Эккехард Клюг

Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

Предисловие редакторов

Со времени выхода известного труда В. С. Борзаковского «История Тверского княжества» прошло более 100 лет[1]. За прошедшее время в отечествен нон историографии эта книга оставалась единственным монографическим исследованием истории одного из крупнейших русских княжеств. Книгу В. С. Борзаковского по праву можно назвать классическим историческим трудом, а ссылки на нее есть в любом исследовании о древней Твери. К сожалению, в русской историографии XX в. ничего подобного так и не было создано. Можно указать лишь на главу «Территория Тверского великого княжества в XIV в.» в книге В. А. Кучкина 1984 г.[2]. В связи с этим переиздание на русском языке монографии немецкого историка доктора Эккехарда Клюга, на наш взгляд, является крайне необходимым.

Эккехард Клюг родился в 1956 г. В 1974 г. он поступил учиться в университет г. Киля (Северная Германия, земля Шлезвиг-Гольштейн). Работу над диссертацией «Сосед и соперник Москвы: Тверское княжество 1247–1485 гг.», он начал в 1979 г. в семинаре известного немецкого историка профессора доктора Петера Ниче. Благодаря существующему с 1958 г. семинару по истории Восточной Европы Киль стал одним из признанных центров по изучению русской истории в Германии, наряду с Мюнхеном, Мюнстером, Тюбингеном и Фрайбургом. В 1983 г. диссертация Э. Клюга была успешно защищена[3], а в 1985 г. — издана в серии «Исследования по Восточноевропейской истории», издаваемой Восточноевропейским институтом при Свободном университете г. Берлина[4].

Перевод книги Э. Клюга осуществлен зав. кафедрой истории древнего мира и средних веков исторического факультета Тверского государственного университета кандидатом исторических наук А. В. Чернышовым. Следует отметить, что переводчик очень корректно отнесся к тексту и выполнил перевод, в полной мере передавший специфику научного языка и стиля авторского наложения.

Для русского читателя книга несомненно будет очень интересна и совершенно необычна позиция автора, связанная с общей направленностью исследования. Об этой позиции во введении автор говорит так: «…тверскую политику или же касающиеся Твери события, авторы (исторических трудов. — П. М., П. Г.) слишком часто рассматривают с «московской точки зрения», да и многие специальные исследования «тверской темы» демонстрируют одну н ту же особенность: взгляд победителя на историю побежденной земли. В предлагаемой работе предпринята попытка проанализировать тверскую историю не под «московским углом зрения», но как бы с позиции самой Тэери; при этом автор, разумеется, придает должное значение влиянию на эту историю всего того, что происходило за пределами Тверской земли». Следует заметить, что такой подход характерен для немецкой исторической науки и совершенно не используется в отечественной историографии.

Исследование Э. Клюга охватывает обширную русскую литературу по затрагиваемому вопросу. Поражает эрудиция автора и его умение отобрать для исследования наиболее существенные труды. Это, на наш взгляд, свидетельствует о том, что книга написана в традициях немецкой исторической науки, которая всегда характеризовалась четкостью и логичностью исторического анализа, полным охватом всего комплекса источников и литературы, умением отличить главное от второстепенного. Все эти достоинства ярко проявились в издаваемой книге Э. Клюга.

Особой ценностью работы Э. Клюга для отечественного читателя является исчерпывающее привлечение западной литературы по рассматриваемому вопросу. Ряд цитируемых исследований в силу малотиражности периодических изданий, в которых они изданы, и языкового барьера абсолютно неизвестны не только рядовому читателю, но и многим специалистам. Богатейший справочный материал книги открывает перед людьми, интересующимися историей средневековой Руси, целый мир зарубежной историографии, представленный такими именами как Дж. Феннел, П. Ниче, Г. Штекль, В. Водов, У. Филипп.

Следует особо оговорить, что редакторы сознательно отказались от внесения в переиздание книги всяких комментариев. Мы считаем, что отечественный читатель должен самостоятельно познакомиться с этим исследованием, без каких-либо редакторских корректировок. За прошедшие после выхода книги Э. Клюга восемь лет в России не появилось ни одной рецензии, отзыва или информации об этом исследовании и оно остается неизвестным не только широкому кругу читателей, интересующихся отечественной историей, но и некоторым историкам-профессионалам.

В кратком предисловии нет смысла пересказывать содержание глав книги, однако на одном моменте нам бы хотелось остановиться. Чрезвычайно важной в исследовании Э. Клюга является глава VIII, где автор вводит понятие «тверского регионального самосознания (сознания)», которому в средневековых источниках соответствует понятие «тверская великая свобода». Автор монографии убедительно и ярко показал, как зажатая, словно в клещи, между Москвой и Литвой, Тверская земля в период княжения великого князя Бориса Александровича превратилась в одно из мощных суверенных государств Восточной Европы. Такой подход является новаторским для историографии о Тверском княжестве.

Читатель должен учесть, что работа над написанием книги была завершена в 1983 г. Именно в это время в Твери начались планомерные археологические исследования[5]. Благодаря им во многом пересмотрены результаты небольших археологических раскопок 1930-х гг., которые широко использованы Э. Клюгом в главе II.

Мы считаем выход в свет этой книги, обобщившей практически все известные на сегодняшний день источники и исследования, очень своевременным. Развернувшиеся в последние годы в Твери широкомасштабные археологические исследования позволят в скором будущем по-новому представить некоторые страницы средневековой Твери.

Хочется надеяться, что книга Э. Клюга послужит важной общеисторической основой для дальнейших историко-археологических исследований Твери.

Редакторы считают чрезвычайно важным и глубоко символичным переиздание этой книги в Твери. Мы глубоко признательны и высоко оцениваем гражданскую позицию Н. А. Карпова — генерального директора компании АНТЭК, взявшего на себя все затраты на издание этой книги.

Художественное оформление книги осуществлено В. В. Курочкиным и Е. В. Бурковской.

Мы благодарны всем, кто непосредственно участвовал в подготовке к изданию рукописи перевода книги Э. Клюга, и прежде всего И. Н. Черных, О. М. Олейникову, А. М. Салимову, А. А. Зайцеву, А. Н. Загришеву, Д. А. Ефремову. С. А. Трофимову, В. А. Юскаевой, В. В. Галаган, О. В. Коханской, М. В. Коханской, А. В. Лагуткину, А. В. Денисовой, И. П. Михейкиной, А. В. Беловой, М. А. Чернышовой, О. Н. Кучминской, Г. А. Тимофеевой, С. Н. Калининой, Л. А. Колесниковой, Л. В. Сухомлиной, Е. В. Лосевой, А. В. Лоскутовой, М. Е. Ланцевой, Г. А. Улуповой, Ю. А. Охлобыстину.

Сентябрь 1993 г.

Тверь

П. Д. Малыгин

П. Г. Гайдуков

Введение

Тверь, соседка и соперница Москвы, проиграла в конце концов борьбу за власть над Русью. Поражение Твери было настолько сокрушительным, что сегодня за пределами России даже название Тверского княжества известно лишь немногим историкам и интересующимся историей людям.

Существовавшее с 1247 по 1485 г. независимое Тверское княжество после его включения в Московское государство превратилось в один из регионов, до сегодняшнего дня управляемый из центра страны. Сначала этот централизм был представлен самодержавием великих князей московских и царей, охватившим все северо- и восточно-русские, а также присоединенные западнорусские области. Позже это был исходящий из Санкт-Петербурга централизм русских царем и императоров, и их чиновничьего аппарата, определявший облик России вплоть до XX в., да и советское государство, созданное российскими коммунистами после Октябрьской революции 1917 г., было отмечено централизмом нового типа, несмотря на формально федеративный государственный строй. Можно усматривать определенную иронию судьбы в том, что переименование города Твери, внесшее существенный вклад в уже упоминавшееся забвение самого имени города, было осуществлено советским правительством в Московском Кремле. С ноября 1931 г. город и Тверская область стали называться по имени первого номинального главы Советского государства Калинина[6].

Русской тенденции к государственному централизму соответствует также определенная историографическая тенденция, часто оставляющая вне сферы внимания регионы России или же отводящая им весьма незначительное место. Лишь в последнее время проблематика регионализма в русской истории стала попадать в поле зрения историков[7].

Что касается средневековой Руси, то из-за особенностей развития ее внутреннего строя постоянно привлекают к себе внимание Великий Новгород и Псков, а вот многочисленные княжества северо-восточной Руси почти полностью пребывают в тени Москвы. На протяжении XII в., когда ни Москва, ни Тверь еще не были центрами княжений, северо-восток Руси постепенно превратился в новый политический центр. Монгольское нашествие 1237–1240 гг. привело к отдалению северо-восточной Руси от западно- и южно-русских земель, что имело далеко идущие последствия. Северо-восток, находящийся под властью Золотой Орды, в середине XIII в. состоял из множества княжеств, представляющих собой части некогда единого владения. Считалось, что во главе их стоят великие князья владимирские; однако последние все более явно теряли свое влияние. Таково было положение к началу XIV в., когда один из тверских князей по праву старшинства становится великим князем владимирским. Между Тверью и Москвой разгорается ожесточенная борьба за власть над северо-восточной Русью.

Центральная тема предлагаемой работы — история подъема Твери, ее борьба с Москвой и длительный период напряженного сосуществования могущественной Москвы со слабеющей, но отнюдь не беззащитной Тверью после захвата великого княжения владимирского московскими князьями. Примерно с середины XIV в. начинаются острые конфликты тверских правителей с некоторыми из удельных князей Тверской земли. Анализ значения этих столкновений для внутреннего развития Твери, а также для ее положения в соотношении сил между Москвой. Литвой и Ордой дополняет сферу данного исследования.

После книги В. С. Борзаковского[8], опубликованной в 1876 г., до сих пор не было создано ни одного обобщающего исследования по тверской истории. Правда, по отдельным аспектам существуют многочисленные работы, в основном небольшие по объему. Многочисленные указания на Тверь присутствуют также и в монографических статьях, посвященных возникновению Московского государства. Однако тверскую политику или же касающиеся Твери события авторы слишком часто рассматривают с «московской точки зрения», да и многие специальные исследования «тверской темы» демонстрируют одну и ту же особенность: взгляд победителя на историю побежденной земли. В предлагаемой работе предпринята попытка проанализировать тверскую историю не под «московским углом зрения», но как бы с позиции самой Твери: при этом автор, разумеется, придает должное значение влиянию на ату историю всего того, что происходило за пределами Тверской земли. Таким образом, в данное исследование включены также общие реалии истории средневековой Руси. Не исключено, что анализ процессов, определявших подъем и упадок Твери, позволит по-новому увидеть некоторые аспекты формирования Московского государства.

Глава I

Источники

1. Летописи

Археография как основа исследования

Наибольшее значение среди источников по истории России в средние века по праву принадлежит летописям[9]. Своеобразие этих летописей ставит, однако, исследователя перед проблемами особого рода. Многие летописные оригиналы не раз объединялись во все новые и новые своды (от русс, «сводить» — составлять, соединять). Таким образом, в результате отбора и «сжатия» информации возникала новая летописная рукопись; в нее из различных источников попадал не только фактический материал, но и различные содержательные тенденции (авторские, идеологические). И хотя стараниями сводчика часть этой субъективной информации устранялась, но рассчитывать на полное ее отсутствие в изучаемых материалах, конечно, не приходится.

Исследователю этой сложной структуры источников помогает археография, вспомогательная историческая дисциплина, возникшая в дореволюционной России и получившая дальнейшее развитие в Советском Союзе. На основании сохранившихся летописей ее представители уже смогли гипотетически выявить с большей или меньшей степенью вероятности многочисленные ранние своды. К примеру, А. А. Шахматову на рубеже веков удалось доказать существование великокняжеского московского «свода конца XV в.»; позднее он действительно был обнаружен в двух списках. Теперь этот свод, подобно многим другим летописям, опубликован и находится в распоряжении исследователей[10].

Тверское летописание и не тверские своды

«Тверские» летописи в собственном смысле слова, т. е. своды, составленные на территории Тверского княжества в период политической независимости Твери, до нас не дошли. Однако их содержание различным образом отразилось в ряде сохранившихся сводов.

При этом два свода практически рассматриваются как тверские летописи, поскольку они содержат особенно много тверского источникового материала. Это Тверской сборник и Рогожский летописец. На сегодняшний день известны три взаимно дополняющие друг друга рукописи Тверского сборника[11]. В 1863 г. он был издан в качестве 15 тома «Полного собрания русских летописей» (сокращенно: ПСРЛ). Рогожский летописец вышел в 1922 г. как первая часть запланированного нового издания тома 15, которое, однако, впоследствии не было осуществлено. В 1965 г. оба издания, объединенные в один том, были выпущены в качестве репринта. Прн проверке ссылок на источники следует иметь в виду, что это издание не имеет единой нумерации страниц. Рогожский летописец цитируется как: ПСРЛ 15,1; Тверской сборник: ПСРЛ 15.

Из этих двух сводов более ранним является Рогожский летописец. Согласно Я. С. Лурье, эта выдержка из общерусского свода при преобладании тверских сведений[12] текстологически подразделяется на четыре основные части. Первая часть доходит до 6796 г. по древнерусскому летоисчислению[13] (1288/89 гг.) и сводит воедино некие новгородский и суздальский оригиналы. Вторая часть (6796–6835 или 1288/89–1327/28) отражает соединение тверской летописи и в основном соответствует параллельному тексту Тверского сборника. Часть третья (6836–6882, или 1328/29–1374/73) объединяет элементы одной из московских летописей. Симеоновской (ПСРЛ 18), с тверским летописным материалом. Четвертая часть в основном идентична Симеоновской летописи (6883–6920 нлн 1375/76–1412/13)[14].

Исходный список Тверского сборника был составлен в 7042 г. (сентябрьский год 1533/34) человеком, происходящим, по его собственному признанию, из села в Ростовской земле[15]. Этот составитель (русс.: сводчик) в свою очередь соединил два более древних свода, которые уже и сами по себе были компиляциями. Первая из этих двух летописей доведена до 6763 г. (мартовский год 1255/56)[16]. После этого ПСРЛ 15, возвращаясь назад, вновь начинает изложение событий с сентября 6755 г. (1247 г.)[17]. Эта, вторая, часть Тверского сборника заканчивается под 7007 г. (сентябрьский год 1498/99). Она отражает в основном исходные тверские оригиналы. Показательно, что этот второй «частичный свод» начинается с года, когда Тверь стала самостоятельным удельным княжеством, — 1247.

Я. С. Лурье, один из лучших знатоков русского летописания в эпоху монгольского ига и раннего московского царства, в одной из своих первых публикации говорил о том, что «грандиозная ревизия местных летописцев, произведенная в XVI в. в Москве, выбрасывала все сведения, неугодные для центральной власти»[18]. Впрочем, в том же месте сам Я. С. Лурье делает оговорку, указывая на сохранившиеся тверские источники. Более того, сам исследователь подчас сталкивается в великокняжеском летописании Москвы С отдельными известиями или целыми фрагментами, явно выражающими антимосковские тенденции, тверское происхождение которых очевидно. Хорошим примером является здесь повесть об убийстве в Орде тверского князя Михаила Яроелавича в 1318 г. (свершившемся не без московского содействия) в московском «своде конца XV в.»[19] Действительно, все дошедшие до нас своды содержат тверские известия или, по меньшей мере, относящуюся к Твери информацию. Помимо томов ПСРЛ, этн источники частично опубликованы отдельными изданиями[20] или же, если речь идет о фрагментах и небольших летописях, — в соответствующей научной периодике[21].

Истоки местного тверского летописания. Среди исследователей не существует единого мнения относительно начала местного летописания в Твери. А. А. Шахматов[22] и вслед за ним целый ряд других авторов[23] в качестве начальной даты преемственного летописания в Твери устанавливают 6793 г. (мартовский год 1285/86)[24]. С этого года в Рогожском летописце и Тверском сборнике, как и в других летописях, начинают ощущаться следы тверских известий, первым из которых было сообщение о строительстве храма Спаса в Твери, ставшего тверским кафедральным собором. М. Д. Приселков не согласен расценивать это как доказательство существования летописания в собственном смысле слова. Он истолковывает тверские известия конца XIII — начала XIV вв. как «семейные записи», которые, «весьма вероятно», восходят к «семейному летописцу», созданному самим тверским князем Михаилом Ярославичем (ок. 1285–1318 гг.)[25]. Прочие сообщения М. Д. Приселков рассматривает как разрозненные записи, возникшие по поводу различных церковных событий. Эти возражения, принимаемые также и Я. С. Лурье, основываются на том, что тверские сообщения сравнительно поздно приобретают полные датировки. Как подчеркивает Я. С. Лурье, первые погодные записи с обозначением месяцев и дней появляются в Рогожском летописце и Тверском сборнике под 6797, 6820 и 6823 гг., причем первые два сообщения имеют отношение к тверским епископам[26]. В связи с этими возражениями встает вопрос, не слишком ли формальными являются критерии, положенные в их основу, и не следует ли здесь обратить внимание на то, сколь пострадало от причиненных татарами опустошений русское летописание (зимний поход 1237/38 г. на северо-восточную Русь)[27], и сколь еще далеки от обстоятельности, присущей, к примеру, известиям XV в., русские летописи конца XIII столетия. Кроме этого, уже А. Н. Насоиов в своем основополагающем исследовании тверского летописания смог показать, что в отдельных случаях тверские известия конца XIII — начала XIV вв. присутствуют в более полном виде не в Рогожском летописце и Тверском сборнике, а в иных сводах. Сравнивая обе названные летописи с Лаврентьевской или же Симеоновской летописями, А. Н. Насонов приходит к заключению, что в основе как Рогожского летописца, так и Тверского сборника лежит сокращенный тверской свод, созданный в середине XV в.[28] Хотя предположение А. Н. Насонова об общей «основе» двух этих летописей в соответствии с современными представлениями и не может быть принято (о чем более подробно будет сказано далее), очевидно все же, что и и одни из дошедших до нас сводов не представляет тверское летописание полностью. Сокращения, принятые во всех источниках, вполне могут снять вопрос о некоторых недостающих, согласно Я. С. Лурье и М. Д. Приселкову, датировках. В пользу тезиса А. А. Шахматова, А. Н. Насонова и других о начале местного тверского летописания с сообщения о строительстве храма Спаса в мартовском году 1285/86 говорит, впрочем, и аналогичная взаимосвязь в Пскове: Х.-Й. Грабмюллер убедительно показал, что существует связь между восстановлением псковской церкви Троицы и развитием местного псковского летописания[29]. Но в Твери составлялись отдельные записи и до того, как с 1285/86 г. известия по тверской истории становятся все более многочисленными и связными. Помимо известий о первом тверском князе Ярославе Ярославиче (1247–1271, с 1264 г. — также великий князь владимирский и князь новгородский), которые могут восходить к владимирскому или же, как полагает М. Д. Приселков[30], к новгородскому источнику, Тверской сборник, к примеру, под 6784 г. (мартовский год 1276/77) сообщает:

«Того же лета погоре городъ Тверь, толко остася церковь едина. По то же лето князя летописецъ.»[31]

После этого в Тверском сборнике следуют восемь погодных записей, по преимуществу с ростовскими сведениями. Непосредственно вслед за этим с 1285/86 г. начинается последовательный ряд тверских известий. В трактовке А. Н. Насонова «летописный фрагмент 1276 г.» представлял собой один из оригиналов, использованных сводчиком второго из «сводов» Тверского сборника. Следующие за «летописным фрагментом» известия из Ростова восходят, по А. Н. Насонову, к епископскому ростовскому своду[32]. Судя по расположению цитированного выше сообщения во временной последовательности, заметка сводчика, вероятно, имеет отношение к терскому князю Святославу Ярославичу (1271 — ок. 1285). О времени его правления известно не очень многое. Фрагментарная традиция этого периода содержит еще одно сообщение, вышедшее, вероятно, из-под пера тверского «летописца»: в реконструированной М. Д. Приселковым Троицкой летописи под 6790 г. (мартовский год 1282/83) вновь сообщается о пожаре в Твери и о свадьбе дочери тверского князя с Юрием Львовичем Волынским[33].

Так называемый «свод 1305 года» и тверское летописание

Более чем полвека прошло со времени монгольского нашествия, прежде чем на северо-востоке Руси вновь возникла «общерусская» летопись, т. е. свод, содержащий известия из многих русских областей. Этот свод, так называемый «свод 1305 г.», был в свою очередь перенесен в рукопись, подготовленную в 1377 г. под руководством монаха Лаврентия в Суздале. Лаврентьевская летопись представляет собой одни из наиболее ранних рукописных списков русских летописей, дошедший до нас. Происхождение и характер «свода 1305 г.» До сих пор является предметом спора. Исследователи предложили три различные гипотезы.

А. А. Шахматов усматривал в «своде 1305 г.», обозначаемом им 14314 «Владимирский полихрон начала XIV в.», летопись митрополита Петра[34]. Однако этот источник не сообщает ни о смерти предшественника Петра Максима (6 декабря 1305 г.)[35], ни о поставлении Петра, ни о его сравнительно позднем прибытии на Русь (1308/09 г.)[36]. Это остается проблемой для сторонников точки зрения А. А. Шахматова. Как эту проблему пытаются отчасти решать, показывает одно из новых советских исследований: Л. Л. Муравьева излагает позицию А. А. Шахматова, сопровождая ее замечанием о том, что «свод 1305 г.» был связан «с двором митрополита Петра, с 1300 г. находившимся во Владимире»[37]. Действительно, митрополичий двор с 1299/1300 г., т. е. с тех пор, как Максим переселился сюда из Киева[38], находился во Владимире. Но все же Петр появился там почти десятилетием позже. К тому же практически с самого начала исполнения своей должности Петр выступал как представитель враждебной по отношению к Твери политики[39]. И это с трудом согласуется с большим количеством тверских известий в «своде 1305 г.», с которым связано даже, как будет показано далее, предположение о тверском происхождении этого источника.

Вторая гипотеза относительно «свода 1305 г.» восходит к А. Е. Преснякову, который считает, что эту летопись приказал подготовить митрополит Максим после своего переселения из Киева во Владимир[40]. Поскольку Максим, в отличие от Петра, никогда не вступал в конфликты с тверскими князьями, точка зрения А. Н. Насонова вполне сочетается с обильным присутствием в этом «своде» тверских известий. В 1289/90 г. Максим принял в Киеве тверское посольство и рукоположил предложенного ему кандидата в епископы тверские.[41] В 1304/05 г. он выступил как хранитель старшинства, законного порядка престолонаследия, в пользу притязании на великокняжеский стол тверского князя Михаила Ярославича[42].

М. Д. Приселков возразил по поводу гипотезы А. Е. Преснякова, что отдельные высказывания «свода 1305 г.» несовместимы с возникновением этой летописи при дворе митрополита Максима[43]. М. Д. Приселков ссылается на следующее место:

«…(Максим) о ставя митрополью и збежа ис Киева…».

Но эта цитата приведена неполностью. При помещении ее в соответствующий контекст сообщение начинает представляться не столько критическим, сколько объясняющим и оправдывающим:

«Того лета Митрополитъ Максимъ, не терпя Татарьско насилья оставя митрополью и збежа ис Киева, и весь Киевъ разбежалъся, а митрополитъ иде ко Бряньску, и оттоле иде в Суждальскую землю, и со всем своимъ житьем»[44].

В этой цитате в конце предложения отсутствует одна из его частей. Действительно, в Троицкой летописи после упоминания остановки в Брянске мы встречаемся с более подробным изложением:

«…а митрополитъ иде къ Бряньску, оттоле въ Суждалскую землю, и тако седе въ Володимери съ клиросомъ и съ есемъ житиемъ сеоилгь»[45].

Почему же однако «свод 1305 г.», летопись, согласно А. Е. Преснякову, созданная по заказу Максима, неполон именно в этом месте? Тезис об авторстве Максима можно защищать только если объяснять этот пропуск небрежностью сводчика Лаврентьевской летописи 1377 г.

М. Д. Приселков же, критикуя гипотезу А. Е. Преснякова, приходит к третьей позиции[46]. Я, С. Лурье недавно подтвердил этот взгляд, констатировав применительно к заключительной части «свода 1305 г.», вошедшего в Лаврентьевскую летопись:

«…как и всякая заключительная часть свода, она лучше всего определяет его характер. Перед нами явно не митрополичий свод, так как в центре внимания летописца — не митрополия, а великокняжеская власть, причем начиная с 1285 г. в тексте Лавр, преобладают тверские известия…»[47].

Как полагает М. Д. Приселков, «свод 1305 г.» несомненно был составлен тверичом по преимуществу из тверского материала[48]. Сомнительно все же, в какой степени сравнительная частота тверских известий от последних десятилетни XIII и первых лет XIV в. подтверждает это мнение. Важное возражение М. Д. Приселкову связано с наблюдением А. Н. Насонова о том, что Рогожский летописец и Тверской сборник в определенном отношении полнее отражают сообщения тверских летописей этого времени, чем, к примеру. Лаврентьевская летопись, т. е. вошедший в эту летопись «свод 1305 г.»[49] Показательно, что оба названных выше источника передают именно те сообщения, которые указывают на ранний этап превращения Твери в центр княжества в конце XIII в.[50] «Свод 1305 г.», напротив, заимствует в основном биографические данные, имеющие отношение к тверскому княжескому дому. На это обстоятельство и опирается тезис М. Д. Приселкова о существовании так называемой семейной или родовой летописи Михаила Ярославича. Но если в связи со «сводом 1305 г.» речь идет о великокняжеской тверской летописи, которую Михаил Ярославич приказал составить в начале своего великого владимирского княжения (1304/1305–1317 гг.), то в ней должны бы обнаруживаться именно те сведения, которые на самом Деле содержатся только в Рогожском летописце и Тверском сборнике.

Помимо того, хотя «свод 1305 г.» и содержит упоминания о Михаиле Ярославиче как о князе тверском, там нет упоминаний о нем как о великом князе владимирском. В Лаврентьевской летописи отсутствует даже сообщение о смерти его предшественника на великокняжеском престоле Андрея Александровича Городецкого (умер 27 июля 1304 г.)[51]. Ее последняя погодная запись отмечает бурю во вторник 23 нюня 6813 г. Поскольку это точное указание даты соответствует 1304 г., то известие, как и другие сообщения данной летописи, которую правильнее было бы обозначать как «свод 1304 г.»[52], датировано в мартовском стиле. Чтобы получить возможность обосновать предположение об авторстве Михаила Ярославича применительно к «своду 1305 г.», М. Д. Приселкову пришлось выдвинуть еще две дополнительные гипотезы. Так, М. Д. Приселков предполагает, что отсутствующее известие о смерти Андрея объясняется пропуском в рукописи Лаврентьевской летописи[53]. Вдобавок он исходит из того, что «в соответствии с традицией» (к сожалению, М. Д. Приселков не объясняет этого подробно) «свод 1305 г.» был доведен лишь до даты смерти предшествующего князя[54]. Именно поэтому тверской князь, ставший великим князем владимирским, проявил определенную скромность. Но поскольку тверские летописцы в целом весьма явно вставали на сторону своего князя, сдержанность «свода 1305 г.» в котором ни разу не упомянуто восшествие Михаила Ярославича на великокняжеский престол, остается малопонятной. Представляется, что все три гипотезы о характере и происхождении так называемого «свода 1305 г.» несвободны от проблем. Сопоставление различных позиций приводит к выводу, что наиболее убедительным решением представляется мнение А. Е. Преснякова: заказчиком свода был митрополит Максим.

