошей Дельты. С "третьим дисконтинуумом" совпадает скачкообразное увеличение в гробницах V–VI династий числа настенных изображений "работ в болотах" [Большаков 1986, с. 102–105, табл. 1–2], которое, на наш взгляд, может свидетельствовать о еще более размашистой хозяйственной активизации египтян в Низовье, где в тот период, судя хотя бы по царским дарственным записям, стали осваиваться немалые территории [Urk. I. S. 242, Z. 10].[47]

Мы, разумеется, далеки от мысли, что "зоо-экологические дисконтинуумы" явились непосредственной причиной эскалации заселения Дельты в Старое царство. За колонизацией Нижнего Египта в первую очередь стояли, конечно же, политико-экономические нужды государства, одной из определяющих предпосылок которых мы а priori склонны считать демографический рост [cp.: Butzer 1976, р. 85, fig. 13]. Вместе с тем, на наш взгляд, нельзя и пренебречь бросающейся в глаза адекватностью показаний староегипетских источников естественнонаучной информации о природных процессах в Египте в рассматриваемую эпоху, причем колебаниями климата экологический аспект в данном случае, может быть, и не исчерпывается: в междисциплинарном ракурсе дополнительно вырисовывается интереснейшая естественная метаморфоза ландшафта дельты Нила, нижеследующее обсуждение которой развивает излагаемую концепцию СЕИ Старого царства. Речь пойдет о регрессии Средиземного моря.

Регрессия как гипотеза

Предварительно оговоримся: мы отдаем себе отчет в том, что регрессия Средиземного моря в эпоху Старого царства Египта — предмет дискуссионный, вписывающийся отнюдь не во все существующие модели эвстатической динамики Мирового океана во второй половине голоцена. Напомним, что многие ученые категорически отвергали мысль об осцилляциях океанского уровня в последние 5–6 тыс. лет, настаивая на его относительной стабильности или очень медленном подъеме до нынешнего положения. Держась подобной точки зрения, заведомо не приходится рассуждать о сколько-нибудь серьезном влиянии эвстазии на египетскую цивилизацию начиная с III тыс. до н. э.

Напротив, антагонистическая гипотеза о позднеголоценовых гляциоэвстатических колебаниях в окрестностях современного нуля глубин с амплитудой от 1 до 2–3 м и периодичностью в сотни лет [Fairbridge 1961] предполагает самую непосредственную, да к тому же немалую зависимость населения дельты Нила при фараонах от пульсаций моря. Согласно известной нам модели Р. Фэрбриджа, в первые века III тыс. до н. э. должна была начаться регрессия Мирового океана с низшей фазой в царствование V–VI египетских династий. В пользу допущения, что этот процесс затронул и омывающее Дельту Средиземное море, служит естественнонаучная информация о синхронной черноморской регрессии с минимальным уровнем примерно в середине III тыс. до н. э. [Федоров 1982, с. 154]. А каковы исторические факты?

Привлекает внимание высказывавшееся египтологами соображение о принципиально разных подходах к административно-территориальному устройству Верхнего и Нижнего Египта во второй половине Старого царства: якобы в отличие от Долины, где структура государственной земельной собственности не претерпевала качественных изменений, в Дельте не прекращалась организация все новых владений — "дворов" [Савельева 1967, с. 124, пр. 24]. Только для Низовья зафиксирован и рост числа номов: например, при V династии здесь возник ном "Восточного гарпуна", выделившийся, по некоторым оценкам, из "четырнадцатой" нижнеегипетской области [Савельева 1967, с. 122, пр. 7; cp.: Bietak 1975, Abb. 28 ff.; Roeder 1952, S. 51, Abb. 16]; один из срединных номов, Саисский, в котором Мечен некогда осушал угодья под жилье и пашню, разросся до двух провинций, причем, похоже, в направлении побережья; в дополнение к тому, северные поселения Деп, Пе и Джебаут слились в единый "город", известный под греческим названием Буто [Савельева 1967, с. 122, пр. 11, 13; см. также: Montet 1957, р. 75–80].

Весьма примечательно, что та же V династия, при ее хронологическом совпадении с завершающей стадией гипотетической глобальной регрессии III-го тыс. до н. э., в административно-хозяйственной истории Старого царства Египта отвечает рубежу, начиная с которого в гробничных надписях вельмож резко поредели и стали вовсе исчезать сообщения об "основанных поселениях" — grgwt, закладывавшихся исключительно на переувлажненных землях Дельты [Савельева 1962, с. 42–43]. Более того, обращалось внимание на изменение, коснувшееся написания соответствующей таким поселениям идеограммы: знак водоема  [Gardiner 1977, р. 491, N_38] здесь теперь могли замещать знаком культивированной местности, покрытой сетью ирригационных каналов  [Gardiner 1977, р. 488, N^24]; не говорит ли это о том, что на Нижний Египет при V–VI династиях стали смотреть как на территорию, освоение которой требовало в первую очередь уже не осушения, а искусственного орошения [Савельева 1962, с. 43]? Отмеченные признаки сворачивания дренажных работ в Дельте во второй половине Старого царства вполне адекватны обсуждаемой схеме отступания Средиземного моря, по окончании которого потребность староегипетского государства в осушении Низовья частично ли, полностью ли, но неизбежно утратила бы былую насущность.

Правление V династии ознаменовалось еще одним значимым в текущей связи, качественным новшеством хозяйственной и политической жизни Египта: цари завели обычай в массовом порядке передавать государственные земли в собственность храмам и частным лицам — сановникам [см., например: Перепелкин 1988а, с. 343; Черезов 1960]. О многочисленных актах царских земельных пожертвований сообщает Палермский камень, увековечивший "благотворительность" правителей Усеркафа, Сахура и Нефериркара [Urk. I, S. 240–247], которых, в частности, заботило благосостояние святилищ бога Ра, чей культ при V династии стал общегосударственным [Коростовцев 1941]. Нас занимает, впрочем, не столько политико-идеологический интерес, двигавший дарителями, сколько та существенная деталь, что, согласно по крайней мере имеющейся информации, объектом преподношений, как правило, служили земли Нижнего Египта. Отчуждаемые от царских владений участки могли быть весьма солидными: так, например, Сахура однажды пожаловал "богу Ра" под пашню ок. 1705 арур[48] Низовья [Urk. I, S. 242, Z. 10]. На наш взгляд, было бы упущением проигнорировать или принять за случайное совпадение корреляцию данных о радикальном переделе земельной собственности в эпоху Старого царства в Дельте и о регрессии Средиземного моря. В рамках настоящей социоестественной гипотезы эволюции древнего Египта мы бы предусмотрели в качестве рабочей версии вероятность того, что определенную часть низового земельного фонда, расточавшегося староегипетскими царями с щедростью "безрассудной" [Перепелкин 1988а, с. 399], составляли территории Дельты, высыхавшие по мере спада морской воды.[49] Возможно, они-то одними из первых, если не в основном, и передавались в храмовые и частные хозяйства с целью возделывания, подобно тому, как по мере регрессии у берегов Италии начала XVI в. н. э. дарились или распродавались по дешевке выступавшие из-под воды участки в Неаполитанском королевстве [Parascandola 1947]. При таком подходе к проблеме крупные раздачи фараоновых земельных владений ("ничейные" угодья, освобожденные морем, несомненно, должны были причисляться именно к ним) уже нельзя, как было принято [см., например: Тураев 1935, с. 203; Vandier 1936, р. 2–3; Vercoutter 1967b, р. 323 ff.], безоговорочно относить к важнейшим предпосылкам подрыва экономической базы царского клана и в целом краха староегипетского объединенного государства; скорее напротив, от "бенефиций" на прежде подтопленном пространстве Дельты, малоубыточных для Большого Дома и позволявших ему, по сути, за бесценок покупать союзников, следовало бы ожидать стабилизации социально-политической системы страны, где при V–VI династиях, по мнению большинства египтологов, крепла идея номового сепаратизма и развивались центробежные тенденции.

При скудости данных и всем критическом к ним отношении, тем не менее, кажется, можно попытаться воссоздать фрагмент пространственно-временной картины регрессии в староцарском Нижнем Египте. Знаменитое повествование о мытарствах "царева спутника" Синухета, пустившегося в бега в дни одной из дворцовых смут ранней XII династии, упоминает некий "остров Снефру" (iw Snfrw), который лежал на пути главного героя из Ливии через Низовье [Gardiner 1909, Taf. 2а, R 33]. По мнению исследователей, "остров" находился в дневном переходе к югу от озера Мариут (у Синухета — Маати) на крайнем северо-западе Дельты [Gardiner 1916, р. 16, 165–166; Gauthier 1925, р. 48–49; Lefebvre 1949, р. 7, п. 14]. За отсутствием в этом регионе геологически верифицированных признаков древних рукавов Нила [Butzer 1976, р. 24, fig. 4] едва ли есть основания говорить о когда-то существовавшем здесь острове на реке. Помимо речных отоков, понятию "остров" в прямом смысле слова в фараоновском Египте могли отвечать также выпуклости пойменного рельефа, остававшиеся над водой в сезон разлива (в частности, прирусловые намывные валы) или возвышавшиеся над так называемыми бассейновыми землями (Bassinland), которые занимали низинные, чаше всего окраинные области поймы, где после спада разлива подолгу, а то и круглый год сохранялись застойные водоемы или болота [см.: Butzer 1959с, S. 70 (28), Fig. 4]; кроме того, термином "остров" пользовались при обозначении некоторых категорий заливных сельскохозяйственных земель (ĭw, ĭw п mͻwt) [Gardiner 1941–1948, vol. 2, p. 26–27]. В нашем случае, однако, такого рода альтернативные варианты не очень надежны по все той же причине: "остров Снефру" был удален от русел Нила, формировавших аллювиальную пойму Дельты.

Рассудив так, мы, пожалуй, будем не столь уж опрометчивы, если усмотрим в топониме ĭw Snfrw указание на участок суши среди морской воды,[50] покрывавшей в начале IV династии соответствующий район Низовья. Принятая нами географическая интерпретация маршрута Синухета[51] помешает остров на расстояние дневного перехода к югу от озера Мариут. Иначе говоря, возможно, что Средиземное море, достигавшее на пике Фландрской трансгрессии, как представляется в свете имеющихся на сегодня данных, по крайней мере вади Тумилат, к IV династии отступило в ряде областей Дельты ориентировочно до 31-го градуса с. ш., или на 30–50 км. Согласно реконструкции М. Битака [см.: Bietak 1975, Abb. 28 ff.], северный край осваивавшегося Меченом Саисского нома совпадал именно с этой широтой; 31-я параллель пересекала и Мендесский ном, дважды упоминающийся в надписи Мечена под штандартом в виде крупной изогнувшейся рыбы с торчащим из спины плавником [Urk. I, S. 2, Z. 2; S. 4, Z. 1] — по одной из версий, дельфина [Савельева 1967, с. 123, пр. 15]; в целом же территория, где Мечен на протяжение своей служебной карьеры руководил осушением земель, тянулась полосой с юга на север от Летопольского нома при апексе Дельты до Ксоисского нома, выходившего к морю.

Не намекают ли все вышеперечисленные обстоятельства на то, что староегипетская колонизация Дельты местами шла в ногу со средиземноморской регрессией или попросту вслед за ней? Необходимо, конечно, учитывать, что источники, вскрывающие перманентные административно-хозяйственные преобразования в Нижнем Египте в эпоху Старого царства, не содержат прямых указаний на зависимость этого процесса от отступания Средиземного моря. Кроме того, нет сомнений, что централизованное государство, способное столетиями организовывать и материально обеспечивать строительство колоссальных пирамид, было в состоянии при необходимости извести часть топей Низовья своими силами, не дожидаясь, пока вода схлынет сама собой. И все же рассмотренный исторический материал совокупно показывает скорее в пользу регрессии,[52] которая для староегипетского государства могла явиться благоприятнейшим экологическим условием возобновления в дельте Нила повсеместной активной жизнедеятельности людей, прерванной, как мы предположили, на исходе IV тыс. до н. э.

Старое царство и "старые дюны"

Если в Нижнем Египте естественная и антропогенная трансформация вмещающего ландшафта во второй половине Старого царства шла в направлении расширения жизненного пространства, то в ряде регионов Верховья, напротив, наметилось его сокращение. Оно было связано с наступлением на нильскую пойму песчаных дюн из западных пустынь.[53]

Широкомасштабное вторжение песков в Египет объяснялось усилением ветров и значительным увеличением эолового переноса в результате высыхания Сахары и возникновения на ее месте обширных площадей, лишенных растительного покрова. К концу Старого царства ветровая эрозия, например, обнажила захоронения герзейского периода под Иераконполем в Верхнем Египте [Butzer 1959b, р. 76; 1960, р. 1620]. Признаки песчаных заносов, датируемых ориентировочно концом Старого — началом Среднего царств, были обнаружены при раскопках гробницы царицы Мернейт в Абидосе (I династия) [Кеmр 1966, р. 15] и восходящей дороги "ломаной" пирамиды Снефру в Дахшуре [Fakhry 1959, р. 36, 106]. Песчаные холмы, выросшие на территории староцарского некрополя Гизы, долго потом служили египтянам местом погребения: в этих холмах найдены впускные могилы позднейших эпох [Hassan 1943, р. 46]. Сильные ветры, задувшие из Восточной Сахары, и перемещаемые ими массы песка на исходе Старого царства превратились в неотъемлемую черту экологии древнего Египта [см. также: Cole 1963, р. 83; Lamb 1977, р. 140; Mertel 1962, р. 73].

Примерно с 2350 по 500 гг. до н. э. долина Нила страдала от нашествия песчаных образований, которые К. Бутцер назвал "старыми дюнами" (altere Dünen) — в отличие от "младших дюн" (jüngere Dünen), беспокоивших Египет в 1200–1450 гг. и с 1700 г. н. э. [Butzer 1959b, р. 76, fig. 1; 1959с, S. 111 (69), Fig. 8; Taf. III, В. 6; Trigger 1965, p. 27–28]. Лавина "старых дюн", обтекая Фаюмскую депрессию, двигалась затем двумя фронтами: один устремлялся к стыку Долины и Дельты,[54] а второй (главный) наступал на открытый ветрам Средний Египет, который в итоге пострадал весьма серьезно: на отрезке поймы протяженностью около 175 км между Бени Суефом и Асиутом отложился слой песка толщиной в несколько метров и шириной 0,5–3,5 км [Butzer 1959а, S. 48, Fig. 1; 1959с, S. 111 (69)–112 (70); 1960, р. 1621]. "Старыми дюнами" оказались покрыты десятки тысяч гектаров плодородных аллювиальных земель; регион с высочайшим в Долине аграрным потенциалом понес чувствительный урон.

В то же время проникновением песков непосредственно в пойму египтяне, вероятно, отчасти были обязаны собственной хозяйственной деятельности: поставленной на поток вырубке деревьев, которые, как полагал К. Бутцер, в эпоху климатического оптимума V–IV-гo тыс. до н. э. обильно разрослись в долине Нила ниже 1-го порога [Butzer 1959с, S. 94 (52), Fig. 6]. Сравнительно низкокачественная египетская древесина, малопригодная для строительных целей, использовалась в основном при изготовлении орудий и ремесленных изделий, а также пережигалась на уголь, служивший топливом в медеплавильном производстве. Именно последнее обстоятельство представляется наиболее существенным в контексте рассматриваемой проблемы: длившиеся столетиями добыча и обработка гигантских объемов камня, сопровождавшие строительство пирамид Старого царства, требовали невиданных до того запасов медных инструментов: пил, сверл и т. п. Детали технологического процесса вообразить нетрудно: орудия из мягкой меди быстро стачивались о камень, их приходилось непрерывно заменять новыми, лом шел в переплав. Многовековой староегипетский металлургический цикл, несомненно, поглотил огромное количество древесины. По оценкам специалистов, в древности лишь выплавка одной тонны меди из обожженной руды требовала от 500 до 600 стволов акаций; получение ста тонн меди в одной из плавилен в вади ал-Араба на границе Иордании и Израиля (ХIII–Х вв. до н. э.), например, было сопряжено с вырубкой не менее чем 60–70 тысяч деревьев [Черных 1995, с. 6]. Предварительный обжиг руд и последующие операции литья (и термообработки?) существенно увеличивали расход топлива. По мнению А. Лукаса, углежжение в районах древнеегипетского меднорудного промысла на Синайском полуострове привело к полному истреблению имевшихся там лесов [Лукас 1958, с. 680].[55] Поскольку плавка меди практиковалась и в самом Египте, здесь, очевидно, также происходили немалые вырубки с вполне определенным эффектом. Помимо того, что деревья, окаймлявшие долину Нила, являлись ее естественной защитой от ветров и пыльных бурь, их корни укрепляли почву, препятствуя подступанию песков к реке. Сведение лесов было чревато разрушением хрупкого биоценоза на границе поймы и пустыни. Лишенные растительности почвы быстро теряли влагу и подвергались воздействию ветровой эрозии, в результате пустыня приближалась к Нилу, местами поглощая участки плодородной пойменной земли, что наносило вред земледелию в пострадавших регионах [Bulzer 1959b, р. 75; Hayes 1965, р. 10].

Антропогенный натиск на естественный растительный покров в Египте во второй половине Старого царства усугублялся снижением уровня грунтовых вод, которое было связано с ростом засушливости климата Северо-Восточной Африки, а в пределах аллювиальной поймы Нила, по-видимому, еще и с уменьшением речного стока [см.: Великанов 1964, с. 221]. Это уменьшение, впрочем, заслуживает отдельного разговора, поскольку оно, похоже, внесло выдающийся вклад в характер всей дальнейшей эволюции фараоновской цивилизации.

Снижение разливов Нила и нарушение социально-экологической стабильности в Египте Старого царства

Надежным индикатором долгопериодных изменений расхода воды и, соответственно, высоты разливов Нила являются колебания уровня озер, приуроченных к нильскому водосбору, в частности, озера Туркана (быв. Рудольф) в Кении, поскольку единственная из постоянно питающих его рек — Омо берет начало на Эфиопском нагорье поблизости от истоков Голубого Нила и Атбары, дающих Главному Нилу в сезон половодья до 90 % воды [Adamson et al. 1980, р. 50]. К концу III тыс. до н. э. уровень оз. Туркана существенно снизился [Butzer et al. 1972], тогда же достигла низшей фазы синхронная регрессия озер Эфиопского рифта и тектонической впадины Афар, получившая развитие после 2500 г. до н. э. [Gasse, Street 1978; Grove, Goudie 1971; Grove et al. 1975; Williams et al. 1977], на исходе III тыс. до н. э. резко опустился и уровень озера Виктория, в которое впадает река Кагера — исток Белого Нила [Kendall 1969].

Эти явления на стадии глобального похолодания объяснялись истощением летних муссонных дождей в Восточной Африке [Adamson et al. 1980, р. 55; Butzer 1966, р. 75], которое, собственно, и привело к сокращению стока Главного Нила, ставшему, в свою очередь, важнейшим условием усыхания Меридова озера в Фаюме в 1-й Переходный период истории фараонов [Hassan 1986, р. 491]. В настоящее время можно считать доказанным, что правление V и, в еще большей степени, VI династии в Египте, совпавшее с этапом прогрессировавшей аридизации, было отмечено уменьшением нильских разливов, которые, по имеющимся данным, к концу XXII в. до н. э. упали до минимального уровня с начала династической эпохи [Fairbridge 1976а, р. 535].

Полностью согласуясь с современными естественнонаучными выводами, письменный источник 1-го Переходного периода (XXII–XXI вв. до н. э.) сообщает о тогдашнем катастрофическом обмелении Нила: местами реку, средняя ширина которой в долинном Египте до постройки Высотной Асуанской плотины составляла 1,22 км [Wilson 1955, tab. 1], якобы переходили вброд [см., например: Vandier 1936, р. 5]. Отсутствие столь же ярких аутентичных свидетельств об иссякании Нила во второй половине Старого царства не обескураживает: оно может быть связано просто с тем, что соответствующие документы пока не обнаружены или вовсе утрачены. С другой стороны, осмелимся предположить, что перед лицом "божественных" староегипетских браздодержцев, слывших магическими гарантами миропорядка — Маат [см.: Wilson 1965, р. 48], любые упоминания о неблагоприятных для государства, а главное, притом неподвластных царевой воле переменах (как в обществе, так и в природе) были табуированы по идеологическим соображениям.

Снижение уровня разливов Нила было для древнего Египта одним из опаснейших экологических бедствий, т. к. сопровождалось сокращением площади самых плодородных, заливных, земель. Превращение этого процесса в устойчивую тенденцию неизбежно должно было привести страну к экономическому кризису. В данном контексте особую значимость приобретают выявленные исследователями разительные перемены в социальной жизни, постигшие Египет ближе к концу V династии. Весьма показательны, например, массовое обнищание рядового населения и широко распространившаяся практика порабощения неимущих: по мнению Ю. Я. Перепелкина, в Египте позднего Старого царства заурядной приметой времени стали должники-неплательщики, попавшие в долговое рабство [Перепелкин 1988а, с. 340–343; 1988б, с. 70–72]. Суровые административные санкции применялись теперь и к чиновникам, невзирая на то, что те порой занимали видное положение в обществе: достаточно отмстить многочисленные известия о палочных наказаниях управляющих вельможескими поместьями [Перепелкин 1988а, с. 344; 1988б, с. 142–143]. Если принять во внимание, что "воспитательное" избиение власть имущими свободного населения считалось тогда в Египте предосудительным [Перепелкин 1988а, с. 350], а среди причин расправ над чиновным людом выделялось невыполнение предписаний по поставкам в казну продукции сельских натуральных хозяйств, подведомственных пострадавшим, сообщения конца Старого царства об истязаниях проштрафившихся надзирателей за "дворами" знати допустимо расценивать как признак ужесточения государственного контроля над приходившим в упадок сельскохозяйственным производством.

С учетом исключительной деструктивности воздействия низких разливов на экономику фараоновского Египта, рассматриваемое уменьшение объема нильского стока вплоть до рекордно малого значения, характерного для последних веков III тыс. до н. э., в ракурсе СЕИ представляется несомненным и притом решающим природным фактором нарушения социально-экологической стабильности, некогда обусловившей расцвет староегипетского государства. Исходя из естественнонаучной и исторической информации, касающейся обсуждаемой проблемы, мы готовы выдвинуть рабочую гипотезу, что фактор этот не только спровоцировал череду насильственных государственных мер по обузданию ситуации, направленных на сохранение в Египте действующей общественно-политической системы (а потому, добавим, малоэффективных в перспективе грядущего цивилизационного кризиса), но в итоге подорвал некоторые основополагающие принципы традиционного административно-хозяйственного уклада Старого царства, активизировав адаптационный механизм поиска и освоения системой альтернативного канала эволюции.

От рабочих отрядов к земледельцам-"единоличникам": социоестественная гипотеза

Как известно, отличительной чертой староегипетского хозяйства являлись многофункциональные рабочие отряды — так называемые "ладейные ватаги" (ĭswt), артельный труд которых использовался едва ли не во всех отраслях производства, в том числе в земледелии [см.: Перепелкин 1988б]. Неоднократно отмечалось, что по прошествии Старого царства отряды с полей были вытеснены профессиональными земледельцами ĭhwtjw, обязанными выполнять фиксированную трудовую норму на равновеликих индивидуальных наделах [Виноградов 19976, с. 172; Перепелкин 1988а, с. 396–397]. Столь радикальная реорганизация самих основ социального строя Египта, несомненно, имела глубокие корни, которые еще предстоит разносторонне осмыслить. При социоестественном подходе к этой проблеме вырисовывается довольно любопытная картина.