Тверское летописание XIV и XV вв.

Летописание начала XIV в. и гипотетический свод 1327 г.

В результате сопоставления Рогожского летописца и Тверского сборника, с одной стороны, и московской Симеоновской летописи — с другой, А. Н. Насонов пришел к заключению, что обе названные первыми летописи содержат отчетливо больше тверских известий, чем московские источники, особенно применительно к периоду с 1306 г. по 1327 г.[55] В 1327 г. борьба за великокняжеский стол разрешилась в пользу Москвы. Поэтому, основываясь на различных сохранившихся тверских летописных сообщениях, А. Н. Насонов приходит к выводу, что Рогожский летописец и Тверской сборник отражают содержание великокняжеского тверского свода 1327 г. По его мнению, Симеоновская летопись восходит к более позднему московскому своду, при составлении которого тверские сообщения свода 1327 г. были переработаны или сокращены. Следует заметить, что датируемый А. Н. Насоновым 1327 г. тверской свод мог быть составлен и ранее и дополняться впоследствии до тех самых пор, пока большой татарский поход против Твери 1327/28 г. не привел к значительному сокращению, если не к полному прекращению летописания. Благоприятные предпосылки для создания более масштабной компиляции, несомненно, существовали во время великокняжеского правления Михаила Ярославича (1304/05–1317 гг.) Сыновья Михаила Дмитрий и Александр лишь на короткое время смогли вернуть Твери великокняжеский престол и удерживать его[56].

Тверской свод 1375 г.?

Совсем недавно Я. С. Лурье отметил, что взаимная согласованность основного текста Рогожского летописца и Тверского сборника для периода с 6793 г. по 6883 г. (мартовские годы 1285/86–1375/76) позволяет прийти к выводу о существовании их общего оригинала, доведенного до 6883 г. (1375/76 г.[57] Для того, чтобы объяснить, почему общий (в соответствии с его позицией) состав этих двух летописей внезапно обрывается в это время, Я. С. Лурье возвращается к гипотезе А. Н. Насонова. Согласно концепции последнего, великий князь тверской Михаил Александрович в связи со своим стремлением занять великокняжеский владимирский стол повелел составить более обширный тверской свод, а именно так называемый свод 1375 г. Победа Москвы над Тверью привела к временному прекращению летописной традиции[58]. Противоречит этой гипотезе прежде всего очень подробный рассказ вышеназванных летописей и о войне конца лета 1375 г., и о поражении Твери. По меньшей мере для Рогожского летописца неверно и то, что тверские известия, как это полагает А Н. Насонов, отсутствуют в нем на протяжении многих лет после 1375 г.[59] В этом источнике еще под 6883 г. сообщается о свадьбе тверского наследника Ивана Михайловича с дочерью литовского князя Кейстута. Согласно Рогожскому летописцу, невеста прибыла в Тверь «накануне великого заговения, февраля месяца, 9-го дня»[60]. Княжна из еще языческой в то время Литвы была в тот же день окрещена. На следующий день состоялась свадьба. Поскольку даты Пасхи и, соответственно, великого говения можно точно определить для каждого года[61], становится возможной проверка отнесения цитированного сообщения к февралю 1376 г. (мартовский год 1375/76), как это следует из его местоположения в Рогожском летописце. Канун великого говения (великое заговение) приходился в 1375 г. на 4 марта, в 1376 г. на 24 марта, в 1377 г. на 8 февраля, в 1378 г. на 24 февраля. Хотя упомянутое в летописи 9 февраля и не совпадает ни с одной из этих дат, все же дата, указанная для 1377 г. (8 февраля), заставляет заподозрить, что тверской летописец спутал день свадьбы с днем прибытия принцессы в Тверь. С определенной степенью вероятности мы имеем здесь дело с тверской летописной записью 1377 г. Кроме того, сообщая о кончине супруги князя Андрея Константиновича Нижегородского под 6886 г. (мартовский год 1378/79), Рогожский летописец отмечает, что покойная княгиня Василиса «происходила из города Твери, из известного и большого рода»[62]. Впрочем, это сообщение могло восходить и к нижегородскому источнику. Мнению А. и Насонова о том, что тверское летописание возобновилось лишь после учиненного ханом Тохтамышем в 1382 г. разгрома Москвы[63], помимо сообщения 1377 г. противоречат еще два известия: в Тверском сборнике под 6890 г. перед описанием похода хана Тохтамыша на Русь сообщается о золочении купола тверского храма Спаса[64]; в Рогожском летописце, также перед известием о Тохтамыше, мы читаем о кончине кашинского удельного князя Василия Михайловича (8 мая 1382 г.)[65]. Хотя тверские летописные известия после поражения 1375 г. на протяжении нескольких лет не так подробны, как ранее, и дальше отстоят друг от друга во времени, записи ни в коей мере не прерываются полностью. Впрочем, и в известиях о событиях 1380-х — 1390-х гг. появляются отдельные пробелы[66], которые невозможно объяснить какими-либо известными политическими неудачами Твери. Как уже указывалось выше, А. Н. Насонов решил, что Рогожский летописец и Тверской сборник производны от сокращенного тверского оригинала. Сомнительно, что при этих сокращениях выпадали лишь малозначительные куски. Показательно, к примеру, что не сохранилось ни одной тверской версии рассказа о Куликовской битве (1380 г.), великой победе Москвы над татарами, внесшей выдающийся вклад в исторический образ Москвы[67]. В данном случае тверские летописцы вполне могли промолчать умышленно.

Тверские варианты летописей XIV в.

1375 годом не отмечено завершение особой тверской летописной компиляции; здесь всего лишь проходит «текстологическая граница», после которой оба важнейших свода, содержащих тверской летописный материал, — Рогожский летописец и Тверской сборник — начинают сильнее отличаться друг от друга[68]. С этого года Рогожский летописец во многом согласуется с московской Симеоновской летописью. Однако степень согласованности Рогожского летописца с Тверским сборником и для предшествующего времени не столь велика, как полагают А. Н. Насонов[69] и Я. С. Лурье[70]. К этому результату пришел Г. М. Прохоров посредством анализа так называемых «избыточных материалов» Рогожского летописца[71]. Под этим обозначением подразумеваются сообщения, фигурирующие в одной и тон же погодной записи в двух вариантах[72]. Это относится к сообщениям Рогожского летописца о событиях 1350-х — 1360-х гг.

А. Н. Насонов сводит это обстоятельство к предполагаемой летописи 1375 г. Согласно А. Н. Насонову, при более поздней сводке исторических известий в Тверской сборник дополнительные версии были устранены[73]. Г. М. Прохоров объясняет наличие «избыточных материалов» иначе. Он предполагает, что в Тверской сборник вошел лишь одни из двух тверских оригиналов Рогожского летописца[74]. Эта точка зрения уже потому предпочтительнее гипотезы А. Н. Насонова, что ее принятие не подразумевает опоры на оспариваемое выше существование свода 1375 г. Г. М. Прохоров идентифицирует оба тверских источника Рогожского летописца как параллельно ведущиеся тверскую и кашинскую летописи[75]. Кашин был наиболее значительным из тверских уделов. В 1350-е — 1360-е гг., к которым относятся «избыточные материалы», удельный князь кашинский Василий Михайлович был одновременно великим князем тверским (1349/50–1367 гг.). Если Г. М. Прохоров обосновывает свою точку зрения о существовании кашинского свода XIV в. содержащимися в Рогожском летописце кашинскими известиями, то стоит упомянуть, что ход событий мог быть и обратным: в период великого княжения в Твери кашинского удельного князя тверской летописец мог посчитать себя обязанным или же был обязан собирать кашинские известия. Ведь сам Г. М. Прохоров указывает на то, что во время конфликта между преемником Василия Михайловича на тверском великокняжеском престоле Михаилом Александровичем Микулинским и кашинской линией тверской династии гипотетический кашинский летописец занял антикашинскую позицию[76]. Хотя и нельзя сказать с уверенностью, что выявленная Г. М. Прохоровым вторая тверская летописная традиция была кашинской, основополагающее значение его утверждения о том, что примерно с середины XIV в. в Твери существовали две параллельные ветви летописания, никоим образом этим не отменяется[77].

Дополнительно проясняет вопрос о тверском летописании XIV в. тверской летописный фрагмент, рассказывающий о событиях с 1314/15 г. по 1344/45 г. и сохранившийся только в рукописи XVII в. В этом фрагменте, изданном А. Н. Насоновым[78], отсутствует ощутимое влияние московского летописания, проникшее, согласно Я. С. Лурье, в Тверской сборник и Рогожский летописец через Троицкую летопись, общерусский свод 1408 г.[79] Так, в этом фрагменте, к примеру, отсутствует замечание о том, что с восшествием на владимирский великокняжеский стол московского князя Ивана Калиты «настал великий покой на сорок лет»[80]. Только в этом фрагменте тверской князь Дмитрий Михайлович (1322–1325), занимавший и великий владимирский стол и убивший в Орде своего московского соперника Юрия Даниловича, наделен эпитетом «благочестивый великий князь». Я. С. Лурье извлекает отсюда убедительное заключение о том, что данный источник отражает исходный облик тверского свода конца XIV в.[81] Этот фрагмент равно интересен и в связи с тезисом о существовании в Твери XIV в. различных летописных традиций. Под 1327/28 г. он содержит очень краткую заметку о тверском восстании против татарского посла Чолхана, повлекшем за собой утрату тверским князем Александром Михайловичем великокняжеского стола и восшествие на него Ивана Калиты[82]. Сообщения об этих событиях Рогожского летописца и Тверского сборника, в основном идентичные друг другу, весьма подробны[83]. Поскольку и Рогожский летописец, и Тверской сборник восходят к тверской компилятивной летописи XV в., следует предположить, что их составители наряду с известиями гипотетического тверского свода конца XIV в. (Я. С. Лурье) располагали и другими тверскими источниками. Этому соответствует и наблюдение А. Н. Насонова, согласно которому в опубликованном им фрагменте часть сообщений больше похожа на известия Рогожского летописца и Тверского сборника, а другая часть — на сообщения Никоновской летописи[84]. Этот свод представляет собой «грандиозную компиляцию» (Д. С. Лихачев) XVI в., и его отношение к ранним сводам до сих пор ие вполне ясно[85]. Cреди источников Никоновской летописи был текст, составленный в 1425 г. на территории великого княжества Тверского, о чем более подробно будет сказано далее. Этот источник, подобно Рогожскому летописцу и Тверскому сборнику, с очевидностью восходит (если не полностью, то хотя бы частично) к предполагаемому Я. С. Лурье тверскому своду конца XIV в. При этом речь, по-видимому, идет о важной и масштабной компиляции, включающей в себя лишь выборочные местные тверские сообщения и касающейся также событий в землях, расположенных вне пределов великого княжества Тверского[86].

Тверское летописание в первой четверти XV в.

Не дошедший до нас свод митрополита Фотия («свод 1423 г.» или «Владимирский полнхрои»)[87] восходил, как полагает А. Н. Насонов, наряду с прочими, и к очень подробному тверскому оригиналу. В этой тверской летописи особо выделяется роль тверского епископа Арсения, умершего в 1409 г. Применительно к конфликтам между великими князьями тверскими и удельными князьями Тверской земли позицию летописца следует характеризовать как отстраненную, если даже не критическую, по отношению к стремившейся к неограниченному господству великокняжеской власти. В междоусобицах между русскими князьями церковь часто выступала за верность традиции, в данном случае — за сохранение соответствующих древнему обычаю прав удельных князей. А. Н. Насонов усматривает в тверском источнике фотневского «свода 1423 г.» свод епископа Арсеиия 1409 г.[88] Предположение А. Н. Насонова посредством тщательного анализа двух дошедших до нас сводов, в которых ощутимо влияние фотневского свода, — Четвертой Новгородской летописи и Первой Софийской летописи — смог подтвердить В. А. Кучкин. Он восстанавливает элементы тверской летописи, которая была «намного подробнее и точнее» соответствующих сообщений Никоновской летописи; составитель последней опирался не на Арсеньевский свод 1409 г., а на более поздний источник[89]. Поскольку подробные известия в предполагаемом тверском своде заканчиваются после смерти Арсения, гипотезу А. Н. Насонова следует считать подтвердившейся.

Еще одна тверская летопись начала XV в. явно возникла всего несколько лет спустя после свода Арсения. Сравнивая тверские известия Рогожского летописца и Симеоновской летописи с соответствующими сведениями Троицкой летописи, составленной в 1408 г., можно установить, что первые летописи основываются на сокращенном и переработанном варианте последней. Поскольку Рогожский летописец завершается известием от 13 апреля 6920 г. (1412 г.)[90], М. Д. Приселков и Я. С. Лурье связывают возникновение тверской редакции Троицкой летописи с этим годом[91]. Известия после 1408 г. представляют собой более поздние дополнения. А. А. Шахматов также исходил из существования свода 1412 г., составленного при тверском епископе Антонин, преемнике Арсения[92].

Из тверского источника H. М. Карамзина и из сообщении в «Русском хронографе» (редакция 1312 г.) А. Н. Насонов делает вывод о существовании тверского великокняжеского свода 1425 г., причем посвящен этот свод был, по предположению А. Н. Насонова, умершему в этом году великому князю тверскому Ивану Михайловичу[93].

Равным образом и кашинская редакция тверского свода восходит, согласно А. Н. Насонову, к 1425 г. Эта гипотеза основывается на большом количестве кашинских сведений в Никоновской летописи[94]. Соответствует ей и то, что в этом обширном своде XVI в. тверские известия менее обстоятельны, чем соответствующие материалы летописей, восходящих к Арсеньевскому своду 1409 г. К этому надо добавить, что многие события тверской истории подтверждаются только Никоновской летописью. Эго касается прежде всего разразившихся в Тверском княжестве в середине XIV в. внутренних конфликтов, и особенно — их начальной фазы. В развитии этих противоречий существенную роль сыграла старшая кашинская ветвь тверского княжеского дома, о чем подробно будет сказано далее[95]. В Тверском сборнике, а частично — ив Рогожском летописце, об этой борьбе за власть в основном умалчивается. Обе эти летописи отражают содержание тверских великокняжеских сводов XV в., в которых «неприглядные» стороны тверской истории явно затушевались.

Тверское летописание в середине XV в.

В соответствии с концепцией А. Н. Насонова, общим оригиналом Рогожского летописца и Тверского сборника был свод великого князя тверского Бориса Александровича (1425–1461)[96]. Рогожский летописец не может восходить к своду, составленному по указанию Бориса Александровича в 1455 г., как это предполагает А. Н. Насонов, уже потому, что водяные знаки на бумаге рукописи этой летописи датируют рукопись 1440-ми годами[97]. Влияние новгородского источника 1448 г., которое для А. Н. Насонова является важным аргументом в пользу его гипотезы, согласно Я. С. Лурье, вообще не фиксируется в Тверском сборнике, а соответствующая информация в Рогожском летописце восходит к другим оригиналам[98]. Кроме того, выше уже говорилось, что Рогожский летописец и Тверской сборник, начиная с известий середины XIV в., отличаются друг от друга сильнее, чем этого следовало бы ожидать при их общем «происхождении» от свода середины XV в. С большой уверенностью можно утверждать, что гипотетический свод 1455 г. не является общим протографом Рогожского летописца и Тверского сборника.

Поскольку последующая часть доказательств А. Н. Насонова непосредственно связана с Тверским сборником, следует рассмотреть вопрос, не восходит ли эта летопись, взятая в отдельности, к своду 1455 г. Для аргументации А. Н. Насонова существенное значение имеет текст, помещенный в Тверском сборнике под 6910 г. (сентябрьский год 1401/02) и озаглавленный как «Предисловие летописца княжения тферскаго благоверныхъ великихъ князей Тферьскыхъ». В начале этого текста его составитель ссылается на

«князя Бориса, еже повелелъ ми есть написати отъ слова честь премудрого Михаила, боголюбиваго, князя…»[99]

По предположению А. Н. Насонова, после «Предисловия» до погодной записи под 6963 г. (1454/55 г.) в Тверском сборнике следует точный текст свода 1455 г.[100] Под 6963 г. Борис Александрович обозначен в Тверском сборнике как «Богом почтенный господни самодержец, великий князь»[101]. Такого рода панегирическое превознесение князя типично для времени правления Бориса Александровича в Твери. В тексте «Предисловия» схожим образом превозносится предок Бориса Михаил Александрович[102]. Между сообщениями Тверского сборника с 1446 г. по 1452 г. и известиями об этих годах, содержащимися в так называемом «Ииока Фомы слове похвальном»[103], и помимо этого существуют четкие содержательные параллели. Рассматриваемые сообщения частично сильно отличаются от изображения тех же событий в других летописях[104]. Конечно, «Слово похвальное» — не летопись, но в его заключительной части все же отражена летопись времени правления Бориса Александровича[105]. В. И. Дубенцов, очень обстоятельно исследовавший «Предисловие» Тверского сборника, пришел к выводу, что применительно к «Предисловию» речь идет о части некоей «Повести», а не о части летописи, хотя параллели между «Предисловием» и Тверским сборником, с одной стороны, и «Словом похвальным», с другой, можно установить[106]. В процессе дальнейших изысканий В. И. Дубенцов пришел к убеждению, что сводчик второго частичного свода Тверского сборника (здесь следует дополнить: доходящего до времени правления Бориса Александровича включительно) пользовался не одним, но даже тремя тверскими оригиналами: сводом Бориса Александровича, откуда взят рассказ о Михаиле Александровиче, частью которого и является «Предисловие»[107]; сводом Арсения 1409 г., из которого, по мнению В. И. Дубенцова, была заимствована содержащаяся в Тверском сборнике «Повесть о Плаве»[108]; тверским источником, который, как полагал уже Я. С. Лурье[109], занимал враждебную по отношению к Борису Александровичу позицию. При ближайшем рассмотрении эта концепция, опирающаяся на предполагаемое противоречие между тенденцией сообщений Тверского сборника 1441 г. и 1446/1447 г. и высказываниями «Слова похвального», не соответствует действительности[110].

Таким образом, сводчик второго частичного свода Тверского сборника пользовался более чем одним источником, хотя, возможно, и не совсем так, как предполагает В. И. Дубенцов. Уже упоминавшиеся параллели между летописной частью «Слова похвального» и сообщениями Тверского сборника под годами с 1446 по 1452 подтверждают гипотезу о том, что и эти сообщения заимствованы из свода великого князя тверского Бориса Александровича. Обилие подробностей, которыми составитель «Слова похвального» насыщает рассказ об этих годах, прямо ссылаясь при этом на некую краткую летопись («летописец вкратце»)[111], позволяет прийти к заключению, что искомый источник никоим образом не представлял собой сокращенный свод, предполагаемый А. Н. Насоновым. Скорее всего, это была летопись, охватывающая весьма краткий промежуток времени. Представляется, что при создании второго частичного свода Тверского сборника лаконичность его известий была воспринята наряду с другими рассмотренными В. И. Дубенцовым заимствованиями из иных источников, не имеющих отношения к своду Бориса Александровича.

Тверское летописание во второй половине XV в.

И во второй половине XV в. в Твери записывались летописные известия. Тверской сборник содержит немалое количество местных сведений, относящихся к времени правления последнего великого князя из тверской династии Рюриковичей Михаила Борисовича (1461–1485 гг.). Показательна именно для этого времени рукопись второго частичного свода Тверского сборника, в которой безжалостно сокращаются источники. Тверской сборник повествует о событиях в Твери частью довольно подробно, хотя и с большими временными интервалами. Эти сообщения относятся к 6969 г. (1460/61 г.), 6973 г. (1464/65 г.), 6975 г. (1466/67 г.), 6976 г. (1467/68 г.), 6979 г. (1470/71 г.), 6986 г. (1477/78 г.), 6989 г. (1480/81 г.), 6991 г. (1482/83 г.), 6992 г. (1483/84 г.), 6993 г. (1484/85 г.), 6994 г. (1485/86 г.)[112]. Последняя погодная запись этого частичного свода относится к 1498/99 г. Таким образом, предполагаемый тверской сводчик лично пережил последний период истории Твери как независимого государства. Его молчание на протяжении нескольких лет могло иметь политические причины. В Тверском сборнике ничего не сообщается о союзном договоре, заключенном Михаилом Борисовичем с Литвой в 1483/84 г., который должен был сохранить независимость Твери от Москвы. С учетом нарастающей на Руси XV в. враждебности по отношению к «латинянам» этот договор дал повод Москве начать военные действия против Твери, завершившиеся аннексией Твери в сентябре 1485 г. Гробовое молчание о событии, ставшем подоплекой присоединения Твери к Московскому государству, указывает на приверженность сводчика тверской партии.

В связи с этим стоит задаться вопросом, почему в преддверии XVI в. вообще был составлен летописный свод, включающий в себя и тверские материалы. А. Н. Насонов предполагал, что соответствующий интерес возник при дворе внука великого князя московского Ивана III, Дмитрия Ивановича (Дмитрия Внука). При том, что верховная власть Москвы над Тверью существенно ие ограничивалась, отец Дмитрия, Иван Молодой, вплоть до своей смерти (1490 г.) сохранял за собой после аннексии Твери титул великого князя тверского. По мнению А. Н. Насонова, к сходному положению стремился или даже занимал его Дмитрий Внук[113]. На самом же деле в 1490-е гг. тверской великокняжеский титул имел не Дмитрий Виук, а его соперник в борьбе за московский престол Василий Иванович, старший сын Ивана III от второго брака[114]. Против предположения о том, что задание на составление второго частичного свода Тверского сборника исходило от одного из представителей московского княжеского дома, помимо того, говорит и ярко выраженная аитимосковская тенденция в его известиях. На возможного заказчика указывает летописная статья, завершающая собою известие о включении Твери в Московское государство (1485 г.). После рассказа о вступлении Ивана III во владение Тверью, сопровождавшемся массовым выводом тверских князей и бояр в Москву, сказано:

«…о владыку Васиана съ Твери не свелъ…»[115].

32

Исследуя две в основном неизданных рукописи XVII или же XVIII в., В. А. Кучкин пришел к выводу, что в конце XV и начале XVI вв. при тверской епископской кафедре велась работа по составлению летописей. До 1425 г. источники, проанализированные В. А. Кучкиным, основываются на упоминавшейся кашинской редакции какой-то тверской летописи. Как подозревает В. А. Кучкин, известия последующего времени происходят из продолжения источника, первоначально доведенного до 1425 г.[116] Из других источников мы знаем о литературных интересах умершего в 1508 г. епископа Вассиана: в 1483 г. он приказал составить два церковных песнопения в честь тверского епископа Арсения (ум. 1409 г.). «Житие Арсения» также, вероятно, было составлено по его указанию[117]. Поэтому вполне допустима связь Вассиана с тверским летописным сводом конца XV и начала XVI вв.

2. Повести, жития и другие повествовательные источники

Повести и жития, т. е. цельные, посвященные определенному событию или лицу повествовательные источники, дошли до нас от русского средневековья частично в составе сводов, частично — как самостоятельные рукописи или их фрагменты. История Твери представлена рядом подобных источников. Совсем недавно впервые была опубликована «Повесть о Софье Ярославне Тверской»[118]. Софья Ярославна была дочерью первого тверского князя Ярослава Ярославича (1247–1271 гг.). Во многих сводах содержится повесть об убиении в Орде князя Михаила Ярославича (1318 г.). Об отдельных вариантах этого сказания В. А. Кучкин написал достойную внимания монографию[119]. Литературный характер источников подобного рода отразился более явственно, чем в повести о княжие Софье, в сказаниях о ее брате Михаиле. Разные варианты сказания, составленного с намерением почтить погибшего великого князя как святого, отличались резкой антимосковской тенденцией[120]. Особый характер имеет рассказ о тверском восстании против татарского посла Чолхана (1327 г.), содержащийся в Рогожском летописце и Тверском сборнике. В нем захватывающее свидетельство очевидца сочетается с литературной обработкой темы, демонстрирующей по преимуществу агиографические и библейские элементы[121]. Внуку Михаила Ярославича, великому князю тверскому Михаилу Александровичу (1368–1399 гг.) посвящена повесть, также вошедшая в различных вариантах во многие летописи[122]. Русский историк В. О. Ключевский писал о раннем варианте жития великого князя Михаила Александровича: «характер князя, его отношения к семье, дружине, духовенству, городу, как они обнаружились в последние минуты его жизни, очерчены… так живо, что этот рассказ составляет один из лучших листов в литературных источниках нашей истории…»[123]

Политические события начала XV в., временное участие Твери в московско-литовской войне 1406–1408 гг. на стороне Москвы и нейтралитет Твери в начальной и заключительной фазах борьбы между Москвой и Литвой являются темой «Повести о Плаве», содержащейся в Тверском сборнике[124]. В житии умершего в 1409 г. тверского епископа Арсения представлено жизнеописание этого выдающегося представителя тверской церкви[125]. Так называемое «Инока Фомы Слово похвальное» о великом князе Борисе Александровиче, уже неоднократно упоминавшееся выше, на самом деле составил не монах по имени Фома, а неизвестный автор[126]; целью его было превознесение предпоследнего правителя из тверской линии Рюриковичей. Вероятно, это произведение было создано в первой половине 1453 г.[127] Хотя речь здесь идет о крайне тенденциозном источнике, «Слово похвальное» (прежде всего — его заключительная летописная часть) все же дает возможность сделать важные выводы об истории Твери и занимаемой ею позиции во время династических распрей, потрясавших во второй четверти XV в. Московское государство.

Заслуживают упоминания и записки тверского купца Афанасия Никитина о его «Хожении за три моря» с 1466 по 1472 гг., приведшем его в Индию, хотя для истории Твери они имеют лишь опосредованное значение[128].

Источники, охарактеризованные здесь кратко, по большей части будут исследованы подробнее в связи с изложением событий и представлением лиц, к которым они относятся.

3. Грамоты

Лишь со второй половины XV в. до нас начинает доходить большое количество русских грамот. Тем не менее, немногие сохранившиеся грамоты XIII и XIV вв. являются важными источниками по истории Твери. Из под пера Л. В. Черепнина вышел обширнейший анализ «феодальных архивов» XIV и XV вв. Л. В. Черепнину удалось выработать конкретные представления об истории создания тверских грамот. Исходил он при этом из того обстоятельства, что большинство грамот, касающихся отношений Великого Новгорода с русскими князьями, связано с тверскими партнерами Новгорода. При этом двенадцать из семнадцати сохранившихся грамот были составлены в Новгороде и не скреплены крестным целованием, т. е. клятвой того или иного тверского князя. Иными словами, соответствующие тверские грамоты отсутствуют. Л. В. Черепнин пришел к выводу, что до нас не дошел ни один оригинальный документ из средневекового новгородского государственного архива. Имеющиеся в нашем распоряжении грамоты представляют собой, по его мнению, либо сохранившиеся остатки оригиналов тверского великокняжеского архива либо списки несохранившихся оригинальных документов, изготовленные в Москве в 1470-е гг., во время похода Ивана III на Новгород, повлекшего за собой включение этого города в великое княжество Московское. Тверские экземпляры этих грамот, составленных в Новгороде при заключении договоров между этим торговым городом и Тверским княжеством, перешли в собственность Москвы после аннексии Твери Иваном III (1485 г.)[129]. Л. В. Черепинну удалось обнаружить московскую архивную запись XVI в., подтверждающую принадлежность тверских экземпляров договоров Твери с Новгородом, равно как и выданных тверским князьям ярлыков татарских ханов к единому, хранящемуся в Москве фонду архивных материалов[130]. При этом определенно подразумевался бывший архив- тверских правителей или же значительная его часть. В отличие от грамот, имеющих отношение к Новгороду, ярлыки Орды до нас не дошли[131]. Не дошли до нас, в отличие от сохранившихся духовных грамот московских правителей, духовные грамоты тверских князей, которые не упомянуты и в обнаруженной Л. В. Черепниным архивной записи[132].

Кроме грамот, касающихся отношений Твери с Великим Новгородом, сохранились документы, в которых речь идет об отношениях Твери с Москвой или с Литвой[133]. Неизвестно, фиксировались ли договорные союзы между Тверью и иными русскими княжествами, к примеру. Ярославским или Суздальско-Нижегородским. Нет никакой информации и о договорах между Тверью и Смоленском. После аннексии великого княжества Смоленского Литвой между нею и Тверью был заключен союз, предусматривавший возможность третейского суда по спорным делам в пограничных областях[134].

Наряду с грамотами, касающимися межгосударственных отношений, сохранилось большое количество грамот о дарениях, привилегиях и продажах, составленных на территории великого княжества Тверского. Большинство этих документов относится ко второй половине XV в. Часть этих грамот[135] также дает важные сведения о политическом развитии Твери.

Помимо грамот следует использовать также письма, послания и близкие к ним документы. От начала XIV в. дошло послание патриарха Нифоита великому князю Михаилу Ярославичу (1310/11 г.). Немного позже тверской монах Акиндин составил «Написание», также обращенное к Михаилу Ярославичу[136] В связи с борьбой, которую в начале 1370-х гг. вел против Москвы Михаил Александрович, привлекаются многочисленные патриаршие послания или послания к патриарху[137]. От XV в. сохранилось послание митрополита Фотия тверскому епископу Илье[138]. В 1451/52 г. послание тверскому епископу направил митрополит Иона[139]. Есть документы об отношениях тверских епископов Моисея и Геннадия с митрополитами Ионой и Феодосием с 1459 г. по 1461 г.[140]

4. Прочие письменные источники

В Твери писались, переписывались и украшались иллюстрациями самые различные богослужебные книги и тексты (по преимуществу— литургические). С литературными же интересами связана тверская рукопись византийской хроники Георгия Амартола. Впрочем, в возникновении этой тверской рукописи должны были сыграть свою роль и политические мотивы. К особенно искусно выполненным тверским рукописям относится тверской экземпляр древнерусского собрания правовых норм («Мерило праведное»)[141]. Все эти произведения подчеркивают высокий уровень, которого тверская культура письменности достигла уже к началу XIV в.[142] В отдельных случаях из маргиналии писцов можно получить информацию о политической истории Твери.

Глава II

Ранняя Тверь и возникновение Великого княжества Тверского

1. Начало города Твери

На протяжении XII века, во время расцвета Киевской державы, северо-восточная Русь («Залесье»)[143] постепенно выходила из своей провинциальной отсталости. Позднее, в XIV и XV вв. в этом регионе состоялось «второе рождение русской нации в Московском государстве» (Г. Штекль)[144].

Упадок Киева был следствием борьбы между русскими князьями, нападений половцев из ближних степей и в немалой степени — результатом ослабления киевских торговых связей. Четвертый крестовый поход, осуществлявшийся под руководством венецианцев, закончился в 1204 г. завоеванием Константинополя, важнейшего торгового партнера Киева; после этого венецианцы первым делом наложили руку на торговлю с Византийской империей. Весь этот набор факторов приводил к тому, что население наиболее древних центральных областей Руси переселялось в юго- западном или северо-восточном направлениях, в те области, где безопасность и достаток казались обеспеченными лучше, чем в киевском регионе, в течение XII столетия на северо-востоке рядом с древними городами Ростовом и Суздалем (по имени последнего регион называется также Суздальской землей)[145] возникло множество новых поселений и городов. Наиболее значительным из этих вновь основанных городов был Владимир на Клязьме. Во второй половине XII в. этот город превратился в новую столицу великих князей Киевской державы. На северо-западе владимиро-суздальских владений, тогда еще сохранявших свое территориальное единство, располагался тверской регион, граничивший с землями Великого Новгорода. В Новгороде на протяжении XII в., также происходили существенные перемены. Власть часто меняющихся князей становилась все слабее, пока в конце концов новгородская «городская республика» не приобрела обширную автономию. По существу, политику Новгорода определял высший слой боярства. С точки зрения новгородцев, в тверском регионе начинались «низовские земли», т. е. расположенные в верхнем и среднем течении Волги территории. Волга была одной из двух важнейших транспортных артерий новгородской торговли. Тогда как значение «пути из варяг в греки» — от Балтийского моря в Византию[146] — из-за упадка киевской торговли постоянно уменьшалось, торговля по Волге с Востоком, связи Новгорода с Каспийским морем имели большой вес и в XII в. Важную роль в этой торговле играли, по всей вероятности, купцы из Суздальской земли и из государства волжских булгар[147]. На возникновение Твери и складывание предпосылок к ее историческому развитию существенно повлияли подъем русского северо-востока как области, привлекающей переселенцев, и выгодное географическое положение Твери на важном торговом пути. От Новгорода к Волге дорога шла сначала из Ильмень-озера через реку Мету и далее, через волок у Вышнего Волочка, — в Тверцу. Этот приток Волги впадает в нее с севера. Вблизи от места впадения Тверды в Волгу и возникло местечко Тверь. В историческое время ядро города — тверской «город» или «кремник» находились все же не прямо возле устья Тверды, а в полутора километрах к западу на другом, правом берегу Волги. Это городское ядро располагалось на мысу, образуемом Волгой и впадающей в нее с юга рекой Тьмакой[148]. На этом месте в 1934 г. советские археологи провели раскопки, имевшие целью более точное определение даты возникновения Твери, плохо восстанавливаемой на основе письменных источников. Эти работы и последовавшие за ними контрольные раскопки на левом берегу Волги дали такое заключение: «город» с крепостными укреплениями располагался сначала на уже упомянутом мысу, образуемом Волгой и Тьмакой на правом волжском берегу. Древнейшее насыпное сооружение (т. е. вал — прим. ред.) возникло не позднее XII в. До этого, в XI в. на том же месте существовало неукрепленное поселение сельского типа, в котором, впрочем, изготавливался металл. Хотя контрольные раскопки на левом берегу Волги и в устье Тверды, там, где позднее находился весьма значительный тверской Отроч монастырь, подтвердили, что ни в XII в., ни в XI в., ни в более раннее время там не было ни поселения, ни укреплений, руководитель раскопок 1934 г. Н. П. Милонов считал вероятным существование в устье Тверцы новгородского торгового поселения. Н. П. Милонов указывал при этом на находки западноевропейских монет X–XI вв., обнаруженных в этом месте на левом берегу Волги и обоих берегах Тверды[149]. Результаты раскопок в районе Отроча монастыря, во всяком случае, дают основание для предположения о том, что поселение располагалось не на правом, а на левом берегу Тверды, в Затверечье[150]. Все же эта гипотеза археологически не подтверждена.

Указания на существование «новгородской Твери», способные объяснить, почему город, расположенный на Волге и Тьмаке, получил название «Тверь», неоднократно и различными способами разыскивались в письменной традиции. В этой связи следует упомянуть так называемое «Рукописание» князя Всеволода Мстиславича начальная версия которого восходит к 1135/1136 г. В этом документе речь идет о значительных денежных суммах (сборах) новгородской церкви Св. Иоанна, при которой существовало купеческое сообщество типа гильдии. Эти сборы должны были выплачиваться

«с тверского гостя, и с новгородского, и с бежицкого и с деревьского и с всего Помостья»[151].

Многие исследователи делают из этого вывод, что Тверь или же Тверская земля существовала уже во времена начала новгородского летописания[152]. А. А. Зимин, напротив, рассматривает это упоминание «тверского гостя» как анахронизм, при этом он правомерно ссылается на большое число поздних интерполяций в тексте «Рукописания»[153]. Наиболее ранняя из сохранившихся рукописей этого источника датируется 1560-ми годами. Ее ценность как источника по истории Твери ставил под сомнение уже В. С. Борзаковский[154]. Согласно А. А. Зимину, интересующий нас текст представляет собой позднюю вставку, восходящую к интерполированному списку оригинала, который А. А. Зимин с учетом содержания вставок датирует концом XIV в.[155] В. Л. Янин дает более ранние датировки многим из вставок, с которыми работал А. А. Зимин; в результате он приходит к заключению, что интерполированный список «Рукописания» возник на рубеже XIII–XIV вв.[156] В 1304/1305 году тверской князь Михаил Ярославич становится великим князем владимирским, в 1307 г. — князем новгородским. В это время на Руси не было силы, которая превосходила бы Тверь. Становится понятно, почему цитированная выше версия «Рукописания» называет тверского купца раньше, чем даже новгородского[157], — порядок перечисления, совершенно необъяснимый для времени возникновения оригинала (1135/1336 г.); в это время Тверь в лучшем случае была второстепенным новгородским торговым поселением.

Во второй половине XII в. тверской регион попадает в зону конфликта между Новгородом и владимиро-суздальскими князьями. В 1178 г. великий князь Всеволод предпринял поход против Новгорода — при этом его войска разрушили новгородские «пригороды» Торжок и Волок Дамский. Тверь, расположенная между двумя этими городами, в летописном сообщении не упомянута[158]. Неясно, рассматривалась ли в это время Тверская земля в качестве части владимиро-суздальской территории, как полагает В. С. Борзаковский[159]. Если Тверь в это время еще не была городом, а заключение Н. П. Милонова о времени возникновения древнейшей насыпи вала («… не позднее XII в…») допускает такую возможность, то летописное известие, называющее лишь затронутые войной города, не дает оснований для выводов о территориальной принадлежности тверского региона. Несколькими годами позже, в 1180/1181 г., тверская территория вновь оказалась между двух огней. Согласно сообщению летописи, новгородские отряды соединились с войском черниговского князя «на возле у Твери», чтобы выступить в поход против великого князя владимирского[160]. Другой источник указывает в этой связи на место встречи непосредственно возле устья Тверцы[161]. Третья из версий даже допускает прочтение, согласно которому войска соединились у поселения в устье Тверды:

«… и сняшася на устьи на Волзе и на усть Тферы…»[162]

Во всех этих сообщениях остается неясным, какая из противоборствующих сторон рассматривала тверской регион как вражеский. Сказано, что после объединения союзников они опустошили всю волжскую округу и сожгли «все города». Тезис А. Н. Вершинского, в соответствии с которым выбор места встречи говорит о том, что эта область была для новгородцев и черниговцев вражеской[163], неубедителен, поскольку новгородские отряды вышли на Волгу по Тверце, а черниговское войско добиралось в Суздальскую землю с юго-запада по верхнему Днепру, Вазузе и Волге, устье Тверцы на Волге было логичным пунктом встречи. Ответный удар великого князя Всеволода пришелся по городу Торжку, расположенному несколько выше по течению Тверцы[164]. О нападении Всеволода на Тверь речь не идет. Из летописного сообщения следует также, что новгородское и черниговское войско в районе Твери смогли беспрепятственно подготовиться к волжскому походу; великий князь владимирский же со своей стороны в качестве первой цели для удара избрал лежащий к северу Торжок. Какой из сторон принадлежал тверской регион, остается неясным; определенным можно считать лишь то, что на этом месте еще не было города, иначе одна из сторон непременно напала бы на него. Исходя из утверждения Н. П. Милонова о возникновении насыпных укреплений Твери не позднее XII в., следует предположить, что укрепления эти были заложены в период с 1181 г. по конец XII в. Действительно, еще у В. Н. Татищева, наиболее значительного из русских историков XVIII высказано, что Всеволод III после того, как его войска сожгли Торжок, повелел построить Твердь, «при устии реки»[165]. «Твердь» — слово, написанное в издании татищевской «Истории Российской» с заглавной буквы, а значит — имя собственное, означает «укрепление». Нельзя исключать, что название Твери образовано от слова «твердь», а не от гидронима «Тверца». Когда польский ученый Матвей Меховский в 1517 г. в своем труде «Трактат о двух Сарматиях» обобщал исторические и географические сведения о Восточной Европе, он говорил о «civitas Tverd»[166]. В случае, если указание В. Н. Татищева на воздвижение «тверди» Всеволодом III в 1181 г. соответствует действительности, что представляется возможным с учетом приведенных выше соображений о времени возникновения древнейших насыпных сооружений Твери, отпадает надобность в гипотезе о раннем поселении на Тверце, объясняющей происхождение названия города. Хотя сообщение В. Н. Татищева представляется приемлемым, поскольку Всеволод III должен был видеть необходимость сооружения укреплений в этом районе, следует все же указать на возражения против так называемых «татищевских известий». Дело в том, что В. Н. Татищев составил свою историю по образцу летописного свода. Этот исторический труд содержит известия, не подтверждаемые ни одной из сохранившихся летописей; точно так же обстоит дело и с разбираемым в данном случае сообщением. Конечно, это известие В. Н. Татищев мог заимствовать из утраченного ныне источника; с другой стороны, аутентичность многих из единственных в своем роде «татищевских сообщений» находится ныне под подозрением[167].

Во всяком случае можно считать установленным фактом, что в 1208/1209 г. город Тверь уже существовал[168]. В этом году войско, посланное великим князем против Новгорода, сделало остановку в Твери. Исследователи считают это первым надежным летописным упоминанием о городе Твери[169]. Переяславско-залесский князь Ярослав Всеволодович, один из удельных князей Владимиро-Суздальской земли, в 1215 г. приказал заключить в темницу в Твери[170] новгородского тысяцкого и новоторжского посадника. Тверь явно была частью удела Ярослава. Ярослав, которого незадолго до этого новгородцы посадили у себя княжить и вскоре вновь «отпустили», мстил за подобное обращение с собой, блокируя в Торжке ведущие в Новгород торговые пути и затрудняя снабжение Новгорода зерном. С таким же успехом Ярослав мог бы осуществить подобные акции и ив Твери. По причине необходимости регулярного подвоза зерна из «низовских» земель подобное нарушение новгородской торговли угрожало не только благосостоянию, но и самому существованию новгородцев.

По Тверце и Волге шла не только дальняя торговля Новгорода, но и осуществлялись связи с Суздальской землей: из Творцы по Волге попадали в приток Волги Шошу (устье Шоши расположено к востоку от Твери; позднее Шоша на всем своем протяжении входила в территорию Тверского княжества), из Шоши — в Ламу и далее через волок, по которому получил свое название Волок Ламский[171], в Истру. Из Истры попадали в Москву-реку (а значит — и в Москву), которая, в свою очередь, впадает в Оку — Широко разветвленная речная система русского северо-востока была доступна для новгородцев лишь благодаря пути, шедшему через тверские земли; иначе приходилось двигаться дальними обходными путями.

На блокаду, установленную Ярославом Всеволодовичем, Новгород ответил контрударом в 1216/1217 г. «За Тверью» новгородские отряды столкнулись со сторожевым отрядом переяславского князя. Люди Ярослава потерпели поражение. Немногие из побежденных смогли добраться до Твери. Когда после этого новгородцы взялись опустошать окрестные земли, Тверь, по-видимому, осталась невредимой, поскольку в связи с разрушениями она не упомянута[172]. Одна из летописей сообщает, что, когда князь Ярослав узнал о грабежах своих противников в Тверской земле («Тверское»), он спешно отправился в Переяславль из Торжка через Тверь. Новгородское войско явно избрало иной путь[173], отличный от обычной дороги по Тверце, на которой был расположен Торжок. Новгородцы захватили города Зубцов, стоящий на Волге выше Твери, там. где позднее проходила юго-западная граница Тверского княжества, и Кснятин, расположенный невдалеке от будущей восточной границы княжества[174]. То, что летопись упоминает эти места в связи с военными действиями, определенно соотносимыми ею с областью Твери, дало В. С. Борзаковскому достаточное основание для заключения о принадлежности к Твери уже и в это время тех районов, которые позже входили в Тверское княжество[175]. Обозначение всего этого региона в качестве Тверской области («Тверское» в смысле «Тверской край») противоречит оценке Твери в начале XIII в. как «захудалого города»[176] советским историком И. У. Будовницем. Более того — спустя максимум три десятилетия после основания города, Тверь была городом, быстро набиравшим силу, центральным в регионе. Хотя Тверской край и был расположен в стороне от политических центров того времени, его значение возрастало благодаря посреднической экономической функции, которая была прямым следствием расположения Твери на Волге[177]. Кроме этого, у Твери существовали связи и со Смоленском, и с Киевом[178].

2. Монгольское нашествие и возникновение удельного княжества Тверского

Зимой 1237/1238 г. войска Батыя, унаследовавшего северо-западную часть монгольской державы, напали на Суздальскую Русь. Тверь также была захвачена одним из отрядов войска Батыя. Предположение А. Н. Насонова о том, что Тверь была пощажена[179] согласно татарскому обычаю[180], поскольку вместе с некоторыми другими городами сдалась татарам без сопротивления, неубедительно: в связи со взятием Твери татарами сообщается о гибели сына князя Ярослава[181]. Весьма вероятно, все же, что часть городского населения спаслась от наступающего войска бегством: то же самое с большой вероятностью можно сказать и о большинстве сельского населения тверского региона, которое смогло пережить военную катастрофу. Для этой области были типичны широко разбросанные сельские поселения (деревни) с двумя или тремя дворами каждое, нередко расположенные среди лесов или болот[182]. Подобный тип поселений предоставлял сравнительно хорошие возможности избежать встречи с врагами, которые были не в состоянии добраться до каждой глухой деревушки. Да и татарские войска, напавшие в феврале 1238 г. на северо-западное пограничье Суздальской Руси, были, как представляется, недостаточно сильны для осуществления каких-либо широкомасштабных акций[183]. Согласно утверждению советских археологов, Тверь наряду с Москвой, Ярославлем и Брянском относилась к сравнительно менее затронутым татарским нашествием регионам Суздальской земли. Области Владимира на Клязьме, Рязани, Переяславля Залесского и районы на верхней Оке и Сейме, напротив, подверглись тяжелым разрушениям[184]. Быстрому превращению Тверского княжества после его возникновения в одно из наиболее могущественных владений Суздальской земли определенно способствовало то, что тверская округа сравнительно легко отделалась от татар.

Тверской краевед Н. Д. Квашнин-Самарин высказал предположение, что убитый при взятии Твери сын князя Ярослава (как следует предполагать — Ярослава Всеволодовича Переяславского) был первым удельным князем Твери[185]. Поскольку Ярослав получил великокняжеский престол во Владимире лишь в результате гибели своего брата Юрия во время зимнего татарского похода, а в интересующий нас момент он еще сам был удельным князем, все же более вероятно, что переяславский князь поручил одному из своих сыновей командовать тверским гарнизоном. Столь раннее дробление собственного удела не могло соответствовать интересам Ярослава. Впоследствии, когда Ярослав уже стал великим князем, ему пришлось раздать гораздо большее количество земель, тем более, что многие княжеские столы оказались пустыми; однако и при этом Ярослав предоставил собственные уделы лишь своим братьям Святославу и Ивану, но не сыновьям[186].

Что касается положения в Суздальской Руси в первые годы после монгольского нашествия, то летописные известия изобилуют здесь такими пробелами, что применительно к Твери, городу, не находящемуся в центре внимания летописцев, невозможно обнаружить никаких разъяснений по поводу происходивших там событий. Хотя в одной из летописей и утверждается, что после Батыева похода Ярослав Всеволодович построил город Тверь (в лучшем случае речь может идти здесь о восстановлении города[187]) и передал его своему сыну Ярославу Ярославичу, летописное сообщение, в котором содержится эта информация, настолько изобилует некорректными данными[188], что его следует рассматривать скорее, как легенду, чем как аутентичное изображение событий, имевших место после монгольского нашествия.

В. С. Борзаковский называет даты, и их довольно много, когда великий князь Ярослав Всеволодович мог передать своему сыну Ярославу Ярославичу тверской удел: период с 1241 г. по 1243 г., а также 1245 г.[189] Впрочем, это перечисление дат имеет умозрительный характер; названные годы увязываются с предполагаемой передачей Переяславля старшему сыну князя, Александру Невскому[190], или же с поездкой в Орду, предпринятой Ярославом Всеволодовичем[191]. Во время второй такой поездки, заведшей его в глубь Монголии, Ярослав Всеволодович встретил свою смерть. По всей вероятности, он стал жертвой борьбы за власть внутри самой монгольской державы. После своего вокняжения Ярослав признал верховную власть татар и за это был утвержден Батыем великим князем владимирским. При дворе великого хана в Каракоруме враги Батыя, вероятно, отравили Ярослава Всеволодовича, чтобы нанести ущерб его покровителю. Так Ярослав расстался с жизнью, хотя он и выказал готовность подчиниться власти Орды[192]. В 1247 г. новым великим князем владимирским стал следующий за Ярославом по возрасту его брат Святослав Всеволодович. Летописи сообщают, что первым делом он посадил своих племянников по городам, «яко им отец урядил Ярославъ»[193]. Таким образом, сыновья Ярослава до сих пор не держали удельных княжеств; их отец лишь сделал соответствующие распоряжения в завещании, как впоследствии это вошло в обычай у русских князей перед их поездками в Орду. Когда великий князь Святослав в 1247 г. исполнил завещание своего брата, началась история Тверского княжества: одним из племянников Святослава был Ярослав Ярославич, первый князь тверской[194].

Глава III

Подъем Тверского княжества во второй половине XIII века

1. Тверское княжество при Ярославе Ярославиче (1247–1271 гг.)

Княжение Ярослава до его восшествия на великий владимирский стол (1264 г.)

В первые годы после своего вокняжения в Тверском уделе Ярослав Ярославич не фигурирует в летописях[195]. В это время в Суздальской Руси происходит смена правителей: в конце 1240-х гг. старшие братья Ярослава — Андрей Ярославич Суздальский и Александр Невский вытесняют своего дядю Святослава, князя переяславского и новгородского, с великокняжеского престола. Из поездки в Каракорум Андрей и Александр вернулись, разделив владения, связанные с титулом великого князя. Андрей получил от великого хана владимирское княжение, Александр же — «Киев и всю русскую землю», т. е. Русь в узком смысле этого слова. Киевскую область[196]. Александр, явно обделенный при этом размежевании с Андреем, не поехал в разоренную и опустошенную Киевскую Русь, а, приехав из Орды, вновь вернулся в Новгород[197]. В 1251 г. Александр воспользовался восшествием на престол нового великого хана Мунке (Менгу), чтобы изменить соотношение сил на Руси в свою пользу. Александр был единственным из русских князей, кто поехал к татарам[198]; на следующий год он вернулся в Суздальскую землю, наделенный «старейшинством» над всеми своими братьями[199]. В том же 1252 г. татарское войско выступило против Андрея Ярославича, чтобы выполнить решение хана[200]. О победе татар Лаврентьевская летопись сообщает следующее:

«Татарове же рассунушася по земли, и княгиню Ярославлю яша и дети изымаша, и воеводу Жидослава ту убиша, и княгиню убиша и дети Ярославли в полон послаша, и люди бесчисла поведоша до конь, и скота, и много зла створше отидоша»[201].

В этой летописи не упомянуто о захвате татарами Переяславля, неподалеку от которого состоялась битва между ними и войском Андрея. Дошедшее до нас в Софийской первой летописи подробное сообщение о битве под Переяславлем, напротив, умалчивает о судьбе семьи первого тверского князя[202]. В более поздних летописных сводах вся эта информация соединялась, однако, таким образом, что между обоими событиями возникала смысловая связь:

«…а тогда безбожнии Татарове плениша град Переяславль и княгиню Ярославлю еша и дети изымаша и убиша ту воеводу Жидослава и княгиню убиша, а дети Ярославли в полон поведоша…»[203].

Взаимная увязка двух различных сообщений в поздней летописной традиции объясняет, почему среди историков утвердилось мнение о том, что Ярослав был союзником Андрея[204] и оба они совместно владели Переяславлем или же Ярослав Ярославич добился переяславского княжения[205]. Вопреки этому мнению следует констатировать, что семья Ярослава была захвачена отрядами татар, напавшими на расположенное к западу от Переяславля Тверское княжество. Поскольку летописные сообщения 1252 г. не приписывают Ярославу никакой активной роли в событиях, надо думать, что княжеская семья и ее вооруженная охрана пали жертвой грабительского набега татар, последовавшего за победой при Переяславле.

После этих событий первоочередной целью Ярослава должно было стать освобождение детей. В иных случаях летописи рассказывают о выкупах княжеских детей, содержащихся в Орде в качестве заложников[206].Применительно к детям Ярослава речь об этом не идет. Однако его сыновья Святослав и Михаил в 1260-е гг. фигурируют на политической сцене. В 1271 г. Святослав наследует своему отцу тверское княжение. Таким образом, Ярославу Ярославичу как-то удалось освободить своих детей. Если татары, как можно предположить, потребовали выкуп, Ярославу понадобилось в короткий срок собрать значительные средства. Это могло бы объяснить его действия в последующие годы, которые трудно понять иначе: зимой 1253/54 г. он в большой спешке отправляется в Псков и садится там княжить, а в начале 1255 г. он появляется вместе со своими боярами в Ладоге, население которой оказывает ему торжественный прием[207]. Примерно в это время заключают между собой союз литовцы и Ливонский рыцарский орден, соседи северо-западной Руси, до сих пор находившиеся во враждебных отношениях друг с Другом. Хотя союз этот в конце концов оказался неэффективным[208], он должен был доставить русским серьезное беспокойство. Вероятно, в столь критической ситуации новгородцы решили посадить в некоторых своих слабо защищенных «пригородах» чужих князей или бояр, получивших для осуществления военных оборонительных мероприятий определенные сборы (кормления)[209]. Ярослав при этом изыскивал возможность удовлетворения своей потребности в деньгах. То, что к бегству из Твери[210] его мог принудить великий князь, не подтверждается ни одним источником: эта гипотеза основывается лишь на другом и уже отвергнутом предположении о том, что Ярослав как союзник Андрея Суздальского в 1252 г. был противником Александра Невского.