Считается, что стандартный индивидуальный земельный участок, типичный уже для аграрной практики Среднего царства, имел площадь 20 арур (54700 м²) [Берлев 1965, с. 5–6].[56] При этом весьма похоже [ср.: Савельева 1992, с. 71–72], что свое происхождение он вел от надела земли сhl (ͻht) размером 19 ⅝ аруры, который упоминается в одном из указов царя VI династии Пепи II храму бога Мина в Коптосе [см.: Goedicke 1967, Abb. 9; Urk. I, S. 286, Z. 13]; как полагали, этот надел отвечал землемерному стандарту, применявшемуся в те времена на государственных (царских) полях [Савельева 1992, с. 111]. В указе храму Мина иероглифическое написание пахотной земли, на которой, находился участок в 19 ⅝ аруры, выглядит следующим образом:  [Urk. I, S. 286, Z. 13]. Практически идентичное обозначение обрабатываемой земли мы обнаруживаем в повелении того же Пепи II двору "Укрепляет (бог) Мин (царя) Неферкара":  [Goedicke 1967, Abb. 10; Urk. I, S. 294, Z. 2]. Присущий обеим надписям детерминатив в виде пса-Анубиса, возлежащего на алтаре или гробнице, дает нам немалое основание для допущения, что в документах идет речь о землях одного типа. В указе двору сообщается, что они сделались территорией, наполовину затапливаемой ежегодными разливами (rmn ĭr m ͻht bchjwt rnpj), на которой, кроме того, "нарезаны" участки пашни, именуемые šc(w) [Urk. I, S. 294, Z. 2–3]. Особенность этих делянок šc(w) заключалась в том, что они занимали лучшие земельные угодья, заливавшиеся Нилом даже в годы низких половодий [Савельева 1962, с. 42; 1992, с. 157, пр. 9].

Подытоживая сказанное, предлагаем в качестве рабочей гипотезы следующий фрагмент реконструкции социоестественного процесса в Египте конца Старого царства. При VI династии в результате уменьшения стока и снижения разливов Нила пространство самых плодородных пойменных земель значительно сократилось — местами, возможно, вдвое; земли, остававшиеся в границах половодий, в централизованном порядке дробились на участки, славившиеся наивысшим качеством; на землях именно этой категории появился участок площадью 19 ⅝ аруры, который, вероятно, был прообразом стандартного надела в 20 арур, в дальнейшем определившего трудовую норму древнеегипетского ĭhwtj-единоличника.

Итак, не исключено, что первые опыты "прогрессивного" индивидуального земледелия в нильской пойме, внедрение которого относилось к главным тенденциям социального переворота в Египте на рубеже III–II тыс. до н. э., были теснейше сопряжены с катастрофическим для человека хозяйствующего естественным преображением вмещающего ландшафта, приведшим к утрате государством части наиболее производительных земель и вынудившим общество прибегнуть к решительным мерам адаптации в непривычно изменившейся среде обитания.[57] Эти меры в обстановке критического падения продуктивности земледелия, с осознанием несостоятельности одного только физического ужесточения фиска, могли включить в себя и реформирование последнего в направлении усовершенствования учета остатков ценнейшей заливной пашни и ее разбивки на элементарные индивидуальные доли с заменой на полях неспециализированных "ватаг" работниками-профессионалами, облекавшимися персональной ответственностью за выполнение назначенной им трудовой нормы. Устойчивость новой административно-хозяйственной традиции, которая не прервалась с завершением эпизода аномально низких разливов Нила конца III тыс. до н. э. и со Среднего царства прочно вошла в повседневную жизнь древних египтян, очевидно, была обеспечена общественными механизмами, обсуждение которых пока не входит в нашу задачу. Выскажем лишь предварительное соображение, что "индивидуализация" труда земледельцев в Египте находилась в непосредственной связи с утвердившимся в эпоху Среднего царства обычаем проведения государственных смотров рабочей силы с целью ее распределения по социально-профессиональным разрядам [Берлев 1984] и с ликвидацией крупных вельможеских хозяйств староегипетского образца [Перепелкин 1988б].

VI династия: накануне Второго социально-экологического кризиса в древнем Египте

Изложенная социоестественная гипотеза о фундаментальных изменениях, коснувшихся земледельческого уклада и, следовательно, в целом структуры староегипетского общества в условиях иссушения водосборного бассейна и постепенного снижения разливов Нила во второй половине III тыс. до н. э., развивает мысль, что при VI династии в Египте уже формировались предпосылки социально-экологического кризиса, который, насколько мы понимаем, задал направление и сообщил необратимый характер эволюции фараоновской цивилизации от централизованного государства с пережитками архаической номовой самобытности к новодинастическим, "имперским" принципам самоорганизации.

Подчеркнем, что представление о синхронных кризисных явлениях в природе и обществе в конце Старого царства, вырисовывающееся в ракурсе СЕИ, согласуется с классической египтологической теорией роста экономического и политического могущества номовой знати в ущерб власти царей V-й и, особенно, VI-й династии [см., например: Перепелкин 1988а, с. 373 сл.; O'Connor 1974, р. 15 ff.], вместе с тем полностью диссонируя с парадоксальной версией отдельных исследователей о незыблемости государственных устоев и даже упрочении авторитета центра — Мемфиса при VI-м царском доме [Goedicke 1967, S. 237; Kanawati 1977, р. 78]. Не говоря о том, что естественнонаучно обоснованный факт экологической катастрофы, неумолимо надвигавшейся на Египет по крайней мере с XXIV в. до н. э., едва ли подпадает под идею нерушимой, тем более — нараставшей социально-политической стабильности в стране на том же этапе, аргументы сторонников этой идеи не кажутся нам весомее и традиционных доводов в пользу обратного. Г. Гёдике, например, противопоставлял общепринятой точке зрения умозаключения, базировавшиеся на анализе царских указов, т. е. именно тех документов казенной канцелярии, от содержания которых, наверное, логичнее было бы в последнюю очередь ждать объективной информации о взаимоотношениях фараонова двора с провинциями и об истинных масштабах его влияния в позднем староегипетском государстве. Позиция большинства египтологов, думается, все же гораздо надежнее: отмеченный при изучении административных должностей Старого царства для V–VI династий переход ключевых властных полномочий, до того составлявших монополию державного семейства, к сановникам нецарской крови [см.: Baer 1960; Strudwick 1985], и такая археологическая реальность, как захоронение высшей номовой знати того же периода не при столичном некрополе, как прежде, а на территории собственных областей и в богатейших гробницах, пышность которых резко контрастировала с уменьшением массивности монарших пирамид, служат вполне убедительными признаками ослабления мемфисского "абсолютизма", не нуждающимися в ревизии.

Все это, разумеется, не доказывает, что фараоны второй половины Старого царства то и дело шли на уступки стремившимся к обособлению провинциям, будучи беспомощными исполнителями воли мятежных номархов. Государство в лице дворцовой олигархии, по-видимому, сохраняло изрядный запас прочности и при VI династии, косвенной порукой чему — феноменально долгое правление одного из ее представителей, Пепи II, оценивавшееся в 94 года [Palmer 1861]. В числе мыслимых средств сдерживания центробежной общественно-политической стихии, которыми располагал Большой Дом, в свете гипотезы СЕИ древнего Египта мы бы выделили экстенсивное хозяйственное освоение Низовья, подсыхавшего в процессе средиземноморской регрессии, и жалование "богам" и вельможам кормлений на избавленной от воды нижнеегипетской нови, не наносившее прямого ущерба государственной земельной собственности. Теоретически включение в хозяйственный оборот дополнительных площадей Дельты можно считать фактором, унимавшим социальную напряженность в стране, еще и потому, что оно объективно способствовало перемещению в Нижний Египет части обитателей замкнутого в узкую речную долину Верховья, которому развивавшийся экологический кризис (полагаем, предваренный ростом населения Египта) в первую очередь грозил антропогенной перегрузкой аграрного ландшафта; допущение наличия в Египте во второй половине Старого царства внутренних миграций из Долины в Дельту сообразуется со значительным увеличением количества сиен труда в болотистой местности среди изображений в гробницах начиная с V династии.

Вместе с тем староегипетское государство, похоже, так и не прибегло к тотальному централизованному освоению Дельты сродни тому, о котором как будто бы известно из истории XIX династии [см., например: Montet 1952], ограничившись передачей здешних земельных угодий в собственность отдельных физических и юридических лиц. Одну из причин отказа Мемфиса практиковать более жесткие административные технологии колонизации Нижнего Египта мы бы усмотрели если не в отсутствии этой задачи, то в неадекватной ей степени концентрации власти под рукой фараонов Старого царства, которым, по-видимому, так и не удалось искоренить архаические традиции номового суверенитета, покоившиеся на мощном экономическом базисе исконной, "от плоти" обладателей, номаршей и сановничьей собственности (nt) dt, противопоставленной государственному (царева клана) достоянию [см.: Перепелкин 1966, 1988б]. Естественно предположить, что наступление политического кризиса, наряду с деградацией центра, было сопряжено и с возрождением этих традиций.

О стремлении и готовности номархов — современников V–VI династий к единоличному управлению вверенными им областями, возможно, свидетельствует появляющийся в их автобиографиях типовой отчет о благодеяниях, оказанных нуждающемуся местному населению: "Давал я хлеб (и) пиво голодному, одежду нагому (кого) находил я в номе этом" [Urk. I, S. 254, Z. 13–14]. В социально-экологическом контексте эпохи подобные слова напоминают уже не столько пустое самохвальство, апеллирующее к воздаятельному божественному покровительству за гробом или призванное обелить в глазах потомков отнюдь не добродетельного при жизни вельможу, сколько недвусмысленную (даже пусть и невольную) констатацию, что вельможа этот уже превращался в суверенного правителя с дистрибутивной функцией, которая прежде являлась прерогативой Большого Дома. И хотя номархи позднего Старого царства порой оговаривались, что черпали средства на свою благотворительность не из казны, а из "дома собственного" (pr dt) [Перепелкин 1988б, с. 28–29], трудно поверить, что их административные инициативы вовсе не приносили государству материальных убытков и никаким иным образом не вступали в противоречие с его интересами. Остановимся на этом вопросе подробнее.

Собственность староегипетских номархов и прочих важных сановников обозначалась термином dt [Перепелкин 1966; см. также: Большаков 1996] и противостояла собственности царя (государства), которая могла быть nt hnw — "от (царского) Местожительства", или "от нутряного", и nt nvt — "от внешнего". Принадлежавшее царю "внешнее" противопоставлялось его же "нутряному" по пространственному признаку: nvt располагалась на территории номов, поодаль от "нутра"-hnw — резиденции фараона. Номархам как государственным чиновникам дозволялось использовать "внешнюю" царскую собственность: например, привлекать к общественным работам государственную челядь, числившуюся за Местожительством, но расселенную в провинции. Таким образом, социальный статус номархов был двойственным: они являлись частными собственниками, владевшими dt, и государственными служащими, ведавшими долей царского владения — rwt [Перепелкин 1988б, с. 19 сл.].

Возвращаясь к проблеме соотношения власти-собственности между домами царя и областных правителей в Египте второй половины Старого царства, рассмотрим два источника, обратившись при этом к комментариям Ю. Я. Перепелкина [см.: Перепелкин 1988б, с. 21–25]. Среди изображений в гробнице верхнеегипетского номарха VI династии Иби есть сцена, где он[58] представлен наблюдающим за ремесленниками. Сцену сопровождает надпись, из которой следует, что все изображенные здесь работники суть от "нутряного" (hnw) и от "внешнего" (rwt), иными словами, что это государственная рабочая сила, частью из царской резиденции (очевидно, прибывшая оттуда), частью местная, дислоцированная на территории данной области.

В декоре гробницы номарха Джау, сына и преемника Иби, имеется такая же сцена, по убеждению Ю. Я. Перепелкина, скопированная с первой, поскольку почти в точности повторяет ее; лишь поясняющая изображение надпись содержит одно существенное отличие. Джау, перефразируя реплику отца, сообщает, что наблюдает за работой мастеров, которые от "нутряного" (hnw) и от "дома собственного" (рr dt). Если изображение в гробнице Джау — копия аналогичной сцены у Иби, появление в надписи-дубликате вместо rwt полярного ему понятия dt едва ли можно счесть случайностью. Джау, похоже, хотел подчеркнуть, что часть ремесленников, за которыми он присматривает, состоит в его собственности, тогда как при прежнем номархе все они принадлежали царскому дому. Конечно, Джау просто мог заменить работников от "внешнего" своими, от рr dt. С другой стороны, почему не допустить, что при номархе-сыне dt поглотила rwt, т. е. что рассмотренные гробничные изображения в их хронологической последовательности отражают процесс перехода государственной собственности, размещенной на территории номов, во владение номархов?

Возможно, в ряде случаев такого рода имущественные переверстки совершались по царскому соизволению: достаточно вспомнить, например, земельные дарения фараонов V–VI династий чиновной и жреческой знати; тот же Иби докладывает, что царь однажды "усилил" его 203 арурами пахотной земли [Urk. I, S. 145, Z. 1–3]. Вместе с тем не исключено, что отдельные номархи при VI династии, в условиях углублявшегося экономического кризиса в Египте, соблазнялись "внешней" царской собственностью, находившейся под их непосредственным приглядом, и самовольно ее присваивали. Это тем более вероятно, если в конце Старого царства имела место концентрация материальных средств провинциальными начальниками в пределах своих вотчин, о которой мог бы свидетельствовать, например, тот факт, что на данном этапе владения верхнеегипетских наместников, прежде разбросанные по всей стране, сосредоточились в их номах [Савельева 1962, с. 55; Kees 1977, S. 103]. Объединение частной собственности в сплошные массивы должно было укреплять позиции областных правителей — очевидно, в пику намерениям Мемфиса удержать за собой всю полноту власти в государстве и воспрепятствовать попыткам номарших кланов вернуть себе былую самостоятельность.

Сепаратизм номархов Старого царства, по-видимому, оказался чреват для древнеегипетской цивилизации далеко идущими последствиями. На наш взгляд, именно своекорыстные приоритеты и, что особенно важно, навыки местного самоуправления, унаследованные староегипетской бюрократией от раннединастического времени и окончательно не подавленные на уровне автохтонных провинциальных элит даже Большим Домом сильнейшей IV династии, стояли за административно-территориальными принципами так называемого "феодализма"[59] — специфической "формации" между Старым и Новым царствами [см.: Kees 1961, р. 64], которая знаменовала собой упадок политического единства фараоновского Египта (исключение — XII династия), однако в условиях экологического кризиса способствовала сохранению древнеегипетской государственности как таковой несмотря на сокрушительный общественный катаклизм 1-го Переходного периода. Крах Старого царства, похоронивший мемфисскую гегемонию и лишивший египетскую нацию, в ущерб ее благосостоянию, территориальной и хозяйственной целостности, с другой стороны, активизировал локальные, сообразно ухудшившейся обстановке — более "агрессивные" очаги самоорганизации социально-политической системы Египта, в итоге обеспечив ее эффективную адаптацию к изменившимся условиям существования; в процессе этой адаптации цивилизация фараонов преодолела Второй социально-экологический кризис и эволюционировала в "империю".

Здесь необходимо принять во внимание: вопреки мнению ряда исследователей, VI династия еще не в полной мере ощутила на себе губительные метаморфозы природной среды; отметить это обстоятельство тем важнее, что оно, как представляется, имеет прямое отношение к вопросу о сроках распада староегипетского государства.

Экологический фактор и упадок Старого царства

Как мы установили, Второй социально-экологический кризис древнеегипетской цивилизации развивался в условиях глобального похолодания, которое сопровождалось наступлением засухи, вероятно, затронувшей на исходе III тыс. до н. э. не только Египет, но и ряд других стран Средиземноморья и Ближнего Востока, в частности, на пространстве от Балкан до долины Инда [Bell 1975. р. 224].[60] Предметно о сильной засухе и вызванных ею низких разливах Нила как факторах коллапса Старого царства писала Б. Белл, опиравшаяся на палеоклиматологические данные своего времени с привлечением (в переводе) многочисленных письменных источников 1-го Переходного периода [Bell 1971]. Выводы Б. Белл легли в основу распространенной идеи, что староегипетское государство потерпело внезапный крах при VI династии именно в связи с пришедшимся на ее правление экстремальным ухудшением природных условий в Северо-Восточной Африке [см., например: Aldred 1984, р. 120; Мurnаnе 1995, р. 697–698].

Вместе с тем, как мы помним, не все египтологи соглашались признавать VI династию последним Большим Домом, фактически господствовавшим в Египте до анархии междуцарствия. Неоднократно высказывалось соображение, что вплоть до VIII династии страна находилась едва ли не в прежней зависимости от мемфисской администрации, о чем якобы свидетельствуют четырнадцать указов фараонов этой династии, адресованные в верхнеегипетский город Коптос [см., например: Baer 1960, р. 286; Barta 1981, S. 28–29; Goedicke 1967, S. 236–239; Hayes 1946, p. 21; Schenkel 1965, S. 11–24; Trigger et al. 1983, p. 113].

Оговорив выше свое осторожное отношение к этой точке зрения, внесем дополнение: с учетом новейшей реконструкции климата позднего голоцена [Клименко и др. 1996а, б; 1997], VI династия сошла с исторической сцены (XXIII в. до н. э.) примерно за полтора-два столетия до кульминации экологического кризиса — минимума глобальных темпеpaтyp и нильскою стока, которая, в уточнение тезисов Б. Белл и близких им моделей [см.: Butzer 1984; Hassan 1997], хронологически не увязывается ни с одним из вероятных этапов дезинтеграции Старого царства, но зато совпадает с объединением Египта фиванскими Ментухотепами XI династии (с XXI в. до н. э.). Таким образом, в свете усовершенствованной естественнонаучной концепции тяжкая засуха и аномальное падение уровня разливов — два могучих природных фактора, способных реально инициировать обвальный социально-политический хаос в староцарской долине Нила, VI династии не угрожали. Это существеннейшее обстоятельство наряду с самим фактом издания царских указов, предполагающим веру указующих в наличие готовых к повиновению адресатов, при отчетливости примет разложения централизованного государства в Египте во второй половине III тыс. до н. э. дает основание для допущения, что староегипетские фараоны могли сохранить частичное влияние в стране до VIII династии включительно.

Так или иначе, ясно, что роль природно-климатической катастрофы как предпосылки гибели Старого царства и вступления Египта в эпоху политической раздробленности до сих пор сильно преувеличивалась: центробежный общественный процесс завершился прежде, чем экологическое бедствие достигло кульминации, с наступлением которой, напротив, наметились тенденции сборки нового государства (Среднее царство) и комплексного реформирования социальной системы Египта; в этом можно усмотреть ответную реакцию древнеегипетского этноса на критическую деградацию естественных условий его существования.

Второй социально-экологический кризис: природа и общество

Помимо засухи, чувствительный урон Египту нанесло разрушение его политического единства как таковое: с ликвидацией административного централизма Старого царства исчезла межрегиональная согласованность, необходимая для организации высокоэффективного земледельческого производства на всем пространстве культивируемой нильской поймы; разор хозяйства усугубляли опустошительные междоусобицы "независимых" номов. Часто причину глубочайшего экономического упадка страны в 1-й Переходный период видят в том, что ирригационная сеть сообщающихся бассейнов, созданная и поддерживаемая на берегах Нила в предшествующую эпоху, перестала функционировать как целое [см., например: Виноградов 19976, с. 165]. Возможно, однако, что правильнее здесь было бы говорить о потере мемфисской бюрократией контроля всего лишь над элементарными оросительными устройствами местного значения, ибо традиционное представление о наличии в Египте Старого царства неразрывной общегосударственной ирригационной системы, сооруженной под непосредственным руководством центра и им же полновластно координируемой, порождено скорее догадками: как отмечалось, источниками она не засвидетельствована [Hassan 1997].[61]

Разразившийся хозяйственный кризис отличался невиданной остротой. Тексты 1-го Переходного периода содержат сведения о катастрофических хлебных недородах в долине Нила, приводивших к голоду порой настолько жестокому, что в отдельных районах Египта он толкал население к каннибализму [Vandier 1936, р. 105]. И хотя некоторые египтологи отказывались верить в реальность "дикарской" практики людоедства в "цивилизованном" фараоновском Египте, рекомендуя не принимать всерьез ламентации по поводу этого явления [Gardiner 1962, р. III] или рассматривая их как художественную гиперболу [Vandier 1936, р. 9], результаты палеоклиматологических реконструкций и логика социоестественной истории склоняют нас к буквальному пониманию подобных сообщений.[62]

Вне контекста экологического кризиса, на наш взгляд, не приходится обсуждать и относящиеся ко второй половине III тыс. до н. э. данные о миграциях в направлении долины Нила и проникновениях или вооруженных вторжениях в нее окрестных скотоводческих племен: с учетом характера тогдашней климатической флуктуации совершенно очевидно, что их активизация, документально зафиксированная уже при VI династии, была обусловлена не одним только военным ослаблением распадавшегося Египта [ср.: Виноградов 19976, с. 173; Миrnаnе 1995, р. 697], но не в последнюю очередь засухой и иссяканием источников из-за прекращения дождей и снижения уровня грунтовых вод в пустынях к западу и востоку от Нила. Признать крах Старого царства решающей и, тем более, единственной причиной "варварских" набегов, обрушившихся на Египет в 1-й Переходный период, нам, кроме того, мешает информация о народе так называемой "культуры С" происхождением из Сахары [см., например: Bietak 1968; O'Connor 1993]: покинув ок. 2200 г. до н. э. обжитые места, он направился не в "обессилевший" Египет, а в Нубию, где, однако, никакого государства, смутой в котором эти скотоводы-пустынники могли бы воспользоваться, тогда не существовало. По мнению ряда ученых, "культура С" мигрировала к Нилу исключительно вследствие наступления сильнейшей засухи [Murray 1951, р. 432–434; Butzer 1995, р. 133]. Кроме того, 1-му Переходному периоду соответствует депопуляция Аравийской и Нубийской пустынь, ставших в то время, как полагают, гипераридными [Hassan 1997, р. 15–16]. В создавшихся естественных условиях берега реки, несомненно, являлись самым привлекательным прибежищем для обитателей нильского бассейна в пределах Верхнего Египта и Судана. В связи с вышесказанным мы не исключаем, что захват Египтом в эпоху Среднего царства области Нубии между 1-м и 2-м порогами Нила, строительство там множества крепостей и закрытие Сенусертом III южной границы государства для "эфиопов" не были односторонними актами внешнеполитической агрессии египетских царей, стремившихся утвердить над Кушем политическое и экономическое господство, в частности, заполучить новые источники сырья [см., например: Авдиев 1948, с. 70 сл.; Белова 1981, с. 49; Mazar 1995, р. 1529], но в известной степени диктовались потребностью обезопасить страну от хлынувшего к ее рубежам потока обездоленных и готовых на все переселенцев [ср.: Кацнельсон 1948а, с. 18; Leahy 1995, р. 230], создав своего рода буферную зону между ними и исконными владениями Египта ниже 1-го порога; примерно то же, вероятно, можно сказать и о синхронных военных действиях египтян на западе против ливийцев.