Впрочем, весной или летом 1255 г. отношения между Ярославом и Александром действительно стали конфликтными: новгородцы изгнали из своего города сына великого князя Василия и призвали вместо него на новгородское княжение пребывающего в Пскове тверского князя. Александр тут же направился с войском к городу на Волхове, и Ярослав бежал[211].

После этого эпизода тверской князь не упоминается в летописях на протяжении трех лет. В 1258/1259 г. он отправляется в Орду вместе с великим князем Александром и князьями Борисом Ростовским и Андреем Суздальским, уже ездившим в Орду год назад после примирения с Александром[212]. В этой ситуации Ярослав и мог вернуть детей на родину. По распоряжению Александра осенью 1262 г. Ярослав предводительствовал успешным военным походом против Дерпта (Юрьев Немецкий)[213]. Хотя договор, заключенный вскоре после этого между Новгородом и немецкими городами Ливонии, Готланда и Любеком, оставаясь формально корректным, и упоминает на новгородской стороне лишь князя Александра и его сына Дмитрия, скреплен он и печатью тверского князя Ярослава Ярославича[214].

14 ноября 1263 г. на обратном пути из Орды умер Александр Невский. Под следующим годом новгородский летописец отмечал:

«В лето 6112. Выгнали новгородцы князя Дмитрия Александровича, сдумавше с посадником Михаилом, зане князь еще мал бяше; а по Ярослава послаша, по брата Александрова, во Тверь сын посадника и лучший бояре»[215].

Новгородцы имели достаточные основания для того, чтобы заменить слишком молодого Дмитрия испытанным полководцем Ярославом Ярославичем: в 1263/1264 г. во время междоусобиц в Литве был убит «добрый князь Полоцкий Товтивил». Товтивил был литовцем, которого в Новгороде высоко ценили как надежного союзника, что следует из только что цитированной характеристики, принадлежащей перу новгородского летописца[216]. Спустя всего лишь несколько лет после победы над Орденом северо-западные новгородские границы из-за гибели Товтивила вновь оказались в опасности. Добрые до сей поры отношения между Ярославом Ярославичем и Новгородом оказали решающее воздействие на новгородцев, замысливших искать себе опору в тверском князе[217].

Во всяком случае, на мнение А. В. Экземплярского о том, что новгородцы склонились «под сильной рукой» Ярослава[218], ни представление А. Е. Преснякова о Ярославе как о слабом князе, добившемся новгородского княжения лишь ценой далеко идущих уступок новгородцам[219], не подтверждаются источниками. Эти противоречащие друг другу оценки объясняются тем, что мы не можем на основании источников с уверенностью сказать, когда Ярослав был призван на новгородское княжение — до или после его восшествия на великий владимирский стол.

Ярослав Ярославич — великий князь владимирский и князь новгородский

По праву старшинства на наследование Александру Невскому и великое владимирское княжение претендовал бы Андрей Ярославич, князь суздальский. Однако Андрей умер уже в 1264 г. Возможно, ему не хватило времени, чтобы после смерти старшего брата в ноябре 1263 г. выпросить в Орде ханский ярлык. Хотя у В. Н. Татищева и говорится о борьбе за великое княжение между Андреем и Ярославом Ярославичем[220], источниками факт этой борьбы все же не подтверждается. Многие известия, напротив, указывают на то, что Ярослав стал великим князем лишь после смерти Андрея, не столкнувшись при этом ни с каким сопротивлением[221]. К тому же трудно себе представить, чтобы в более позднее время московские компиляторы оставили бы без внимания информацию об узурпации великокняжеского достоинства первым тверским князем.

После вокняжения Ярослава на владимирский стол почти все сохранившиеся сведения о его деятельности вплоть до смерти Ярослава зимой 1271/1272 г. связаны с новгородскими событиями[222]. В этом могло отразиться финансовое значение, которое для своего призванного из «низовских» земель князя приобрел Новгород, не разоренный татарским нашествием.

Скорее всего еще до получения великого княжения во Владимире Ярослав признал особой грамотой новгородские привилегии, имевшие к этому времени уже давнюю традицию[223]. Они значительно ограничивали возможность вмешательства князя во внутренние дела Новгорода.

27 января 1265 г. Ярослав формально взошел на новгородский стол[224]. Уже в качестве великого князя владимирского и новгородского, немного спустя, он женился вторым браком на дочери одного из новгородских бояр[225]. Прошло немного времени, и на добрые до сей поры отношения между новгородцами и Ярославом упала тень. В конце 1265/1266 г. старшин сын Ярослава Святослав, княживший во Пскове (о чем мы впервые узнаем именно в этой связи) принял в Псков большое количество беглецов из Литвы. Хотя последние и приняли крещение, новгородцы решили отправиться в Псков, чтобы перебить ненавистных им литовцев. Их замысел не удался, поскольку Ярослав Ярославич отказался выдать им беженцев[226].

Уже в следующем году ситуация поразительным образом изменилась: когда псковичи вместо Святослава Ярославича посадили княжить одного из беглецов, литовца Довмонта, и Ярослав Ярославич вознамерился в связи с этим выступить против Пскова, новгородцы отплатили ему той же монетой и отказали в поддержке[227].

Годом позже, в 1267/1268 г. новгородцы вместе с Довмонтом и псковичами без помощи великого князя Ярослава предприняли поход на Литву[228]. В начале 1268 г. князь Юрин Андреевич, по всей видимости наместник Ярослава в Новгороде[229], водил новгородское войско на Раквере (Раковор, Везенберг) в Ливонии.

После того, как им не удалось взять этот город, новгородцы обратились с просьбой о помощи к изгнанному ими в 1264 г. Дмитрию Александровичу и к Ярославу Ярославичу. Ярослав обещал им поддержку и послал войско, во главе которого встали его сыновья Святослав и Михаил[230]. В 1269 г., когда новгородцы, как это неоднократно бывало и ранее, вновь находились в состоянии войны с ливонскими орденскими рыцарями, великий князь Ярослав Ярославич впервые за последние три года снова появился в Новгороде. Он попытался воспользоваться зависимостью Новгорода от княжеской поддержки для усиления своего влияния. Князь потребовал, чтобы три новгородских боярина были смещены с управления «волостьми»; новгородцы отказали ему. После этого, когда Ярослав намеревался покинуть город и отправиться в «низовские» земли, к нему поспешили высокопоставленные представители Новгорода во главе с архиепископом и склонили князя вернуться: в рамках достигнутого соглашения новгородским тысяцким становился доверенный человек князя. Через своего сына Святослава великий князь передал на Суздальскую Русь приказ собирать войска. Когда армия намеревалась выступить в поход на Ревель (Колывань), Орден запросил мира. Вскоре после этого был заключен мирный договор «на всей воли» новгородцев[231].

Очевидно, что новгородцы допустили усиление позиции Ярослава исключительно под давлением внешней угрозы. В 1270 г. великий князь вынужден был покинуть Новгород, когда в нем началось восстание. В то время, как Ярослав собирал теперь войска против города на Волхове, новгородцы искали себе новых союзников в «низовских» землях. Все же Дмитрий Александрович Переяславский отказался выступить против своего дяди. В Орде за новгородцев заступился Василий Костромской, младший брат Ярослава. Поэтому Ярослав не мог рассчитывать на военную поддержку со стороны татар. Однако он, несмотря на это, двинулся со своим войском и с отрядами князей Дмитрия Переяславского и Глеба Смоленского на новгородскую территорию и укрепился в Русе к югу от Ильмень-озера. В конце концов митрополит Кирилл выступил посредником в заключении мира между враждующими сторонами: Ярослав все же подтвердил новгородские привилегии, а митрополит поручился за исполнение великим князем своих обещаний. За этим последовало новое вокняжения Ярослава в Новгороде[232].

Когда зимой 1270/1271 г. Ярослав Ярославич покинул Новгород, чтобы через Владимир отправиться в Орду, он, по сообщению новгородского летописца, не только оставил новгородским наместником местного боярина Андрея Вротиславича, но и вновь распространил свою власть на Псков: «А плесковичам дать князя Айгуста»[233]. Айгуст больше ни разу не упоминается в источниках. Возможно, Довмонт уступил княжение доверенному лицу великого князя лишь на короткое время[234]. После смерти Ярослава Довмонт определенно вернулся на псковское княжение, которое он сохранял за собой вплоть до своей смерти в 1299 г.[235] Как бы ни рассматривать положение Айгуста в Пскове, уже само его поставление показывает, что из событий 1270 г. Ярослав вышел ни в коей мере не проигравшим.

Поездка к хану, предпринятая великим князем зимой 1270/1271 г., оказалась его последней политической акцией: Ярослав Ярославич умер на обратном пути зимой 1271/1272 г.[236]

Ярослав Ярославич и ордынское иго

Ярослав Ярославич стал великим князем владимирским почти четверть века спустя после монгольского нашествия. Еще при отце Ярослава, но в первую очередь при его старшем брате Александре Невском, обозначилась определенная политическая линия, которой следовал и Ярослав: отпор западным врагам Руси ценой подчинения ханской власти. Поскольку Орда лояльно относилась как к православной вере, так и, в основном, к правам русских князей, владычество Орды было сравнительно меньшим злом.

Ярослав Ярославич не добился таких явных успехов, как его старший брат Александр в 1240 г. на Неве против шведов и в 1242 г. на льду Чудского озера против рыцарей Ливонского ордена. Несмотря на это, следует отметить, что добытая при его поддержке победа при Раквере (Раковоре, Везенберге) в 1268 г. и, в первую очередь, договор, заключенный с Орденом зимой 1269/1270 г. после сбора войск Ярославом, стали основой для более длительного мира; эта основа была существеннее побед Александра, если рассматривать их в ретроспективном значении[237].

Признание татарского владычества было связано для русских князей с необходимостью часто появляться при ханском дворе и обеспечивать себе «приношениями» ханскую благосклонность. Источниками подтверждаются только две поездки Ярослава в Орду: в 1258/1259 г. и непосредственно перед смертью, — в 1271/1272.[238] Помимо этого, он должен был побывать у хана при получении великого княжения в 1264 г. и еще раз в начале 1267 г. после смерти хана Берке[239]. Об этих двух поездках летописи ничего не сообщают, как не содержат они сведений и о татарских налоговых переписях во время правления Ярослава Ярославича, проводившихся во время правления как его предшественника на великокняжеском престоле Александра Невского, так и преемника — Василия Ярославича[240].

Хотя летописцы на удивление мало сообщают об отношениях Ярослава с Ордой, ясно все же, что эти отношения должны были иметь вполне позитивный характер. Участие великого баскака в походе на Ревель в 1269/1270 г.[241] было, по утверждению В.В. Каргалова, первым случаем непосредственного участия татар в великокняжеских акциях[242]. Эта оценка верна в тон степени, в которой подразумеваются военные предприятия, направленные против нерусских сил. Татары энергично поддержали в свое время уже и Александра Невского, войска которого разбили в 1252 г. под Переяславлем Андрея Ярославича; тем самым татары открыли для Александра путь к великокняжескому престолу.

Возникновение тверского епископства

Когда Ярослав Ярославич зимой 1271/1272 г. умер на обратном пути из Орды, его тело доставили в Тверь

«епископъ Семен, игумен, и Попове, левше, над ним обычный песни, и положили его на Твери в церкви святого Козьмы и Демьяна»[243].

В другом летописном сообщении епископ прямо обозначен как «Симеон Тверской»[244].

Имела ли Тверь ранг епархии действительно уже при Ярославе Ярославиче и была ли она тем самым вторым епископством Суздальской Руси наряду с ростовским[245], остается в науке спорным.

Высказываемые на сей счет сомнения основываются на грамоте, содержащей решения епископского съезда, состоявшегося во Владимире; грамоту эту повелел составить митрополит Кирилл в 1274 г. В этой грамоте упомянут лишь епископ Симеон Полоцкий[246]. Список русских епископов, представленный в Никоновской летописи, называет первым епископом тверским «Симеона из Полоцка»[247]. Вероятно, епископ Симеон в какой-то момент (какой — еще предстоит уточнить) переехал из Полоцка в Тверь. Если же Симеон был когда-то посвящен в епископы полоцкие, то в официальных церковных документах его и впредь следовало упоминать как епископа этой епархии. Упоминание Симеона в Твери в связи с перенесением тела Ярослава Ярославича уже зимой 1271/1272 г. делает неубедительным предположение Е. Е. Голубинского о переселении Симеона в Тверь в период между 1274 и 1285 гг. (в 1285 г. Симеон упомянут в Твери в связи со строительством храма Спаса)[248].

Другие авторы называют в качестве даты переезда Симеона в Тверь[249] или же основания тверского епископства[250] 1265/1266 г.

В. А. Кучкин относит начало деятельности Симеона в Твери ко времени между вокняжением Ярослава во Владимире (1264 г.) и 1268 г.[251] В. А. Кучкин основывается здесь на гипотезе, ставящей в связь с Симеоном «Наказание» некоему князю по имени Константин. В этом источнике Симеон уже обозначен как епископ Тверской («Симеон епископ Тверской»)[252].

В. А. Кучкин усматривает в вышеназванном князе Константине князя, правившего в Полоцке с 1262 по 1264 г.; вероятно, он еще раз правил Полоцком в более позднее время. Согласно В. А. Кучкину, во время второго предполагаемого им срока правления князя Константина (с 1268 г.) Симеон совершил поездку в Полоцк. Форма и содержание увещеваний, адресованных князю, подтверждают предположение о том, что Симеон пользовался защитой великого князя Ярослава Ярославича, т. е. поездка состоялась еще до смерти последнего. Хотя многое говорит в пользу предположения, что епископа защищал авторитет Ярослава, гипотеза В. А. Кучкина остается недоказанной в самом главном своем пункте: из упомянутого источника отнюдь не следует, что он относится именно к Полоцку.

До 1263/1264 г. в Полоцке правил, как уже говорилось, литовский князь Товтивил. Константин предположительно был его сыном[253]. Согласно новгородскому летописцу, после гибели Товтивила его сын вместе с союзными новгородцам литовскими князьями бежал в город на Волхове. Имя сына, к сожалению, при этом не названо[254]. Константин, о котором здесь предположительно идет речь, состоял в Новгороде на княжеской службе вплоть до конца XIII в.[255] В Полоцке в качестве наместника великого князя Войшелка с 1264 по 1267 г. правил литовский князь Гердень[256]. Поскольку Войшелк был православным христианином[257] — явление весьма редкое среди язычников-литовцев в XIII в. — епископ Симеон имел, собственно, не так уж много оснований для переезда из Полоцка в Тверь во время его правления. Вполне возможно, однако, что основание для переезда появилось позже: с 1267 г. в Полоцке правил неизвестный нам по имени князь (В. А. Кучкин явно идентифицирует его с Константином), поставивший Полоцк под власть «латинского» архиепископа Риги. Православные полочане смогли избавиться от немецкого влияния лишь на рубеже XIII–XIV в. с литовской помощью[258]. Если уж искать в изменчивой истории Полоцка мотив, способный заставить епископа принять тяжелое решение оставить свою кафедру, то все указывает на возможную реакцию Симеона против нарастающего влияния рижского архиепископа. Ярослав Ярославич как великий князь владимирский склонил бежавшего в Суздальскую землю епископа надолго обосноваться в Твери: таким образом, Тверь стала новой епископской кафедрой Симеона в период с 1267 по 1271 г.

За полвека до этого Тверь была всего лишь пограничным укреплением; в ней даже не было княжеского стола. Приобретя епископскую кафедру, она превосходила теперь большинство других городов русского северо-востока.

Ярослав Ярославич Тверской. Попытка общей оценки

Составитель «Степенной книги», произведения московской публицистики XVI в., вкладывает в уста умирающего великого князя Ярослава Всеволодовича, отца первого тверского князя, следующие слова:

«Возлюблении мои сыновье,

плод чрева моего,

храбрый мудрый Александре

и споспешный Андрей

и удалый Константине

и Ярославе

и милый Даниле

и добротный Михаиле»[259].

Один Ярослав Ярославич не наделен здесь никаким украшающим его эпитетом. Действительно ли Ярослав был единственным недостойным похвалы сыном великого князя Ярослава Всеволодовича, как это ясно хотел продемонстрировать своим читателям автор московской «Степенной книги»?

Портрет Ярослава Ярославича, изображаемый историками, соответствует в целом этому негативному взгляду. Н. М Карамзин констатировал недостаток «воинственного духа» у Ярослава и критиковал его за натравливание монголов на Новгород[260]. В. С. Борзаковский полагал, что Ярослав позволил себе руководствоваться в своей деятельности «узкими интересами» своего удела[261]. В «Очерках истории СССР», историческом пособии, составленном в сталинскую эпоху, Ярослав Ярославич назван «великим» князем только в кавычках. При этом указывается, что время его правления было отмечено «значительным упадком единой государственной власти»[262].

Эти негативные оценки определяются тремя частично взаимосвязанными факторами.

Для вынесения благоприятного по отношению к Ярославу Ярославичу суждения весьма отрывочная и, помимо этого, частично подверженная влиянию враждебных тенденций традиция (о чем свидетельствует и цитата ив «Степенной книги») не дает достаточной базы.

Весьма частое превознесение Александра Невского, предшественника Ярослава Ярославича на великом княжении, требует соответствующего принижения Ярослава. Это соображение сохраняет свою силу, даже если допустить, что Александр Невский и в самом деле был более значительной фигурой русской истории, чем Ярослав Тверской.

Существует также достаточно широко распространенный в научной литературе взгляд, согласно которому с Ярослава Ярославича начинается череда «патримониальных» великих князей, т. е. таких великих князей владимирских, которые управляли великим княжеством из своих прежних удельных княжеств и рассматривали прилегающую к Владимиру территорию всего лишь как некий довесок к своей власти[263].

Что касается оценки периода семилетнего великого княжения Ярослава Ярославича, то этот вопрос далек от однозначного ответа. Тверь вообще не упоминается в летописях между сообщением о новгородском посольстве, прибывшем в этот город в 1264 г. (при этом, как говорилось выше, остается неясным, был он Ярослав уже в это время великим князем), и известием о похоронах великого князя зимой 1271/1272 г.

Летописные сообщения не содержат никакой информации о деятельности Ярослава в Суздальской земле и упоминают о ней лишь в связи с новгородскими событиями. При этом они не дают никаких указаний на места, из которых Ярослав при разных обстоятельствах отправлялся в Новгород, или же в которые он прибывал, выехав из Новгорода, или же дают на сей счет весьма противоречивые сведения. Неизвестно, куда отправился Ярослав, побывав в Новгороде в 1265/1266 г.[264] Зимой 1266/1267 г. он вернулся с войсками из низовских земель, как сообщается в Новгородской первой летописи[265]. Только в более поздних сводах XV или XVI вв., в сообщениях, во всем остальном очень близких к ранним, утверждается, что Ярослав вышел в поход из Владимира[266]. Схожим образом обстоит дело и с последующими событиями. Согласно версии Никоновской летописи, когда в 1268 г. новгородцам понадобилась поддержка против Орды, они обратились за помощью во Владимир[267], в то время как более ранняя новгородская летопись снова не называет места, куда они адресовались со своей просьбой[268]. Если доверять Новгородской первой летописи, Святослав Ярославич в 1269/1270 г. был послан в «Низовскую землю» собирать войско для запланированного похода против Ливонии[269]. Никоновская летопись, напротив, называет целью поездки Святослава Владимир[270]. В изображении той же летописи во Владимир вынужден был отправиться и Ярослав Ярославич, когда новгородцы восстали против него в 1270 г.[271] Новгородский же летописец умалчивает о том, куда отъехал Ярослав[272]. По всей видимости, при составлении летописных сводов XV–XVI вв. название города Владимира было включено в сообщения, заимствованные из новгородских оригиналов. Поскольку великое княжество Владимирское в это время рассматривалось как неотъемлемое наследие московской линии Рюриковичей, в намерения сводчиков явно входило не упоминать по возможности о тверском происхождении Ярослава. Если исходить из этого предположения, то летописные сообщения, в которых упоминается Владимир, не опровергают того, что Ярослав правил великим княжеством из Твери. С другой стороны, приверженцы этой точки зрения еще должны доказать ее[273]. Московская сторона должна была быть заинтересована в том, чтобы затушевать великокняжеское достоинство Ярослава, — ведь отсюда вытекали притязания его сына Михаила на великокняжеский престол по праву старшинства, и Михаил спорил в 1304 г. за обладание великим княжением с московским князем Юрием Даниловичем; в интересах же тверских летописцев, на против, было особое выделение времени великого княжения Ярослава, а также того обстоятельства, что он был прародителем тверских князей. Преемственное тверское летописание начинается, как упоминалось выше, с 1285 г., поэтому отсутствие летописных сообщений, которые можно было бы использовать при решении этой проблемы, оставляет ее открытой. Стоит, впрочем, указать на одно весьма своеобразное и заслуживающее внимания известие под 1408 г.: правящий в Твери Иван Михайлович в ходе конфликта с Москвой обращается к великому князю московскому, утверждая, что его предок Ярослав Ярославич во время своего семилетнего великого княжения вырастил малолетнего сына Александра Невского Даниила и управлял его Московским уделом через своих служилых людей[274]. Даниил был первым князем московским, Ярослав — первым князем тверским.

Со всей осторожностью, вызванной необходимостью учитывать малое количество дошедших до нас источников, в заключении можно констатировать следующее:

Ярослав Ярославич преследовал далеко выходящие за рамки его удела политические цели[275]. Опираясь на власть и авторитет, получение им вместе с великокняжеским титулом, он попытался укрепить или же утвердить свое господство в Новгороде и Пскове; одновременно он стремился защитить северо-запад Руси от рыцарей Ливонского ордена. С другой стороны, он не забывал и о своем собственном уделе. Найденное для себя епископом Симеоном новое поле деятельности в Твери, хотя и является единственным доказательством ее подъема[276], может расцениваться одновременно как событие исключительной важности.

2. Тверское княжество при Святославе Ярославиче (1271/72–1282/85 гг.) и начало борьбы против Переяславля

Старшин сын и наследник Ярослава Ярославича на княжении, Святослав Ярославич[277], уже вскоре после начала своего правления оказался вовлечен в конфликт, разгоревшийся между двумя Другими князьями и Великим Новгородом. Василий Ярославич Костромской, получивший после смерти своего брата Ярослава великое княжение как последний оставшийся в живых сын Ярослава Всеволодовича, рассчитывал также и на вокняжение в Новгороде, особенно потому, что он поддержал новгородцев в 1270 г. Новгородцы же, однако, призвали к себе княжить Дмитрия Александровича Переяславского. 9 октября 1272 г. в торговом городе на Волхове состоялось торжественное восшествие Дмитрия на княжеский стол[278]. Хотя переяславский князь и поддержал в 1270 г. великого князя Ярослава против новгородцев, для последних явно важнее, чем недавнее отношение Дмитрия и Василия к новгородским делам, оказалась возможность дать великому князю владимирскому почувствовать свойственную Новгороду свободу в выборе князя.

Между тем Василий Ярославич не был удовлетворен таким поворотом дел: он собрал против Переяславля войска и напал на пограничный новгородский город Торжок. В то же время Святослав Ярославич Тверской, будучи союзником великого князя, атаковал новгородские «пригороды» Волок Ламский, Бежицы и Вологду. Войска обоих князей при этом явно были поддержаны татарскими отрядами[279]. Помимо этого, в Твери и Костроме посадили в тюрьму новгородских торговых людей и отняли их товары; в Новгород был прекращен подвоз зерна[280].

Вопреки расположению звезд на политическом небосклоне 1270 г., Святослав, поддержав великого князя, изменил свою ориентацию. Большое значение здесь, вероятно, имела позиция татар. Любая оппозиция Василию, уже получившему ярлык на великое княжение, была бы расценена в Орде как мятеж против верховной ханской власти[281]. Поскольку это обстоятельство явно не удержало новгородцев и Дмитрия Александровича от действий, нарушающих интересы великого князя, следует сказать и о втором из мотивов, определивших позицию Твери. Принятие враждебной Дмитрию Александровичу стороны стало началом вражды между Тверью и Переяславлем; она продолжалась и после того, как в 1276/1277 г. Дмитрии Александрович стал великим князем владимирским, а завершилась лишь в 1290-е гг. после возникновения новой политической ситуации. С учетом всего вышесказанного риск, которому подвергала себя Тверь, требует объяснения. Чем определялась враждебность Твери к Переяславлю? Это княжество было восточным соседом Твери; по независимой политике Дмитрия заметно, что оно, несмотря на разрушения во время монгольского нашествия[282], имело внушительную силу. Возможно, что это и повлекло за собой естественное соперничество между Тверью и Переяславлем.

Помимо этого, еще не так давно, до 1247 г., Тверь входила в Переяславское княжество. Противоречием между старым, «устоявшимся» владением и выделившимся из него и быстро набирающим силу новым придавало конфликту между Тверью и Переяславлем особый оттенок.

Реакция новгородцев показывает, какое значение имело выступление Святослава на стороне великого князя: из Новгорода к Василию Ярославичу отправили посольство, потребовавшее от великого князя освобождения захваченных волостей. Василий отверг эти требования, но отпустил послов с честью[283]. Одновременно новгородцы совместно с Дмитрием Александровичем предприняли поход против союзной великому князю Твери. Однако, когда войско подошло к Торжку, где Василий ранее посадил своего наместника, новгородцы взбунтовались. Когда они наконец решились призвать Василия на княжение, Дмитрий, как это изображает новгородский летописец, добровольно отказался княжить и «отъехал с любовью»[284]. Никоновская летопись, напротив, говорит о том, что новгородцы предали Дмитрия, после чего он отказался от княжения. В качестве причины перемен в сознании новгородцев этот источник называет страх перед Василием, Святославом Тверским и татарами[285]. Однако новгородцы уже перед началом похода догадывались о характере противостоящих им сил, поэтому представляется, что их наступление было связано с надеждой побудить относительно слабого великого князя к уступкам уже самим фактом нападения на Тверь. Отсюда можно сделать вывод, что Тверь в качестве союзника великого князя была важной опорой последнего.