Вместе с тем особую привлекательность засуха в Северо-Восточной Африке должна была придать оазисам Ливийской пустыни, крупнейшие из которых — Харга, Дахла и Бахария — лежали в 150–200 км от нильской долины: качество почв в оазисах позволяло получать весь ассортимент сельскохозяйственной продукции египетской заливной поймы, но при этом иссушение климата не отзывалось на производительности оазисных земель, поскольку их орошение обеспечивалось практически неисчерпаемым запасом артезианских вод[63] [Giddy 1987, р. 1–17]. Для древних египтян ливийские оазисы всегда являлись территорией стратегических интересов — и, по-видимому, не только как торгово-перевалочные пункты на маршрутах из государства фараонов в центральную Африку [Kees 1961, р. 133], но и как действующие или потенциальные очаги стабильной экономики, с этой точки зрения выгодно отличавшиеся от долины Нила с ее неустойчивым режимом разливов, из которых, строго говоря, в среднем лишь каждый третий полностью отвечал оптимальному для земледелия уровню, остальные же не достигали или превосходили его [Vercouiter 1967а, р. 279]. В эпоху Второго социально-экологического кризиса, характеризовавшуюся сокращением аграрных и в целом хозяйственных ресурсов Египта, а также нарушением торговых контактов с Передней Азией, взаимоотношения жителей нильской поймы и оазисов могли как никогда активизироваться. Похоже, этот факт отражен в так называемом "Речении Ипувера" о социальном перевороте 1-го Переходного периода, низвергнувшем вековые устои староцарского быта[64] [см.: Gardiner 1906b]: здесь люди из зеленцов в пустыне (whͻtjw) упоминаются как частые гости на берегах Нила, являющиеся сюда с разнообразным добром, находившим спрос в разоренной стране и, более того, разжигавшим алчность египетского обывателя: так, наверное, можно истолковать казус с "красноречивым селянином" из вади ал-Натрун, который в ту самую годину повез в долину Нила на продажу кое-какие товары и еще на пути был дочиста ограблен приспешником одного знатного египтянина [см.: Gardiner 1923]. Вообще же о сугубой важности связей с оазисами Ливии для Египта в рассматриваемую эпоху свидетельствует то обстоятельство, что в государстве Среднего царства этими делами ведал лично tͻtj — "визирь", высшая фигура в древнеегипетской административной иерархии [Kees 1961, р. 130].

Эксплуатация экономического потенциала оазисов, однако, едва ли могла стать основой возрождения пришедшего в упадок хозяйства Египта с последующим (или одновременным) собиранием разрозненных номов в единый социально-политический организм; изыскать для этого эффективные средства египтянам надлежало прежде всего в своей собственной стране. По нашей гипотезе, эволюция фараоновской цивилизации не зашла в тупик на данном этапе во многом потому, что трудовое население долины Нила вполне успешно справилось с этой задачей.

"Вырыл я канал…": технологическая революция в земледелии эпохи Второго социально-экологического кризиса?

"Принес я дар городу этому… Вырыл (?) я канал в 10 локтей…[65] Жизнь городу… обводнен он среди дня… И сделал я (чтобы) дана была вода городу этому Верхнего Египта на возвышенностях (?) (которые) не видят воды… Сделал я высокие земли подобными топям (Дельты)… Сделал я пахотные земли (?)… вода… Хапи по вожделению его, дал я воду соседу (?) его… Я обилен зерном: земля суха, (а) я оживляю город зерном в мерах хаи и хекат… Наполнил я пастбища скотом…" [Griffith 1889, pl. 15, II. 2–3, 5–9, 11].

В этом фрагменте надписи из гробницы верхнеегипетского сиутского номарха, современника X династии и, соответственно, очевидца экстремально низких разливов Нила, мы сталкиваемся с одним из первых бесспорных свидетельств создания в древнем Египте специальных ирригационных каналов для подачи воды на "высокие земли" — kͻjt располагавшиеся вне заливной поймы [cp.: Endesfelder 1979, S. 43; Schenkel 1978, S. 36; 1994, р. 33]. Впоследствии Страбон, касаясь в своей "Географии" технических ухищрений египтян-земледельцев, четко определил целевое назначение "каналов и запруд" как привычного средства искусственного орошения дополнительных территорий долины Нила в годы недостаточно обильных половодий [Страбон, XVII, I, 3]. Еще раз заметим, что источники не дают веского повода говорить о существовании отводных каналов от Нила к "высоким землям" до 1-го Переходного периода, и подчеркнем: именно на этот период пришелся минимум нильского стока в истории фараонов. На основании сказанного предположим, что оросительные каналы, прокладываемые за черту заливных земель, явились инновацией эпохи Второго социально-экологического кризиса, прямым результатом природно обусловленного ухудшения физических и производственных параметров кормящего ландшафта. Обзаводясь в своих номах такими рукотворными руслами, областные правители, вероятно, надеялись с их помощью компенсировать убыль естественно орошаемых земель — поистине спасительная для египтян практика, прижившаяся затем в долине Нила на тысячелетия.

Наш вывод в чем-то перекликается с теорией В. Шенкеля, согласно которой 1-й Переходный период с его засухой, низкими половодьями и голодом явился историческим рубежом, откуда берет начало искусственная ирригация древнего Египта; прежде, считал ученый, египтяне пользовались исключительно естественным орошением, в процесс которого никак не вмешивались, ограничиваясь пассивным надзором за ниломерами [Schenkel 1974, 1978, 1994]. Если подразумевать, что искусственный полив земли в Египте непременно сопряжен с подъемом нильской воды на более высокий топографический уровень инженерными приспособлениями [cp.: Krzyzaniak 1977, р. 33–34], то В. Шенкель по-своему был прав: хотя дамбы, которые огораживали староегипетские ирригационные бассейны, являлись техническими сооружениями, образуемые ими резервуары находились в зоне разливов, и потому наполнялись водой и обеспечивали питанием обрабатываемые земли все же без участия человека, с ежелетним повышением уровня Нила; лишь снабжение каналами земель kͻjt в корне меняло ситуацию.

Со своей стороны постулируем следующий тезис: обретение египтянами навыков создания и эксплуатации отводных ирригационных каналов, позволявших независимо от высоты разлива орошать потребную площадь земледельческих угодий,[66] представляло собой революцию в развитии аграрных технологий цивилизации фараонов. Тысячелетием ранее, на стадии Первого социально-экологического кризиса, массовое обустройство египетской заливной поймы "бассейнами" ознаменовало собой коренное изменение хозяйственного уклада обрабатывавшего ее населения; во времена Второго кризиса в ирригационном земледелии древнего Египта произошел очередной качественный переворот.

Эти две технологические революции, однако, обнаруживают принципиально разный характер. "Бассейновый" оросительный метод, унаследованный Старым царством от раннединастического периода, элементарно отвечал природным условиям Египта, в первую очередь режиму Нила [cp.: Butzer 1995, р. 141] в сочетании с тогдашним уровнем пойменной террасы относительно реки. Благодаря менее засушливому климату и достаточной площади разливов в эпоху от "неолитического спада" Нила до глобального похолодания конца III тыс. до н. э. вмещающий ландшафт оставался сравнительно комфортным для египтян, что избавляло их от надобности (и от мысли) радикально вторгаться в его естественный облик. В итоге даже при VI династии, когда последствия ухудшения окружающей среды уже становились ощутимыми для общества Египта, оно реагировало на них прежде всего организационно: в частности, как мы предположили, именно тогда наметилась тенденция замены неспециализированных "рабочих отрядов" на сокращавшихся заливных площадях профессиональными земледельцами, трудившимися по жесткой индивидуальной разнарядке.

С началом Второго социально-экологического кризиса, на наш взгляд, во многом в силу специфики и притом особой тяжести деградации естественных условий в нильской пойме ее обитатели были вынуждены ради самосохранения приступить к преобразованию своего жизненного пространства. По-видимому, поиск оптимального технического решения проблемы и привел на данном этапе к появлению канала для полива "высоких", недоступных половодьям земель,[67] предварившего водоподъемные механизмы, которые получили распространение в Египте Нового царства (шадуф) и птолемеевской династии (сакия). Технологическому прогрессу, порывавшему с вековыми традициями хозяйствования в долине Нила, думается, немало поспособствовал распад централизованного староегипетского государства, давший номовым администрациям свободу действовать в соответствии со своими представлениями о путях и средствах преодоления кризиса на местах.

Известия о людоедстве в 1-й Переходный период, впрочем, напоминают, что адекватные антикризисные административно-хозяйственные меры были предприняты отнюдь не во всех регионах Египта: бифуркация, с ликвидацией в стране государственного полновластия, позволила реализоваться целому спектру вариантов самоуправления, от творческих до деструктивных. При этом достаточно очевидно, что каналы для подачи воды на "высокие поля", помогавшие справиться с продовольственным дефицитом, оказались чрезвычайно эффективным или даже решающим фактором восстановления экономического потенциала отдельных областей и роста их политического влияния в Египте — например, того же Сиутского нома, который был "опорой трона" Гераклеополя в войнах против Фив [Рубинштейн 1948, с. 187].

Здесь мы, однако, возьмем на себя смелость предусмотреть вероятность того, что территории в верхнем течении Нила обладали преимуществом при заборе каналами речной воды на "высокие земли", тогда как хозяйство низовых областей в результате такой ирригационной практики южан несло ущерб. Подобное обстоятельство в 1-й Переходный период, когда этот ущерб усугублялся естественным истощением нильского стока, могло бы послужить дополнительным поводом для усобиц и одной из предпосылок, благоприятствовавших окончательному поражению Гераклеополя, стоявшего близ Фаюмского оазиса, верхне-египетскими Фивами, правители которых в итоге стали основоположниками объединенного государства.[68]

Среднее царство, ирригация Фаюма и суббореальный климатический оптимум

Фараоны Среднего царства проявляли особый интерес к ирригационному строительству [Endesfelder 1979, S. 45], которое под их рукой приобрело изрядный размах и новую перспективу. При XII династии в округе Фаюмского оазиса был создан уникальный гидроузел [см., например: Шолпо 1941, с. 93–95], отныне позволявший египтянам по собственной прихоти регулировать водный баланс обширного земледельческого района: через проток Хавара из рукава Бахр-Юсуф в Меридово озеро поступала нильская вода, которая затем подавалась каналами на обрабатываемые участки; величайшим достижением населения Египта при этом явилась возможность за счет искусственного водохранилища полноценно орошать часть страны даже в годы аномально низких разливов.

Этот выдающийся гидротехнический прогресс мы бы квалифицировали как кульминацию ирригационно-технологической революции в эпоху Второго социально-экологического кризиса древнеегипетской цивилизации. По-видимому, беспрецедентный масштаб стихийного бедствия в 1-й Переходный период, отразившись на общественном сознании, стимулировал радикальные хозяйственные меры, которые должны были ослабить зависимость древних египтян от катастрофических изменений окружающей среды, прежде всего — режима Нила. С восстановлением и модернизацией ирригационной системы в Египте прервалась череда экономических кризисов, сотрясавших его с конца Старого царства; сетования на голодное лихолетье прекратились; политический процесс в стране развивался в направлении централизованного государства.

В то же время в свете естественнонаучной информации очевидно, что феномен фаюмской ирригации нельзя объяснить без учета нового глобального климатического тренда, сменившего похолодание второй половины III тыс. до н. э. [см.: Клименко, Прусаков 1999]. Примерно в середине XXI в. до н. э. началось потепление, в результате которого ок. 1800 г. до н. э. среднегодовая температура достигла самых больших значений за весь исторический период (на 0,8 °C выше современной), ознаменовав так называемый суббореальный термический оптимум, уступавший лишь климатическому оптимуму голоцена (третья четверть V тыс. до и. э.) [см., например: Клименко и др. 1996а, с. 31–32]. В контексте СЕИ древнего Египта данное обстоятельство представляет исключительную важность, поскольку рассматриваемый пик потепления с соответствовавшим ему максимальным для письменной истории увлажнением Северо-Восточной Африки отвечает расцвету XII династии (ориентировочно конец XIX — начало XVIII вв. до н. э.). К тому времени сток Нила вырос почти вдвое против объема двух-трехсотлетней давности [Fairbridge 1976а]. В связи с этим обращает на себя внимание одна деталь биографии номарха Ментухотепа, сына Хепи, правившего при XI династии, который утверждает, что ему удавалось при низких разливах предотвращать в своем номе голод вплоть до наступления лет изобильного Нила [Vandier 1936, p. 113]. Это интересное сообщение, совершенно адекватное имеющимся палеоклиматологическим данным, возможно, помимо всего прочего свидетельствует, что благоприятный для населения Египта режим реки восстановился очень быстро, на глазах всего лишь одного поколения. При XII династии уровень Нила, вероятно, стал близок современному: это как будто удостоверяет длина лестниц, спускавшихся к реке из крепостей, которые Сенусерт I начал возводить у 2-го порога [Bell 1975, р. 242]. Нет никаких сомнений, что именно увеличение нильского стока, а не расширение и углубление египтянами русел, соединявших реку с Фаюмской депрессией [см.: Said 1962, р. 106], сделало возможным регулярное пополнение запаса воды в Меридовом озере, а значит, и само функционирование гидрокомплекса в Фаюме; уточним, что в начале XVIII в. до н. э. зеркало озера, поднявшись в общей сложности на 18 и, добралось до рекордной отметки 22 м над уровнем моря [Kozloxvski, Ginter 1993, р. 327–336; Hassan 1986, р. 491–492; 1997, р. 6].

Преображенный Фаюмский оазис эпохи Среднего царства обычно ассоциируется у исследователей не иначе как с житницей Египта, которой чуть ли не вся страна была обязана своим экономическим возрождением после разрухи 1-го Переходного периода [см., например: Wilson 1965, р. 133]. Парадоксально, но общеизвестные данные скорее говорят о другом.

Еще несколько слов о хозяйственном значении Фаюмского оазиса

Общим местом едва ли не всех научных трактовок роли Фаюма в экономике Египта Среднего царства является тезис, что египтяне, наряду с созданием уникальной оросительной системы, значительно укрупнили земельные владения государства, отсушив у озера большие площади плодородной территории оазиса [Перепелкин 1988а, с. 392–393; Kees 1961, р. 223]. Имеется, однако, информация конкретнее: к концу XII династии в Фаюме было дополнительно культивировано всего 27000 акров, т. е. порядка 110 ки² целины [Брэстед 1915, т. 1, с. 202; Шолпо 1941, с. 95; Wilson 1965, р. 133].[69]

Сопоставим эту прибыль с доступным нашей оценке ущербом, который нанесли аграрному потенциалу Египта так называемые "старые дюны" [см.: Прусаков 1997а]. Напомним, что в ходе их наступления на Долину только между Асиутом и Бени Суефом пески покрыли участок поймы длиной 175 км и шириной 0,5–3,5 км [Butzer 1959с, S. 111 (69)–112 (70)] — в среднем площадью 350 км². При всей приблизительности последней цифры мы вынуждены заключить, что, вопреки расхожему представлению, экономический эффект от возделывания фаюмской нови при царях XII династии был в масштабах всего Египта, пожалуй, не так уж и велик. Дренированный фарвонами регион оазиса, в итоге даже не компенсировавший земельного убытка от песчаных заносов в долине Нила, явно не расширял исконных земледельческих угодий страны и вря дли мог претендовать на роль ее базовой житницы.

Выполним простой расчет. При максимальной продуктивности земли в фараоновском Египте, равной 10 хар зерна с 1 аруры пашни[70] [см., например: Виноградов 1969], урожай с площади 110 км² (40219,4 аруры) составляет до 29231460 л. Исходя из того, что норма индивидуального потребления работника-гуруша в древнем Двуречье оценивалась в 2 сила [Gelb 1965, р. 232–233] — ок. 1,5 л [Дьяконов 1983, с. 180] зерна в день (или 547,5 л в год) и полагая, что древнеегипетский рацион не мог принципиально от нее отличаться, устанавливаем ориентировочную (без учета семенного фонда, непредсказуемых потерь урожая и прочих подобных расходов) предельную численность взрослого мужского населения, которое были в состоянии ежегодно прокормить вновь освоенные земли Фаюмского оазиса на пике своей производительности: 53391 человек. Совершенно очевидно, что речь в данном случае может идти о снабжении продовольствием не всех жителей страны, а лишь сравнительно ограниченного контингента, за каковой наиболее логично принять обитателей царского "домена", сложившегося в районе Фаюма при основанной здесь столице среднеегипетского государства. В связи с этим возникает подозрение, что прогрессивный фаюмский опыт ирригационного земледелия XII династии был приурочен в первую очередь, если не единственно, к нуждам столичного околотка: оазис с его многоводным озером, которое только и позволяло создать искусственно регулируемую оросительную систему, обеспечивал царям в сравнении с номовой знатью исключительно выгодные условия для наращивания своего экономического, а вслед за тем и политического могущества, что было весьма актуально в кризисную эпоху Среднего царства, когда номархи Египта, привыкшие к самостоятельности, не отличались покорностью суверенам. Случайно ли, что номаршая воля резко пошла на убыль именно при Сенусерте III — Аменемхете III [Перепелкин 1988а, с. 410; Lorton 1995, р. 352], которые довели до конца гидротехнические работы в Фаюме? Благоустроенный, разбогатевший Фаюмский оазис, несомненно, мог стать материальной основой укрепления авторитета фараонов и восстановления в Египте порядков, близких самодержавным.

Выскажем еще одно соображение. Продуктивность земледелия в столичном округе, который обслуживался ирригационной системой Фаюма, зависела от водных ресурсов оазиса. Для их поддержания на должном уровне ежегодно на протяжении шести месяцев Меридово озеро подпитывалось водой Нила [Геродот, II, 149]. Обеспечить бесперебойность этого цикла государство едва ли сумело бы, не покончив с произволом водопользования в Долине южнее Фаюма. Иными словами, в интересах царей было пресечь стихийное рытьё и эксплуатацию в верхнеегипетских номах каналов для орошения "высоких земель", установив над этой отраслью хозяйства свой жесткий контроль, номархов же низведя до положения чиновников государственной администрации, отвечающих за слаженность функционирования всех звеньев теперь уже действительно единой ирригационной сети страны. Таким образом, сооружение фаюмского гидроузла XI–XII династиями, возможно, создало своего рода объективную предпосылку эскалации вмешательства фараонов в дела "провинций" вплоть до ликвидации сословия номархов-вотчинников, ибо реальная власть в древнем Египте была неотделима от права полномочно распоряжаться средствами ирригации. С этой точки зрения технологический переворот в ирригационном земледелии в эпоху Второго социально-экологического кризиса выглядит как один из важнейших этапов перехода фараоновской цивилизации к "империи" Нового царства.

"Вочеловеченье" фараона как признак идеологического перелома эпохи Второго социально-экологического кризиса: социоестественная гипотеза

Качественные перемены, произошедшие в политическом, административно-хозяйственном и технологическом укладе древнеегипетского общества в процессе бифуркации Второго социально-экологического кризиса, непременно должны были затронуть такую сферу общественного сознания, как идеология. Постулируя это, мы вместе с тем ступаем на довольно зыбкую почву, поскольку современное толкование источников, освещающих соответствующие черты менталитета древних египтян, сопряжено с известными трудностями и едва ли может претендовать на полную объективность. Поэтому сразу оговоримся: нижеследующий сюжет излагается нами в качестве не более чем умозорной реконструкции, к тому же не претендующей на всецелый охват проблемы.

Мы допустили, что экологический катаклизм и крушение староегипетского "миропорядка", остававшегося относительно незыблемым на протяжении как минимум пяти столетий, поставили занедуживший политический организм страны фараонов перед необходимостью выработки альтернативных стратегий адаптации к условиям природной и социальной среды. Из неотложных мер жизнеобеспечения цивилизации в кризисную эпоху выделим формирование взамен увядавшей мемфисской монархии дееспособных местных автократий, причем обратим внимание на то обстоятельство, что новая власть самоутверждалась довольно изворотливо: искавшие независимости номархи ради престижа, если не с целью (по древнеегипетским магическим представлениям?) осениться "космически-сакральной царственностью" [Вейнберг 1986, с. 115–140], присваивали себе внешнюю атрибутику фараоновского сана, например, вели официальное летосчисление по годам собственного правления. но в то же время явно дискредитировали статус царя как гаранта вселенской гармонии — Маат, не только не скрывая наличия в своих вотчинах "голодных и нагих", но словно умышленно выставляя их напоказ и вообще подробно живописуя разорение страны, вплоть до таких убийственных для авторитета прежнего единодержавия деталей, как пересыхание Нила и людоедство. Эта политика, наверное, имела свой резон: не говоря о том, что умалчивать о катастрофе, постигшей египетское общество на исходе III тыс. до н. э., при ее масштабах и очевидности для всех было бы просто абсурдно, откровенность, на первый взгляд противная принципам Маат, оборачивалась для номархов шансом (в обоснование претензий на царское достоинство?) заявить о собственной мироустроительной миссии ("давал я хлеб и пиво"; "вырыл я канал" и т. п.). И вот здесь может сложиться впечатление, что традиционная староегипетская модель мироздания дрогнула: в ней богоначальный фараон — воплощенный Хор и сын Ра, одно только присутствие которого на престоле как будто бы мыслилось достаточным для процветания страны, похоже, был потеснен человеком — правителем-практиком, не питавшим иллюзий, что "жизнь городу" в новых условиях он сумеет обеспечить иначе как земными делами, например, выкопав большой ирригационный канал к иссохшим в годину низкого Нила пойменным территориям. Если наша догадка корректна, эпоха Второго социально-экологического кризиса в древнем Египте, не исключено, оказалась в какой-то мере переломной еще и в отношении концепции божественной царственности и ее "субъекта".

Развивая эту мысль, добавим, что в египтологии, как известно, проблема причастности царя сонмищу богов решалась неоднозначно. Исконный тезис о целиком надчеловеческой сущности — божественности фараонов был в свое время оспорен Ж. Познером [Posener 1955], что приветствовалось некоторыми учеными [Коростовцев 1976; Leprohon 1995; Vercoutter 1967а]. Воздержимся от дискуссии по поводу того, какие именно качества, якобы уравнивавшие фараона с его смертными подданными, приписывались ему этими последними; примем к сведению и критику такого рода идей с указанием на то, что в официальных текстах, "так или иначе касающихся египетского учения о царе, нет ни одного намека даже на малую частицу человеческого в нем" [Берлее 1972, с. 37]. Заметим от себя, однако, то обстоятельство, что источники, в которых Ж. Познер усмотрел основания для своих умозаключений, появляются на вполне определенном хронологическом рубеже: он совпадает с "бифуркационным" Средним царством, главный же массив соответствующей информации датируется новоегипетской "империей".

Учтем в текущей связи еще одно совпадение. Среднее царство, выражаясь фигурально, ознаменовалось "выходом" фараонов из "нутра"-hnw, каковое понятие в смысле столичной монаршей резиденции — средоточия миропорядка, где, "блюдя чин", пребывали богообразные староегипетские самодержцы, к началу XII династии превратилось в архаизм и ассоциировалось теперь с любым царским учреждением в стране независимо от его географии [Берлев 1972, с. 243–244]. Кажется маловероятным, чтобы такая "профанация" священного "нутра" обошлась вовсе без колебания основ государственной идеологии древних египтян, и в частности — без переоценки места и роли фараона в мироздании, чему, несомненно, благоприятствовала атмосфера рассматриваемой кризисной эпохи, когда экстремальные естественные и социальные условия вынуждали правителей сойти с пьедестала и принять личное участие в повседневных трудах ради жизнеспособности сначала отдельных номов, а после их воссоединения — и всего государства.

В целом критического положения, в котором очутился Египет в пору Второго социально-экологического кризиса, на наш взгляд, доставало, чтобы, невзирая на весь пафос обоготворения прежнего, созидаемого "величеством" царя порядка вещей, ощутимый в том же "Речении Ипувера", умерить упованья населения страны на мирозиждительную силу царственности и отправлявшегося под ее эгидой ритуала: при известном нам размахе природного бедствия властитель скорее всего был обречен, если бы наряду с бросанием в Нил "указа" о начале разлива, проведением символической "первой борозды" и т. п. он не изыскал реальных средств прокормить подданных; соответственно, решающую роль на отмеченном этапе стали играть его личные качества, такие как сообразительность и предприимчивость: преуспевал тот, кто догадывался и оказывался в состоянии, например, усовершенствовать ирригационную технологию, прочие же "сидели на мели" со всеми вытекающими отсюда последствиями. В резко диспропорциональной экономической ситуации в стране, когда при эксцессах каннибализма иные регионы, управлявшиеся "разумно", располагали излишками зерна, наверное, могла вызреть почва для будущих представлений, что от фараона, при всей его божественности, в этой жизни кое-что зависит и как от человека. Таким образом, возможно, древние египтяне получили своего рода исторический шанс разглядеть в своих правителях живых людей, к которым применимы принципы человеческих взаимоотношений. В этом контексте особенно уместно вспомнить о противоречащем вековым традициям ярком реализме скульптурных портретов среднеегипетских фараонов, в первую очередь Сенусерта III и Аменемхета III [см., например: Aldred 1970, р. 27; Smith 1965, р. 103]: отступление от канонического правила изображать царей, на божественный манер, бесстрастными истуканами, лишенными черт индивидуального характера, и очевидное стремление представить их земными существами со следами усталости или напряженных дум на властных лицах не являлись ли элементом гипотетически обсуждаемых здесь идеологических пертурбаций?

Мы понимаем, что настоящие социоестественные наброски, перекликаясь с наблюдениями Ж. Познера, вместе с тем уязвимы для критики, которая апеллирует к отсутствию в древнеегипетских документах, излагающих положения "учения" о фараоне, каких-либо намеков на человеческую природу последнего. С другой стороны, не бывает такой государственной идеологии, которая пропагандирует взгляды, подрывающие ее же основы — даже, и тем более, в том случае, когда в общественном сознании в действительности зарождаются противоречащие ей тенденции. Вопрос, кем слыл фараон — богом ли, богочеловеком? — мы бы оставили открытым, хотя нам и ближе мысль, что в древнем Египте со временем, конкретно — на рубеже III–II тыс. до н. э., могло наметиться ослабление восприятия царя как живого бога если не в рамках официальной концепции, то по крайней мере на уровне обыденного мировоззрения. Это расценивалось бы нами как важнейший признак идеологического перелома в ходе социально-политической эволюции фараоновской цивилизации от Старого к Новому царству.

Глобальное похолодание и "феномен Семны"; Среднее царство как бифуркация в контексте СЕИ древнего Египта

Климатический оптимум, ознаменовавший правление XII династии, был непродолжительным: приметой второй половины Среднего царства явилось быстрое глобальное похолодание, начавшееся в XVIII в. до н. э., которое, по некоторым данным, должно было привести к ряду сильных засух, способных напомнить Египту о катастрофе I-го Переходного периода, в частности, уменьшить величину нильского стока и разладить функционирование оросительных сооружений, созданных в эпоху повышенного увлажнения [см.: Клименко, Прусаков 1999].

В этой связи нельзя не затронуть так называемую проблему Семны, пункта (крепости) у 2-го порога Нила, где на скалах были обнаружены исключительно высокие отметки половодий, сделанные в царствование Аменемхета III и его ближних преемников: якобы разливы Нила в конце XII — начале XIII династии резко увеличились, превзойдя здешний уровень новейшего времени (до строительства Высотной Асуанской плотины) на 8–11 (!) м [см., например: Dunham, Janssen 1960, pl. XXXII; Vercoutter 1966, p. 132–134; pl. X; Wheeler 1961, p. 96]. Открывший эти знаки К. Лепсиус [Lepsius 1853], впрочем, отнесся к ним без особого энтузиазма, объяснив сей феномен позднейшей эрозией нильского русла. Аналогичное соображение в дальнейшем высказал Дж. Болл [Ball 1903], изучивший ложе Нила в районе Семны и пришедший к выводу, что по завершении Среднего царства речное дно здесь углубилось примерно на 8 м — иными словами, не исключено, что показания ниломера в Семне не нужно понимать буквально: если после их фиксации древними египтянами местный участок катаракта провалился под действием размывавшего его потока воды, это означает, что перед нами замеры вполне обычных для исторической эпохи половодий, отнюдь не возвещающие о каких-либо экстраординарных изменениях режима Нила на исходе Среднего царства.

Эта точка зрения, однако, устраивала не всех ученых. С ее опровержением выступил, например, Р. Фэрбридж, который считал, что глубокой эрозии 2-го нильского порога в период с XII династии до наших дней произойти не могло, и потому найденные там записи о сверхвысоких разливах отражают подлинные события [Fairbridge 1963, р. 104]. Того же мнения придерживались специалист по экологии древнего Судана Б. Триггер [Trigger 1965, р. 28–32; Trigger et al. 1983, р. 180–181] и Б. Белл, ссылавшаяся на частное сообщение К. Бутцера, также принявшего сторону противников эрозионной гипотезы [Bell 1975, р. 231]. Вопрос, таким образом, принял дискуссионный характер и, по-видимому, нуждается в дополнительном исследовании. Пока обратим внимание на противоречия, порождаемые второй версией.

Если бы вызвавшие споры колоссальные уровни Нила, периодически отмечавшиеся у Семны на протяжении 65–70 лет [Bell 1975, р. 230; Vercoutter 1966, р. 132], соответствовали реальным разливам, для Египта это означало бы катастрофу ничуть не менее, если не более, сокрушительную, чем та, которую страна пережила в безводье конца III тыс. до н. э., ибо нильская долина при таком увеличении речного стока уподобилась бы собственному облику в позднем неолите, когда она была малопригодна для заселения и хозяйственного использования. Однако в этом случае, несомненно, сохранились бы материальные свидетельства катаклизма — "потопа", который не мог не оставить в Египте повсеместных следов тяжкой разрухи [cp.: Clarke 1916, р. 175] и не получить должного освещения в разнообразных источниках. Таковых свидетельств явно недостаёт [Bell 1975, р. 245–246], что при наличии целой серии необыкновенно мощных половодий, растянувшейся на десятилетия, удивляет: ведь составители той же летописи Палермского камня в числе наиболее памятных событий не преминули сообщить о наводнении во "всех западных номах" в результате всего лишь одного аномально высокого разлива; особой надписью был отмечен и разлив 3-го года царствования Осоркона III (XXIII династия), снесший какие-то дамбы и затопивший фиванские храмы [Vandier 1936, р. 123]. Добавим к этому текст на стеле конца XIII династии, времен Себекхотепа VIII [Baines 1974, 1976; von Beckerath 1964, S. 66], повествующий о затоплении Нилом храма Амона-Ра в Карнаке, в результате которого святилищу были нанесены какие-то повреждения — по-видимому, не слишком крупные [Habachi 1974]; подчеркнем, что произошло это важнейшее для страны, а потому официально увековеченное в камне событие спустя свыше столетия после того, как записи о "сверхразливах" в Семне оборвались. Трудно поверить. чтобы от почти семидесятилетнего периода, оставившего эти записи, когда в долине Нила, по убеждению ряда ученых, должны были бушевать невиданные за всю цивилизованную историю Египта половодья, до наших дней не сохранилось ни одного нарративного документа с описанием бедственных последствий хотя бы некоторых из них. Уже хотя бы эти соображения заставляют нас с осторожностью относиться к аргументам в пользу правдивости уровней Семны — не говоря об абсолютной несовместимости последних с данными о завершении суббореального климатического оптимума, чреватого засухой и снижением нильского стока.

Вернемся к социоестественной истории. Начало очередной фазы иссушения климата Египта (XVIII–XVII вв. до н. э.) хронологически соответствует возобновлению письменных свидетельств о деградации египетской ирригационной системы и возвращении голодных времен, политическому кризису XIII династии, окончательному краху Среднего царства и завоеванию Нижнего Египта азиатскими племенами гиксосов (2-й Переходный период). Оговоримся, однако, что мы не склонны рассматривать указанную климатическую флуктуацию как необходимую и достаточную предпосылку упадка среднеегипетского государства. Скорее, имело место роковое для него совпадение природного катаклизма с социальным, назревавшим независимо, но в "нужный" момент не позволившим обществу мобилизовать свой потенциал для эффективного противодействия пагубному изменению окружающей естественной среды и напору внешних врагов [cp.: Bell 1975, р. 224]. Когда природные условия сыграли действительно выдающуюся роль, так это, на наш взгляд, на стадии становления Среднего царства как государственного образования, во многом предопределив его структурную шаткость ("феодализм") и сравнительную недолговечность: "платой" социальной системы за возможность упорядочения на самом пике экологического кризиса было снижение уровня самоорганизации по сравнению с государством староегипетской эпохи.[71] С этой точки зрения, иначе говоря — в ракурсе универсального эволюционизма [см.: Моисеев 1987], Среднее царство выглядит как переходный этап, или бифуркация, цивилизации фараонов между Старым царством с его признаками архаического уклада — и высокоорганизованной новоегипетской "империей"; такова, как кажется, социосинергетическая подоплека не раз отмечавшегося в литературе "промежуточного" характера Среднего царства [см., например: Перепелкин 1988а, с. 391], которое вобрало в себя ряд типичных черт как предшествующей, так и последующей эпохи.

Глава 3

Некоторые предпосылки третьего социально-экологического кризиса в Древнем Египте

Нил есть одно из знатнейших рек… Все существование Египта,

в розсуждении физического и политического его положения,

зависит от сея толико достойно примечательной реки.

(Статистическое, географическое и топографическое описание Египта, собранное из новейших и наилучших известий разных путешествий. В Санктпетербурге, при Императорской Академии Наук, 1795 года)

Новоегипетская "империя " XVIII–XIX династий, несомненно, была самым сильным и богатым государством Ближнего Востока второй половины И тыс. до н. э. Тем больше интригует ее быстрый упадок, наступивший при Рамсессидах и отличавшийся такой основательностью, что Египет, еще недавно внушавший ужас и почтение всем своим недругам и союзникам, превратился в легкую добычу сначала ливийцев и эфиопов, а позже и других завоевателей, вторгавшихся в страну в свой черед. На базе естественнонаучных данных и информации письменных источников мы выдвигаем гипотезу: экономический и политический крах Нового царства в значительной мере был обусловлен тяжелейшей экологической катастрофой в пойме Нила.

Климат эпохи Нового царства и социально-экологическая стабильность

Согласно палеоклиматологическим данным [см., например: Клименко и др. 1996а, с. 31, рис. 3], в XVII в. до н. э., в разгар гиксосского владычества в Дельте, глобальное похолодание, составившее ок. 0,6 °C, прекратилось; среднегодовая температура, снизившаяся к 1680 г. до н. э. почти до современного уровня, впоследствии держалась близ него вплоть до 3-го Переходного периода. Таким образом, отличительной особенностью экологии Нового царства, продолжавшегося с XVI по XI вв. до н. э., являлся относительно стабильный климат; при этом он был более сухим, чем в Старое и Среднее царства, расцвет которых, как нам известно, совпал, соответственно, с малым и большим пиками суббореального климатического оптимума.

Вместе с тем имеются достаточно убедительные свидетельства, что новоегипетская эпоха не была безнадежно засушливой: сильные дожди тогда могли выпадать даже в Верховье. Так, около 1600 г. до н. э. в Дейр ал-Бахри, на западном берегу Нила напротив Фив, произошел оползень, в результате которого огромный кусок скалы завалил проход в разграбленную к тому моменту гробницу воинов XI династии, павших в одной из междоусобиц начала Среднего царства (ок. 2060 г. до н. э.) [Winhck 1945], очень хорошая сохранность человеческих останков, явно не подвергавшихся воздействию сырости, исключает вероятность того, что соскальзывание породы произошло здесь из-за ее переувлажнения грунтовыми водами, поэтому наиболее вероятной причиной оползня в данном случае является ливневый дождь [см.: Кнорре и др. 1951, с. 29–30]. Как мы помним, другой ливень в окрестностях тех же Фив, при основоположнике XVIII династии Яхмесе I, вызвал разрушительный сель; если в период засухи на рубеже III–II тыс. до н. э. египтяне приветствовали дождь как божественную милость, даровавшую жизнь [Couyat, Montet 1912, № 191], то в эпоху Нового царства обилие осадков порой могло обернуться стихийным бедствием, не сулившим людям ничего доброго [cp.: Vandersleyen 1967, pl. 10].

С другой стороны, при таких дождях Египет уж точно не страдал от засух по крайней мере в конце 2-го Переходного периода — в начале Нового царства. Обращает на себя внимание, однако, и письмо, датируемое поздней XX династией, в котором идет речь о дожде, залившем дом некоего писца, в результате чего оттуда пришлось эвакуировать ценную документацию [Сеrnу 1939, р. 18, II. 14–16]. Такого рода информация вполне согласуется с естественнонаучными данными об относительной устойчивости климата на протяжении всей новоегипетской эпохи.

Эпоха эта с точки зрения СЕИ в целом характеризовалась социально-экологической стабильностью. При XVIII династии централизованный Египет переживал пору расцвета. Качественное реформирование социально-политической системы страны завершилось; восстановленное и реорганизованное ирригационно-земледельческое хозяйство функционировало весьма эффективно; Египет окончательно вступил в бронзовый век. Агрессивная внешняя политика, опиравшаяся на экономически как никогда мощный тыл, способствовала превращению новоегипетского государства в могущественную "империю", которая простиралась от 4-го порога Нила до Евфрата [см., например: Стучевский 1967; Steindorff, Seele 1957].

Нас, впрочем, гораздо больше занимают обстоятельства упадка Нового царства, в связи с чем сразу перейдем к периоду правления XX династии Рамсессидов (XII–XI вв. до н. э.), который ознаменовался крахом "имперского" Египта — настолько же быстрым и бесславным, насколько бурным и триумфальным было возрождение страны при XVIII царском доме. В настоящей главе мы представляем вариант социоестественной трактовки этого интереснейшего эпизода древнеегипетской истории.

Малоизвестная черта экологии Нового царства: К. Бутцер об истощении отложений пойменного аллювия в долине Нила во II тыс. до н. э.

Почему распалась "мировая держава" грозных новоегипетских фараонов-завоевателей, некогда главенствовавшая в ближневосточном регионе? Каковы причины социальных потрясений, низвергнувших одно из величайших государств древности?

Среди основных предпосылок упадка Нового царства и потери Египтом его "колониальных владений" исследователи называли старинную вражду между царями и верховными жрецами Амона-Ра в Фивах, которая уходила корнями по крайней мере во времена Аменхотепа III (XV в. до н. э.) и переросла в открытое противостояние при Рамсесе IX [Брэстед 1915. т. 2, с. 190–192; Виноградов 1997в, с. 384–385; Перепелкин 1956, с. 356; Сеrnу 1965, р. 26; Gardiner 1962, р. 299; Helck 1968, S. 202; Kitchen 1973, р. 248]. Одним из источников этой концепции послужил известный двойной рельеф верховного жреца Аменхотепа из Карнака, на котором первосвященник, стоящий с воздетыми руками перед Рамсесом IX, впервые в древнеегипетской иконографии был изображен в рост со своим "божественным" монархом [см., например: Брэстед 1915, т. 2, рис. 177; Lefebvre 1929, pl. II]. Последнее обстоятельство толковали как предерзостное попирание государственного церемониала, которое якобы свидетельствовало о слабости царя и, напротив, о резко возросшем могуществе его фиванского "оппонента".[72]

Указывали также на технологический застой, обусловленный отсутствием в Египте залежей железной руды: страна задержалась в бронзовом веке, что вызвало ее экономическое и военное отставание от других государств Средиземноморья и Ближнего Востока и сделало невозможным дальнейшее существование египетской "мировой державы" [Hayes 1959, р. 373–374].

Считали, что хлынувший на обывателя при XIX–XX династиях поток "пропаганды" в виде специфических текстов, с пренебрежением и острасткой повествовавших о тяготах повседневного труда и воинской службы, способствовал снижению морального духа нации, которое обернулось культурными издержками и засильем в армии иноземных наемников, не склонных отстаивать интересы чужого народа; высказывалось предположение о постепенной утрате египтянами веры в божественную сущность фараонов, в результате чего был подорван один из основополагающих принципов древнеегипетской государственности; предлагалось, наконец, не пренебрегать и личными качествами царей: при волевых правителях XVIII и XIX династий государство лучше управлялось и потому процветало, когда же на смену им пришли "ничтожества" — ударившиеся в религию преемники Рамсеса III, страна, уже вступившая в полосу кризиса, быстро пришла в окончательный упадок [Брэстед 1915, т. 2, с. 189; Hayes 1959, р. 374; Kitchen 1973, р. 243–244].

При всем разнообразии гипотез о причинах распада централизованной новоегипетской монархии до окончательных выводов, на наш взгляд, еще далеко: каким бы скрупулезным ни был анализ письменных и иных археологических источников, нет гарантии, что на этой основе сложится исчерпывающая картина исторического процесса, если не будет учтен его экологический аспект. Некоторые данные дают повод для подозрения, что в эпоху Нового царства вмещающий ландшафт Египта претерпел такую деградацию, по сравнению с которой даже снижение разливов Нила может показаться небольшим несчастьем.

Напомним, что разливы Нила не только орошали поля, но и приносили на них естественное удобрение — богатый питательными веществами ил. Традиционно считалось, что отложения ила в нильской пойме накапливались равномерно, плодородный слой почвы регулярно обновлялся (в Долине, по разным оценкам, его прирост составлял 0,9–1,3 мм в год или, грубо, 1 м за тысячелетие [Самойлов 1952, с. 433–434; Херст 1954, с. 43; Шолпо 1941, с. 96; Biswas, Asce 1966, р. 291; Воnnеаu 1964, р. 15, п. 3]), обеспечивая стабильно высокую продуктивность древнеегипетского земледелия.

Подобная схема, однако, представляется излишне упрощенной. Как известно, нильский пойменный аллювий является в основном продуктом эрозии в водосборном бассейне Голубого Нила. Интенсивность эрозии определяется количеством муссонных осадков в горах Эфиопии [Молодцов 1964], которое варьирует сообразно глобальным климатическим ритмам [Fairbridge 1963]. Из всего этого с непреложностью вытекает, что объем наносов Главного Нила — величина переменная. К. Бутцер, например, пришел к заключению, что ок. 60 % пойменного аллювия в египетской долине Нила отложилось до эпохи Старого царства, 20–25 % — на протяжении последних 2500 лет; при этом во II тыс. до н. э. процесс, похоже, прервался: соответствующий стратиграфический горизонт как будто бы продемонстрировал истощение характерных илистых осадков [Buizer 1959b, р. 77; 1959с, S. 68 (26)]. Это тем более вероятно, что в тот же период имела место регрессия озер Эфиопского рифта, обусловленная отсутствием муссонных дождей и достигшая экстремально низкого уровня в эпоху Нового царства [Gasse, Street 1978, р. 318, fig. 13]; добавим, что в стадии регрессии тогда находилось и озеро в Фаюмском оазисе [Hassan 1986, р. 492, fig. 6], а к концу Нового царства наметилось еще и снижение разливов Нила[73] [de Heinzelin 1968, р. 49, fig. 5; Trigger 1965, р. 166, tab. 6].

Резкое сокращение отложений ила во II тыс. до н. э. было чревато для цивилизации древнего Египта еще не виданной катастрофой: иссякание естественного удобрения, регулярно вносимого в почву в сезон половодья, должно было привести к ухудшению качества заливных пойменных земель в стране, что не могло не сыграть исключительно важной роли в истории Нового царства. Такова рабочая гипотеза; посмотрим, адекватны ли археологические данные естественнонаучной теории.

Папирус Вильбура о качестве почв в Египте на исходе Нового царства: социоестественная интерпретация

В первую очередь примем к сведению такое яркое техническое усовершенствование в новоегипетском земледелии, как плуг с двумя высокими рукоятями, обеспечивавшими возможность сильного нажима на почву и, соответственно, глубокой вспашки; это орудие, нашедшее в Египте Нового царства широчайшее применение, заменило древнейший плуг, который конструктивно походил на архаическую мотыгу и годился больше для "ковыряния" земли с целью присыпать ею посевное зерно: на илистых, обильно увлажненных почвах нильской поймы этого было достаточно, чтобы добиться полноценного урожая [см., например: Перепелкин 1988а, с. 460; Савельева 1962, с. 55–57]. Распространение модернизированного плуга, позволявшего не только рыхлить поверхность земли, но при необходимости и добираться до погребенных почвенных слоев, коррелирует с естественнонаучным заключением об оскудении отложений пойменного аллювия в долине Нила.

Обратим внимание и на то, что если в эпоху Старого — Среднего царств среди зерновых культур предпочтение отдавалось ячменю [Gardiner 1941, р, 27–28; Griffith 1909, р. 78, n. II],[74] из которого, помимо хлеба, приготовлялось также пиво — популярнейший в древнем Египте напиток [Darby et аl. 1977, р. 529–550; Hekk 1971], то в конце Нового царства ячмень, похоже, испытывал серьезную конкуренцию со стороны пшеницы-двузернянки — эммера. Отчеты времени Рамсессидов о податных поступлениях в казну информируют, например, о таких соотношениях: в одном случае собранный налог составил 44 хар эммера и 8 хар ячменя; в другом случае эта разница куда больше: 1676,25 хар эммера и всего 4 хар ячменя [Gardiner 1941. р. 65–66]. Аналогичная ситуация отмечалась для XXV династии; при Геродоте "полбу" также предпочитали всем прочим злакам [II, 36], и лишь в царствование Птолемеев двузернянка была вытеснена тетраплоидной пшеницей с голыми зернами [Жуковский 1971, с. 93; Darby et at. 1977, р. 490]. Все это представляет для нас сугубый интерес в связи с тем, что ячмень из-за его слабо развитой корневой системы, которая отличается малой усвояюшей способностью, весьма требователен к качеству почвы: недостаточная увлажненность или отсутствие удобрений приводят к резкому падению урожайности ячменя [Коданев 1964, с. 29, 43–49]; эммер же в этом смысле, напротив, достаточно неприхотлив [Жуковский 1971, с. 106]. Как и повсеместное внедрение в аграрное производство высокого двуручного плуга, распространение эммера к концу II тыс. до н. э. — потенциальное свидетельство в пользу деградации пойменных земель в Египте Нового царства.

Прибегнем дополнительно к письменным источникам. Важнейшим административно-хозяйственным документом, имеющим непосредственное отношение к нашей проблеме, несомненно, является большой земельный кадастр эпохи Рамсессидов, известный как папирус Вильбура [Gardiner 1941–1948]. Папирус датируется царствованием Рамсеса V (середина XII в. до н. э.) и содержит опись земельных участков, измеренных чиновниками налогового ведомства на более чем 140-километровом отрезке среднеегипетской долины Нила. Этот источник снабжает нас уникальными сведениями о качестве земель в древнем Египте: выяснилось. в частности, что они подразделялись по средней норме урожайности на три категории: nhb — 10 хар зерна с 1 аруры, tnj — 7,5 хар с 1 аруры и kͻjt — 5 хар с I аруры [Виноградов 1969, с. 21–23; Стучевский 1974. с. 6; Kees 1977, S. 37]. Названия земель дословно переводятся так: nhb (нехеб) — свежая, девственная (земля); tnj (тени) — уставшая, устаревшая (земля); kͻjt (каит) — высокая (земля). Важно, что в данном случае последний термин не отражает более высокого физического положения земельного участка относительно реки, поскольку все три указанные разновидности земель встречались на одном топографическом уровне и при этом на низинных территориях [см.: Виноградов 1969, с. 22].

Подсчет показал, что свыше 90 % земельных участков, зафиксированных в папирусе Вильбура, соответствовали категории kͻjt; она же фигурирует в подавляющем большинстве хозяйственных документов XX династии, в которых идет речь о качестве земли. Из этого был сделан вывод, что в древнем Египте преобладала именно данная категория земель, тогда как земли двух других категорий встречались сравнительно редко, "как какие-то исключительно высококачественные участки" [Виноградов 1969, с. 20; Стучевский 1974, с. 6].

Такое обобщение, однако, вызывает сомнение. По источникам эпохи Рамсессидов можно с уверенностью судить о состоянии земель в Египте только в эпоху Рамсессидов; как ни заманчивы перспективы исторической экстраполяции, эти источники все же ничего не говорят о качестве почв во времена строительства Великих пирамид, Среднего царства или расцвета XVIII династии, а потому брать их за основу при реконструкции показателей урожайности в фараоновском Египте мы бы не торопились. Единственное бесспорное заключение, которое позволяет сделать в затрагиваемом контексте, например, папирус Вильбура — то, что в долине Нила при XX династии преобладали земли низшей категории качества.