После этих событий 1272/1273 г. на протяжении многих лет летописи не сообщают о каких-либо действиях тверского князя. В 1276/1277 г. Тверь почти полностью выгорела, невредимым остался лишь один храм[286]. Зимой 1276/1277 г. умер великий князь Василий Ярославич. Новым великим князем по старшинству становился Дмитрий Александрович: поскольку ни одного из сыновей Ярослава Всеволодовича больше не было в живых, теперь наступал черед сыновей тех Ярославичей, которые были великими князьями. Первым из внуков Ярослава Всеволодовича, взошедшим таким образом на владимирский стол, был старший из оставшихся в живых сыновей Александра Невского[287] Дмитрий Переяславский.

Хотя предшествующие столкновения между Дмитрием и Святославом Тверским и не привели теперь к затруднениям, испытываемым тверским правителем со стороны великого князя, настороженность в отношениях между обоими князьями продолжала существовать: Святослав не появился на «великом съезде» князей Суздальской земли, состоявшемся в Костроме в январе 1277 г. по случаю похорон великого князя Василия[288].

Четырьмя годами позже, в 1281 г., младший брат Дмитрия Андрей, князь городецкий, впервые, но не в последний раз, попытался захватить великое княжение. Андрей воспользовался в своих целях временным расколом в татарских верхах в последние двадцать лет XIII в., «двоевластием»[289] хана и эмира Ногая. В то время, как Андрей и поддерживающие его (впрочем, уже после 1281 г.) ростовские князья обеспечили себе помощь хана, Дмитрий Александрович искал поддержки у Ногая[290].

Татары — Сторонники хана, напавшие по наущению Андрея в 1281 г. на Суздальскую Русь, не только захватили Переяславль, но и опустошили территории, прилегающие ко многим другим городам, в том числе и тверскую округу[291]. Это летописное известие не обязательно понимать в том смысле, что Святослав Тверской стоял на стороне Дмитрия. Жертвой татарского набега пал и Ростов, князья которого, по имеющимся сведениям, никогда не поддерживали Дмитрия. Если уж татары приходили на Русь, то от них часто бедствовали не только их явные враги[292].

Когда Андрей в 1282 г. второй раз был в Орде, чтобы просить помощи у хана, на Руси три силы вели войну против Дмитрия: Новгород. Святослав Тверской и Даниил Александрович Московский, младший сын Александра Невского, и первый князь московский, впервые упомянутый в связи с этими событиями в качестве политически активной фигуры. Войска Дмитрия и трех его противников пять дней стояли друг против друга в районе Дмитрова, расположенного в центре треугольника Тверь — Переяславль — Москва, но до битвы дело так и не дошло. После этого, как утверждает новгородский летописец. Дмитрий заключил мир «на всей воли новгорочской»[293]. По-видимому, он отказался от новгородского княжения, перешедшего к Андрею после его возвращения от хана в сопровождении татарского войска еще в том же, 1282 г. После этого Дмитрий обратился к Ногаю[294]. В научной литературе выступление Твери против Дмитрия Александровича истолковывается отчасти как результат стремления присоединиться к сильной (т. е. Андреевой) партии, а отчасти-как выражение желания предотвратить татарскую угрозу[295]. На самом же деле Дмитрий тоже пользовался поддержкой татар, а именно — Ногая, и уже к середине 1280-х гг. он восстановил свое положение в качестве великого князя владимирского и князя новгородского. Чтобы объяснить, почему Святослав Тверской боролся против Дмитрия, следует вновь указать на конфликт между Тверью и Переяславлем, сыгравший свою роль и в событиях десятилетней давности.

О других столкновениях между Дмитрием и Святославом Ярославичем неизвестно. Не знаем мы также наверняка, был ли Святослав еще жив, когда Дмитрий вновь стал правителем Суздальской Руси. После военного похода на Дмитров (1282 г.) имя Святослава больше не появляется в летописях[296].

Хотя о примерно десяти годах правления Святослава в Тверском княжестве известно и не очень много, все же говорить о «полном молчании летописцев» было бы ошибочно[297]. Немногие дошедшие до нас сообщения показывают, что уже при Святославе Ярославиче Тверь начала играть самостоятельную политическую роль в северо-восточной Руси.

3. Тверское княжество при Михаиле Ярославиче до его вокняжения на Великом Владимирском столе (1285–1304/05 гг.)

Первые годы правления Михаила и продолжение борьбы Твери против Переяславля

Михаил Ярославич родился зимой 1271/1272 г.; таким образом, когда в 1285 г. летописи впервые упомянули его в качестве тверского князя, Михаилу шел четырнадцатый год. Первая же запись, в которой он фигурирует, является одновременно исключительно важным сообщением[298]:

«Того же лета заложена быть на Тфери церковь каменна благовернымъ князем Михаиломъ Ярославичемъ и материю его княгинею Оксиньею[299], и преподобнымъ Семеономъ; преже была (там церковь) Козьма и Дамианъ и переложиша во имя святого Спаса честнаго преображения»[300].

Тверской храм Спаса был первой каменной церковью, построенной в северо-восточной Руси после монгольского нашествия[301]. Поэтому неудивительно внимание, с которым тверские летописцы отмечают ход строительства храма, завершенного пять лет спустя, и его украшение[302]. Как никакое другое событие, строительство храма Спаса указывает на то, что Тверь начала превосходить другие княжества Суздальской земли. Эта постройка связана и с экономическим подъемом Твери. Выбор нового патрона, которому посвящался храм, был, впрочем, не случаен и указывает в определенном направлении: в соседнем Переяславле уже с 1152 г. стоял каменный храм Преображения Христова[303].

В начале августа 1285 г. литовские войска вторглись в волости тверского епископа, расположенные в юго-западной части Тверского княжества[304]. Литовцев удалось отбросить совместным контрударом тверских, московских, волоколамских, новоторжских, дмитровских, зубцовских и ржевских дружин[305]. Если не принимать во внимание Ржев, прямо заинтересованный в оборонительной акции в силу своей географической близости к подвергшимся нападению тверским волостям на литовско-русской границе, и расположенный между Тверью и Москвой Дмитров, то ядро русского войска состояло из союзников, выступавших в 1282 г. против Дмитрия Александровича. Волок Дамский и Новый Торг (Торжок) были «пригородами» Новгорода, Зубцов — тверским городом. Пакт 1282 г. Твери, Москвы и Новгорода продолжал действовать, по крайней мере, против внешних врагов. Великий князь Дмитрий Александрович, напротив, не пришел на помощь тверичам. Ситуация изменилась примерно три года спустя после пограничного Столкновения с литовцами. В 1288/1289 г. случилось следующее:

«Того же лета не захоте Михаилъ Тверской покоритися великому князю Дмитрию и начать наряжать полкы. Слышавше это великий князь и созва братью свою Андрея Александровича и Даниила, и Дмитриа Борисовича, и вся князи, яже суть подъ нимъ и поиде с ними ко Тфери. И пришидоша к Кашину и обступиша градъ и стояша 9 днии и сътвориша страну ту пусту, а Къснятин весь пожгоша. И оттоле въсхотеша ити к Тфери, Михаилъ же всхоте и расмотрявся стати против выеха. Великый же князь сътвори мир с Михаиломъ и распусти братью свою въсвояси, а самъ възвратися въ Переяславль»[306].

Из источников не ясны ни подоплека этого столкновения, ни условия, на которых был заключен мир. С. М. Соловьев высказал мнение, что великий князь, подчинив себе Андрея и новгородцев, намеревался «посчитаться» с прежними пособниками Андрея[307]. Если воспринимать летописное сообщение буквально, то Дмитрий Александрович явно требовал от тверского князя подчинения[308]. На это требование в Твери отреагировали военными приготовлениями[309]. Этот шаг позволяет понять, сколь высоко оценивали тверичи свои силы. Однако и великому князю удалось собрать внушительное войско. Кроме собственной дружины Дмитрия в поход против Твери выступили войска Андрея Городецкого и Даниила Московского, младших братьев великого князя, а также дружина ростовского князя Дмитрия Борисовича; участвовали в походе и другие князья со своими отрядами. К этому перечню следует добавить не упомянутого в цитированном выше сообщении новгородского посадника с новгородским войском[310]. Таким образом, прежние союзники Твери выступили против Михаила Ярославича. Но даже объявленный великим князем Дмитрием общегосударственный войсковой сбор не смог ввергнуть Тверь в военную катастрофу: осажденный Кашин не был взят[311], а когда войско Дмитрия столкнулось с тверскими силами, великий князь стал искать урегулирования ситуации посредством переговоров, а не военных действий[312]. Тверское войско явно представляло собой силу, с которой приходилось считаться; это обстоятельство нашло свое отражение и в самостоятельных контурах тверской политики.

Изменения в тверской политике и положение Твери во время татарского похода 1293 г.

После похода Дмитрия на Тверь тверская политика по отношению к Переяславлю претерпела изменения. Эти изменения вряд ли могли быть следствием заключенного в 1288/1289 г.[313] мира, поскольку перемены в позиции Твери, выразившиеся в прекращении конфронтации с Переяславлем пришлись именно на тот момент, когда Дмитрий Александрович вновь (и на этот раз окончательно) был изгнан с владимирского княжения своим младшим братом Андреем.

В 1293 г. Андрей Александрович вместе со своими союзниками князем Феодором Ростиславичем Ярославским и князьями ростовскими Дмитрием и Константином пришел на Суздальскую Русь с большим татарским войском, во главе которого стоял Тудан (русс. Дюдень). Четырнадцать северо-восточных городов, среди них Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль и Москва, были захвачены и разграблены татарами, «а во Тфери не было, заступи 6о его Богъ»[314]. Впрочем, у татар явно было намерение напасть и на Тверь. Почему они воздержались от его осуществления, объясняет одно сообщение, к деталям которого все же следует отнестись критически. Согласно этому сообщению татары уже стояли в Москве.

«И оттоле захотели ити на Тферь. Тогда велика быссть печаль Тферичамъ, понеже князя ихъ Михаила не бяяше въ земли ихъ, но въ Орде, и Тферичи целоваша крестъ, бояре къ чернымъ людемъ[315], такоже и черныя люди къ бояромъ, что стати за едино, битися съ Татары; бяше бо ся умножило людей и прибеглыхъ въ Тфери и из ыныхъ волостей передъ ратью; к тому же услышаша Тферичи своего князя Михаила идуща из Орды, и възрадовашася людие. И приеха напередъ князя бояринъ Гаврило Юрьевичь, на заутрие князь приеха къ городу, и людие сретоша князя съ кресты, съ радостию великою, и бысть радость велика во Тфери. Се же чюдо бысть, како заступи богъ князя Михаила, идуща изъ Орды, отъ многыхъ супостать Татаръ: приде бо близъ къ Москве, а не быше ему вести, яко на Москве рать Татарская, и обретеся некии попинъ, тотъ проводилъ бяше князя на путь миренъ. Татарове же и князь Андрей, слышаша приездъ князя Михаилоовъ, не поидоша ратью къ Тфери, но поступиша на Волокъ (Ламский), и тако же зло съдеяша, Волокъ взяша, а люди изъ лесовъ изведоша, и поидоша паки къ Переяславлю, и поидоша въ свояси, много зла сътворше христианомъ»[316].

Почему же войско Тудана (Дюденя) намеревалось выступить против Твери? Как оценить высказывание летописи о том, что возвращение Михаила заставило татар отказаться от осуществления своего плана? Второй из этих вопросов вообще остается в научной литературе открытым[317].Запланированный поход против Твери увязывается в основном с противоречиями в татарской среде. А. Н. Насонов с известной осторожностью высказывает мнение о том, что Михаил Тверской, подобно великому князю Дмитрию, склонялся к Ногаю[318]. Г. Вернадский, в отличие от него, не высказывает никаких сомнений в том, что в цитированном выше летописном сообщении изображается возвращение Михаила от Ногая[319]. Издатели «Очерков истории СССР» называют Михаила Ярославича «вассалом Ногая»[320]. В. В. Каргалов причисляет Михаила к группе русских князей, искавшей в 1280-1290-е гг. под предводительством великого князя Дмитрия поддержки Ногая (третьим членом этого княжеского союза был, согласно В. В. Каргалову, Даниил Московский)[321]. Однако точка зрения В. В. Каргалова в подобной форме не может быть принята, поскольку до конца 1280-х гг. Тверь враждовала с великим князем Дмитрием. На самом деле союз, объединивший Тверь, Москву и Переяславль, доказывается источниками лишь для времени после похода Тудана (Дюденя) 1293 г.: при этом вопрос об ориентации трех перечисленных княжеств на Ногая следует оставить открытым. Для оценки ситуации в 1293 г. существенно указание Б. Шпулера на то, что Ногай вместе с Тохтой сверг в 1291 г. хана Тулабугу. В результате этого новым ханом стал Тохта. Противоречия же между Ногаем и Тохтой возникли лишь во второй половине 1290-х гг. Поэтому заслуживает внимания заключение Б. Шпулера о том, что поход Тудана (Дюденя) не был направлен против интересов Ногая, а служил укреплению татарского владычества в целом[322].

Согласно А. Н. Насонову, на события 1293 г. воздействовали татарские междоусобицы; в то же время в качестве наиболее раннего доказательства конфликта между Ногаем и Тохтой автор приводит египетский источник, на самом деле датируемый лишь 1294 г.[323] У Б. Д. Грекова и А. Ю. Якубовского также сказано, что Андрей Городецкий принес жалобу на великого князя Ногаю, что и повлекло за собой посылку войск Дюденя[324]. В начале правления Тохты (1291–1312 гг.) Ногай, по их мнению, играл роль всемогущего фаворита[325]. В качестве обобщения следует сказать, что концепция, выдвинутая А. Н. Насоновым и другими исследователями, не вполне убедительна. В этой связи необходимо отметить, что нам неизвестно, как вел себя великий князь Дмитрий при вступлении Тохты на престол в 1291 г. Собственно говоря, великий князь владимирский должен был бы лично появиться в Орде при начале правления нового хана. Летописи, однако, не сообщают о поездке Дмитрия. Впрочем, из одного источника следует, что сын Дмитрия Александр умер в Орде в 1292/1293 г.[326] Вполне возможно, что Дмитрий из-за расположения, которое ему до сей поры выказывал Ногай, чувствовал себя настолько уверенно, что не видел повода для личного появления перед Тохтой. Но в Орде это должны были воспринять как пренебрежение верховной властью татар: не приехав в Орду, Дмитрий лил воду на мельницу Андрея и его союзников, натравливавших татар против Дмитрия.

Как же тогда оценивать поездку в Орду тверского князя? Действительно ли он побывал у Ногая, чтобы организовать сопротивление действиям Андрея? Для ответа на эти вопросы имеет значение одно обстоятельство, хотя и известное, но не ставившееся до сих пор во взаимосвязь с тверской политикой в 1293 г.

После изгнания хана Туда-Менгу (1287 г.) Ногай направился в собственное, обособленное от других, владение. В него входили Крым, области к западу от Днепра и подвластная татарам территория на левом берегу Дуная[327]. Если в 1293 г. Михаил Ярославич намеревался отправиться к Ногаю, тогда наиболее подходящим для него был бы путь из Твери вверх по Волге, через Вазузу и вниз по течению Днепра[328]. Об обратном пути Михаила, однако, сообщается, что он пролегал невдалеке от Москвы. Москва расположена к юго-востоку от Твери. Даже если тверской князь возвращался из владений Ногая сухопутной дорогой, он должен был бы приблизиться к своей столице с юго-западного, а не с юго- восточного направления. Маршрут Михаила приобретает смысл, если исходить из того, что он был не у Ногая, а у хана Тохты на нижней Волге. Тогда он должен был возвращаться по Волге и далее по ее притоку Оке через Москву. Собственно, он мог бы совершить и весь путь по Волге, но между устьем Оки и Тверью, т. е. на том участке течения великой реки, который Михаил обогнул, располагались наряду с другими городами Городец и Ярославль, уделы Андрея Александровича и его союзника Федора Ростиславича. Цитированное выше сообщение связывает планы нападения на Тверь не только с татарами, но и с Андреем Городецким; таким образом, у Михаила Ярославича были достаточные основания объехать Городец и Ярославль стороной.

В повести о сестре Михаила, тверской княжне Софье Ярославне, в связи с ее пострижением в монахини 10 февраля 1293 г. сказано[329]:

«В то время не бе во граде князя Михаила, брата его, но бе в Орде, заступая крестьяне от нашествия поганых»[330].

Таким образом, Михаил Ярославич поехал к хану, зная о планах Андрея, чтобы защитить свое княжество. В. С. Борзаковский и А. В. Экземплярский полагают также, что тверской князь хотел получить в Орде ярлык на отцовское наследие[331]. Получение подобной подтверждающей грамоты было равносильно гарантии неприкосновенности от войск Дюденя. Становится ясно, почему татары, предводитель которых Дюдень был братом Тохты[332], отказались от намеченного похода на Тверь, узнав о возвращении Михаила.

В пользу предложенного выше истолкования тверской политики в 1293 г. говорит и получение в 1304/1305 г. тверским князем ярлыка на великое княжение от Тохты. Татарский хан вряд ли вручил бы великое владимирское княжение союзнику своего противника Ногая. окончательно поверженного лишь в 1299 г. Сомнительно поэтому, что Михаил Ярославич вообще когда-либо ориентировался на Ногая[333].

Не ясно, почему Андрей Александрович, инспирировавший татарский поход под предводительством Дюденя, в качестве одной из первоочередных целей ставил нападение на Тверь. Может быть, Михаил Ярославич, который должен был появиться у Тохты вскоре после Андрея и его союзников, ставил под угрозу осуществление планов князя Городецкого. Не ясно, с другой стороны, был ли тверской князь союзником Дмитрия Александровича уже в начале 1293 г. Во всяком случае, после нападения татар на Переяславль Дмитрий бежал не в близлежащую Тверь, куда стекалось так много беженцев, а во Псков. Оттуда он попытался в начале 1294 г. вернуться в Суздальскую землю. На пути в Переяславль на него внезапно напал его брат Андрей. Дмитрию пришлось сломя голову бежать от брода, близ которого было сделано нападение, после чего он нашел убежище в Твери[334]. Оказанный ему прием и помощь тверского епископа Андрея в мирных переговорах с Андреем Александровичем являются первыми надежными свидетельствами изменения тверской политики по отношению к Дмитрию Александровичу Переяславскому. Лишенный власти великий князь удел которого был сильно разорен[335], не представлял более опасности для Твери. Дмитрий, с которым ранее столь долго боролись тверичи, умер вскоре после примирения с Андреем Александровичем, заключенного с тверской помощью.

Тверская политика по отношению к великому князю Андрею Александровичу: преемственность и перемены (1293/1294-1300 гг.)

В северо-восточной Руси после похода Дюденя друг Другу противостояли две относительно устойчивые коалиции: с одной стороны — великий князь Андрей Александрович и князья Ростова и Ярославля, с другой — князья Переяславля, Твери и Москвы[336]. Тверская оппозиция великим князьям владимирским с 1282 г. уже имела известную традицию. В противостоянии Твери Андрею заметен элемент преемственности в тверской политике.

Княжество Переяславское, с которым Тверь боролась при Дмитрии Александровиче (особенно когда он был одновременно и великим князем), после свержения Дмитрия и разорения 1293/1294 г. потеряло свою потенциальную опасность для Твери. Как и в случае с Дмитрием, главным мотивом тверской оппозиции Андрею было, по всей видимости, желание предотвратить чрезмерную концентрацию власти в руках великого князя или, по крайней мере, связать его силы таким образом, чтобы дальнейшее усиление великокняжеской власти оказалось невозможным. Применительно к Переяславлю при этом явно играла свою роль и имеющая исторические и географические корни конкуренция, о которой уже говорилось. Концентрация власти, подразумевавшая сочетание сильного удела с великокняжеским титулом и княжением в Новгороде, таила в себе возможность полного переворота в политических отношениях Суздальской земли. С этим обстоятельством были связаны опасения, повлекшие за собой сопротивление Твери великим князьям Дмитрию и Андрею — ведь опираясь на подобную концентрацию власти, великий князь мог попытаться обойти право старшинства при наследовании в пользу своего собственного сына. При Андрее Александровиче, продемонстрировавшем сколь хороши были его отношения с Ордой, дело дошло пока лишь до того, что решающее слово при определении его преемника было сказано татарами. Очень тесные связи с Ордой имели и союзные Андрею ростовские князья[337].

Предшествующие рассуждения не стоит понимать в том смысле, что великий князь Андрей в действительности стремился к введению наследования по праву первородства в пользу своего сына Бориса[338]. Исключать этого нельзя, но и подтверждений этому источники не содержат. Все же решающим было то обстоятельство, что нараставшее могущество Андрея непременно повергало в сильное беспокойство тех, кто остался бы обойденным при подобном развитии событий. Право старшинства — нередко запутанный, но незыблемый в средневековой Руси порядок престолонаследия[339], — определяло, что после Андрея великим князем владимирским должен был стать его младший брат Даниил Московский, а за Даниилом приходил черед Михаила Ярославича.

Осенью 1294 г. Михаил женился на ростовской княжне Анне. Немного спустя великий князь Андрей взял в жены ее сестру Василису[340]. Тремя годами позже на дочери ростовского князя женился и Даниил Московский[341]. Явно была предпринята попытка посредством династических браков оторвать ростовский княжеский дом от союза с великим князем Андреем, а со стороны последнего- попытка помешать этим замыслам.

Противоречия между Андреем Александровичем — с одной стороны, и князьями московскими и тверскими — с другой, проявились в 1296/1297 г., когда Андрей попытался оспорить переяславское владение у своего племянника, сына Дмитрия Александровича, Ивана Дмитриевича. Михаил Тверской и Даниил Московский встали на сторону Ивана. Княжеский съезд во Владимире, в котором принял участие также посланец хана, удалось завершить без кровопролития только благодаря вмешательству двух епископов. Когда после этого Иван Дмитриевич отправился в Орду, Андрей попытался воспользоваться его отсутствием, поставил всех перед фактом захвата Переяславского княжения. Против войска великого князя, намеревавшегося выступить на Переяславль, встал, однако, возле Юрьева сильный московский и тверской отряд. В конце концов конфликт завершился заключением мирного договора[342].

Запись в новгородской служебной минее, на которую обратил внимание В. А. Кучкин, показывает, сколь драматично обострились отношения в северо-восточной Руси в 1296/97 г.:

«В лето 6804 индикта 10[343] при владыце Клименте, при посаднице Андрее съгониша новгородци наместниковъ Андреевыхъ с Городища[344] не хотяще князя Андрея. И послаша новгородци по князя Данилья на Мъсквоу, зовоуще его на столъ в Новгородъ на свою отциноу. И присла князь переже себе сына своего въ свое место именемъ Ивана[345]. А самъ князь Данилии…»[346]

На этом месте заметка, к сожалению, обрывается. Другой источник, договор между Новгородом и Михаилом Ярославичем. подтверждает, что в новгородские события 1296/1297 г. оказался вовлечен и тверской князь[347]. В тверской грамоте договора Михаил обещает новгородцам:

«с братомъ своимъ съ старейшим съ Данилом один и съ Иваном».

А новгородцы, со своей стороны, принимают на себя обязательство перед Михаилом:

«аже будетъ тягота мне от Андрея, или от татарина, или от иного кого, вамъ потянути со мною, а не отступити вы ся мене ни в которое же веремя»[348].

Вторая грамота, составленная новгородской стороной, фиксирует соответствующее обязательство Михаила:

«Кде будет обида Новугороду, тобе потянути за Новъгород с братом своим Даниломъ и съ мужи съ новъгородьцы»[349].

До сих пор исследователи исходили из того, что применительно к упомянутому в тверской грамоте Ивану речь идет об Иване Дмитриевиче Переяславским[350]. Согласно приведенной выше записи в служебной минее, здесь может подразумеваться и Иван, сын Даниила Московского. Во всяком случае, источники свидетельствуют о существовании очень тесных связей между Москвой и Тверью. Оба княжества выступили защитниками Переяславля и были также различным образом связаны с Новгородом: Даниил, благодаря своему княжению в Новгороде, а Михаил в силу своего оборонительного договора с новгородцами. Обозначение Даниила Александровича «старейшим братом» Михаила в тверской грамоте договора соответствует преимуществу, на которое московский князь мог претендовать в соответствии со старшинством: существовал обычай передавать право старшинства указанием на фиктивное родство. Сколь большую угрозу для своих притязаний на последующее занятие великокняжеского престола Даниил и Михаил усматривали в нападении Андрея на Переяславль, видно и из того, что они учитывали в качестве возможного результата своего протеста возникновение напряженности в отношениях с татарами. С другой стороны, намерения Андрея давали возможность продемонстрировать хану свойственную великому князю жажду власти. Как уже упоминалось, во время нападения Андрея Иван Дмитриевич был в Орде. Тохта в 1296/1297 г. должен был отдать предпочтение ему, поскольку до самой своей смерти (1302 г.) Иван княжил в Переяславле. Таким образом, московское и тверское вмешательство в пользу Ивана увенчалось успехом. Вовлечение Новгорода в союз Москвы и Твери, напротив, было неустойчивым: как сообщает летописное известие, 22 мая 1299 г. новгородским князем был сын Андрея Борис[351]. Вскоре после этого летописцы отметили и разрыв союза между Тверью, Москвой и Переяславлем.

Пролог к борьбе за верховную власть над Русью: переход Твери на сторону великого кивая Андрея Александровича

Летом или ранней осенью 1300 г. князья Суздальской земли съехались в Дмитрове. Все князья заключили мир друг с другом, лишь князья Михаил Тверской и Иван Переяславский не примирились[352]. Когда великий князь Андрей в мае 1302 г. напал вместе с новгородцами на шведское укрепление Ландскрона (русс. Венец)[353], князь тверской Михаил поспешил к нему на помощь, он вернулся со своими войсками назад, когда узнал, что Андрей уже добился успеха[354]. Союзы 1290-х гг. прекратили свое существование. Связи между Тверью. Москвой и Переяславлем больше не было. Тверь перешла на сторону великого князя Андрея[355].