Вместе с тем "текст В" папируса Вильбура ставит нас перед любопытнейшим фактом: урожай с земли kjt пересчитывался сборщиками через урожайность, отвечавшую земле высшей категории качества — nhb, например: "земля kͻjt 90 арур (что) составляет 45 арур (земли nhb)" [Gardiner 1941–1948, vol. 3, В 7,23]. Последняя, таким образом, являлась своего рода качественным эквивалентом, приводившим численные выражения производительности имеющихся разновидностей земли к единому эталону [Gardiner 1941–1948, vol. 2, р. 179]. Но земли nhb, еще раз подчеркнем, составляли весьма малую часть общей площади пашни в Египте эпохи Рамсессидов (5–7 %). Неизбежен вопрос: почему эквивалентом урожайности служил наименее распространенный тип земель? Не кажется ли, что гораздо сподручнее было бы принять за эквивалент основную категорию качества — kͻjt, более привычную как для сборщиков налогов, так и для земледельцев?

Отмеченное обстоятельство связывали с тем, что через категорию nhb будто бы было всего удобнее выражать то или иное количество зерна [Виноградов 1969, с. 23]. Думается, однако, что с точки зрения удобства простейших математических операций претензии могут быть разве что к числу 7,5; преимущества же цифры 10 перед цифрой 5 с тех же позиций совсем не очевидны. Мы бы попытались разрешить указанное противоречие иначе, преломив его через призму представления о сокращении отложений питательного ила в нильской пойме во II тыс. до н. э. На наш взгляд, земля nhb в эпоху Рамсессидов могла выполнять роль качественного эквивалента потому, что именно этот тип земли являлся наиболее привычным для населения Египта, поскольку еще в сравнительно недавнем прошлом занимал большую часть аграрной территории страны. Мы выдвигаем версию, что при XX династии государственная администрация Египта навязывала обществу устаревший стандарт "семенных предписаний", соответствовавший совершенно иному качеству кормящего ландшафта и утвержденный задолго до того, как процесс истощения почв в долине Нила принял катастрофический оборот. Принципы землепользования и налогообложения, которыми руководствовались при Рамсессидах, вероятно, были апробированы в начале II тыс. до н. э. — в эпоху Среднего царства[75] с ее коренной социально-политической реорганизацией в Египте, в том числе "индивидуализацией" земледельческого труда. По-видимому, на заре Нового царства качество земель в основном еще отвечало высоким стандартам, иначе нельзя объяснить сокрушительную военную мощь XVIII династии, изгнавшей гиксосов и создавшей египетскую "мировую державу". К концу Нового царства в результате постепенной деградации почв и хозяйственного освоения так называемых "высоких полей" (см. ниже) более 90 % засеваемых земель в Египте стали соответствовать категории kͻjt, однако служба фиска и при Рамсессидах продолжала по привычке пересчитывать урожайность через эталон nhb, невзирая на то, что соотносимых с ним земель в стране уже почти не оставалось. В этом не было бы ничего удивительного: социальные реформы очень часто отстают от экологических изменений [см.: Кульпин 1990], древнеегипетскую же бюрократическую машину уличают в особой инертности.

Важная деталь: kͻjt во времена Старого царства назывались высокие в топографическом смысле территории, которые противопоставлялись всем низинным землям — hrw [Kees 1933, S. 29; Wb. III, S. 322, 3]; как наименование низшей категории качества земли термин kͻjt начал фигурировать только в Новое царство; тогда же вошли в употребление термины nhb и tnj как обозначения земель, соответственно, высшего и среднего качества [Wb. VI, S. 3–4]. Отважимся предположить, что эти совпадения не случайны: рассмотренные термины, возможно, появились в связи с тем, что качество земель в пойме Нила, прежде однородное, перестало быть таковым, и потребовались слова для идентификации различных его категорий. До того пахотная земля в Египте чаще всего именовалась общим термином ͻht [Wb. I, S. 12, 17; VI, S. 3]; в конце Нового царства для передачи желаемого смысла этого понятия было уже явно недостаточно, и приходилось уточнять: "Дал я ему зёмли (ͻhwt) каит и нехеб" [Erichsen 1933, pl. 59, II. 6–7].

Издатель и комментатор папируса Вильбура А. Гардинер, размышляя о буквальном смысле терминов категорий качества земли в древнем Египте [Gardiner 1941–1948, vol. 2, р. 180], отметил, что не имеет ни одного даже гипотетического варианта объяснения, почему для обозначения земли, в полтора раза превосходившей по производительности "обычную пахотную землю" kͻjt, был принят термин tnj — "старая" или "усталая" земля, с очевидным намеком на ее плохое качество: детерминативом в слове/w является изображение согбенного, опирающегося на посох человека  [Wb. V, S. 311, 5]. В свете естественнонаучных данных появляется по крайней мере одно правдоподобное объяснение этого "недоразумения". Скорее всего, tnj была первой из зарегистрированных низкокачественных категорий, и совершенно логично, что для "новой" земли придумали название, которое подчеркивало ее производительную "немощь" в сравнении с землей, не утерявшей качества и, по-видимому, тогда же названной nhb — почвой "девственной", т. с. сохранившей привычное для земледельцев, "первозданное" состояние. Качество земель, однако, продолжало ухудшаться и вскоре миновало "стадию" tnj, охарактеризовавшись, в дополнение к уже имевшимся двум, третьей категорией, названной kͻjt — возможно, потому, что отвечавшая ей урожайность была сопоставима с продуктивностью недоступных для разливов Нила "высоких полей" (kͻjt) [Wb. V, S. 6]. Таким образом, отмеченное противоречие в терминах категорий земли tnj и kͻjt, вероятно, возникло оттого, что в силу естественных причин первый был введен в соответствующий обиход несколько раньше второго.

Социоестественную гипотезу об изменчивости качества почв в долине Нила в фараоновские времена можно попробовать применить для устранения еще одного противоречия, значительно более существенного в административно-хозяйственном контексте эволюции древнеегипетской цивилизации. Сделаем небольшое отступление и коснемся проблемы нормирования труда профессионального земледельца-Ĭhwtj.

К дискуссии о трудовой норме древнеегипетского земледельца-Ĭhwtj

Информация, имеющая отношение к нормированию земледельческого труда древних египтян, черпается прежде всего из многочисленных письменных источников Нового царства; ее характер, однако, довольно неоднозначен, так что у специалистов не сложилось общего мнения о размере индивидуальной трудовой повинности египетского земледельца-Ĭhwtj [ср.: Eyre 1987].

Вкратце, суть разногласий сводится к попыткам подтвердить или опровергнуть наличие в государстве фараонов стандартной нормы выработки Ĭhwtj — непосредственного производителя в 200 хар зерна. В пользу этого как будто бы надежно свидетельствуют несколько источников. Папирус Британского музея 10447 сообщает, что четверо Ĭhwtjw доставили для статуи Рамсеса и 800 хар зерна [Лурье, Лапис 1961, № 2, с. 191]; таким образом, вклад каждого, как полагали, составил 200 хар. Согласно Болонскому папирусу 1086 (царствование Сети II?), трое взрослых мужчин и один "юноша" (mnh) произвели 700 хар зерна, причем на долю мужчин пришлось по 200 хар [Wolf 1930, S. 96]. Наконец, в иератическом тексте на остраконе времени Нового царства, изданном А. Гардинером и Я. Черны, говорится, что в распоряжении некоего храма Амона в Нижнем Египте находилось 8760 Ĭhwtjw, с каждого из которых причиталось по 200 хар зерна [Сету, Gardiner 1957, pl. LXXXII; Helck 1960, S. 1071 (289)]. На основании этих материалов многие египтологи сочли возможным сделать вывод, что норма взрослого Ĭhwtj, которую ему вменялось собрать со своего индивидуального надела, была равна 200 хар [см., например: Богословский 1981, с. 20, пр. 9; 1983, с. 272, пр. 5; Gardiner 1941–1948, vol. 2, р. 115; Hartmann 1923, р. 123; Helck 1960, S. 1071 (289)].

Эту точку зрения решительно отвергал И. А. Стучевский. Его позиция была такова. Поскольку средняя урожайность обычной пахотной земли в древнем Египте составляла 5 хар с 1 аруры, для получения 200 хар зерна земледельцу-Ĭhwtj пришлось бы возделать участок в 40 арур. Учитывая опыт древнеримского земледелия [см.: Кузищин 1966], на обработку одной аруры пойменной земли в долине Нила И. А. Стучевский положил 2 дня, так что, по его оценке, для выполнения нормы в 200 хар египетскому Ĭhwtj потребовалось бы 80 рабочих дней, которыми земледелец заведомо не располагал, т. к. на вспашку и сев у него оставалось менее двух месяцев: с октября, когда вода разлива полностью спадала, по ноябрь, когда все работы необходимо было закончить [Стучевский 1982, с. 39]. Норма в 200 хар, считал И. А. Стучевский, устанавливалась не для Ĭhwtjw — непосредственных производителей, а для Ĭhwtjw — "агентов фиска" ("инспекторов" [Helck 1963, S. 377 (573)]), имевших под своим началом до 8 "крестьянских" домохозяйств, каждое из которых насчитывало в среднем 6 человек [Стучевский 1982, с. 68, пр. 75]. При этом огромная численность одних только "агентов" упоминавшегося выше неизвестного нижнеегипетского храма Амона — 8760 человек, по мнению ученого, не должна никого смущать: ведь речь идет о богатейших владениях главного божества Египта [Стучевский 1982, с. 40].

Другим важнейшим аспектом проблемы производительности труда Ĭhwtjw является вопрос о площади закрепленных за ними индивидуальных земельных участков. Геродот писал о "квадратных" наделах равной величины, на которые делились земли в древнем Египте [Геродот, II, 109]. Равновеликие участки — ehwt, как утверждал О. Д. Берлев, появились в эпоху Среднего царства; они имели площадь 20 арур, что и составляло стандартную норму выработки одного земледельца [Берлев 1965, с. 5–6]. Данная точка зрения находит поддержку у египтологов [Головина 1995, с. 24–25].

И. А. Стучевский и здесь выступал с возражениями. Он считал, что индивидуальный участок в десятки арур в принципе не соответствует реально существовавшим в древнем Египте условиям землепользования. В доказательство он приводил так называемое Валенсийское письмо (XX династия), в котором сообщается о земледельце с упряжкой быков, обработавшем всего 4 аруры пашни [Стучевский 1982, с. 39–45]. Опираясь на эту информацию и апеллируя к папирусу Вильбура, в списках которого преобладают наделы в 3 и 5 арур [Gardiner 1941–1948, vol. 2, р. 91], ученый заключил, что в этих пределах и колебалась площадь участков древнеегипетских земледельцев-"единоличников" [Стучевский 1982, с. 133].

Таким образом, налицо две прямо противоположные концепции нормирования труда Ĭhwtjw. Выскажем на эту тему дополнительное соображение. По нашей гипотезе о снижении качества почв в пойме Нила к концу Нового царства, среднюю урожайность земель в Египте до означенной экологической катастрофы следует оценивать по категории nhb, т. е. не в 5, а в 10 хар с 1 аруры. При таком подходе зафиксированная в новоегипетских источниках норма сбора зерна в 200 хар приходит в согласие со стандартной площадью индивидуального участка cht — 20 арур. Даже если, как считал И. А. Стучевский, на возделывание 1 аруры Ĭhwtj затрачивал 2 дня, для получения 200 хар зерна на земле nhb ему потребовалось бы не 80, а 40 дней — срок, которым он в период пахоты и сева, по-видимому, располагал. Более того, не исключено, что он располагал именно 40 днями, и это вполне могло послужить древним египтянам одним из исходных параметров при разработке обсуждаемых фискальных стандартов.

Опасаясь за корректность моделирования производительности труда египетского Ĭhwtj II-го тыс. до н. э. на базе данных о земледельческой практике в древней Италии конца 1 тыс. до н. э. [см.: Стучевский 1982, с. 38–39], обратимся лучше к сельскохозяйственному опыту Египта нынешнего столетия [Айру 1954]. Здесь феллах обрабатывал в день от ⅓ до ¾ феддана,[76] т. е. 0,51–1,15 аруры, так что на возделывание участка площадью 20 арур ему потребовалось бы от 17 до 39 рабочих дней. Отметим совпадение верхнего предела со сроком посевной страды Ĭhwtj, определенным в предыдущем абзаце; оно вселяет надежду на адекватность условиям землепользования в древнем Египте и нижнего предела, который мог бы подтвердить, что Геродот был недалек от истины, когда писал о сравнительной легкости труда египетских земледельцев [Геродот, II, 14].

Доводы И. А. Стучевского в целом кажутся нам малоубедительными. Полемизируя с Геродотом, он приводил в качестве аргумента Валенсийское письмо, где говорится о земледельце, вспахавшем участок в 4 аруры, расцененные египтологом как индивидуальная норма, незначительность которой якобы подтверждает его тезис об "исключительной" тяжести труда древнеегипетских Ĭhwtjw. Однако с подобной трактовкой этого сообщения нельзя согласиться. Если не вырывать его из контекста повествования, смысл здесь абсолютно иной: в некоем районе Верхнего Египта по неизвестной причине остались необработанными 4 аруры орошаемой земли; тамошний градоначальник снарядил пахаря, который, ликвидируя недоработку, возделал этот участок [Лурье, Лапис 1961, № 4, с. 211–212]. Ни о какой производственной норме в 4 аруры в документе речи не идет. К этому можно добавить, что если древнегреческий крестьянин, трудившийся в несравнимо более тяжелых природных условиях, был в состоянии вспахать и засеять, по некоторым оценкам, до 4 га земли [Starr 1977, р. 154], совершенно очевидно, что 4 аруры (ок. 1.1 га) не могли составлять физический норматив египетского Ĭhwtj, тогда как норма в 20 арур (ок. 5,5 га) выглядит вполне реально. Еще больше реализма ей придают известие стелы Шешонка (X в. до н. э.) о пяти земледельцах, назначенных на обработку 100 арур пашни [Blackman 1941, II. 13–14], а также данные папирусов римского периода из комы Теадельфия на юго-западе Фаюмского оазиса (IV в. н. э.): в одном случае за 25-ю ее жителями числилось 500 арур земли, в другом прямо упоминался личный земельный участок площадью 20 арур [Павловская 1995, с. 31, 33].

Крайне сомнительной является и квалификация И. А. Стучевским 8760-ти Ĭhwtjw нижнеегипетского храма Амона как агентов фиска. По мысли ученого, эта цифра хоть и велика, но в принципе правдоподобна, поскольку жрецам Амона — верховного бога Египта — принадлежали огромные владения. На сей раз, однако, имеется в виду не собственность Амона вообще, а хозяйство одного-единственного его храма, притом, скорее всего, второстепенного, учитывая, что крупнейшие храмовые комплексы Нового царства были сосредоточены в Верхнем Египте. Нетрудно подсчитать, что если в распоряжении каждого Ĭhwtj-"агента" находилось до 8 семей непосредственных земледельцев, а каждая такая семья состояла в среднем из 6 человек, то этому периферийному святилищу могло принадлежать до 420480 "голов". В это никак не верится, особенно если вспомнить, например, что один из богатейших храмов Фиваиды, заупокойный храм Рамсеса III в Мединет-Абу, владел "всего" 62626 "головами" (папирус Харриса) [Breasted 1906, vol. 4, § 223]. Число 8760, на наш взгляд, относится не к фискальным агентам, а к непосредственным производителям, тем более что оно соответствует численности работников сравнительно небольших нестоличных храмов: так, в папирусе Харриса говорится о создании при другом храме Амона-Ра на севере же Египта поселения, в котором проживало 7872 человека, трудившихся на этот храм [Breasted 1906, vol. 4, § 225].

Наконец, И. А. Стучевский причислял к агентами фиска и четырех Ĭhwtjw Болонского папируса 1086, среди которых, как мы помним, был юноша-mnh. Но возможно ли, чтобы mnh, принадлежавший, согласно своей возрастной категории, к "неквалифицированным" слоям новоегипетского трудового населения (smdt) [см.: Богословский 1981], занимал ответственную должность агента государственной налоговой службы?

Таким образом, доводы в опровержение существования в фараоновском Египте стандартной индивидуальной нормы сбора зерна в 200 хар не кажутся достаточно вескими. Вместе с тем норма в 200 хар при площади личного участка в 20 арур на земле производительностью 10 хар с 1 аруры представляется физически посильной для человека и выполнимой в масштабах страны. Поскольку в источниках Нового царства нередко упоминаются и гораздо более высокие "индивидуальные" зерновые нормы (например, в 300, 400, даже 1265 хар, и т. п. [Стучевский 1982, с. 15 сл.]), можно допустить, что урок в 200 хар являлся пределом выработки Ĭhwtjw — земледельцев, и лишь превосходившие этот предел нормы относились к компетенции Ĭhwtjw — агентов фиска (отрицать их наличие в административно-хозяйственной системе новоегипетского государства, по всей видимости, не приходится).

Источники о нарушении социально-экологической стабильности в новоегипетскую эпоху

В разладе жестко нормированного аграрного производства угадывается предвестие Третьего социально-экологического кризиса древнеегипетской цивилизации. Падение урожайности зерновых вдвое в связи с ухудшением качества заливных земель в долине Нила к концу II тыс. до н. э. должно было сделать привычную трудовую норму невыполнимой для массы рядовых ĭhwtjw и обусловить повальный крах индивидуальных земледельческих хозяйств в Египте.

Источники не противоречат этому допущению. От поздней XIX династии сохранились два письма с жалобами на чрезмерные поборы зерном (папирусы Анастаси V и Болонский 1094) [Caminos 1954, р. 18, 273–274]; оба автора для пущей убедительности сетовали на то, что пострадали больше других в своей округе, а один даже угрожал обратиться за помощью к самому фараону. Последняя деталь намекает, что положение было отчаянным. Этим письмам вторят новоегипетские "школьные" тексты, излюбленным сюжетом которых являлась незавидная судьба земледельца, неспособного предоставить сборщикам требуемого налога и подвергавшегося за это жестокой экзекуции вместе со всей семьей (папирусы Анастаси V, Салье I, Лансинга) [Caminos 1954, р. 247, 315–316, 389–390]. В свете гипотезы о деградации почв в эпоху Нового царства подобные очерки безрадостной земледельческой доли выглядят уже не как измышления с целью, например, припугнуть обленившихся школяров и приохотить их к ремеслу писца, но как отражение реальной ситуации в Египте: углублявшегося аграрного кризиса, которым не могла не увенчаться экологическая катастрофа такого тяжелейшего характера. По-видимому, непосильные нормы налогообложения стали при ХIХ–ХХ династиях настоящим бичом для сельского населения: доведенные до крайности притеснениями фиска люди спасались бегством, бросая свои участки (Болонский папирус 1094) [Caminos 1954, р. 12; Gardiner 1941–1948, vol. 2, р. 79]. Бюрократическое государство, похоже, не спешило с экономическими реформами, предпочитая преследовать "нерадивых" в дисциплинарном порядке, выколачивая из них натуральный продукт палками; бросается в глаза аналогия с "антикризисными мерами" конца Старого царства, когда от физических наказаний за недоимки не были избавлены даже представители хозяйственной администрации.

Обстановку, возможно, усугублял рост численности населения Египта [cp.: Butzer 1976, р. 83, tab. 4; р. 85, fig. 13], о котором, не исключено, свидетельствует надпись из гробницы писца Меса, рассказывающая о судебной тяжбе из-за земли [см.: Gardiner 1905; Loret 1901; Morel 1901]. На земельный участок, дарованный предку Меса еще царем Яхмесом I и являвшийся наследственным семейным владением, предъявил претензии некто Хаи, дальний родственник Меса. Начавшись на исходе XVIII династии, при Хоремхебе, судебное разбирательство завершилось лишь на 18-м году правления Рамсеса II. В итоге Мес выиграл эту тяжбу, длившуюся почти сорок лет и отличавшуюся изрядным упорством сторон; важнее, однако, суть конфликта: "неделимое" наследственное владение на рубеже XVIII–XIX династий стало предметом ожесточенного раздора между членами разросшегося клана [Morel 1901, S. 28–29]. В Египте Нового царства, вероятно, развивался процесс дробления крупной земельной собственности, обусловленный демографическим фактором [ср.: Baer 1963, р. 13].[77] По-видимому, этим, а не исключительной тяжестью землеобработки в пойме Нила [Стучевский 1972, с. 38; 1982, с. 34 сл.], и объясняется то обстоятельство, что подавляющее большинство оприходованных наделов папируса Вильбура, как мы уже говорили, имело площадь всего 3–5 арур. Сохранившиеся же до эпохи Рамсессидов немногочисленные участки в десятки и сотни арур, значащиеся в том же кадастре, должно быть, представляли собой остатки прежних обширных владений начала Нового царства, подобных тем, которые получили в свое распоряжение упомянутый предок Меса и его современник, хрестоматийный "начальник гребцов" Яхмес из Анхаба [Urk. IV, S. 1–11].[78]

Посягательство на чужую земельную собственность, вместе с тем, могло быть и следствием снижения качества почв: ведь тогда для получения прежнего урожая понадобилось бы обработать вдвое больший участок. По крайней мере, есть серьезные подозрения, что актуальной проблемой для Нового царства на определенном этапе стал земельный дефицит. Его первичным признаком можно счесть массовое возделывание так называемых "высоких полей" — kͻjt, которые находились вне досягаемости нильских разливов и потребовали для своего орошения многочисленных водоподъемников-шадуфов [Шолпо 1941, с. 87–89], вторичным и главным — предпринятое в царствование Рамсеса II полномасштабное хозяйственное освоение и заселение дельты Нила, где дислоцировались войска и расположилась сменившая Фивы новая столица и резиденция египетских царей — Пер-Рамсес.[79]

Подчеркнем: мы не пренебрегаем классическим тезисом, что перемещение столицы государства и фараонова двора из Верхнего Египта в Нижний могло иметь военно-стратегический смысл: приближение к переднеазиатскому театру боевых действий, где шло египетско-хеттское ратоборство [см., например: Перепелкин 1988а, с. 554]. В то же время нам кажется резонным замечание П. Монтэ, что задачи, решавшиеся в Передней Азии предшественниками Рамсеса II, были ничуть не менее насущными [Montet 1952, р. 151], в связи с чем возникает вопрос: почему из Фив в Низовье не перебрались, например, таких частые "гости" в Палестине, как крупнейшие завоеватели XVIII династии Тутмес III и Аменхотеп II? Находился ли тогда царский дом в каких-то особо тесных отношениях с высшим жречеством фиванского Амона-Ра, которые со временем, как утверждалось, расстроились и даже переросли во взаимную вражду?

Не отрицая военно- и религиозно-политических причин переноса столицы новоегипетского государства на противоположный край страны и скачка в экстенсивном развитии тамошнего земледельческого региона, выскажем догадку, что столь резкое административно-хозяйственное переустройство в Египте имело более глубокие, социоестественные предпосылки, будучи подготовлено демографическим ростом и истощением нильского пойменного аллювия, которые при XIX династии обернулись нехваткой земли, обострившей общественные противоречия. Добавим в качестве рабочей версии, что заселению приморских, наиболее увлажненных и труднодоступных областей Дельты, возможно, способствовала регрессия Средиземного моря, сопряженная с мировым эвстатическим процессом, гипотетической приметой которой служит черноморская фанагорийская регрессия второй половины II тыс. до н. э. [Федоров 1982, с. 154].

Жизненная необходимость вплотную заняться решением земельной проблемы в государстве, грозившей Египту экономическим кризисом и смутой, могла явиться одной из причин, заставивших Рамсеса II отказаться от агрессивной внешней политики и согласиться на мирный договор, предложенный ему царем Хатти.[80] При всем успехе мер по наращиванию хозяйственного потенциала Дельты, на рубеже XIX–XX династий страну, однако, потряс социально-политический кризис с какими-то "пустыми" — очевидно, голодными — годами [Breasted 1906, vol. 4, § 398; Vandier 1936, р. 26]; напряжение усугублялось вторжениями в Нижний Египет ливийцев и "народов моря".