Поскольку и в этом случае летописи не приводят никаких сведений о подоплеке этих политических перемен, следует высказать гипотезу, способную их объяснить. Как уже не раз отмечалось, Даниил Московский был очередным претендентом на великокняжеский престол в том весьма вероятном случае, если бы его старший брат Андрей умер раньше его. Совместно с Тверью Даниил препятствовал опасной концентрации власти в руках Андрея. Тем самым на рубеже XIII–XIV вв. обеспечивалась передача власти по старшинству при наследовании Андрею. В этой ситуации возникло новое обстоятельство, которое с тверской точки зрения делало ожидаемое усиление власти Даниила столь же угрожающим, как и соответствующее устремления Андрея 1296/1297 г.; суть дела заключалась в вопросе о том, что будет с Переяславлем пекле смерти Ивана Дмитриевича. Иван женился еще в 1286/1287 г.[356], но оставался бездетным шло время, и будущее Переяславля становилось все более серьезной проблемой для Твери. Вне зависимости от того, рассматривать это удельное княжество как общую отчину Александровичей[357], или же как составную часть территорий, непосредственно связанных с великокняжеским титулом[358], в любом случае на рубеже веков все говорило за то, что Даниил Московский в качестве ближайшего претендента на великое княжение сможет в обозримом будущем поставить под свою власть Переяславскую землю, которая рано или поздно останется без князя. Таким образом, в московские замыслы около 1300 г. входило получение тронного выигрыша: великого княжения, с которым, как правило, было связано и княжение в Новгороде, и овладение Переяславлем. Тогда Тверь с севера, востока и юга была бы окружена владениями Даниила Московского. Если уж эффективный отпор Москве казался в тех условиях невозможным, то, с учетом ограничения политических устремлений великого князя Андрея, интересы Твери требовали по меньшей мере отказа от союза с Москвой, который лишь дополнительно способствовал бы ее подъему. Во время княжеского съезда в Дмитрове Михаил Ярославич попытался ограничить опасное для него усиление Москвы: ссора между ним и Иваном Дмитриевичем могла возникнуть из-за того, что Михаил ожидал от Ивана завещания в свою пользу, а тот отказал ему[359]. Вспомним в этой связи еще раз о событиях 1296/1297 г., когда князья тверской и московский двинули свои войска, чтобы предотвратить захват Переяславля великим князем Андреем. В московской летописи это вмешательство получает такое обоснование:

«князь бо Иванъ Дмитриеевич, ида в Орду, приказа блюсти отчину свою Переяславль князю Михаилу Тверьскому»[360].

Даниил Московский, также принимавший участие в защите Переяславля, здесь не упомянут. Все же до своей смерти 15 мая 1302 г. Иван Дмитриевич утвердил своим наследником Даниила — «того паче всех любляше»[361].

Наперекор схожим устремлениям великого князя москвичам действительно удалось установить свою власть над Переяславлем. Помимо этого, осенью 1300 или 1301 г.[362] к Москве отошли прежде принадлежавшие Рязани районы Коломны и Серпухова, в 1303 г. сыновья Даниила присоединили к своему княжеству ранее принадлежавший Смоленску Можайск. Так на протяжении нескольких лет московская территория выросла троекратно[363].

Быстрое усиление Москвы, которому Тверь не могла противопоставить никакой территориальной экспансии, было до некоторой степени схоже с набиранием сил Тверью, в основе которого лежало многолетнее земельное обустройство на раннем этапе истории Тверского княжества. Хотя Москва также была привлекательной для переселенцев областью[364], к Твери это относится в особой степени[365]. В 1293 г. во время похода Дюденя, когда Москва была захвачена татарами, а Тверь осталась невредимой, в Твери собрались беженцы из многих других областей. По меньшей мере часть этих люден осталась в Тверском княжестве. Осенью 1297 г. на Волге, невдалеке от уже существовавшего города Зубцова, там, где речка Старица впадает в Волгу, был заложен новый «город». Позднее этот Новый Городок получил название Старица[366]. Кашин, выдержавший в 1288/1289 г. десятидневную осаду войск великого князя Дмитрия и его союзников, располагал сильными оборонительными укреплениями, крайне искусно приспособленными к рельефу местности. Археологические исследования доказывают, что Кашин также рос в десятилетия, последовавшие за монгольским нашествием[367]. Сама Тверь росла так быстро, что в первой половине XIV в. упоминаются первые здания и рынок на посаде[368]. Хотя Тверь была защищена от нападений не так хорошо, как расположенная среди лесов и болот Москва, зато Тверь была наиболее удалена от самых значительных городов в Суздальской земле, пунктов, через которые татары и вторгались на Русь[369]. Таким образом, хотя княжества Московское и Тверское отличались во многих отношениях по предпосылкам своего развития, их сила после «ускорения» Москвы в первые годы XIV в. была примерно равной[370]. Однако московский правитель Даниил Александрович, ожидавший своего восшествия на великокняжеский стол, имел на руках лучшие карты, способствующие превращению силы Московского княжества в верховную власть над Русью.

Смерть Даниила 5 марта 1303 г.[371] полностью изменила ситуацию: теперь ближайшим наследником великокняжеского титула был Михаил Ярославич, а сыновья Даниила согласно правилам старшинства, вообще устранялись из круга возможных наследников великокняжеского стола.

Тверское великое княжество к 1322 г. (по В. А. Кучкину). 1 — границы княжества; 2 — границы уделов; 3 — голицы княжеств; 4 — центры уделов; 5 — города; 6 — села; 7 — волости; 8 — населенные пункты, местоположение которых дано предположительно; 9 — удел великого князя Дмитрия Михайловича; 10 — удел князя Александра Михайловича. 11 — удел князя Константина Михайловича; 12 — удел князя Василия Михайловича

Глава IV

Борьба Твери за господство в северо-восточной Руси

1. Время правления Михаила Ярославича в качестве Великого князя Владимирского (1304/05-1317 гг.) и его гибель в Орде (1318 г.)

Передача великокняжеского ярлыка Михаилу v Ярославичу. Менее чем через полтора года после того, как смерть Даниила сделала Михаила Ярославича наследником великокняжеского престола, 27 июля 1304 года умер великий князь Андрей Александрович,

«а бояре его уехали в Тверь. И состязались два князя за великое княжение: Михаил Ярославич Тверской и Юрий Данилович Московский, и пошли в Орду оба, и много было смятения Суздальской земле во всех градах»[372].

Как свидетельствует это сообщение, бояре покойного великого князя стояли за тверского князя; тем самым они выступали за традиционный порядок престолонаследия. Сторонником права Михаила был и митрополит Максим, имеющий свою резиденцию во Владимире, где он и попытался склонить Юрия не ездить к хану[373]. Но его старания оказались напрасными.

В то время, как Михаил и Юрий спорили за великое княжение в Орде, их сторонники на Руси уже начали борьбу за земли и города. Бояре Михаила тщетно пытались посадить в Новгороде тверского наместника, а тверской поход против Переяславля закончился для сторонников Михаила весьма ощутимым поражением. С другой стороны, им удалось захватить в плен Бориса Даниловича, попытавшегося по распоряжению своего брата покорить для Москвы Кострому[374].

Хотя все эти события и воздействовали на исходные позиции противоборствующих сторон, подлинное решение принималось в Орде. Невозможно определить с полной ясностью, почему в конце концов там преуспел именно тверской князь. В его пользу говорил традиционный порядок престолонаследия, а с учетом того, что «татарские князья» сулили великое княжение Юрию, если он пообещает платить дань большую, чем Михаил[375], тверской князь вполне мог потягаться с московским и в этом отношении. Во всяком случае, осенью или зимой 1305 г. тверской князь вернулся

«изо Орды от царя на великое княжение, и сел на великом княжении во Владимире…»[376].

Сопротивление Михаилу Ярославичу не стало, однако, меньшим после получения им великокняжеского титула. Впрочем, до конца не ясно, были ли начавшиеся вскоре после его возвращения волнения в Костроме[377] и в Нижнем Новгороде[378] в действительности направлены против него или же в основном против местных бояр. Столкновения же Михаила с Москвой, напротив, засвидетельствованы вполне однозначно. Зимой 1305/1306 г. великий князь вел против Москвы войну, закончившуюся заключением мира после ожесточенной борьбы[379]. В августе 1308 г. тверские войска вновь стояли под Москвой, но не смогли ее взять[380]. Представляется, что борьба при этом шла не за великое княжение, иначе Москва непременно подверглась бы карательному набегу татар, а велась она из-за попыток Юрия занять новгородский стол[381]. Уже отец Юрия Даниил перенял в 1296/1297 г. у тогдашнего великого князя новгородское княжение. Хотя после монгольского нашествия великие князья были в основном и князьями Великого Новгорода, татары явно не усматривали в Новгороде некий придаток к великому княжению; во всяком случае Орда не демонстрировала активной реакции, когда посаженный ею великий князь испытывал трудности с Новгородом,

Как уже было сказано, тверские бояре попытались обеспечить своему князю господство над Новгородом еще в 1304 г. Когда новгородцы воспротивились этому, обе стороны в конце концов обменялись посольствами и решили подождать возвращения Михаила и Юрия[382]. Однако неопределенная ситуация сохранялась вплоть до 16 июля 1307 г., когда Михаил Ярославич смог наконец приобрести новгородское княжение[383]. В промежутке между двумя этими моментами Тверь и Новгород, безусловно, вели интенсивные переговоры. Это подтверждается и большим количеством грамот, тщательно исследованных Л. В. Черепниным; в соответствии с его выводами, эти грамоты представляют собой проекты договора, составленные новгородской и тверской сторонами[384]. Л. В. Черепнин приходит к заключению, что договор 1307 г. был составлен на основании тверского проекта, относящегося, по всей вероятности, к 1304 г., но во многих пунктах выходил за его рамки. Статьи, включенные в договор дополнительно, в основном соответствуют новгородским интересам. Михаилу пришлось без всякой компенсации отказаться от земель, принадлежавших великим князьям Дмитрию и Андрею Александровичам. Земли, приобретенные в новгородских владениях самим князем, тверским епископом, княгиней или тверскими боярами и служилыми людьми, также возвращались Новгороду, причем исключение предусматривалось лишь для земельной собственности, приобретенной посредством купли. Помимо этого, в договоре 1307 г. определялась граница между новгородской территорией и Суздальской землей — «по старому обычаю»; Михаилу пришлось также принять на себя обязательство возвращать в Новгород холопов и зависимых поручников[385], если они бежали из Новгорода в земли, непосредственно подвластные великому князю.

Согласно А. В. Черепнину, этим выгодным для Новгорода пунктам договора противопоставлены три его статьи, наделяющие князя еще более обширными правами, чем тверской проект 1304 г.[386] Несмотря на это, общие выводы А. В. Черепнина производят впечатление, что в целом Новгород выиграл от корректировки тверского проекта 1304 г.[387]

Без всякого сомнения, Новгород смог добиться осуществления своих интересов в решении многих важных переговоров между новгородцами и великим князем, но мы все же должны сопоставить его и с новгородским проектом договора 1304 г. Только после этого становится ясно, что Михаил Ярославич смог отклонить около полудюжины новгородских требований, частично весьма для него тяжелых[388]. С учетом соперничества со стороны Юрия Московского это был заметный успех Твери. Принять Михаила в князья новгородцев в конце концов явно побудили военная сила Твери, ее ключевое географическое положение на Волге, важнейшем торговом пути новгородцев, но помимо этого, наверняка и обеспеченная великокняжеским титулом татарская поддержка. Дальнейшее поведение новгородцев, впрочем, оправдывает подозрение, что они при первой же удобной возможности намеревались избавиться от Михаила Ярославича[389].

Поставлен не митрополита Петра и роль церкви в борьбе за господство над Русью

Митрополит Максим, поддержавший притязания Михаила Ярославича на великокняжеский престол, умер 6 декабря 1305 г.[390] Примерно в это же время в юго-западной Руси умер митрополит галицкий. Таким образом константинопольский патриарх получил возможность вновь объединить обе русские митрополии. Однако новым митрополитом киевским и всея Руси стал не настоятель Геронтий, прибывший в Константинополь из Суздальской земли (предположительно-кандидат великого князя Михаила), а уроженец юго-запада настоятель Петр[391]. Когда Петр появился в северо-восточной Руси в первые недели или месяцы 1309/1310 г., он очень быстро столкнулся с открытой враждебностью со стороны Твери. Противники Петра выдвинули против него серьезные обвинения. В одном из посланий патриарха Нифонта к Михаилу Ярославичу, написанном осенью 1310 г. — весной 1311 г., упоминаются обвинения митрополита в симонии и освящении браков между родственниками в четвертом и пятом колене[392]. Однако на собрании светских и духовных властителей в Переяславле в 1309 г., где речь явно шла о выдвижении официальных обвинений[393], митрополит был оправдай. Житие Петра, единственный источник, освещающий это важное событие (что само по себе весьма знаменательно), избегает какой-либо критики в адрес Михаила Ярославича, сообщая, что великий князь во время переяславской встречи был в Орде, но зато резко осуждает тверского епископа Андрея[394]. В конце концов в 1316 г. Андрей, изображаемый в житии как гнусный клеветник, сложил с себя епископский сан и ушел в один из тверских монастырей[395]. Уже упоминавшееся послание Нифонта к Михаилу доказывает все же, что великий князь не оставался непричастен к выпадам против Петра. Нельзя сказать с уверенностью, когда и каким образом он вмешался в дело. Во всяком случае, Михаил не откликнулся на дерзкое предложение лично выступить против митрополита, сформулированное в кругах тверского клира[396], возможно, он даже приказал прекратить нападки на Петра[397]. Все же отношения между великим князем и митрополитом осложнились на столь длительный срок, что Тверь понесла от этого немалый ущерб. Хотя источниками доказывается всего один случай промосковских действий Петра, имеющий форму вмешательства в политические дела[398], значение этой симпатии к Москве на самом деле должно было быть гораздо большим. Наверняка не случайно летописи, находящиеся под сильным тверским влиянием, обходят молчанием смерть митрополита 21 декабря 1326 г.[399] В Москве же, где был похоронен Петр, вскоре началось его почитание как святого[400].

Политические притязания Твери на ведущую роль в русских землях при Михаиле Ярославиче

Послание, в котором Нифонт вел речь об обвинениях против Петра, было адресовано «великому князю Михаилу всея Руси»[401]. М. Дьяконов делает из этого вывод, что Михаил возвысил свои политические притязания вплоть до титула, равного титулу митрополита («митрополит Киевский и всея Руси»), как это позднее сделали и великие князья московские[402]. Следуя М. Дьякову, нужно предположить, что патриарх Нифонт титуловал великого князя в своем обращении не произвольно, а с учетом титула, принятого самим Михаилом.

В одном греческом источнике, исторических выдержках из трудов современника императора Андроника II Палеолога (1232–1327 гг.) Максима Плануды, сказано даже, что Михаил Ярославич в качестве «Basileus ton Rhos»[403] направил посольство к византийскому императору[404]. Не ясно, впрочем, какое русское обозначение было переведено здесь византийским императорским титулом. В выдержках из Плануды употребляется, впрочем, и титул более низкого ранга «Archon ton Rhos»[405] (господин, князь росов). Как отметил в этой связи В. Водов, употребление царского титула лишь в одном случае в контексте может быть понято как указание на низкое положение великого князя за императорским столом (конечно, речь может идти лишь о фиктивном положении по причине личного отсутствия великого князя в Константинополе)[406].

В третьем источнике, «Написании» монаха Акиндина, схожая претензия на более высокий ранг хотя и не выдвигается самим великим князем, но все же увязывается с ним: Акиндин обращается

«(к) Богом сохраненному и благочестивому и благочестия держателю, великому князю Михаилу и честному самодержцу русского на столования»[407].

Акиндин пишет Михаилу Ярославичу:

«(Ты) царь, господине князь, в своей земли…»[408].

Монах сближает тем самым положение Михаила с положением византийского императора. Это и не удивительно, поскольку цель Акиндина — добиться низложения Петра: право надзора светского властелина над церковью принадлежало к традиционным элементам византийской государственной идеологии[409]. После переяславского съезда уже нельзя было ожидать принятия мер против Петра со стороны патриарха, поэтому оставался лишь один путь, на который и указывал Акиндин. Последняя из цитированных формулировок поразительным образом схожа с притязанием «rex est imperator in regno suo»[410], выдвигаемым западноевропейскими королями против претензий на верховную власть со стороны императоров Священной Римской империи еще со времен Генриха II Английского (1154–1189 гг.)[411]. Михаил Ярославич Тверской не был, однако, русским Генрихом II, а митрополит Петр-русским Фомой Беккетом.

Великий князь всея Руси, басилевс, самодержец и царь-эта тенденция к повышению ранга власти великого князя Михаила Ярославича обозначается в приведенных источниках со всей очевидностью. Однако традиция этой титулатуры не началась лишь с Михаила Ярославича[412]. Свидетельства источников, имеющие отношение в этом смысле к его персоне, не столь многочисленны, чтобы можно было ясно оценить значение и место подобных мотивов в политике Михаила. Главное, однако, заключается в том, что мы не знаем, начало ли при Михаиле Ярославиче изменяться положение великого князя по отношению к удельным князьям в смысле укрепления центральной великокняжеской власти, и преследовал ли Михаил подобную цель в своей политике вообще. Только при положительном ответе на этот вопрос можно было бы говорить о реальном осуществлении притязаний на великое княжение всея Руси. Михаил Ярославич и без того занимал отчетливо выделяющуюся позицию, будучи единственным великим князем на Руси — «местные» великие княжения появились наряду с великим владимирским княжением впервые во второй половине XIV в. Все же Михаил Ярославич был первым великим князем, о котором мы доподлинно знаем, что он перенял у прежних баскаков взимание податей для Орды[413]. В этом заключался хороший шанс материально укрепить великокняжескую власть[414], но на принципиально важный вопрос о распространении великокняжеской власти на удельные княжества источники дают скорее отрицательный ответ: в то время, как Москва в начале XIV в. стала стремиться к аннексии мелких соседних княжеств, о действиях Твери в этом направлении ничего не известно. В связи с этим и внутри-русское сопротивление Твери до 1317 г., когда Михаилу Ярославичу пришлось отказаться от великого княжения, ограничивалось по существу[415] сопротивлением Москвы и Великого Новгорода[416].

Рост антитверской борьбы на Руси и изменение позиции татар

В первые годы своего правления в качестве великого князя владимирского Михаил Ярославич смог дополнительно укрепить свое положение благодаря приобретению княжеского стола в Великом Новгороде. Вслед за этим с 1309 г. по 1311 г. разразился конфликт вокруг митрополита Петра, имевший весьма ощутимые последствия для Твери. Вскоре после этого сопротивление, оказываемое великому князю Михаилу, значительно усилилось. Весной 1312 г. дело дошло до конфликта между Михаилом Ярославич ем и Великим Новгородом. Великий князь отозвал из Новгорода своих наместников, занял расположенные на южной границе Новгородской земли области Торжка и Бежиц и этим прекратил подвоз зерна в город на Волхове. Поэтому в Твери еще во время весеннего распутья 1312 г. появился новгородский архиепископ Давид. Новгородцы заплатили 1500 гривен[417] серебра и приняли обратно наместников Михаила[418].

В следующем, 1313 году Михаилу пришлось отправиться в Орду после вступления на престол хана Узбека; вернулся он оттуда лишь два года спустя. В его отсутствие Великий Новгород в 1314 г. разорвал договоренность с великим князем и заключил союз с Юрием Московским. Князь Федор Ржевский[419] в качестве доверенного лица Юрия заключил в темницу наместника Михаила в Новгороде и довел новгородское войско до Волги, где оно опустошало расположенные к северу от великой реки тверские деревни. Войска Великого Новгорода и Твери стояли друг против друга до тех пор, пока не встала Волга, после чего новгородцы заключили мир с шестнадцатилетним Дмитрием Михайловичем, старшим сыном великого князя[420].

Юрий Московский, формально взошедший на новгородский стол зимой 1314/1315 г. вскоре был вызван ханом в Орду. В середине марта 1315 г. он отправился в Сарай вместе со своими новгородскими союзниками[421]. Когда Михаил Ярославич вернулся в Тверь осенью 1315 г., рассчитаться с неверными новгородцами оказалось для него нетрудным делом. В бою против войск Михаила, татарского отряда под предводительством Тайтемера, Мархожа и Индуя[422] и призванных великим князем отрядов «суздальских князей»[423] новгородцы потерпели тяжелое поражение 10 февраля 1316 г. под Торжком[424]. В последовавших мирных переговорах Михаил Ярославич добился выдачи князя Федора Ржевского и выплаты значительной суммы денег[425]. Наконец ему удалось также взять заложником одного из братьев Юрия Московского Афанасия Даниловича вместе с несколькими новгородскими боярами и держать их в Твери. Кроме этого, он приказал срыть укрепления Торжка и заставил новгородцев принять двух своих доверенных людей[426]. Эти действия представляли собой настолько серьезное вмешательство в новгородскую автономию, что после этого вряд ли следовало ожидать спада напряженности в отношениях между великим князем и торговым городом. Уже до конца мартовского года 6823, т. е. до 29 февраля 1316 г., новгородцы отправили «сами о себе» посольство в Орду, однако «переимали их Тферичи изымаша»[427]. Оба человека, предусмотренных Михаилом для выполнения функции наместников, либо вообще не приступали к исполнению своей должности, либо исполняли ее очень короткое время[428]. Наверняка в результате каких-то предшествовавших событий наместники великого князя вновь были отосланы из Новгорода в начале мартовского года 1316/1317[429]. После этого уже сам Михаил Ярославич предпринял попытку напасть на Новгород, но потерпел ощутимую неудачу. Маршрут по реке Ловати, явно избранный им для достижения эффекта неожиданности, заканчивался в «злых лесах», болотах к югу от Ильмень-озера, в которых тверские войска заблудились[430]. Войско Михаила лишилось всех лошадей, когда оно наконец вернулось обратно; многие тверичи умерли от голода во время похода.

Однако зимой 1316/1317 г.[431] или в начале мартовского года 1317/1318[432] в Твери появился новгородский архиепископ Давид. Михаил Ярославич, как сообщает новгородский летописец, отклонил предложение Давида о выкупе содержащихся в Твери заложников[433]. Однако, в соответствии с тверским летописным известием, договоренность была достигнута. Новгородцы должны были выплатить Михаилу 5000 рублей[434]. Относящийся к этому времени договор между Михаилом Ярославичем и Великим Новгородом[435] приписывает великому князю получение в общей сложности 12000 гривен в «низовском весе» — мере, принятой в «низовских землях» (т. е. рублях)[436], и провозглашает своим основным принципом возврат к отношениям между князем и городом, установленным «грамотой архиепископа Феоктиста», т. е. соглашением 1307 г.[437]

В конце лета 1317 г. ситуация вновь изменилась не в пользу Твери. Юрий Данилович вернулся из Орды в сопровождении «могучего посла» Кавгадыя, получив от хана Узбека великокняжеский ярлык[438]. Низложенный таким образом с великокняжеского престола Узбеком Михаил Ярославич выехал на Волгу навстречу Юрию и Кавгадыю, которые были «со всеми суздальскими князьями», вел некоторое время переговоры с московским князем и ханским послом, а после этого

«уступися великаго княжения Михаило, а самъ поеха во свою отчину во Тверь и заложи большой Кремликъ.»[439]

Строительство нового городского укрепления показывает, что, несмотря на отказ тверского князя от великого княжения, он не исключал возможности новых столкновений. И действительно, около 20 сентября 1317 года[440] Юрий и Кавгадый перешли у Клина южную границу Тверского княжества, а новгородцы начали одновременно с севера наступление от Торжка. Михаил помешал координированному осуществлению атаки своих противников, поспешив к Торжку и разбив новгородские войска. После заключения мирного договора Новгород был исключен из числа противников Твери. Между тем князь Юрий с татарами и со всеми суздальскими войсками начал воевать Тверскую землю. Москвичи и татары поджигали деревни и поля и брали большое количество пленных. Пять недель стояло войско Юрия в полевом лагере в пятнадцати верстах (примерно 16 километров) от Твери,

«и ездиша послове от Кавгадыя к великому князю Михаилу много с лестию, и не бысть между ими миру. И поиде Кавгадый к Волзе, и Юрий князь и вси суздальстии князи и стояху на перевозе у Волги. А великий князь Михаило, совокупя свою силу мужи тверичи и кашинцы, поиде противу Юрья, а Юрьй ополчился противу, и ступишася полцы обои, и бысть сеча велика. Пособи богъ великому князю Михаилу, многи же избиша, а князи многи руками изымаша и приведоша во Тверь, а княгиню Юрьеву скончаша[441], а Юрьи князь бежал в Новград в мале дружине; а Кавгадый повеле дружине своей и стяги поврещи[442], а сам нелюбуя поеха в станы. Се же бысть декабря въ 22 день, на память святыя мученицы Анастасии, в четвергъ, в годину вечернюю, за три дни рожества Христова, а в пятокъ великий князь Михаил, видевся с Кавгадыемъ, взял миръ и поя его во Тверь з дружиною и, почтив его, отпусти.»[443]

Согласно житию Михаила, во время битвы, произошедшей у местечка Бортенево тверской князь приказал своим людям не трогать Кавгадыя и других татар[444]. Михаил выступает в этих событиях исключительно как обороняющаяся сторона: все-таки на протяжении трех месяцев он в бездействии наблюдал, как опустошается его земля. К нанесению ответного удара его побудил лишь прорыв противников к Волге, который вполне мог повлечь за собой появление новых отрядов из Великого Новгорода.

Поведение Кавгадыя, напротив, трудно объяснимо. В Твери, куда Михаил пригласил его после битвы при Бортенево, Кавгадыю пришлось присягнуть в том, что

«воевали сами и власть твою без цесарева слова и повеления»[445].

Может быть, посланец хана на самом деле действовал на свой страх и риск. Однако, как стало ясно вскоре, попытка Михаила завоевать расположение Кавгадыя «дарами» оказалась ошибочной.

В начале 1318 г. тверской князь встретился с Юрием Даниловичем и новгородским архиепископом Давидом и заключил с ними мирный договор. Несмотря на одержанную победу, Михаил признал своего противника великим князем, подтвердив, что сам он притязает лишь на княжеский титул; Михаил заверил далее своих партнеров в возврате Новгороду земель и полученных от города денежных сумм, а также в том, что он «разорвет» выгодные для него соглашения, заключенные с Новгородом в предшествующие годы. О притязаниях Михаила на новгородское княжение речь больше не шла[446]. Помимо этого, из новгородского летописного известия следует, что Михаил согласился освободить содержащихся в Твери брата Юрия Бориса и жену Юрия Кончаку[447]. Вскоре после этого Кончака, приходившаяся сестрой хану Узбеку, умерла в Твери. Это, естественно, дало москвичам прекрасную возможность говорить о ее отравлении[448]. Учитывая очевидное стремление Михаила не навлекать на себя ханский гнев, представляется невероятным, что он несет какую-либо ответственность за смерть Кончаки[449].

Юрий и Михаил договорились предстать перед судом Узбека в Орде. В конце февраля 1318 г. тверской князь выслал к татарам предварительно своего третьего сына Константина (род. 1306/1307 г.)[450] и явно пытался урегулировать свои отношения с Москвой, отправляя туда посольства «о любви». Юрий, однако же, приказал умертвить послов «лютой смертью»[451] и вскоре после этого, получив приказание Кавгадыя. отправился в Орду

«поима же съ собою… все князи Низовъскые и бояре со городовъ и Новгородцевъ»[452].

Гибель Михаила Ярославича в Орде (1318 г.)