О прогрессировавшем усложнении экономической ситуации может свидетельствовать характерная для XX династии тенденция директивного расширения социальной базы так называемых "непрофессионалов" — людей-smdt, представлявших собой главный трудовой резерв новоегипетского государства и, в отличие от "мастеров", в правовом отношении ущемленных настолько, чтобы использоваться по усмотрению властей, исходя из текущих производственных задач [Богословский 1983]. Государство, похоже, продолжало ужесточать административный режим, на сей раз пополняя ряды зависимого трудового населения. Одним из ярких примеров дисквалификации "мастеров" является резкое сокращение в начале XX династии численности ремесленников царского некрополя в Дейр ал-Медине, известного также "забастовками" своих работников в ответ на нерегулярные и урезанные выдачи пищи [Лурье 1950, 1951; Edgerton 1951; Zaba 1952]. Акции протеста голодающих "мастеров" Дейр ал-Медины стали обычным явлением уже при Рамсесе III; ремесленники были вынуждены сами заниматься земледелием, чтобы обеспечить себя продовольствием [McDowell 1992, р. 195–196]. И все же участь "неквалифицированных" была еще печальнее, раз чиновники того времени всеми правдами и неправдами стремились сделать своих отпрысков писцами или, по крайней мере, пристроить их в разряд "мастеров", что привело, например, к непомерному разрастанию штата рисовальщиков фиванского некрополя в начале царствования Рамсеса IV [Богословский 1983, с. 123, 290].

Отметим, что тогда же в корне переформировывалась и регулярная армия Египта: Рамсес III ликвидировал рекрутскую повинность каждого десятого храмового работника; египетских воинов замещали чужеземцы, в первую очередь ливийцы, которые получали статус военных поселенцев и постепенно буквально заполонили Дельту [Авдиев 1959, с. 184–188; Перепелкин 1956, с. 355, 571–572; Faulkner 1953, р. 45]. Весь этот бум социальной реорганизации в рамcессидском Египте, целью которой, очевидно, было высвобождение как можно большего количества рабочих рук, мы бы связали с авральным положением в аграрной сфере; не говоря о распашке все более обширной территории, только лишь распространение шадуфа для полива "высоких земель" должно было отвлечь в земледельческое хозяйство огромную массу работников: обслуживание одного "журавля" производительностью 1 феддан в сутки требовало двух человек [Айру 1954, с. 54–55; Шолпо 1941, с. 88].

С идеей о снижении урожайности в Египте во второй половине Нового царства согласуются сведения о росте цен на зерно, который, по некоторым оценкам, имел место при XX династии и ознаменовался высоким скачком во времена Рамсеса VII [Сеrnу 1933, р. 173–178; Helck 1963, S. 422 (618)–424 (620)]. Вздорожание главного продукта питания могло явиться одной из причин массового грабежа гробниц на закате XX династии, когда "города мертвых" к тому же очень плохо охранялись [Peet 1930].[81]

Хотя нижеследующие данные не слишком надежны, все же приведем их как предварительный ориентир, что в период Нового царства в Египте могли расти и цены на землю: если при XVIII династии, во времена Аменхотепа III — Аменхотепа IV (Эхнатона), за 3 аруры платили 0,5 дебен[82] меди (Берлинский папирус 9784) [Gardiner 1906а, S. 31], то при XXI династии 2 аруры стоили 1 или даже свыше 2 дебен (надпись на плите от 16 г. правления Сиамона) [Лурье 1952, с. 237].

Впрочем, новоегипетские источники, подтверждая гипотезу о развитии социально-экологического кризиса в Египте к концу II тыс. до н. э., вместе с тем свидетельствуют, что не во всех регионах страны положение было одинаково угрожающим.

Неравномерность развития кризисных процессов в Верхнем и Нижнем Египте как предпосылка распада новоегипетского государства

Многочисленным примерам упадка земледельческого хозяйства в Египте во второй половине Нового царства противоречит надпись на каменной плите конца XIX династии, в которой некий "начальник крепости моря" из Дельты сообщает (при этом, может быть, несколько преувеличивая), что собрал налог, значительно превысивший установленную фиском норму: "4632 меры вина моя работа[83] людей: делаю я приношение их в 30000… 70 мер меда мой налог меда: приношу я их (как) 700… 70000 хар (?)[84] зерна мой урожай зерна года: приношу я их (как) 140000: приумножение в 70000" [Gardiner 1912, II. 17–20].

Такая картина изобилия, на первый взгляд плохо согласующаяся с упоминавшимися выше жалобами на непосильный налоговый гнет и школьными прописями о несчастьях земледельца, начинает, однако, казаться вполне правдоподобной, если учесть, например, что жалобщики проживали в Верхнем Египте, а преуспевающий "начальник крепости" — в Низовье. Мы полагаем, что в отчете последнего отразился эффект, который дали развернутые Рамсесом II хозяйственные работы в Нижнем Египте: продуктивность земледелия здесь резко возросла. Даже если рекордное перевыполнение налоговых предписаний в рассматриваемом случае явилось результатом превышения власти и прямого грабежа податного населения [Стучевский 1982, с. 61, 106], ясно, что это было достижимо лишь там, где для злоупотреблений подобного размаха имелись соответствующие условия.

Настоящую надпись из Дельты дополняет датируемое XIX-й же династией письмо, в котором рассказывается о великолепии города Пер-Рамсес (папирус Анастаси III) [Caminos 1954, р. 73–75]. Автор — писец, приехавший в столицу из Верхнего Египта, отзывается о Низовье как о богатейшем и процветающем крае: плоды здесь источают мед, а переполненные зерном житницы высятся едва ли не до небес. Гостя особенно впечатлила щедрость низовых земель, на которых он увидел растения замечательной высоты и обилие травы. Похожие мотивы звучат и в повествовании о красотах другого нижнеегипетского города — Мемфиса (папирус Салье IV) [Caminos 1954, р. 334].

Южные районы страны, по-видимому, напротив, нищали. На продовольственный дефицит в Верхнем Египте в эпоху Рамсессидов может указывать информация о поставках зерна из Дельты в Верховье и о расхищениях жителями Долины собранного урожая (Туринский папирус 1887) [Gardiner 1941, р. 60–62]. Зерно воровали, вскрывая житницы, а также во время перевозок по Нилу: "капитаны" судов, случалось, не довозили груз до места назначения. Потери исчислялись тысячами хар, в незаконном промысле участвовали люди всех сословий: "Итог: зерно дома Хнума, повелителя Абу: объединился этот начальник над кораблем с этими писцами, смотрителями, земледельцами дома Хнума: (он) они похитили из него, они воспользовались из него для (самих) себя: хар 5004" [Gardiner 1948, р. 80, II. 12–14 (vs. 2,9; 2,11)]. В данном примере урожай транспортировался из Дельты в Элефантину (Абу), где находилось упомянутое святилище Хнума. Такие перевозки через всю страну, очевидно, создавали дополнительные удобства для злоумышленников, равно как и коррупция в среде государственных служащих: до нас дошла информация о подделке чиновниками отчетной документации с целью сокрытия своих махинаций с зерном [Gardiner 1941, р. 30–31].

В целом складывается впечатление, что экономический кризис в Египте во второй половине Нового царства развивался неравномерно по стране: в Дельте с ее гораздо более высоким, чем у Долины, хозяйственным потенциалом дела обстояли куда лучше, и резкое различие уровней жизни в Нижнем и Верхнем Египте, не исключено, явилось одной из предпосылок политического раскола государства в так называемый 3-й Переходный период; некоторую роль здесь могло сыграть и просто человеческое чувство вражды, неизбежно возникающее между населением регионов с разной степенью благосостояния.

В связи с этим выскажем соображение по поводу одного из наиболее драматических событий конца XX династии, так называемого "притеснения" Аменхотепа, верховного жреца Амона-Ра в Фивах [см., например: Стучевский 1983; Wente 1966]. В начале правления Рамсеса XI "царский сын Куша" — наместник фараона в Нубии Панехси неожиданно вторгся со своим воинством в Верхний Египет, разграбил Фивы и захватил долину Нила (а возможно, и часть Дельты); при этом, как полагают, жрец Аменхотеп был убит. Некоторые исследователи считали, что Панехси выступил в поход по прямому распоряжению Рамсеса XI, который стремился покончить с опасным конкурентом в лице верховного жреца Амона, якобы непомерно возвысившегося и прибравшего к рукам земли фараона в Верхнем Египте [Сеrnу 1965, р. 30; Fecht 1962, S. 21; Helck 1975, S. 242; Kees 1964, S. 6]. По другой версии, Панехси действовал самостоятельно, на свой страх и риск, причем в ущерб не только фиванскому жречеству, но, по-видимому, и самому царю: источники позволяют думать, что нубийский наместник произвольно распоряжался занятыми им царскими землями, часть которых он поделил между своими воинами, и не содержат указаний на то, что земельные участки перераспределялись с учетом интересов фараона [Стучевский 1984, с. 207, пр. 17; Сеrnу 1965, р. 30–31; Kees 1964, S. 4].

Если, как мы допустили, в. Верхнем Египте в те времена ощущалась сильная нехватка продовольствия, в Куше эта проблема должна была стоять еще острее — как из-за падения урожайности тех немногочисленных пахотных земель, которыми располагал этот скалистый регион, так и по причине нерегулярных поставок хлеба из Египта, затруднявшихся расцветшим казнокрадством. В такой ситуации "царский сын Куша" Панехси, который обладал огромной властью и начальствовал над профессиональным войском, имел бы все основания и шансы пойти наперекор воле царя и действовать в своих собственных интересах. За его выступлением могло крыться стремление прежде всего обеспечить добычей своих воинов, на которых иначе нельзя было бы опереться в наступающей политической смуте. Разорение Фив как будто бы свидетельствует в пользу грабительского характера авантюры Панехси [Стучевский 1983, с. 8–9], представлявшей собой, на наш взгляд, одно из ярких проявлений Третьего социально-экологического кризиса, уничтожившего новоегипетское государство.

…Итак, согласно нашей социоестественной гипотезе, во второй половине II тыс. до н. э. качество земель в заливной нильской пойме ухудшилось в два раза. Деградация почв дала о себе знать, по-видимому, уже при XIX династии, во времена же Рамсессидов ее последствия обернулись для Нового царства катастрофой. Нарушение социально-экологической стабильности в очередной раз поставило политическую и хозяйственную систему фараоновского Египта перед необходимостью реорганизации — адаптации к изменившимся условиям бытия. Произошедший вскоре распад централизованного государства, очевидно, как и на исходе III тыс. до н. э., отвечал стратегии поиска наиболее эффективных путей преодоления системного кризиса: именно такой контекст мы бы предложили для смысловой интерпретации письма конца XX династии, созвучного упомянутым выше восхвалениям нижнеегипетских городов, но повествующего о богатстве некоего частного "поместья" в неблагополучном Верхнем Египте (папирус Лансинга) [Blackman, Peet 1925, р. 294–295; Caminos 1954, р. 412–413; Erman, Lange 1925, S. 28–29].

Кульминация Третьего социально-экологического кризиса, с позиций СЕИ — финальной бифуркации древнеегипетской цивилизации, ознаменовалась распадом страны, воцарением в Дельте ливийских династий, а спустя некоторый срок — эфиопским завоеванием Египта. Попытка реставрации египтянами своей национальной государственности при XXVI (Сансской) династии (VII–VI вв. до н. э.) не увенчалась долгим успехом, после чего Египет фараонов стремительно сходит с исторической сцены.

Вместо эпилога: цивилизация иссякшего аллювия

Геродот, посетивший Египет в V в. до н. э., был поражен обликом этой страны, созданной отложениями могучего Нила, и назвал ее даром великой реки. Пытливый путешественник отметил необычайную мощность речных наносов, слагавших тук нильской поймы. Однако беседы со жрецами Черной Земли — хранителями показаний древних километров вскоре умерили пыл греческого гостя, приведя его к малоутешительному выводу: если уровень поймы в Египте будет и впредь повышаться "в том же соотношении", разливы Нила вскоре вовсе перестанут орошать страну, и тогда — "разве жители ее не будут страдать от голода?" [Геродот, 11, 5, 13–14].

Интенсивность прироста нильской пойменной террасы относительно меженного уровня, по-видимому, не зря внушала Геродоту опасения. Если, как утверждал "отец истории", за 900 лет до него, т. е. в эпоху Нового царства, для нормального орошения (Нижнего) Египта хватало разлива высотой 8 локтей (ок. 4 м), и то в его время для "затопления" страны севернее Мемфиса требовалось уже 15–16-локтевое половодье [Геродот, II, 13]; позже Страбон подтвердил: в античную эпоху в Египте разлив Нила в 8 локтей предвещал голод [Страбон, XVII, 1, 3]. Иными словами, за период, прошедший с Нового царства до геродотовой поры, аллювиальные наслоения в Дельте составили 3,5–4 м, что привело к очень тяжелым последствиям для египетского населения.

Подъем наносной поймы Нила происходил и раньше, при этом его мера на протяжении тысячелетия, предшествовавшего Новому царству, также поддается приблизительной оценке. Согласно данным Палермского камня, уровень разливов при наиболее благополучных староегипетских IV и V династиях колебался возле средней отметки 3,5 локтя, или от 1,5 до 2 м [Urk. I]. Оптимальный разлив в Старое царство, таким образом, был примерно на 2 м ниже новоегипетского оптимума (для Дельты), что, с учетом информации античных авторов, указывает на существенно (ориентировочно — вдвое) меньшую скорость нарастания заливной поймы Нила во времена расцвета цивилизации фараонов по сравнению с эпохой Позднего Египта. Показания древних источников подтверждаются геологически: для I тыс. до н. э. в нильской пойме зафиксировано ускоренное отложение ила с синхронным повышением речного стока [Butzer 1959b, р. 79]; в частности, в Среднем Египте на том этапе только рукав Бахр-Юсуф менее чем за тысячу лет намыл 2-метровый слой аллювия [Butzer 1960, р. 1622] — величина, на этой широте в исторический период чрезвычайная и для самого Нила.

Приобщим этот материал к рассмотренному ранее. Выше мы говорили о том, что, по имеющимся оценкам, больше половины пойменного аллювия в нильской долине накопилось до Старого царства. Обильные наносы, очевидно, были продуктом высочайших разливов в Египте до так называемого "неолитического спада" Нила, завершившегося в раннединастическую эпоху (см. Главу 1). Резкая убыль речного стока во второй половине IV тыс. до н. э. привела к значительному сокращению илистых отложений в заливной пойме Нила в III тыс. до н. э., вплоть до почти полного их прекращения в течение II тыс. до н. э. С увеличением разливов в I тыс. до н. э.[85] естественный процесс заиливания нильских берегов возобновился, причем с такой интенсивностью, что со временем это превратилось для страны в актуальнейшую проблему, которую местные жрецы не преминули обсудить с заезжим греком.

Исходя из сказанного, постулируем: древнеегипетская цивилизация как социо-природный организм возникла и развивалась на предельно жестко очерченном отрезке гео- и гидрологической истории голоценовой долины Нила, для которого была характерна минимальная за весь письменный период скорость накопления пойменного аллювия. Если сам Египет был "даром Нила", то его древнейшая цивилизация была "даром разлива" и, как мы полагаем, могла эволюционировать лишь при условии оптимального или близкого к таковому соотношения между уровнем половодий и высотой пойменной террасы, обеспечивавшего достаточную площадь естественного орошения, в крайнем случае — позволявшего обойтись простейшими средствами искусственной ирригации "высоких земель". Установившись после "неолитического спада" Нила, это соотношение с ускорением аллювиальных отложений в I тыс. до н. э., по-видимому, резко нарушилось, что не могло не привести к упадку действующей ирригационной системы [ср.: Виноградов 1997в, с. 387] и не поставить перед египетским населением задачу коренного административно-хозяйственного переустройства и технологического перевооружения, в контекст которых, вероятно, и был вписан окончательный политический крах фараоновского Египта.

Заключение

Интерес к "энвайронментальным" интерпретациям социальной истории сегодня нарастает. Фараоновский Египет в этом отношении — благодатнейший исследовательский полигон. В чем-то его пример и уникален: мало где в древнем мире повседневная взаимосвязь человека и природы была настолько тесна и являлась столь действенным фактором социо-политогенеза, как на берегах Нила. Степень изученности экологии древнего Египта в настоящее время позволяет приступить к динамической реконструкции природной среды, в которой зародилась и тысячелетия эволюционировала цивилизация фараонов. Опираясь на метод социоестественной истории (СЕИ) и используя новейшую палеоклиматологическую модель для голоцена, опровергающую представление о неизменности климатических условий в египетской долине Нила в исторический период, мы попытались осуществить первый опыт концептуального осмысления "со-жизни" природы и общества в древнем Египте, ограничившись пока пределами IV–II-го тыс. до н. э.

В основе нашей концепции лежит идея о трех социально-экологических кризисах, знаменовавших собой синхронные кульминации деструктивных тенденций общественного развития и естественных катастрофических изменений вмещающего ландшафта древнеегипетского этноса. Учитывая, что подавляющая часть естественнонаучных данных, которыми мы оперировали, для решения египтологических проблем ранее никогда не привлекалась, в настоящей монографии внимание было сознательно сосредоточено в первую очередь на экологическом аспекте исследования. Обобщим сделанные выводы.

Первый социально-экологический кризис, в результате которого в Египте сформировалось централизованное государство, мы связываем прежде всего с наступлением Средиземного моря на дельту Нила в ходе послеледниковой эвстатической трансгрессии Мирового океана. Согласно большинству научных версий, трансгрессия достигла максимума в IV тыс. до н. э., спустя несколько столетий после наступления атлантического климатического оптимума — самого теплого эпизода голоцена со среднеглобальной температурой, превосходившей современную на 1,4 °C. Литостратиграфические исследования в Нижнем Египте обнаружили, что в V тыс. до н. э., когда уровень моря был примерно на 10 м ниже сегодняшнего, Дельта на большей части своего пространства еще не была, как до того считали, покрыта водой или болотами, и, таким образом, являлась пригодным для заселения регионом, располагавшим к занятию скотоводством и земледелием. Благоприятная экология неолитического Низовья должна была привлекать сюда многочисленных перебежчиков из Ливийской и Аравийской пустынь, движимых начавшимся на исходе V тыс. до н. э. иссушением климата Северной Африки. В первой половине IV тыс. до и. э. Дельта, по-видимому, значительно опережала в социально-экономическом развитии Верхний Египет, заселению которого в додинастическую эпоху, как мы полагаем, препятствовал слишком высокий уровень Нила в сочетании с весьма комфортными условиями жизни на ближайших подступах к реке, в том числе по берегам ее пока еще не иссохших притоков.

Согласно Геродоту, однако, во времена первых египетских царей Дельта была полностью затоплена водой; сообразуясь с этим сообщением, археологические данные говорят о том, что раннее государство в Египте возникло в Верховье. Мы выдвигаем гипотезу, что Дельта оказалась наводнена в результате катастрофической трансгрессии Средиземного моря, качественно изменившей геополитическую ситуацию в стране. Резкое сокращение жизненного пространства в Нижнем Египте ориентировочно в конце герзейского периода мы рассматриваем как важнейшее условие Первого социально-экологического кризиса древнеегипетской цивилизации.

Для оценки реального воздействия средиземноморской трансгрессии IV-гo тыс. до н. э. на дельту Нила мы приняли во внимание различные геофизические реконструкции эвстатического процесса во второй половине голоцена. Поначалу все они сводились к двум основным моделям. Одна из них допускала, что уровень Мирового океана в IV тыс. до н. э. мог превзойти современный нуль глубин на 3–4 м и в дальнейшем испытывать затухающие колебания с периодом в сотни лет и амплитудой ±1–3 м, другая исключала такую возможность, описывая приближение океанского зеркала к его современному уровню кривой наподобие экспоненты. Впоследствии, с учетом тектонических и изостатических процессов, деформаций геоида и некоторых других факторов, была вскрыта пространственно-временная неоднородность динамики позднеголоценовой эвстазии, предусматривающая для различных береговых линий как наличие, так и отсутствие превышения морями их современного уровня. При этом литостратиграфия Нижнего Египта дает основание для предварительного заключения, что в обоих случаях в IV тыс. до н. э., на пике послеледниковой трансгрессии, Дельту ожидало катастрофическое затопление Средиземным морем.

Приняв это заключение в качестве рабочей гипотезы, можно выдвинуть принципиально новую версию образования государства в Египте, при этом объяснив феномен 120 тыс. "пленников", которых якобы захватил в Низовье правитель 0-й династии Нармер. Цифра эта (если считать, что она не символична, а реальна), несомненно, слишком велика, чтобы поверить в ее адекватность масштабам межплеменных войн, однако лишается загадочности, если допустить, что "пленники" являлись беженцами, в массовом порядке покидавшими Нижний Египет по мере приближения кульминационной фазы трансгрессии. Именно это демографическое явление мы бы поставили в связь с зарождением в Долине государства: по-видимому, одна из тамошних племенных группировок в сравнительно короткий срок выросла настолько, что условием ее дальнейшего существования стала стремительная иерархизация. В то же время, полагая, что демографический взрыв в Верхнем Египте носил характер локальной аномалии, раннединастическое государственное образование должно было представлять собой подобие "продвинутой" социально-политической субсистемы, которая первоначально занимала ограниченную часть территории страны и лишь постепенно распространяла свое влияние на остальной Египет. Исходя из этих соображений, мы бы квалифицировали древнеегипетское Раннее царство как "нулевой" Переходный период к зрелому централизованному государству, окончательно сформировавшемуся, как мы думаем, при III династии; социально-политической системе Египта времен I–II династий, на наш взгляд, больше подходит дефиниция "раннее государство".

Массовой миграции жителей Дельты в Верхний Египет, вероятно, благоприятствовал так называемый "неолитический спад" — значительное уменьшение стока и, соответственно, разливов Нила, завершающая стадия которого, по нашим оценкам, совпала с правлением I династии. Сокращение затапливаемой Нилом площади Долины, улучшив экологические условия региона, с одной стороны, как можно допустить, смягчило социальный катаклизм, связанный с колоссальной миграцией, с другой — должно было способствовать развитию ирригационной сети и дальнейшей интеграции населения раннединастического Египта.

Эпоха, предварявшая переход к государству в долине Нила, характеризовалась глобальным изменением климата. Большой атлантический оптимум с его увлажненностью сменило похолодание, развивавшееся на протяжении почти всего IV тыс. до н. э. и сопровождавшееся аридизацией Северо-Восточной Африки. Вместе с тем примерно до 3800–3700 гг. до н. э. климат Египта, по-видимому, оставался сравнительно теплым и влажным. Резко похолодало лишь ближе к 3600 г. до н. э., причем нельзя не отметить, что эта климатическая веха совпадает с археологической: переходом от амратского (Нагада I) к герзейскому (Нагада II) периоду в истории додинастического Египта. Похолодание продолжалось примерно до 3200 г. до н. э.; в целом среднеполушарная температура понизилась по отношению к атлантическому оптимуму на 2,4 °C. В разгар этой климатической аномалии в Северо-Восточной Африке было гораздо суше и, возможно, несколько жарче, чем теперь. Таким образом, зарождение раннеегипетской государственности происходило в условиях сильных засух в Египте, что, не исключено, нашло отражение в "незрелости" социально-политической системы Раннего царства.

Около 3000 г. до н. э. климат Египта сделался несколько более влажным и оставался таковым примерно до 2900–2800 гг. до и. э., после чего имел место сухой эпизод, по-видимому, синхронный III династии. Вскоре, однако, в Египте возобновились дожди, что было связано с наступлением суббореального климатического оптимума, первая фаза которого пришлась на царствование IV–V династий. Теплый, влажный климат, в достатке обеспечивавший сток Нила и тем самым благоприятствовавший высокопродуктивному земледелию в нильской пойме, мы относим к главным условиям установления в Египте эпохи Старого царства социально-экологической стабильности.

Среди факторов, способствовавших ее поддержанию, мы рассматриваем гипотетическую регрессию Средиземного моря в III тыс. до и. э. Естественнонаучные данные в сочетании с информацией письменных источников позволяют поставить вопрос о том, что во времена III–V династий море отступало, освобождая все большее пространство Дельты. Регрессия могла облегчить дренажные работы в Нижнем Египте, которые в указанный период шли полным ходом, а также обусловить ту "безрассудную" щедрость, с которой цари начиная с V династии раздаривали нижнеегипетские земли храмам и отдельным сановникам. Эти дарения на определенном этапе, возможно, помогали царскому клану улаживать противоречия с номовой знатью и сдерживать центробежные тенденции, наметившиеся в политической жизни Египта во второй половине Старого царства.

Упадок Старого царства протекал в обстановке постепенного ухудшения естественной окружающей среды в Египте. При VI династии развитие суббореального климатического оптимума было прервано похолоданием, которое продолжалось примерно до 2055 г. до н. э. (температура опустилась на 0,5 °C). Климат Северо-Восточной Африки стал заметно суше; осадки резко сократились; пустыни вплотную подступили к долине Нила; местами песчаные дюны вторгались в речную пойму; уровень грунтовых вод снизился; сток Нила начал убывать. Археологические источники обнаруживают симптомы углублявшегося экономического кризиса в Египте. Власть на местах переходила к номархам; государство эпохи Старого царства ступило на путь дезинтеграции.

Вполне вероятно, что некоторые коренные преобразования, которые претерпел общественный уклад Египта в столетия, последовавшие за Старым царством, могли быть инициированы именно природной катастрофой, постигшей Египет во второй половине III тыс. до н. э. Так, мы выдвигаем гипотезу, что прогрессировавшее снижение разливов Нила стимулировало первые опыты замены на полях неспециализированных "рабочих отрядов" индивидуальными земледельцами-профессионалами. Вместе с тем подчеркнем, что в целом мы отнюдь не склонны объяснять назревавший в староегипетском обществе социально-политический кризис влиянием исключительно экологического фактора. Более того, до сих пор широко распространенную точку зрения, что непосредственными причинами краха Старого царства явились сильнейшие засухи и аномально низкие разливы Нила, в свете современных палеоклиматологических данных приходится признать ошибочной: кульминация экологической катастрофы в Египте наступила спустя почти два столетия после заката VI династии и совпала с началом Среднего царства.

Эпоху 1-го Переходного периода — Среднего царства мы квалифицируем как Второй социально-экологический кризис древнеегипетской цивилизации. 1-й Переходный период характеризовался катастрофическим иссушением водосборного бассейна Нила; нильский сток сократился до минимального значения за всю историю фараонов; уровень озера в Фаюмской депрессии значительно понизился. Экологическое бедствие и распад староегипетского централизованного государства нанесли удар по ирригационному хозяйству, голод и междоусобные войны опустошили ряд регионов страны. Население Египта оказалось в условиях, адаптация к которым требовала качественно новых принципов самоорганизации. Второй социально-экологический кризис явился эпохой поиска и утверждения этих принципов, цивилизационным рубежом, пролегшим между полуархаическим Старым царством и новоегипетской "мировой державой".

Одним из фундаментальных этапов этого переворота, согласно нашей гипотезе, стала ирригационно-технологическая революция, связанная с "изобретением" отводных каналов, которые позволяли орошать так называемые высокие земли, лежавшие за пределами заливной поймы Нила. Появление этих каналов, фиксируемое источниками 1-го Переходного периода, мы ставим в прямую зависимость от засухи и снижения нильских разливов, обусловивших потребность компенсировать убыль наиболее плодородных, естественно орошаемых земель в Египте. Древнеегипетское общество перешло к широкомасштабному преобразованию своего вмещающего ландшафта.

Апогеем "гидротехнической революции" в Египте эпохи Второго социально-экологического кризиса стало сооружение царями XII династии уникального ирригационного комплекса в Фаюмском оазисе, давшего возможность искусственно орошать часть территории страны и повышать уровень Нила в годы, отличавшиеся пониженным речным стоком. Фаюмский гидроузел, функционирование которого обеспечивалось восполняемыми водными ресурсами озера, в совокупности с отводными ирригационными каналами мы рассматриваем как фактор уменьшения экономической зависимости населения Египта от "капризов" природы, прежде всего климатических перепадов в Северо-Восточной Африке, влиявших на режим Нила. Вместе с тем мысль, что дополнительно осушенные в Фаюме земли стали житницей всего Египта Среднего царства, на наш взгляд, требует пересмотра: согласно расчету, вновь освоенные в Фаюме земледельческие угодья на пике своей производительности могли обеспечить зерном лишь около 55 тыс. человек — вероятно, население царского "домена", занимавшего в то время район оазиса. Хозяйственный подъем Фаюма, ставивший его владельцев — царей в экономически исключительно выгодное положение по отношению к правителям прочих территорий Египта, по-.видимому, способствовал укреплению царской власти, причем не только возврату страны от "феодализма" к принципам централизованного управления, но также, возможно, и зарождению гораздо более унифицированной социально-политической системы, отличавшей новоегипетскую "империю" от Старого царства.

Необходимо учитывать, что в начале II тыс. до н. э. глобальное потепление возобновилось, и ок. 1800 г. до н. э. наступила высшая фаза суббореального климатического оптимума; общий прирост температуры в сравнении с холодной аномалией конца IV тыс. до н. э. составил 1,8 °C. Это потепление характеризовалось максимальным увлажнением Северо-Восточной Африки за последние 5000 лет; сток Нила увеличился почти вдвое. Таким образом, расцвет Среднего царства, ассоциирующийся с правлением XII династии, был синхронен установлению в Египте весьма комфортных экологических условий.

На исходе Среднего царства, однако, похолодало, в результате чего Египет мог испытать ряд засух, как в 1-й Переходный период. Похолодание, оцениваемое в целом в 0,5–0,6 °C, продолжалось примерно до 1680 г. до н. э., после чего до конца II тыс. до н. э. температура лишь слабо колебалась около значений, близких современным. Таким образом, характерной чертой экологии новоегипетской эпохи было отсутствие резких изменений климата, что мы расцениваем как один из главных факторов социально-экологической стабильности в Египте XVIII–XIX династий, при которых страна фараонов достигла невиданного доселе могущества и международного влияния.

Крушение "империи" Нового царства при Рамсессидах (XX династия) рассматривается нами а контексте Третьего социально-экологического кризиса древнеегипетской цивилизации. По имеющимся данным, в связи с сокращением муссонных дождей в горах Эфиопии и ослаблением эрозии в водосборе Голубого Нила во II тыс. до н. э. в нильской пойме существенно сократился объем отложений ила. Мы выдвигаем рабочую гипотезу, что в результате иссякания илистых наносов, обеспечивавших плодородие аллювиальной поймы Нила, качество земель в Египте к началу правления династии Рамсессидов ухудшилось в два раза. Истощение почв в совокупности с ростом населения страны, по-видимому, потребовали распашки новых территорий, чем мы бы объяснили обширное хозяйственное освоение Дельты, развернувшееся еще при XIX династии. Однако если в Дельте благодаря предпринятым мерам социально-экономическую ситуацию, похоже, удалось на некоторое время стабилизировать, в Верхнем Египте положение становилось все более угрожающим: источники свидетельствуют о крупных недостачах зерновых поступлений в казну, массовом разорении "индивидуальных" земледельческих хозяйств, репрессиях администрации по отношению к неплательщикам. Функционировавший веками административно-хозяйственный механизм страны фараонов, отлаженный в иных экологических и социальных условиях, похоже, дал сбой. Экономический упадок вел к нарастанию внутриполитической напряженности в Египте, что оборачивалось ослаблением его влияния в Передней Азии и Нубии. Кульминацией Третьего социально-экологического кризиса стал распад новоегипетского централизованного государства.

…Мы завершили изложение основ концепции СЕИ древнего Египта. В перспективе — социоестественное исследование позднединастического периода истории фараонов, которое, как мы надеемся, приблизит нас к ответу на вопрос, почему древнеегипетская цивилизация, миновав Третий социально-экологический кризис и пережив ливийско-эфиопское владычество и ассирийское завоевание, тем не менее так и не удержалась на пути суверенного возрождения, что в итоге обернулось для египетской нации "осевого" времени окончательной потерей политической самобытности, а для Египта в целом — превращением из ведущей державы в сельскохозяйственную провинцию Средиземноморской и Ближневосточной Ойкумены.

Чикаго — Лос Анджелес — Москва

1998–1999 гг.

Автор глубоко признателен сотрудникам Отдела истории и культуры Древнего Востока и Отдела истории Востока Института востоковедения РАН, а также Государственного Эрмитажа, Российского государственного гуманитарного университета, Института Африки РАН и Московского энергетического института за конструктивную критику и профессиональную помощь при написании этой книги. The Author is grateful to the administration and staff of the Oriental Institute and Department of Near Eastern Languages and Civilizations, University of Chicago, for the opportunity to work in the Archives of the Oriental Institute, and for their tremendous help and kindness.

Замечания и предложения, пожалуйста, направляйте по адресу: prusakov@prusakov.msk.ru

Приложение

Синхронистическая таблица социоестественной истории Древнего Египта тыс. IV–II до н. э.

Библиография

Авдиев 1948 — В. И. Авдиев. Военная история древнего Египта. Т. 1. М., 1948.

Авдиев 1959 — В. И. Авдиев. Военная история древнего Египта. Т. 2. М., 1959.

Адаменко 1976 — В. Н. Адаменко. Изменчивость увлажненности за последние 5000 лет на основании анализа косвенных показателей. — Доклады Академии наук СССР. 1976, т. 228, № 2.

Айру 1954 — А. Айру. Феллахи Египта. М., 1954.

Алексеев. Кузнецова 1983 — В. А. Алексеев, Э. Ф. Кузнецова. Кенказган — древний медный рудник в Центральном Казахстане. — Советская археология. 1983, № 2.

Алиман 1960 — А. Алиман. Доисторическая Африка. Л., 1960.

Артемьев 1970 — М. Е. Артемьев. Изостазия. — Земля и Вселенная. 1970, № 3.

Артюшков 1967 — Е. В. Артюшков. Об установлении изостатического равновесия земной коры. — Известия АН СССР. Физика Земли. 1967, № 1.

Бадюков 1982 — Д. Д. Бадюков. Влияние изменения формы геоида и деформаций твердой Земли под действием водной нагрузки на изменение уровня моря в послеледниковое время. — Колебания уровня морей и океанов за 15000 лет. М., 1982.

Белова 1981 — Г. А. Белова. Египетские крепости на территории Нубии. — Мероэ. Вып. 2. М., 1981.

Берг 1911 — Л. С. Берг. Об изменениях климата в историческую эпоху. М., 1911

Берлев 1965 — О. Д. Берлев. "Рабы царя" в Египте эпохи Среднего царства. Автореферат дисс… канд. ист. наук. Л., 1965.

Берлев 1972 — О. Д. Берлев. Трудовое население Египта в эпоху Среднего царства. М, 1972.

Берлев 1984 — О. Д. Берлев. Древнейшее описание социальной организации Египта. — Проблемы социальных отношений и форм зависимости на древнем Востоке. М., 1984.

Берлев 1989 — О. Д. Берлев. Цифровые данные по угону населения покоренных стран в Египте. — Государство и социальные структуры на древнем Востоке. М., 1989.

Биро, Дреш 1962 — П. Биро, Ж. Дреш. Средиземноморье. Т. 2. Восточное Средиземноморье. М., 1962.

Богословский 1981 — Е. С. Богословский. Государственное регулирование социальной структуры древнего Египта. — Вестник древней истории. 1981, № 1.

Богословский 1983 — Е. С. Богословский. Древнеегипетские мастера. М., 1983.

Большаков 1986 — А. О. Большаков. Системный анализ староегипетских гробничных комплексов. — Вестник древней истории. 1986, № 2.

Большаков 1987 — А. О. Большаков. Представление о Двойнике в Египте Старо-

(К сожалению, в отсканированном исходнике отсутствует большая часть библиографии.)

Nachsatz

Природа и человек в Древнем Египте

"…читается на одном дыхании — это интереснейшее повествование, заставляющее образованного читателя увидеть в новом свете многие, казалось бы, известные страницы истории человечества…По существу, только теперь… становится ясной общая картина (и причины) периодических взлетов, могущества и, — в конце концов, гибели многотысячелетнего египетского государства. "

Н. Н. Моисеев,

Действительный член

Российской Академии наук

"Д. Б. Прусакову удалось сделать прекрасную работу, которую я читал с превеликим удовольствием. Не побоюсь сказать, что она принадлежит к числу лучшего, написанного на египтологические темы на русском языке, хотя она и очень далека от классической египтологии. Автору удалось успешно связать данные естественнонаучные и собственно египтологические, и получившаяся картина заставляет нас очень по-новому взглянуть на многие аспекты цивилизации Египта… "

А. О. Большаков,

доктор исторических наук,

заведующий Сектором

Древнего Востока

Государственного Эрмитажа

Прусаков Дмитрий Борисович (1965 г. р.) — доктор исторических наук, научный сотрудник Института востоковедения РАН, член Восточного института Университета Чикаго, Занимается социоестественной историей Древнего мира. В 1996 г. защитил диссертацию на тему: "Взаимоотношение человека и природы в древнем Египте". В монографии развиваются идеи, изложенные в диссертации.

Примечания

1

Здесь достаточно сказать, к примеру, что основные параметры нашего желаемого будущего — устойчивого развития почти на 90 % совпадают с параметрами социально-экологической стабильности в истории китайской цивилизации [см.: Э. С. Кульпин. Предисловие. Неразгаданный парадокс: будущее мира в прошлом Китая? — Сюй Дисинь. Экологические проблемы Китая. М., 1990. С. 7–47].

2

К. Юнг. Э. Сэмюэльс, В. Одайник, Дж. Хаббэк. Аналитическая психология: прошлое и настоящее. М., 1997. С. 71–73, 77, 194, 167–191, 247.

3

В. В. Клименко осуществил фундаментальное исследование, в результате которого были выявлены энергодемографическне критерии цивилизованности современного человечества в целом и каждого народа в отдельности [см.: В. В. Клименко. Энергия, климат и историческая перспектива России, — Э.С. Кульпин (ред.). Билль о правах человека и природы. Материалы исследовательской программы "Генезис кризисов природы и общества в России" и Пятой научной конференции "Человек и природа — проблемы социоестественной истории. М., 1997. С. 47–72].

4

Подробнее об этом принципе см.: Э. С. Кульпин. Бифуркация Запад-Восток. М., 1996.

5

В данном контексте моим личным маяком являются нижеследующие слова Вернера Гейзенберга: "В науке хорошую и плодотворную революцию можно совершить только тогда, когда мы пытаемся внести как можно меньше изменений, когда ограничиваемся прежде всего разрешением узкой, четко очерченной проблемы. Попытки отказаться от всех прежних вещей или изменить их по своему произволу ведет к чистой бессмыслице… я склонен думать — пусть это только мечта, — что и в истории человечества самые успешные революции те, в которых люди пытаются разрешать лишь ясно определенные — проблемы и изменять как можно меньше. Вспомните о той великой революции две тысячи лет назад, инициатор которой. Христос, сказал: "Я пришел не отменить закон, а исполнить его". Повторяю: все дело в том, чтобы ограничиться одной важнейшей целью и изменять как можно меньше. То немногое, что будет при этом изменено, может проявить потом такую преобразующую силу, что само собой перестроит почти все жизненные формы".

6

Аксиомы, постулаты и законы СЕИ являются предметом коллективного исследования, в самых общих чертах намечены в: Э. С. Кульпин. Бифуркация Запад-Восток. М., 1996.

7

Общие теоретические положения нашли свое конкретное выражение прежде всего в фундаментальных исследованиях Александра Мещерякова, посвященных роли природы, хозяйства и информационных процессов в истории Японии. Механизмы коммуникаций и каналов обмена информацией и материей исследуются на примере Японии и России Игорем Авдаковым.

8

Работа по формулированию понятия "этнос" в рамках СЕИ не закончена. Рабочее определение выведено из анализа этнологических и исторических определений и прошло первую проверку в ходе конкретного социально-экологического обследования жизни крымско-татарского этноса [см. коллективную монографию: Крымские татары: проблемы репатриации. М., 1997). Оно таково: этнос — это устойчивая во времени человеческая общность, состоящая из индивидов, имеющих ряд идентичных представлений о мире и о себе. Эти представления сформировались в ходе совместной жизни многих поколений предков и позволяли наиболее оптимально приближаться к конечной цели всех душевных стремлений человека — уравновешенности, безопасности, приспособлению, целостности, они позволяли осуществлять самореализацию значимости личности в этнической системе ценностей. Этнос — закрытая система (мы — не они, свой язык — один из важнейших элементов закрытости), состоящая из индивидуумов, не только осознающих свою принадлежность (маркируемую самоназванием) к системе, но и неосознанно (бессознательно) непременно принадлежащих ей (тому или иному этносу). Устойчивость общности представителей одного этноса основывается на осознанном или неосознанном общественном согласии относительно порядка взаимоотношений внутри и вне общности (на общих правилах или на том, что является для членов общества обязательным, что позволительно и что запрещено, на моральных императивах, ритуале, обычном и формальном праве, более широко — культуре). Принадлежность к одному и тому же единому коллективу людей — этносу для отдельного человека индивидуально осознано, для всех — является коллективным бессознательным ощущением.

9

Комплексный анализ социально-экологического кризиса с рассмотрением процессов в природе и обществе, изменения природных характеристик вмещающего ландшафта, основных технологий и трансформации системы ценностей к настоящему времени рассмотрены на примерах Китая, Золотой Орды, России и Японии [см.: Э. С. Кульпин. Путь России. М., 1995; он же. Золотая Орда. М., 1998; он же. Восток. М., 1999 (в печати)].

10

Авторство первых концепций социоестественной истории отдельных цивилизаций (Китая, России, Западной Европы), а также методологии социоестественных исследований принадлежит Э. С. Кульпину [Кульпин 1988, 1990, 1993, 1994, 1995, 1996].

11

Opus magnum А. Тойнби "A Study of History" затрагивает и некоторые египтологические вопросы. Так. например, перенос столицы новоегипетского государства при XIX династии из Фив в дельту Нила А. Тойнби объяснил как "ответ" на "вызов" со стороны хеттов и "народов моря", в тот период непрестанно вторгавшихся в Переднюю Азию и Нижний Египет [Toynbee 1935. р. 114]. На наш взгляд, данная проблема имеет не столь элементарное решение. Есть основания полагать, что перемещение резиденции фараонов Нового царства в Низовье было обусловлено целым комплексом обстоятельств, в том числе и острой хозяйственной необходимостью освоения залежных земель Дельты, эффективность которого, в свой черед, могла зависеть от природных условий в нижнеегипетском регионе, а именно, от регрессии Средиземного моря. Природа в данном случае у А. Тойнби, однако, не фигурирует. Приводя пример из истории додинастического Египта, А. Тойнби впадает в противоположную крайность: возникновение цивилизации в долине Нила он рассматривает как "ответ" населения Северо-Восточной Африки на "вызов" природы в виде высыхания "афразийской степи": эта климатическая катастрофа, похоже, затмевает ученому процессы социо- и политогенеза [Toynbee 1935, р. 306]. Таким образом, несмотря на справедливость некоторых положений, в целом подход А. Тойнби к истории древнего Египта с позиций СЕИ представляется довольно однобоким. Египтологов его умозаключения также не удовлетворяют [Wilson 1965, р. 32, п. 12]. Установив это, возвращаться к идеям А. Тойнби мы больше не будем.

12

Термин принадлежит Г. Хакену [Хакен 1980, 1985, 1991].

13

Изогипса, или горизонталь — линия, соединяющая точки местности, которые имеют одинаковую высоту над уровнем моря.

14

В частности, начиная с верхнего палеолита и до наших дней в Нубии происходило постоянное врезание и углубление русла Нила; высказывалось, например, предположение, что к концу Нового царства в Нижней Нубии этот процесс достиг такой степени, что продуктивное земледелие в тамошних краях оказалось невозможным вплоть до появления сакии — водоподъемного колеса, послужившего прогрессу древнеегипетской ирригации в эпоху Птолемеев [Firth 1927, р. 28; Trigger 1965, р. 113]; в отличие от Нубии, в долине Нила к северу от Асуана врезание реки прерывалось фазами аградации. благодаря чему здесь сформировались береговые террасы [Hayes 1965, р. 14–16; см. также: Hassan 1984. р 59, fig. 2].

15

Например, земледелие, по некоторым оценкам, появилось в Египте как минимум на тысячу лет раньше, чем в Нижней Нубии [Butzer 1976, р. 4–6].

16

Для сравнения, в работе [Vercoulter 1967с, р. 237] египетский неолит датируется 4500–3500 гг. до н. э.: возможно, такого рода разногласия связаны с тем, что некоторые авторы не принимали в расчет разницу между калиброванными и некалиброваниыми датировками. Подчеркнем, что в настоящей книге мы оперируем исключительно календарными датами.

17

Эпоха Аллерёд, которая продолжалась 500–700 лет и характеризовалась значительным потеплением, закончилась, в календарном выражении, приблизительно в XII–XI тыс. до н. э. [В. В. Клименко: личное сообщение], сменившись кратковременным похолоданием верхнего дриаса [см., например: Dartsgaard et al. 1989), после чего потепление резко возобновилось [Alley et al. 1993: Mayewski et al. 1993] и достигло максимума, как мы уже отметили, во второй половине V тыс. до н. э.

18

Возможно, к этому явлению имело отношение вышеупомянутое нами временное похолодание в северном полушарии, предварявшее большой климатический оптимум голоцена и. в свою очередь, обусловленное, согласно одной из гипотез, высокой глобальной вулканической активностью между 7000 и 5000 гг. до н. э. о которой свидетельствуют гренландские ледовые керны [см.: Zielinski et al. 1994, р. 948–951, fig. I В, C; tab. 2].

19

Таково мнение, например, К. Бутцера. Полагали также, что отдельные лесные массивы вдоль Нила сохранялись на протяжении всего фараоновского времени [Nibbi 1984, р. 287–293]. Есть, в частности, информация, что Тутмес III (XV в. до и. э.), завоевавший Нубию по 4-й порог, обложил страну данью в виде поставок древесины и даже готовых судов для египетского флота [Glanville 1931, 1932]. Примем, однако, к сведению и наличие версии, что леса в Египте вообще никогда не росли [Täckhotm 1976, р. 52].

20

Часто различают также период Нагада III, совпадающий с правлением так называемой нулевой династии и отделяющий додинастическую эпоху от Раннего царства.

21

Здесь мы набрасываем лишь некую виртуальную историческую картину, которая с незначительными вариациями фигурирует в работах большой группы авторов как устоявшаяся академическая схема, оставляющая, однако, впечатление реконструкции "среднестатистической" надежности. По поводу данного конкретного тезиса заметим, что с размерами додинастического Иераконполя в Верхнем Египте все происходило с точностью до наоборот: в амратский период поселение занимало площадь 304878 м², в герзейское время его территория сократилась до 36432 м². а при 0-й династии древнейший Иераконполь ограничивался пределами 2994 м² [Hoffman 1984. р. 237]. О том. чем могло быть обусловлено такое "отклонение от нормы", мы поговорим ниже.

22

Согласно традиции, идущей от Манефона, раннединастические цари были родом из "города" Тин в Верхнем Египте.

23

Скорпионова булава могла быть вотивным даром, соответственно, не "сваленным", а торжественно заложенным в основание храма. Такой взгляд гораздо надежнее подкреплял бы тезис о влиянии Скорпиона в том краю Верхнего Египта — хотя, на наш взгляд, и не более надежно, чем вышеупомянутое прочтение палетки Нармера устанавливает окончательное завоевание этим правителем Дельты.