Поездка в Орду всегда была для русских князей опасным предприятием; это видно уже из того, что многие такие поездки становились поводом для предварительного составления княжеских завещаний. Для Михаила Ярославича опасность была особо велика после его победы над Юрием Даниловичем и смерти Кончаки. Единственным источником, рассказывающим о событиях 1318 года в Орде, является повесть об убиении Михаила. В этой повести, цитируемой здесь по версии московского свода конца XV века, сообщается следующее: старшие сыновья Михаила Дмитрий (род. 1298 г.) и Александр (род. 1300 г.), сопровождавшие отца до Владимира[453], просили его не ездить к хану самому, а послать одного из них. На это Михаил возразил:

«видите ли, чада моя, яко не требуеть вас цесарь, ни иного кого, разве мене, моея бо главы хощеть, и аще азъ, где уклонюся, то вотчина моа вся в полонъ будеть и множество христианъ избиени будуть, а после того умерети же ми будеть от него, то лучше ми есть ныне положити главу свою, да неповиннии не погибнуть.»[454]

Хотя эта цитата, как выражающая подлинные рассуждения Михаила, и может нуждаться в некоторых поправках, она одновременно выявляет основную проблематику «Повести о Михаиле Тверском»: исходная ее версия была записана вскоре после гибели Михаила и связана с быстро утверждавшимся почитанием Михаила как «страстотерпца»[455].Биографический рассказ, составленный с целью превознесения своего героя как святого, естественным образом представляет собой источник, при оценке ко- того требуется особая осторожность. Впрочем, В. А. Кучкин, анализируя отдельные варианты этой повести, пришел к выводу, что точность и подробность, с которыми изображены события в Орде, указывают на составление исходной версии текста очевидцем. В. А. Кучкин высказывает при этом предположение, что составителем «Повести» мог быть упоминаемый в ее тексте духовный отец Михаила настоятель Александр[456]. Двойственный характер этого источника (с одной стороны — агиографическое повествование, с другой — рассказ очевидца), разумеется, только осложняет точную оценку отдельных его моментов.

Применительно к появлению различных версий повести В. А. Кучкин придерживается взгляда о «враждебном отношении» автора начальной версии к хану Узбеку с его «резко отрицательным отношением к установлению господства татаро-монголов над русскими землями и последующему проявлению этого господства»[457]. Предложение о принципиально антитатарской позиции тверского автора «Повести» вызывает все же некоторые сомнения[458]. Если принять наибольшую близость к исходному варианту текста тех его версий, в которых наиболее отчетливо выражены протверские симпатии[459], то получится следующая картина.

Как «источник всех зол», обрушившихся на Тверь, изображен посол Кавгадый[460]. Мнение В. А. Кучкина о том, что стремление представить Кавгадыя главным виновником происшедшего характерно лишь для поздних версий «Повести»[461], не соответствует действительности. С В. А. Кучкиным следует согласиться только в том, что в поздних версиях все более затушевывается причастность к этому Юрия Московского[462]. Эго следует объяснять «сглаживанием» реальных исторических конфликтов, связанным со все увеличивающейся идеализацией прошлого Московского княжества; подобная ревизия традиции осуществлялась в процессе образования Московского государства. О московской «Степенной книге» XVI в. Г. Штекль говорит, что «в ней представлено не столько изобилие фактов, сколько, в гораздо большей степени, редактирование предания с целью прославления Московского царства»[463]; только этим можно объяснять явно преднамеренное помещение одной из версий «Повести о Михаиле Тверском» в одну из «степеней» московской царской генеалогии «Степенной книги»[464]. История Твери, соперницы Москвы, как бы «втягивается» здесь совершенно естественным образом в историю Московского царства.

В более ранних источниках, которые лишь и имеют значение для прояснения подлинных обстоятельств дела, хан Узбек также приобретает черты злодея, хотя и не столь часто, как Кавгадый[465].

Передача ярлыка на великое княжение Юрию (1317 г.) изображается и комментируется в «Повести» следующим образом:

«минувъшу же единому лету и пакы безаконнии Измаилтяне не сыти сущи мъздоимъства, его же желаху, взаиме много сребра и даша великое княженье князю великому Юрью Даниловичю…»[466].

Дань играла важную роль уже при вручении ярлыка на великое княжение ханом Тохтой в 1304/1305 г. В промежуток времени между 1316 г., когда татары оказали Михаилу военную поддержку против Торжка, и 1317 г., когда Юрий получил великокняжеский ярлык, из источников невозможно извлечь никакого другого мотива, способного повлиять на изменение в состоянии ордынских настроений. Мнимые растраты средств Михаилом также были существенным аргументом его противников во время судебного процесса против тверского князя в Орде в 1318 г.

Несомненно, в наиболее мрачном свете Узбек представлен в одном из фрагментов «тверской» летописи. Там сказано, что еще до прибытия Михаила Ярославича в Орду (1318 г.) хан был настолько разгневан на него из-за наветов Кавгадыя и Юрия, что он приказал заточить в темницу высланного вперед княжеского сына Константина и уморить его там голодом. Узбеку все же посоветовали оставить двенадцатилетнего княжича в живых, иначе его отец не приехал бы в Орду[467].

Однако после того, как Михаил 6 сентября 1318 г. прибыл ко двору Узбека и «по обычаю одари князи и царицу, после самого царя»[468]. Узбек дал ему «пристава, не давали никому же обидеть его»[469]. Таким образом, ханский «гнев» на время был отложен. В первые полтора месяца пребывания Михаила в Орде ничего существенного не происходило. Лишь после этого Узбек приказал:

«что ми есть молвили на князя Михаила, сотворите има суд с великимъ княземъ Юрьем Даниловичемъ Московскимъ. Да которого правду скажите ми, того хощу жаловати, а виноватого казни предати»[470].

И по сообщению «тверской» летописи, перед судом предстали оба князя. Далее этот источник утверждает:

«Они же судившие не рекли правды к царю, и виною оболгали (т. е. Михаила) к беззаконному царю Озбяку.»[471]

Другие источники, гораздо более обстоятельно следующие за ходом событий (к примеру-московский свод конца XV в.), также подтверждают эту информацию. В этом своде сказано, что князья и бояре, прибывшие в Орду по приказу Кавгадыя, представили «многие грамоты со многими замышлениями».

Предположительно речь шла о взимании Михаилом даней, которые он не передавал татарам.

«…Михаилъ же правду глаголя и истину обличаше лживыя свидетельства их. Окаанный же Кавгадый и нечестив выи, самъ судья и сутяжеи, той же и лживый послухъ бываше»[472].

Неделю спустя Михаил, уже в оковах, предстал перед новым судом. Относительно расчетов с татарами он вновь представил доказательства своей правоты, ибо «он записывал все». Необходимость составления подобных справок, возможно, и повлекла за собой задержку с отъездом Михаила в Орду. Однако Кавгадый и Юрий в результате выиграли время для того, чтобы склонить в свою пользу чашу весов в Орде[473].

По второму пункту обвинения, выдвинутому против Михаила и касающемуся его сопротивления ханскому послу, князь отвечал, что он спас Кавгадыя в бою и принял у себя с честью[474].

Третьим пунктом, который, подобно второму, упомянут лишь в связи со эторым судебным процессом, стало обвинение Михаила в убийстве княгини великого князя Юрия, т. е. Кончаки. В ответ на это тверской князь призвал Бога в свидетели и заявил:

«яко ни на мысли ми того сътворити.»[475]

Помимо этого, в «тверских» источниках речь идет еще и об обвинении, касающемся намерения Михаила бежать к немцам[476] т. е. в Ливонию[477].

После второго процесса положение Михаила еще более ухудшилось. Он провел в оковах еще почти месяц, подвергаясь издевательствам и пыткам, особенное участие в которых принимал Кавгадый. 22 ноября 1318 года участь тверского князя была решена; в этот день

«окаянный Кавгадый пришел к цесарю и исхождааше со ответы на убиение блаженного.»[478]

Приговор был приведен в исполнение в тот же день.

Как явствует из хода событий, движущей силой направленных против Михаила действий татар был Кавгадый. Во всяком случае, мнение Дж. Феннелла о «предрешенности» дела Михаила («foregone conclusion»)[479] вряд ли соответствует действительности; решающее слово явно оставалось за Узбеком. В противном случае вряд ли была необходимость тянуть с вынесением смертного приговора два с половиной месяца. Можно задаться здесь и таким вопросом: почему тверской князь, если считать его дело решенным заранее, полтора месяца находился под ханской защитой с тем, чтобы никто не мог «оскорбить» его? По всей видимости. Узбек далеко не был уверен в действительной виновности Михаила и обоснованности вынесения ему смертного приговора. Тогда можно заподозрить, что приговор не в пользу Михаила Ярославича был вынесен под решающим воздействием каких-то иных, не нашедших отражения в летописях мотивов. Для принятия подобного решения нужны были весомые политические основания. Весьма правдоподобным основанием такого рода представляется военная мощь, продемонстрированная Тверью при Бортенево, которая являла собой потенциальную угрозу для татарского господства[480].

Помимо этого, при вынесении приговора определенное значение явно имело и влияние различных группировок в Орде. Постоянно выступавший в качестве покровителя Юрия Даниловича Кавгадый бес сомнения имел в этой игре лучшие козыри и большее везение, чем друзья Михаила Ярославича. На то. что и в Орде были силы, благосклонно относившиеся к тверичам, указывают два места в «Повести». В конце лета 1318 г., во Владимире появился посланец Узбека Ахмыл, потребовавший от Михаила:

«Зоветх тя цырь, поиде вборзе, буди за месяцъ, аще ли не будеши, то уже воименовалъ рать на тя и на твои городы обадил бо тя есть ко царю Кавгадый, глаголя: не бывать ему во Орде.»[481]

Когда после вынесения приговора Михаил узнал, что убийцы уже находятся на пути к нему, он отослал своего сына Константина к ханской жене. Кроме княжича при ней находились некоторые тверские бояре, поспешно удалившиеся вместе с Константином; таким образом, они не подверглись притеснениям вместе с оставшимися людьми из свиты Михаила[482].

Московский князь и его русские сторонники в особенно мрачном свете выступают в тех частях «Повести», которые следуют за сообщением об убийстве Михаила. Когда Юрий Данилович и Кавгадый проезжали мимо тела Михаила, татарин прореагировал так:

«Кавгадый же виде тело наго повержено и рече съ яростью князя Юрью: «не братъ ли тебе старейшии, как и отец. Да чему тако лежит тело его наго повержено». Великий же князь Юрьй повелел своимъ покрыти тело».

Вскоре после этого изображается торжество противников Михаила:

«…Сами же князи и бояре во одной вежи беху пьюще и повествующе, кто же какову вину изрек на святаго».[483]

Это относится к русским князьям и боярам, прибывшим в Орду по приказу Кавгадыя. Их пристрастность вряд ли следует объяснять только давлением со стороны татар. Вопреки мнению многих авторов, до 1317 г., когда, встречая Кавгадый и Юрия у Костромы, Михаил еще имел на своей стороне «суздальских князей», подлинно широкого сопротивления Твери не было; переломной в этом отношении оказалась победа Михаила при Бортенево. В этом сражении

Михаил Ярославич победил не только Юрия Даниловича, но и «всех суздальских князей», выступивших на стороне Москвы. С учетом выявившейся при Михаиле Ярославиче тенденции к возвышению власти великого князя владимирского до власти «великого князя всея Руси», этот успех должен был породить опасение, что Тверь в ущерб остальным князьям Суздальской земли может попытаться наполнить реальным содержанием эту протокольную до сей поры формулировку. Впрочем, в направленных против Юрия Даниловича и его союзников пассажах «Повести об убиении князя Михаила Ярославича» очевидно также и намерение продолжить «публицистическую» борьбу с противниками Михаила и после его гибели. Отнюдь не каждую фразу здесь следует принимать за чистую монету. Это, однако, не означает, что обвинения в адрес противников Михаила вообще не имеют под собой оснований. Уже упоминавшаяся работа В. А. Кучкина доказывает, что повесть об убиении Михаила имела широкое распространение на Руси; при этом указывается на большое количество рукописей и различных вариантов текста «Повести». Поскольку о попытках создания «контрверсии» в московском духе ничего не известно, похоже, что Тверь опиралась в данном случае на более надежную моральную позицию. Из этого отнюдь не следует, что тверичи всегда были благороднее и лучше коварных и жестоких москвичей[484]. Вину за гибель Михаила, однако, следует разделить так, как это делает автор «Повести».

Тверские составители этого текста имели основание изображать роль своего князя более благоприятным образом, чем московские авторы политику Юрия[485]; это обстоятельство не может быть поставлено под сомнение интерпретацией, предложенной И. У. Будовницем. Названный исследователь поясняет, что тверские источники не характеризуют Михаила Ярославича в качестве мученика за христианскую веру, в отличие от князя Михаила Всеволодовича Черниговского, убитого в Орде в 1246 г.[486] Средневековье имело, однако более широкие представления о мученичестве, чем это предполагает И. У. Будовниц. В западной и северной Европе известно немало примеров «святых королей», образы которых отмечены языческими представлениями о «священном», не связанными с христианством. Особенно почитался при этом невинно преданный и убитый король[487]. Первыми «национальными» русскими святыми были князья Борис и Глеб, невинно погибшие в 1015 г. с христианской готовностью к страданию (приписанной им агиографами) во время княжеской междоусобицы[488]. «Страстотерпцы» Борис и Глеб являли собой прообраз судьбы Михаила, даже если об этом и не говорится в «Повести» прямо. Во многих приведенных выше цитатах отчетливо выражены именно жертвенность тверского князя и его готовность к страданию. Еще более отчетливо они выступают в следующих строках (та часть фразы, на которую ссылается И. У. Будовниц, выделена жирным шрифтом):

«Ревность же имей въ сердце божественную, часто вспоминаша подвигы и трьпениа святыхъ мученикъ[489], иже пострадаша веры ради Христовы, желаа самъ тоа чаши испити, тем и сподоби его Бог единого за многий род христаньскыи приать блаженную страсть; аще же и не веpи рады у биень бысть блаженный, якоже святии мученици, но по заповеди же Спасове, иже в еуанглии[490] рече: болше сеа заповеди любве несть, иже кто положить душу свою за другы своа.»[491]

Эти слова Иисус говорит своим ученикам во время последней вечери. Именно они должны были особенно сильно воздействовать на людей средневековья, читавших и слушавших повесть об убиении Михаила в Орде.

2. Политика Твери с 1319 г. по 1327 г.

Когда Юрий Данилович вернулся со своими людьми из Орды в 1319 г., он привез на Русь и тело Михаила, и тверского княжича Константина Михайловича. Благодаря посредничеству епископа ростовского Прохора и князя стародубского[492], в конце июня 1319 г. между великим князем и Тверью был заключен мир. 6 сентября тело Михаила Ярославича, покоившееся до сей поры в московском монастыре Спаса, было перезахоронено в Твери при большом стечении народа[493]. Константин, отсутствовавший при этой церемонии, явно находился, как и прежде, в Москве. Накануне Филиппова дня (14 ноября) 1320 г. достигший тем временем четырнадцатилетнего возраста княжич был обвенчай в Костроме с дочерью Юрия[494]. По всей видимости, этот династический брак предусматривался соглашением, достигнутым во Владимире Юрием и Александром Михайловичем, представлявшим своего старшего брата Дмитрия, нового тверского князя. После женитьбы Константина и Александра (Александр женился раньше своего младшего брата) Дмитрий Михайлович зимой 1320/1321 г. взял в жены Марию, дочь великого князя литовского Гедимина[495].

Осенью 1321 г. стало ясно, что мир между Москвой и Тверью оказался недолгим. Юрий Данилович собрал в Переяславле войско и собирался «со всею силою Низовскою и Суздальскою» выступить на Кашин. Дмитрий вместе с братьями выступил ему навстречу во главе тверского и кашинского войска. В конце концов благодаря посредничеству тверского епископа Андрея на Волге был заключен новый мирный договор[496]. Тверичи обещали выплатить великому князю 2000 рублей серебром; вероятно, речь шла о тверской части дани, доставляемой Юрием в Орду. Кроме этого, Дмитрий пообещал отказаться от притязаний на великокняжеский престол[497].

Однако вскоре после этого нового примирения Дмитрий воспользовался шансом совершить то, от чего он клятвенно зарекался. Зимой 1321/1322 г., как сообщают тверские летописцы, Юрий, захватив с собой полученное из Твери в качестве дани серебро, не поехал навстречу ханскому послу, а отправился в Великий Новгород[498]. Этот поступок великого князя таит в себе загадку: почему Юрий, прекрасно знавший о важности для татар точной уплаты дани, пошел на такой риск[499]?

После этого Дмитрий Михайлович в середине марта 1322 г. выехал из Твери в Орду[500]. В то время, как попытка Юрия вернуться в Суздальскую землю не удалась и сам он едва смог бежать от тверичей в Псков[501], Дмитрий получил от Узбека ярлык на великое княжение. Осенью 1322 г. он взошел во Владимире на стол своего отца[502].

Лишенный власти Юрий только в 1324 г. смог добраться через восточные новгородские земли в Сарай и предпринял попытку вернуть Москве великое княжение[503]. На следующий год к хану отправился и Дмитрий. 21 ноября 1325 г. он собственноручно убил при дворе хана Узбека московского князя, повинного в гибели его отца[504]. Десятью месяцами позже, 15 сентября 1326 г., хан приказал казнить за это Дмитрия[505].

Новым великим князем хан все же вновь поставил тверского князя Александра Михайловича[506]. Это решение противоречит высказыванию Никоновской летописи XVI в. о том, что Узбек был гневен на всех тверских князей и называл их крамольниками, супротивниками и врагами[507]. Немалое время, прошедшее между свершением Дмитрием мести и возмездием за нее, также показывает, что Узбеку нелегко было принять это решение, хотя он ни в коем случае не мог оставить безнаказанным убийство, совершенное при его дворе. Узбек обеспечил охрану от «унижения» в 1318 г. даже Михаилу Ярославичу, хотя в адрес последнего и были выдвинуты тяжелые обвинения. В конце концов хан, исходя из государственных соображений, должен был отдать приказ о казни Дмитрия[508]. Александр Михайлович, преемник Дмитрия на великокняжеском и тверском столах, годом ранее сопровождал татарского сборщика даней в Суздальскую землю[509]: проявленное им при этих обстоятельствах повиновение татарам делало Александра в глазах хана приемлемым кандидатом на роль великого князя.

Во всяком случае, в 1326 г. Александр сохранил для Твери шанс добиться господствующего положения на Руси. Вскоре после вокняжения Александра во Владимире его признали своим князем и новгородцы[510]. Тем самым Александр добился той же концентрации власти в своих руках, что и его отец. Но этому успеху суждено было продлиться всего лишь год.

3. Решающий 1327 год

Тверское восстание против Чолхана

В конце лета 1327 г. из Орды в Тверь прибыл посол Чолхан. Во время правления Узбека ханские посланцы появлялись на Руси, как правило, по поводу восшествия на стол нового великого князя. При выколачивании дани эти представители хана вели себя крайне жестоко. Само по себе появление Чолхана в Твери не дает основания для вывода об антитверском повороте в политике татар.

Источники о событиях 1327 г. стали объектом ряда исследований. В конце концов анализ Дж. Феннелла показал, что в сохранившихся сводах представлены две версии произошедшего: тверская и новгородская[511]. Последнюю переняли и московские летописцы[512].

Основное различие между двумя этими версиями заключается в следующем: тверской летописец показывает, как к народному восстанию привели насилия, творимые Чолханом и его людьми; в новгородской же или в московской версии зачинщиком восстания представлен великий князь Александр.

Как демонстрирует Дж. Феннелл, в тверском изображении событий за литературно оформленным введением следует в высшей степени живое свидетельство очевидца. Его автор начинает свой рассказ с замечания о том. что после своего прибытия в Тверь Чолхан выгнал Александра Михайловича из княжьего дворца и сам поселился в нем:

«и прииде на Тферь (Чолхан) и прогна князя великого съ двора его, а самъ ста на князя великаго дворе с многою гърдостию и яростию и въздвиже гонение велико на христианы несильствомъ и граблениемъ и битиемъ и поруганиемъ. Народы же гражданстии, повсегда оскорбляеми отъ поганыхъ, жаловахуся многажды великому князю, дабы ихъ оборонилъ. Он же, видя озлобление людии своихъ и не моглы ихъ оборонити, трьпети им веляши. И сего, не тьрпяще Тферичи искаху подобна времени.»

И такое время вскоре пришло: на Успение Богоматери, 15 августа, в Твери был рыночный день; в город пришли и крестьяне из округи[513]. Тверской летописец рассказывает:

«И бысть въ день 15 августа месяца, в полоутра как торг сънимается, некто диаконъ Тферитинъ, прозвище ему Доудко, поведе кобылицу младу и зело тучну, напоити ю на Волзе воды. Татарове же видевше отьяша ю, диаконъ же съжаливъси зело, начать вопити, глаголя: о мужи тферстии, не выдавайте.»[514]

Это стало поводом к схватке. Зазвонили колокола, отовсюду сбежались люди и накинулись на грабителей. Все татары до одного, кроме тех, что поили неподалеку от города лошадей, были перебиты. Оставшиеся в живых бежали в Москву, а оттуда в Орду, чтобы сообщить о произошедшем.

Живое описание грабежа, побудившего наконец тверичей к выступлению против татар, весьма убедительно. Вряд ли восстание планомерно готовилось загодя-лихорадочная неразбериха, последовавшая за кличем Дудко, свидетельствует о спонтанном характере выступления. Не исключено, впрочем, что к этому времени многие тверичи уже твердо решили не сносить более издевательств.

Великий князь Александр явно не побуждал свой народ к восстанию, более того, он даже призывал к терпению. Он знал силу Орды, и ему было известно, что московский князь только и ждал повода, который теперь представился из-за тверского восстания против татар. Наверняка помнил Александр и о судьбе своих отца и брата.

Сдержанность Александра, таким образом, вполне понятна. Однако, когда борьба уже началась, князь ни в коем случае не мог позволить себе остаться в стороне от нее. Более того, именно в силу своей прежней бездеятельности ему приходилось доказывать теперь, что он достоин княжеского титула. Кроме этого, в случае победы люди Чолхана вряд ли пощадили бы и Александра. Если интерпретировать ход восстания подобным образом, то между тверской версией событий и не приукрашенной позднейшими переработками версией новгородской не обнаруживается никакого противоречия.[515]

По сведениям новгородского летописца, Александр отдал приказ убивать татар, а заодно с ними татарских и волжско-булгарских купцов в Твери и других городах[516].

Чолхан, с которым в Твери был большой отряд, целый день сражался против тверичей. К вечеру, когда Александр начал одолевать, посол отступил в княжий двор и укрепился там. В конце концов Александр приказал поджечь двор, и Чолхан вместе со своими людьми нашел смерть в огне[517].

Еще одни, до сих пор не принимавшийся во внимание источник подтверждает, что Александр не остался в стороне от борьбы после начала сражения: это генеалогия Нащокиных, принадлежавших позднее в Московском царстве к наиболее знатным семействам. Согласно генеалогическим заметкам, их предок прибыл к Александру в Тверь от немцев. У него был сын Дмитрий, позднее перешедший на московскую службу. Свое прозвище, превратившееся позднее в фамилию Нащокиных, этот Дмитрий получил во время сражения с Чолханом:

«Щолхан же утече от них (тверичей) во Твери же на двор великого князя и заперся в сенех своих с своими людьми, тверичи же приступая к сенем и не може его взяти и сожгли сени, и Щелкан с людьми своими был тут, сгорел в сенях, и Дмитрия Нащоку тут у сеней ранили по щеке, на великого князя дворе.»[518]

Участие человека из окружения тверского князя в восстании против Чолхана подтверждает свидетельство новгородского летописца об активном участии Александра в восстании.

К интерпретации сообщений о Чолхане

Драматические происшествия часто привлекают к себе особое внимание. Эго относится и к событиям, связанным с татарским послом Чолханом, заинтересовавшим многих историков. Так, советский исследователь Н. Н. Воронин включает тверское восстание 1327 г. в преемственный ряд резко отрицательных реакций тверичей на татарское угнетение, так что Тверь выступает у него в качестве главного центра сопротивления «монгольскому игу»[519]. Первым доказательством второго тезиса по Н. Н. Воронину применительно к концу XIII — началу XIV вв. являются оборонительные мероприятия Твери против Дюденевой рати (1293 г.). Обстоятельно рассмотренное выше летописное сообщение об этих событиях свидетельствует скорее не о решительной оппозиции татарам, а о силе отчаяния, подчас вызываемой к жизни превосходством агрессора в силе военной. Второй аргумент Н. Н. Воронина касается антитатарских черт «свода 1303 г.» Однако предположение о тверском характере этого свода, положенное Н. Н. Ворониным в основу своей аргументации, было уже убедительно опровергнуто в источниковедческой главе дайной работы. Третье и последнее доказательство, привлекаемое Н. Н. Ворониным, относится к «Песне о Щелкане», произведению средневекового русского фольклора. Предводителями и героями восстания в этой песне изображаются Борисовичи, возможно потомки первого тверского тысяцкого[520] из рода Шетневых[521]. В соответствии с концепцией Н. Н. Воронина. Борисовичи представляли антитатарское движение в Твери, во главе которого стояли люди из городской верхушки.

Другие авторы также подчеркивают значение «Песни о Щелкане» как исторического источника[522]. Интерпретаторы песни в целом сильно преувеличивают народный характер восстания как выступления против чужеземного ига, вплоть до утверждения И. У. Будовница о том, что тверичи помешали своим выступлением планам Орды установить над Русью свое непосредственное владычество[523]. И. У. Будовниц принимает здесь за чистую монету приукрашенное изображение событий, типичное для поздних летописцев и компиляторов[524]. При этом его интерпретация восстания 1327 г. находится в вопиющем противоречии с предложенным им в той же работе изображением предыстории восстания, связанной с битвой при Бортенево (1317 г.), когда Юрий Московский вместе с Кавгадыем огнем и мечом прошел по Тверской земле. Говоря об этом сражении И. У. Будовииц даже ни словом не упоминает простой народ, наверняка наиболее всего пострадавший от московско-татарского набега; упоминает же он, напротив, «кашинских бояр», которые, по его мнению, присоединились к княжескому войску, когда под угрозой оказались их собственные владения[525].

Все же время от времени «Песня о Щелкане» подвергается источниковедческой критике, расшатывающей подобную интерпретацию ее текста. Так, А. Д. Седельников и А. А. Зимин защищают тезис, согласно которому «Песнь о Щелкане» представляет собой скрытую сатиру на время правления царя (Ивана IV)[526]. Попытка Я. С. Лурье интерпретировать изображения на рогатине великого князя тверского Бориса Александровича (1423–1461 гг.) как иллюстрации к «Песне о Щелкале»[527] (в этом случае текст песни, естественно, не может иметь отношения к Ивану Грозному (1547–1584 гг.)) не бесспорна[528].