24

Период или так называемый Великий год Сотис (Сириуса) составляет примерно 1460 календарных лег именно через такой промежуток времени гелиакический восход этой звезды, по которому в древнем Египте определяли время начала разлива Нила, в точности совладел с первым днем Нового года. На протяжении интересующей нас исторической эпохи это совпадение приходилось, по имеющимся расчетам, на 1318 (или 1322), 2776 (или 2782) и 4236 (или 4242) гг. до н. э. [Гурштейн 1991, с. 158; Климишин 1985, с. 145–152]. На последнюю дату и опирался К. Зете, реконструируя историю додинастического Египта. О. Нейгебауэр, впрочем, утверждал, что древнеегипетский календарь не имел отношения ни к циклу Сириуса, ни вообще к каким-либо астрономическим явлениям, а целиком отвечал элементарной практике земледелия в заливной пойме Нила [Нейгебауэр 1968, с. 92–93].

25

Идея Л. Н. Гумилева о крушении Хазарского каганата вследствие трансгрессии Каспийского моря [Гумилев 1993] лежит в стороне от обсуждаемой проблемы: замкнутый водоем Каспия несколько иначе реагировал на планетарные природные ритмы.

26

В специальных атласах опубликовано до тысячи эвствтических кривых многочисленных авторов для различных регионов Земли [Bloom 1977; Pirazzoli 1991]; например, по побережью одного лишь Северного моря их построено около полутора десятков, причем графики демонстрируют как превышение морем его современного уровня, так и отсутствие такового [Shennan 1987. р. 130. fig. 4.8: 1989. р. 10. fig. 4].

27

В качестве дополнительного ориентира: в настоящее время на дельту Нила приходится около ⅔ сельскохозяйственной территории Египта: при нынешнем уровне поверхности Низовья подъем Средиземного моря на 1 м чреват трансгрессией в глубь материковой Дельты на расстояние до 50 км с уничтожением до 15 % обрабатываемых земель страны [El-Sayed 1996. р. 217. 227–228].

28

Здесь мы ограничимся оценкой К. Бутцера [Butzer 1976: ср.: Said 1993. р. 59J, не включающей результаты бурений, осуществленных в Нижнем Египте экспедицией Смитсоновского института (Вашингтон) [Stanley 1988а. А], с учетом которых можно предположить, что максимальное повышение поверхностного уровня дельты Нила, без ближайшей к морю области соленых озер Идку-Буруллус-Мензала, во второй половине голоцена составило до 12 м; к этому вопросу мы вернемся позже в специальной работе.

29

Согласно К. Бушеру [Butzer 1976. р. 83. tab. 4]. свыше половины тогдашнего населения Дельты!

30

"Рыба… головастая, хишмая и прожорливая, акула больших рек…" [Даль 1882].

31

Указывалось лишь, что сам "перевод" соответствующей пиктограммы едва ли верен [Берлев 1989. с. 89–90].

32

Термину "чифдом" мы придаем здесь абсолютно условный смысл; о характере социально-политической организации додинастического Египта практически ничего не известно.

33

"Палец" представлял собой элементарную единицу длины в древнем Египте, оцениваемую в 18.68 мм. "Локоть" имел две разновидности: "царский" соответствовал 28 "пальцам" (ок. 523 мм), "малый" был на 4 "пальца" короче (ок. 448 мм). Полагают, что "малый локоть" преобладал при I и II династиях, начиная же с III династии в монументальном строительстве стали использовать "царский" вариант [О'Маrа 1979. р. 26]. Какой "локоть" фигурирует в записях Палермского камня, неясно. В данном конкретном случае это, однако, непринципиально, так как нас интересуют лишь относительные величины уровней разливов, указанные в анналах.

34

Для сравнения, в Судане археологами было обнаружено кострище времен "культуры А" (IV тыс. до н. э.) [см: O'Connor 1993. р. 10–23]. оставшееся, по их мнению, от временной стоянки на берегу Нила, но в настоящее время находящееся на высоте ок. 6 м над уровнем реки [Säve-Söderbergh 1963. р. 25].

35

Из этого, впрочем, не следует, что мы придерживаемся "однолинейной'' схемы социальной эволюции по Э. Сервису [Service 1962]. к которой склонялись указанные авторы.

36

При этом особо отмечалось, что усложнению социальной организации и переходу к государству в Северной Нубии препятствовало неучастие здешних жителей в коллективных работах по искусственному орошению — тогда как в Египте, где население оказалось вовлечено в массовую трудовую деятельность, связанную с ирригацией обширных земельных угодий, в результате возникли все необходимые условия для слияния отдельных общин в единую этническую и административно-территориальную систему [см.: Кацнельсон 1948б]. Думается, однако, что такой подход, перекликающийся с виттфогелевской теорией происхождения "восточного деспотизма" [Wittfogel 1957] (которая, кстати, не раз подвергалась критике [см., например: Steward 1977. р. 88]), неосторожно применять к архаической долине египетского Нила безоговорочно: есть подозрения, что масштабы и технико-технологический уровень осуществлявшегося там ирригационного строительства до недавнего времени сильно преувеличивались [ср.: Perez Largasha 1995] (см Главу 2).

37

Нам ближе именно такая периодизация египетской политической истории на данном ее этапе — при том. что гораздо чаше крах Старого царства соотносят с упадком VI династии. Позже мы постараемся аргументировать свою точку зрения.

38

Высказывалось мнение, что дикие звери не столько одомашнивались, сколько просто отлавливались египтянами для жертвоприношений или последующего откорма [Boessneck 1953. S. 27–30].

39

Напомним: в 1973 г. именно высотная плотина спасла г. Алма-Ату от гигантского селевого потока. Заслуживает внимания и то. что близкие функции приписывались некоторыми исследователями знаменитой иерихонской стене постнатуфийского времени [Bar-Josef 1986].

40

То же отмечалось для Аравийского полуострова [Dayton 1975. р. 49].

41

Для объяснения масштабов разрухи выдвигалась версия, что на стеле Яхмеса I (1530 г. до н. э.) увековечены последствия извержения вулкана Санторин, которое иногда датируют второй половиной XVI в. до и. э. [Foster, Rimer 1996]. Заметим, однако, что это не вяжется с данными о синхронном расцвете Минойской культуры о-ва Крит; его шельфовая зона находилась всего в 100 км от границы очага землетрясения, вызванного извержением, в результате которого, не говоря о губительном эффекте выбросов в атмосферу пепла и аэрозоли, на остров, согласно расчетам, должна была обрушиться волна цунами высотой до 60 м [Дугинов. Стреколов 1997, с. 149]; в связи с этим дату взрыва Санторина гораздо логичнее соотнести со стремительным упадком минойского Крита и предпочесть альтернативный хронологический интервал датировки знаменитого извержения: 1450–1375 гг. до н. э. [см.: Гущенко 1979; Нинкович. Хейзен 1969].

42

По-видимому, речь шла о культовых сооружениях, пришедших в упадок или разоренных гиксосами за время второго междуцарствия.

43

Полагаю, что основной объем транспортных и строительных операций по возведению пирамид был приурочен к разливам Нила, когда высвобождались большие людские ресурсы. в остальное время использовавшиеся на ирригационных и земледельческих работах.

44

По поводу последнего предположения: в Отзыве на рукопись нашей книги А. О. Большаков указал, что "в Старом царстве существовала имевшая идеологические корни традиция передвижения царской резиденции и, соответственно, пирамид в границах от Абу-Роаша до Дахшура", а потому нет проблемы экологической интерпретации выбора преемниками Снефру в качестве альтернативы дахшурскому некрополю такового в Гизе. Мы признательны уважаемому египтологу за это напоминание и оставляем здесь свой текст без изменения лишь потому, что считаем полезным наглядно продемонстрировать, как благие намерения осуществить объективную социоестественную реконструкцию при увлечении "энвайронментальной фактурой" могут обернуться невольной недооценкой известных историко-культурных явлений.

45

Внутриполитическими кризисами указанной поры [см., например: Перепелкин 1988а, с. 372–374]. ни один из которых, судя по всему, не привел к расколу государства, мы считаем возможным по этой причине пренебречь.

46

Приблизительная дата завершения так называемых "неолитических дождей" устаревшей модели климата позднего голоцена [см.: Кинк 1964. с. 6–7; Butzer 1965, р. 35; Lamb 1966. р. 61; Reed 1959. р. 1637].

47

Здесь мы, однако, должны принять во внимания замечание А. О. Большакова, что резкое возрастание в гробницах второй половины V — начала VI династии количества хозяйственных сцен в болотах "лежит в общем русле развития оформления гробниц", и имеет "скорее художественную, чем экологическую основу" (Отзыв на рукопись).

48

Примерно 466 га, полагая, что арура (сечат, сот), как и в последующие эпохи, была равна 2735 м².

49

Здесь необходимо, конечно, помнить и об отложении пойменного аллювия при разливах. которое повышало поверхность дельты Нила в среднем на 2 м за тысячелетие.

50

Ср.: ĭw — Insel im Meere [Wb. I, S. 47. 4].

51

По поводу географии путешествий Синухета высказывались самые разные, порой и парадоксальные мнения. Г. Гедике. например, полагал, что никакого острова Снефру вообще не существовало, подразумевал же Синухет резиденцию этого царя в Дахшуре. В обоснование своей точки зрения ученый, в частности, читал иероглиф ĭw как wnt — "обнесенное стеной поселение" [Goedicke 1957, р. 81–82]. Иероглифы, действительно, похожи, однако. на наш взгляд, все же не настолько, чтобы даже неопытный переписчик пренебрег отличающими их существенными деталями: кроме того, в слове wnt [Wb. I. S. 315] не отмечено ничего близкого идеограмме "ирригационный канал" [Cardiner 1977. р. 488, N^23). характерной для написания слова ĭw [Wb. I. S. 47]. Уже хотя бы эти соображения пока мешают нам разделить позицию Г. Гедике.

52

Для сравнения, ее реальность с привлечением других исторических данных обосновывалась в работе [Bloch 1965].

53

Полагали, что местами пески приблизились к долине египетского Нила уже в додинастическое время, поспособствовав упадку неолитических культур ал-Омари. Меримде и Фаюма [Алимам 1960, с. 127; Чайлд 1956, с. 80].

54

Здесь уместно вспомнить рассказ о явлении Тутмесу IV во сне большого сфинкса Гизы [НеIck 1957, S. 1539а–1544]. Божественная статуя просила царя выкопать ее из песка, суля взамен обе короны Египта и всяческие блага. Возможно, некоторое представление о мощности песчаных наносов. угрожавших Египту в древности, дают фотографии погруженного в песок гизехского сфинкса, сделанные на рубеже прошлого и нынешнего веков [см., например: Брэстед 1915 т. I. рис. 70; Stemdorff 1900. S. 41. Abb. 37].

55

Согласно исследованным шлаковым отвалам египетских копей Синая и Восточной пустыни. масса выплавленной здесь при фараонах меди достигала порядка десятков тысяч тонн [Кинк 1967. с. 99]. О потребном при этом количестве топлива позволяют судить следующие расчеты: для выплавки одной тысячи тони меди из руды месторождения Аи-Бунар в Южной Болгарии (вторая половина V тыс. до н. з.) понадобилось до миллиона деревьев [Черных 1978, с. 56–78; 1995. с. 10–11]: 25 тыс. (по другим расчетам, от 30 до 50 тыс.) тонн меди рудника Кенказган в Казахстане (вторая половина II тыс. до н. э.) обошлись древним металлургам в 25–30 миллионов (или даже более) стволов [Алексеев. Кузнецова 1983. с. 206. 211; Черных 1995. с. 11–12].

56

Доводам в опровержение этой цифры [см.: например: Стучевский 1982, с. 38–45], на наш взгляд, недостает убедительности [см.: Прусаков 1997б]: ниже мы вернемся к этому вопросу.

57

Ситуация, можно догадываться, усугублялась демографическим ростом в эпоху Старого царства [cp.; Butzer 1976. р. 81 ff.].

58

Точнее, его "двойник" — kͻ (то же касается и его работников) [см.: Большаков 1987].

59

Этот термин, заимствованный у историков средневековья вместе с соответствующим понятием, утвердился в основном в "западной" египтологии; безотносительно сторон света, мы бы нс стали говорить о феодализме в древнем Египте иначе как в переносном смысле.

60

Ранее механизм планетарных климатических вариаций в исторический период пытались объяснить исходя из информации о 1800–1900-летнем цикле солнечной активности [Шнитников 1951, 1957, 1969; Адаменко 1976, Максимов 1972 и на этом основании: Прусаков 1996а], который в ходе позднейших исследований, однако, был признан недействительным [Клименко 1997; Соломина 1992]. В настоящее время похолодание, обусловившее повышенную засушливость климата Египта на протяжение 1-го Переходного периода и в начале Среднею царства. связывается со снижением солнечной активности в процессе интерференции се четырех важнейших циклов: 2400-, 1100-, 850- и 640-летнего [подробнее см: Клименко, Прусаков 1999].

61

Так, например, изучение почти 2000 должностных титулов Старого царства [см.: Baer 1960] не выявило существования в Египте в ту эпоху регулярного ирригационного ведомства всенационального масштаба [Butzer 1984. р. 104].

62

Не совсем ясно, чем вызвано скептическое отношение исследователей к известиям о "поедании детей" во времена первого междуцарствия: ведь А. Гардинер не отрицал серийной повторяемости низких разливов Нила в тот период [Gardiner 1962. р. 111], а Ж. Вандье в своей уникальной монографии о голоде в древнем Египте прямо упоминал о каннибализме в неурожайные годы египетского арабского средневековья [landier 1936. р. хiii]. Впрочем, не все египтологи разделяли их позицию: сошлемся, например, на размышления A. К. Виноградова, считавшего, что людоедство, в силу специфики экологии долины Нила и мировоззрения древних египтян, могло периодически возрождаться на протяжении всей истории фараонов [Виноградов 1995. с. 145–146] добавим к этому сведения о каннибализме в Египте конца XVIII в. н. э., в годы тяжелейшего голода, обусловленного низкими разливами Нила [Hassan 1997. р. 11].

63

Общий объем подземных вод под Сахарой оценивался в 15 мли. м³ [Ambroggi 1966; см. также: Ball 1927; Knetsch 1963; Knetsch et at. 1963; Münnich. Vogel 1963; Murray 1952; Schiffers 1951].

64

Другой вариант датировки "Речения" — 2-й Переходный период [см., например: Van Seters 1964]. Мы солидарны с противниками этой версии [ср.: Виноградов 1997б, с. 166–167 (прим, ред.)], дополнительно аргументируя свою позицию тем соображением, что эсхатологические мотивы в рассказе Ипувера гораздо созвучнее крупнейшей за всю историю фараоновского Египта природной катастрофе конца III тыс. до н. э. чем второстепенным климатическим вариациям на исходе Среднего царства (см. ниже).

65

Очевидно, имеется в виду ширина капала [cp.: Schenkel 1965. S. 71].

66

Особую роль при этом играл гидроузел в Фаюмском оазисе, см. ниже.

67

Заметим: в преданиях, пересказанных Геродотом со слов египетских жрецов, именно среднецарская эпоха ассоциировалась с массовым рытьем каналов в долине Нила [Геродот. II. 108].

68

Примем к сведению, что одна из версий "125-й главы" египетской "Книги Мертвых" [см.: Чегодаев 1994. с. 145–153] как будто бы причисляет к человеческим "смертным грехам" воздвигание "заслонов для (отведения) волы" [Коростовцев 1976. с. 227]. Как знать, не кроется ли за таким предостережением моральный, а го и правовой критерий, зародившийся в эпоху Второю социально-экологического кризиса из опасения, что более северные номы могут сильно пострадать, если жители южных примутся бесконтрольно вычерпывать волу Нила для орошения своих "высоких полей"? Для сравнения, в средние века египтян всерьез пугало что негус Абиссинии, которого называли "повелителем нильского паводка", однажды отведет реку в другое русло, оставив Египет без воды и тем самым нанеся его экономике разящий удар: страх, что существует возможность перекрыть Голубой Нил, ответственный за разливы Главного, и направить его в Красное море, реально определял политические отношения в регионе: даже англичане не преминули заключить с Эфиопией договор (1902 г.), что на ее территории без согласия Британии и Eгипта на Ниле не будут сооружался никакие плотины [Долгов 1987. с. 22–24].

69

Иные авторы считали, что и того меньше: 70 км² [Снегирев, Францев 1938. с. 183).

70

1 хар (hͻr) ≈ 72.68 л. 1 арура (štͻt. siͻt) ≈ 2735 м²

71

Лишь нескольким фараонам XII династии, похоже, удалось в духе "деспотов" Старого царства временно смирить центробежные устремления регионов: помогла им в этом, повторим свое предположение, развитая хозяйственно-технологическая база Фаюмского оазиса.

72

Эта гипотеза — своего рода классика египтологии. Справедливости ради, однако, отметим, что еще в 1929 г. Б. Б. Пиотровский обратил внимание, что на упомянутом рельефе Рамсес IX показан стоящим на пьедестале, иными словами, возможно, подразумевалось, что перед жрецом Аменхотепом высится не живой царь, а всего лишь царская статуя: в этом случае канонические пропорции фигур, по мнению ученого, могли и не соблюдаться [Pioirovskij 1929. с. 116–117, 119]. Кроме того, по полном прочтении сопровождающих рельеф текстов выяснилось, что верховный жрец Аменхотеп выставлен в них лояльным подданным, который в самых почтительных выражениях благодарит за вознаграждение (кстати, довольно скромное) в счет успешного выполнения некоторых работ для фараона [Стучевский 1976. с. 16; 1982. с. 236–244]. Так тезис о бедственном для новоегипетского государства усилении фиванского жречества и его победоносной борьбе против последних Рамсессидов оказался под сомнением [cp.: Edgerion 1951, р. 145; Federn 1959. р. 214; Wente 1966, р. 86–87]. Если придерживаться позиции противников гипотезы о религиозно-политическом конфликте Фив с Пер-Рамсесом или допустить хотя бы, что конфронтация не была столь острой и непримиримой, как принято считать, то. очевидно, придется отказаться от мысли о вражде между фиванскими верховными жрецами и царями как важнейшей причине распада централизованного новоегипетского государства.

73

По некоторым оценкам, оно происходило уже при Рамсесе II и явилось одним из факторов. обусловивших массовый отток населения из Северной Нубии в начале I тыс. до н. э. [Buizer. Hansen 1968. р. 197]. На тезис, что снижение разливов на исходе Нового царства было связано с продолжавшейся эрозией нильского русла [Trigger 1965, р. 113], возражали. что эрозия прекратилась уже ок. 3000 г. до н. э., и с тех пор уровень разливов определялся главным образом климатическим фактором, в первую очередь количеством муссонных дождей в верховьях Нила [Grove. Warren 1968. р. 206; cp.: Fairbridge 1961b. р. 101–106].

74

Различали верхне- и нижнеегипетский сорта ячменя [Sethe 1907–1908].

75

Порядка ради отменим, что в документах того времени упоминалась и земля типа kͻjt. производительностью 5 хор с 1 аруры [Roer 1963. р. 4–5].

76

1 феддан = 4200.833 м².

77

Во всяком случае, в современном Египте происходило именно так: с ростом численности населения площадь индивидуальных наделов постепенно уменьшалась, при этом мелкое землевладение образовалось в результате медленного дробления земельных участков" [Айру 1954, с. 25, 28].

78

Захват земель продолжался и при XIX династии, на что указывает судебное дело времени Рамсеса II, возбужденное одним писцом, земли которого были самовольно заняты и распаханы семейством некоего "начальника амбара" [Еrmаn 1879, S. 71–76].

79

Пер-Рамсес традиционно отождествляли с Танисом [Cardiner 1947, р. 172–173]. При этом есть альтернативная гипотеза, согласно которой столица Рамсессидов находилась в Хатаана-Кантире [Наbасhi 1954. р. 444; Hayes 1959. р. 339; Uphill 1968. р. 313–316].

80

Для сравнения: считали, что к замирению с хеттами и прекращению походов за рубежи страны Рамсеса II подтолкнули народные волнения в Египте, потребовавшие постоянного присутствия царя на родине [Schmidt 1973, р. 177–178].

81

Как полагал Я. Черны, в результате этих грабежей, в которых, наряду с простолюдинами, принимали самое активное участие и государственные чиновники, в оборот вошло большое количество золота и серебра, чем. вероятно, объяснялось снижение цен на зерно в царствование последних Рамсессидов [Сеrnу 1933, р. 176; 1954, р. 906].

82

1 дебен (кольцо) = 91 г.

83

Или налог (Wb. I, S. 427–428 (bͻk. bͻkw), ср.: Лурье. Лапис 1961, № 4, с. 210; Gardiner 1912. S. 51].

84

Иероглиф, обозначавший меру зерна, не сохранился.

85

Этот феномен можно связать с потеплением начала X — конца IX вв. до н. э., которое предшествовало похолоданию железного века [В. В. Клименко: личное сообщение].

Content

Дмитрий Борисович Прусаков
Природа и человек в древнем Египте

Предисловие

Введение

Глава 1 Изменения природной среды и первый социально-экологический кризис в Древнем Египте

О вмещающем ландшафте древнеегипетской цивилизации

Изменение климата Северо-Восточной Африки в неолите и переход протоцивилизации Египта к освоению вмещающего ландшафта

Экология додинастической дельты Нила в свете исторических данных

Дельта Нила в поствюрмскую эпоху в свете литостратиграфических данных

Социально-Экологическая стабильность в неолитическом Египте

"Первый зоо-экологический дисконтинуум" в Египте, завершение эпохи неолита и периода социально-экологической стабильности

О причинах и сроках возникновения древнеегипетского государства

Эвстатические колебания уровня Мирового океана: от геофизики к истории

Море и Дельта

Трансгрессия как гипотеза

Пленники Нармера?

Первый социально-экологический кризис: природа и общество

"Неолитический спад" Нила и Раннее царство

Раннее царство в контексте СЕИ и социосинергетики: "переходный период"?

P.S. Первый социально-экологический кризис и страна Куш

Глава 2 Второй социально-экологический кризис в Древнем Египте

Старое царство — эпоха социально-экологической стабильности

"Второй зоо-экологический дисконтинуум": проблема исторической привязки

Свидетельство Садд ал-Кафары

"Пути ливневых потоков": источники о селях в древнем Египте

Свидетельство Садд ал-Кафары (окончание)

Климатические флуктуации и Старое царство

Регрессия как гипотеза

Старое царство и "старые дюны"

Снижение разливов Нила и нарушение социально-экологической стабильности в Египте Старого царства

От рабочих отрядов к земледельцам-"единоличникам": социоестественная гипотеза

VI династия: накануне Второго социально-экологического кризиса в древнем Египте

Экологический фактор и упадок Старого царства

Второй социально-экологический кризис: природа и общество

"Вырыл я канал…": технологическая революция в земледелии эпохи Второго социально-экологического кризиса?

Среднее царство, ирригация Фаюма и суббореальный климатический оптимум

Еще несколько слов о хозяйственном значении Фаюмского оазиса

"Вочеловеченье" фараона как признак идеологического перелома эпохи Второго социально-экологического кризиса: социоестественная гипотеза

Глобальное похолодание и "феномен Семны"; Среднее царство как бифуркация в контексте СЕИ древнего Египта

Глава 3 Некоторые предпосылки третьего социально-экологического кризиса в Древнем Египте

Климат эпохи Нового царства и социально-экологическая стабильность

Малоизвестная черта экологии Нового царства: К. Бутцер об истощении отложений пойменного аллювия в долине Нила во II тыс. до н. э.

Папирус Вильбура о качестве почв в Египте на исходе Нового царства: социоестественная интерпретация

К дискуссии о трудовой норме древнеегипетского земледельца-Ĭhwtj

Источники о нарушении социально-экологической стабильности в новоегипетскую эпоху

Неравномерность развития кризисных процессов в Верхнем и Нижнем Египте как предпосылка распада новоегипетского государства

Вместо эпилога: цивилизация иссякшего аллювия

Заключение

Приложение

Библиография

Nachsatz

Примечания