В этой связи в первую очередь заслуживают внимания выводы научной дисциплины, обладающей большей компетенцией при оценке произведений подобного жанра, чем историческая наука: советский фольклорист Б. Н. Путилов убедительно показал, что различные варианты «Песни о Щелкане» всего лишь используют сюжет «щелкановщины»[529], чтобы изобразить время татарского господства; на фактическую точность они при этом не претендуют, преследуя чисто художественные цели. Хотя Борисовичи и представлены при этом как «народные вожди», все же, как констатирует Б. Н. Путилов, они являются лишь «плодом художественного вымысла»[530]. Поэтому «Песня о Щелкане» применительно к событиям 1327 года не имеет источниковедческой ценности. Тем самым устраняется третье и последнее доказательство, приводимое Н. Н. Ворониным в пользу особо выраженных антитатарских настроений, свойственных населению Твери.

В отличие от советских авторов, обсуждающих прежде всего уже указанные аспекты темы, Д. Феннел исходит из иной постановки вопроса, а именно: как следует оценивать выступление против Чолхана в контексте противоречий между Тверью и Москвой? Отвечая на этот вопрос, он выдвигает далеко идущую гипотезу.

Дж. Феннел предполагает, что хан Узбек поставил Александра Михайловича великим князем в 1326 г. вероятно лишь потому, что он хотел «дать ему веревку достаточной длины, чтобы тот повесился»[531], «чтобы уничтожить его и его княжество»[532]. Но разве хан не мог уничтожить Александра вместе с его княжеством без наделения тверского князя великокняжеским ярлыком? А кроме этого вскоре стало ясно, что татары и не намеревались полностью уничтожать Тверское княжество, несмотря на предпринятую ими после восстания карательную экспедицию против Твери.

Не менее сомнительным является и предположение о том, что вызывающее поведение Чолхана в Твери было связано с интригами московского князя Ивана Даниловича[533]. Хотя эта «гипотеза заговора» и имеет наглядный прообраз в тесных отношениях Юрия Даниловича с Кавгадыем, все же конкретных указаний на факт встречи Ивана с Чолханом на Руси нет. Речь может идти лишь о возможности сговора во время пребывания Ивана в Орде во второй половине 1325 г.; в это время у хана был также и Александр Михайлович, вернувшийся на Русь, как уже упоминалось, с ярлыком на великое княжение осенью или зимой того же года. В заключение следует задаться вопросом, с какой стати Чолхан должен был идти на риск ради успеха провокации, за которую ему пришлось поплатиться жизнью? Ради надобностей Ивана Московского? Или по приказу Узбека, меньше чем год назад лично поставившего в Орде Александра Михайловича великим князем? Если хан действительно имел дурные намерения относительно Александра, то «веревку подходящей длины» он вполне мог отыскать и при собственном дворе.

Нигде на Руси татары не пользовались особой любовью. Там, где они появлялись, они становились причиной по меньшей мере «притеснений». Так случилось в Ростове в 1320 г.[534], так случилось и в Твери в 1327 г. Когда Чолхан вывел из терпения местное население, он натолкнулся на стихийный отпор.

4. Изменение в положении Тверского княжества на Руси

За тверским восстанием против Чолхана последовал карательный татарский поход, в котором приняли участие и два русских князя: Иван Данилович Московский и Александр Васильевич Суздальский. Татары захватили Тверь, Кашин и другие города[535]. После того, как Александр Михайлович безуспешно искал пристанища в Новгороде Великом, князем которого он еще оставался, он смог бежать от нападавших в Псков[536]. Когда посланные Узбеком на Тверь пять темников, каждый из которых возглавлял десятитысячный отряд, ушли из тверских земель, в разоренный город вернулись Константин и Василий Михайлович, их мать Анна и тверские бояре, также бежавшие, как и часть городского населения[537]. Под руководством Константина началось восстановление княжества[538]. Уже в 1328 г. Константин поехал в Орду вместе с Иваном Даниловичем Московским[539]. Его родство с Иваном[540] оказалось теперь выгодным для Твери: Константин получил ханский ярлык и в начале мартовского года 1329/1330 вернулся в Тверь, где начал править «тихо мирно»[541]. Эта формулировка тверского летописца свидетельствует о новой политической концепции, основывавшейся на том, чтобы не оспаривать больше первенство Москвы и не позволять втягивать себя в конфликты за пределами Тверского княжества. Новым конкурентом Москвы теперь в большей степени был Суздаль, чей князь Александр смог получить половину великого княжения и удерживал ее вплоть до своей смерти в 1331 г.[542]

Когда русские князья получили приказ доставить в Орду бежавшего в Псков Александра, Константин Михайлович также повиновался татарам. Усилия князей, новгородцев и, наконец, нового митрополита Феогноста, впрочем, остались бесплодными, поскольку псковичи стояли за Александра, а мощные городские укрепления исключали возможность нападения на Псков. Когда после этого Феогност предал анафеме все население Пскова. Александр отправился в Литву, чтобы отлучение было снято. Жену и детей он оставил в Пскове, и когда полутора годами позже он вернулся, «принята его псковичи с честью и посадили его во Пскове на княжении»[543].

После смерти Александра Суздальского (1331 г.) в Орду, кроме Ивана Московского, отправился и Константин Тверской. Когда тверской князь вернулся домой зимой 1332/1333 г., опередивший его на обратном пути и ставший теперь единолично великим князем Иван уже взял Торжок в результате столкновения, возникшего у него с Великим Новгородом[544]. Новгородцы, ходившие до сей поры в союзниках великого князя, отреагировали на это политической демонстрацией: в начале 1333 г. новгородский архиепископ Василий отправился в Псков и крестил там Михаила Александровича, новорожденного сына князя Александра[545]. Хотя позже великий князь Иван и Великий Новгород в 1335 г. заключили между собой мир «по старине», впоследствии, когда Иван собирался снова идти на Псков, у него с новгородцами состоялась «по любви речь», приведшая к отмене запланированного похода, хотя мир с Псковом и не был заключен[546]. Таким образом, не вызывает сомнений, что после заключения нового соглашения с Иваном новгородцы стремились к сохранению существующей политической альтернативы в лице Литвы[547]. Это должно было сдерживать Ивана от нападений на Новгород, когда великий князь и без того должен был быть весьма озабочен своим положением: еще в мартовском году 1335/1336 старший сын Александра Федор вернулся из Орды в сопровождении татарского посла Авдула[548]. В 1336 г. сам Александр ездил в Тверь и виделся там со своим сыном, после чего снова вернулся в Псков[549]. На следующий год он сам отправился из Пскова в Орлу. Как сообщает тверской летописец, Александр признался перед Узбеком в том, что причинил ему «многое зло». Узбек, однако даровал ему милость и вновь вернул его на вотчину в Тверское княжество[550].

Но прошло немного времени и положение Александра вновь ухудшилось. Теперь уже к ханскому двору поспешил Иван Данилович с сыновьями, бояре тверского князя переходили на сторону Ивана[551], а попытка примирить противников, предпринятая по неизвестно чьей инициативе, не удалась[552]. Наконец по приказу хана Александр Михайлович в 1339 г. появился в Орде в сопровождении князей Василия Давыдовича Ярославского и Романчука (Романа Михайловича) Белозерского[553]. Не помогло на сей раз и то, что часть русских князей выступила на тверской стороне: 28 октября 1339 г. Александр был убит вместе со своим сыном Федором[554].

По всей вероятности, конец Александра был уготован московским серебром. К тому же до сих пор хан в своей политике по отношению к Александру руководствовался возможностью использовать его в качестве посредника в примирении с Литвой[555]. Тверской князь явно не смог способствовать этому: уже в 1338/1339 г. между Ордой и Литвой вспыхнула война[556].

5. Литовская или «прозападная» ориентация Твери (до 1339 г.). Заметки по поводу научной дискуссии

Изменчивое воздействие «литовского фактора» на личную судьбу тверского князя Александра Михайловича и его сына Федора неоспоримо. Некоторые авторы, однако, увязывают литовскую или «прозападную» ориентацию Твери уже с ранними этапами тверской истории. Так, к примеру, Г. В. Попов подчеркивает «контакт», возникший в лице епископа Симеона (ок. 1267–1289 гг.) между Тверью и западнорусским Полоцком уже во второй половине XIII в.[557] Однако Симеон, как уже подробно излагалось выше, по всей вероятности бежал в северо-восточную Русь от влияния католической церкви и после этого осел в Твери. Такого рода «контакт» вряд ли заслуживает позитивной оценки, хотя связанное с ним возникновение тверской епархии, безусловно, имело весьма большое значение для Твери. Преемник Симеона, епископ Андрей (1289–1316 гг.), был сыном литовского князя Герденя. Последний принадлежал к противникам литовского князя Довмонта, бежавшего в Псков в 1265/66 г. и ставшего там позднее князем. В 1266 г. Довмонту удалось благодаря внезапному нападению захватить жену и двух сыновей Герденя и увести их в Псков[558]. Об их возвращении в Литву ничего не известно. Если, как уже предполагалось выше, епископ Андрей и был одним из похищенных княжичей[559], то и его персона не является аргументом, достаточным для обоснования существования «контакта» между Тверью и Литвой, конечно, если считать, что такой «контакт» вообще имел место.

Насколько напряженными на самом деле были отношения между Тверью и Литвой во второй половине XIII в., показывает намеренно осуществленный литовцами набег на волости тверского Тверского княжества, т. е. на границе с Литвой, в 1285/1286 г.[560]

В 1297/98 г. Михаил Ярославич приказал воздвигнуть новые укрепления на юго-западиной границе Тверского княжества, т. е. опять же на литовской границе[561]. Об этих фактах Г. В. Попов не упоминает; напротив, указав на полоцкое происхождение Симеона и полоцкие связи Андрея (в этом городе отец будущего тверского епископа служил наместником литовского князя Войшелка примерно с 1264 г. по 1267 г.)[562], он продолжает приводить доказательства в пользу «контактов» между Полоцком и Тверью. «Не исключено», считает Г. В. Попов, присоединяясь здесь к догадке В. А. Кучкина, что исповедник князя Михаила Ярославича и предполагаемый автор повести об его убиении в Орде также происходил из Полоцка[563]. Г. В. Попов продолжает:

«Полоцк к этому времени входил в состав Литовского государства, с которым тверские князья, начиная с 20-х годов XIV в., поддерживают постоянные отношения, опираясь на него, как союзника, в антимосковской борьбе.»[564]

При этом становится особенно заметно, что аргументация Г. В. Попова не только основывается на весьма спорных «контактах» с Западом; столь же сомнительна увязка этих «контактов» с позднейшей ролью Литвы, как союзника Твери, в борьбе с Москвой (вторая половина XIV в.). В. В. Мавродин вводит понятие «литовский фактор» в дискуссию о причинах гибели князя Михаила Ярославича. При этом он указывает на повторяющееся в нескольких источниках обвинение Михаила в намерении бежать к немцам. Хотя это замечание источников и не может быть однозначно отнесено к ливонским орденским рыцарям, все же вполне вероятно, что подразумевались при этом именно они[565]. Со времени захвата Литвой Полоцка в 1307 г. отношения между Литвой и Орденом стали настолько напряженными[566], что упоминание о немцах не может расцениваться как доказательство связей с Литвой (вне зависимости от того, содержит ли в себе упомянутое обвинение против Михаила Ярославича хоть какую-то долю правды). Однако, перечислив отдельные пункты обвинения против Михаила, В. В. Мавродин пишет:

«Не все обвинения подтверждались, но характерно, что уже в то время тверские князья, правившие в этом крайнем западном, пограничном с Литвой княжестве, в борьбе против Москвы пытались опереться, но властителей враждебных Руси государств и для сохранения своей власти не останавливались перед изменой Руси. Тверские князья, стремившись к союзу с Литвой, с «латинянами» (католиками), и укрепление восточной Руси их даже пугало.»[567]

На самом же деле Литва превратилась в «католический Запад» лишь в 1386 году в результате брака между язычником литовским князем Ягайло и польской королевой Ядвигой! В. В. Мавродин, который в другом месте сам же допускает, что в начале XIV в. Тверь была наиболее сильным из русских княжеств[568], в приведенной цитате чрезмерно ускоряет ход исторических событии; вдобавок к этому он молчаливо отождествляет усиление восточной Руси с усилением Москвы. Доказательств относительно «союза» Твери с Литвой, существовавшего якобы уже при Михаиле Ярославиче. В. В. Мавродин так и не приводит.

Связи Твери с Литвой в первой четверти XIV в. особо выделяются не только в «советско-патриотических» работах, подобных труду В. В. Мавродина[569]. Дж. Феннелл также говорит о роли, которую литовско-тверские связи сыграли в гибели Дмитрия Михайловича (1326 г.); при этом он, правда, делает предусмотрительную оговорку, утверждая, что говорить о «формальном союзе» между Тверью и Литвой для этого времени было бы слишком рано. Дж. Феннелл усматривает, впрочем, столько указаний на «литовскую ориентацию» Твери, что он не сомневается в ее значении для приговора, вынесенного Узбеком Дмитрию[570]. Применительно к казни Михаила Ярославича Дж. Феннелл высказывает по этому поводу все же некоторые сомнения, употребляя слово «возможно»[571].

Аргументы Дж. Феннелла заслуживают тщательного анализа. Первым его основным свидетелем в пользу литовской ориентации Твери является епископ Андрей. Уже говорилось, однако, что, по всей вероятности, Андрей выпал из литовского культурного круга будучи еще ребенком; позднее он стал православным клириком. Его происхождение само по себе является слишком слабым доказательством пролитовских симпатий; в то время убеждения Андрея никоим образом не могли оформляться как «национальные», напротив, они могли быть лишь убеждениями человека церкви, симпатизировавшего, впрочем, в политическом отношении тверскому князю как защитнику церкви. Поэтому серьезных доказательств «пролитовской» ориентации Андрея Дж. Феннелл подобрать не в состоянии. Следует напомнить и о том, что Андрей сложил с себя епископский сан в 1316 г. и умер в 1324 г.[572] Если до сих пор его политическая ориентация не влекла за собой никаких санкции по отношению к тверским князьям со стороны хана, то почему же она должна была определить приговоры, вынесенные Узбеком после сложения Андреем своего сана (при гибели Михаила в 1318 г.), или даже после смерти Андрея (при казни Дмитрия в 1326 г.)?

Далее Дж. Феннелл указывает на родство Михаила Ярославича с князем юго-западной Руси Юрием Львовичем Галицким, которому он приписывает «тесные связи с Литвой и Польшей»[573]. Согласно Г. Штеклю, литовцы были, однако, главными противниками Юрия; на самом деле, именно против них этот князь искал союза с Польским королевством и Немецким Орденом[574]. Первая жена Юрия Львовича, сестра Михаила Ярославича, к тому же, умерла в 1286 г.[575] Сам Юрий умер уже в 1308 г.[576] или же в 1315 г.[577] С мнимым значением его родственных связен с тверскими князьями получается то же самое, что и с недоказанной пролитовской позицией епископа Андрея: эти связи впервые должны были возыметь значение для Твери, когда Юрий уже покоился в могиле.

Такие понятия как «литовская ориентация» (Дж. Феннелл) и «связь с Литвой» (И. У. Будовниц)[578] вообще весьма расплывчаты. Если исходить даже только из географии, то, безусловно, существовал скорее «контакт» между Литвой и Тверью, чем между Литвой и Москвой. Однако вплоть до конца XIII в. подобные контакты, как отмечено выше, имели форму вооруженных столкновений. Ни один источник времени правления Михаила Ярославича не указывает на сближение Твери с Литвой; впрочем, и до военных столкновений, как в 1285 г., дело больше не доходило. Хотя литовская экспансия началась с уже опоминавшегося присоединения Полоцка (1307 г.), главные ее успехи, позволившие Литовскому государству превратиться в великую европейскую державу, были достигнуты лишь при Гедимине (1316–1341/1342 гг.). Первый крупный поход Гедимин предпринял против Киева в 1320 г.[579] Смещение Михаила Ярославича с великокняжеского стола было решенным делом во время пребывания в Орде Юрия Даниловича Московского в 1316/1317 г., Другими словами, в первый или второй годы правления Гедимина, когда еще ничто не предвещало быстрого подъема Литвы под его властью.

Первые связи между Литвой и Тверью, имевшие политическое значение, возникли непосредственно вслед за началом экспансионистской политики Гедимина: подразумевается брак Дмитрия Михайловича с дочерью Гедимина Марией (зима 1320/1321 г.)[580]. Свидетельствует ли действительно этот брак об ориентации Дмитрия на Литву (Дж. Феннелл) или даже о «союзе с великим князем литовским» (Л. В. Черепнин)[581]. Не говорит ли он, скорее, о стремлении обезопасить хотя бы западные границы Твери от усиливающегося соседнего государства в то время, когда Тверь почти со всех сторон была окружена владениями Юрия Даниловича Московского, который незадолго до того добился смещения и казни отца Дмитрия Михаила Ярославича. Если женитьбу Дмитрия на Марин Гедиминовне рассматривать с этой точки зрения, то она будет выглядеть не столько как шаг к политике активного союза с Литвой, сколько как акция, имеющая своей целью обезопасить Тверь от появления новых врагов, а врагов у Твери и так было более, чем достаточно.

Женитьба Дмитрия на Марин явно не помешала ему занять великокняжеский стол в 1322 г. А вот повлекла ли за собой эта женитьба его падение и казнь, остается под вопросом. Сама по себе династическая связь с Литвой, очевидно, не вызывала враждебности со стороны татар, что доказывается и примером Москвы: в 1333/1334 г. Симеон, старший сын и позднее преемник Ивана Даниловича, также женился на литовской княжне[582].

В заключение Дж. Феннелл приводит еще одно доказательство воздействия «литовского фактора» на судьбу Дмитрия. По поручению Гедимина в 1326 г. в Великий Новгород из Литвы прибыли три князя, заключившие мирный договор с новгородцами и с Орденом («немцами»)[583]. Прежде всего, мир, защищавший Новгород от литовской экспансии и обеспечивавший, таким образом, платежеспособность Новгорода при выплате дани татарам, вовсе не противоречил татарским интересам[584]. О предполагаемом же Дж. Феннеллом влиянии наместника Дмитрия на заключение этого договора нельзя говорить с уверенностью. До нас не дошел княжеский договор между Великим Новгородом и Дмитрием, заключавшийся при вокняжении в Новгороде всех тверских князей: летописи также не сообщают о том, что в Новгороде сидел наместник Дмитрия. Дж. Феннелл ссылается здесь на статью договора, заключенного с Новгородом братом Дмитрия Александром в 1326/1327 г. Этот договор содержит соглашение о поселениях, купленных прежними князьями в Новгородской земле. Назван среди этих князей и Дмитрий Михайлович. Однако Дмитрий мог купить сельские поселения и в качестве тверского или великого князя. Безусловного доказательства княжения Дмитрия в Новгороде из этой статьи получить нельзя[585].

По сообщению летописи, на которое ссылается Дж. Феннелл, утверждая, что после убийства Юрия Московского Дмитрием Михайловичем по приказу Узбека на Литву было послано татарское войско, это войско ушло из Литвы еще до убийства Юрия[586]. Совершая свое отмщение, Дмитрий Михайлович явно не чувствовал себя в опасности из-за недавно возникшей конфронтации между Ордой и Литвой.

Дж. Феннелл ссылается, наконец, и на известие, согласно которому татары в 1326 г. одновременно с Дмитрием Тверским убили и князя Александра Новосильского. Как предполагает Дж. Феннелл, князь новосильский, возможно, находился в зависимости от Литвы[587]. Но достоверно Новосиль входил в сферу литовского влияния лишь с 1370-х гг.[588] В 1326 г., когда расположенные гораздо западнее русские княжества, такие как Смоленское и Брянское, еще не попали под литовское владычество, Новосиль вряд ли находился в зависимости от Литвы. Соседним С Новосилем было Рязанское княжество, самое южное из пронских княжеств; об истории этого княжества сохранилась лишь обрывочная информация. Может быть, Новосиль оказался вовлечен в рязанские междоусобицы, неоднократно приводившие к убийству рязанских князей в Орде[589].

Таким образом, аргументы, приводимые Дж. Феннеллом и другими исследователями в пользу воздействия «литовской ориентации» Твери на судьбу великого князя Дмитрия Михайловича, либо могут быть опровергнуты, либо по меньшей мере вызывают сомнения. Вдобавок к этому казнь Дмитрия имеет иное и вполне приемлемое объяснение, о чем уже шла речь: государственные интересы Орды, требовавшие наказания за самосуд при ханском дворе.

По всей видимости, литовское влияние в Твери определенно ощущается лишь с 1330-х гг. Еще в 1331 г. возможность компромисса между Литвой и Ордой была вполне реальной. Когда архиепископ новгородский Василий, посланный, митрополитом Феогностом во Владимир Волынский, вынужден был на обратном пути ехать через литовские земли[590], неподалеку от Чернигова он вместе со своей свитой подвергся нападению Федора, поставленного литовцами князя киевского, приходившегося Гедимину братом[591], и какого-то татарского баскака[592]. Эта совместная литовско- татарская акция дала В. Т. Пашуто основание утверждать, что границы политического влияния Литвы и Орды не были в это время четкими[593]. Приемлемой в этой связи представляется гипотеза П. Ниче, в соответствии с которой татары, «помиловав» Александра Михайловича, в 1336/1337 г. ожидали от него содействия урегулированию своих отношений с Литвой. Либо Александр не оправдал их ожидания, либо позиция татар по отношению к Литве в 1338/1339 г. изменилась по другим причинам. Это изменение стало очевидным в уже упоминавшихся походах татар против Литвы и против Смоленска; определило оно также и судьбу Александра. Отметим лишь, что речь при этом идет о личной судьбе этого князя, жившего в изгнании в Литве, а не о судьбе Тверского княжества в целом.

6. Поражение Твери в борьбе за господство на Руси. Обобщающая оценка

Чтобы добиться господства над Русью, тверским князьям нужно было сохранять за собой великокняжеский стол, на законных основаниях полученный Михаилом Ярославичем в 1304/1305 г. По различным причинам это не удалось Михаилу и его сыновьям Дмитрию и Александру. Сам Михаил потерял великое княжение в 1317 г. из-за потребности татар в серебре: после того как тверской князь уже выплатил значительную сумму, его соперник Юрий Московский благодаря дополнительным выплатам дани смог добиться смещения Михаила и сам занял владимирский стол. Личная судьба тверского князя в сущности определилась тем, что тверские войска, защищавшие свою землю против великого князя Юрия и других русских князей, показали свое военное превосходство над противником у Бортенево 22 декабря 1317 г. Таким образом, когда Михаил Ярославич в 1318 г. должен был отправиться в Орду, чтобы предстать перед ханским судом и предотвратить тем самым татарский поход против Твери, его судьбу в конце концов определила военная сила Твери вкупе с интригами в пользу Москвы посла Кавгадыя, явно преследовавшего и свои собственные интересы. Важную роль в принятии Узбеком решения о казни тверского князя должны были сыграть также смерть в тверском заключении Кончаки, жены Юрия и сестры хана Узбека, ставшая подлинным несчастьем для Твери, и жалобы на Михаила Ярославича, поданные хану другими русскими князьями и боярами.

По всей вероятности, выступление против Михаила Ярославича русских князей и бояр не следует объяснять только давлением Кавгадыя: с точки зрения малых и средних княжеств продемонстрированная при Бортеневе сила Твери была серьезной угрозой и без того необычному для русских князей и татарского хана притязанию Михаила на «великое княжение всея Руси». Это отталкивало потенциальные жертвы «собирания русских земель» от Твери к Москве; последняя же была в состоянии сопротивляться Твери, опираясь на церковь, которую тверичи необдуманно настроили против себя в результате нападок на митрополита Петра.

Ирония истории проявилась в том, что именно Москве досталась таким образом роль, которую не смогла сыграть Тверь — роль центра последовательного объединения русских земель под единой властью.

Между тем гибель Михаила Ярославича еще не отняла у Твери шанс обосновать свои долгосрочные притязания на великокняжеский владимирский стол, как это позже удалось сделать москвичам[594]. Сын Михаила Дмитрий смог вернуть этот стол Твери благодаря ошибке Юрия Даниловича в 1322 г. имевшей для московского князя самые тяжелые последствия. Более того, Дмитрию удалось в такой степени поколебать доверие Узбека к московскому княжескому дому, что, когда злая судьба Дмитрия в свою очередь лишила его и княжения, и жизни (1326 г.), великокняжеский ярлык вновь перешел к тверскому претенденту, Александру Михайловичу. Если рассматривать события в ретроспективе, то лишь тверское восстание против посла Чолхана, вызванное его насилиями в Твери, закрепило окончательное поражение Твери и тем самым открыло путь к подъему Москвы[595].

После возвращения Александра из псковского изгнания и его нового вокняжения в Твери в 1330-е г., казалось, еще раз появилась возможность поколебать позиции Москвы. Великий князь Иван Данилович очень хорошо видел эту опасность и в конце концов добился умерщвления Александра и его сына Федора (1339 г.). При этом тверскому князю впервые определенно повредили его отношения с Литвой.

Нельзя говорить об особой склонности тверских князей к сопротивлению татарам[596]. В военные столкновения с татарами тверичи постоянно вовлекались лишь в качестве обороняющейся стороны: в 1317 г. при Бортенево, когда Кавгадый, сопровождавший московского великого князя Юрия, впрочем, держался в стороне от сражения, и в 1327 г., когда городское население Твери было спровоцировано к восстанию жестоким обращением Чолхана и его свиты. Уже то, что тверские князья всегда лично представали перед ханом, говорит об отсутствии у них серьезных раздумий о сопротивлении татарам; более того, вновь и вновь стремились они приобрести ханскую милость. Первые успехи Дмитрия и Александра показывают, что подобная попытка была небезнадежной, и безусловной поддержкой Орды Москва не пользовалась.

Непостоянная поддержка, оказываемая то Москве, то Твери, преследовала цель по возможности не допустить такого усиления любого из двух княжеств, при котором оно могло бы стать опасным для татар[597]. Однако татарская политика по отношению к Москве и Твери в 1304–1339 г. была весьма рискованной, причем, вопреки татарским намерениям, победитель в этой борьбе оказался в конце концов в состоянии обрести именно ту мощь, которая была нежелательна с точки зрения Орды. Дальновидная политика «divide et impera»[598] должна была бы провести к разделу великого княжения между Тверью и Москвой, как это было с 1328 г. по 1331 г. применительно к Москве и Суздалю. Конечно, поочередная поддержка то Москвы, то Твери со стороны татар, продолжавшаяся вплоть до принятия окончательного решения в пользу Москвы (1327 г.), приводила к дисбалансу в сложившихся отношениях; механизм этот, однако, перестал действовать, когда маятник не качнулся назад после обретения великого княжения Иваном Даниловичем (1331 г.; после смерти Александра Суздальского). Против предположения о сознательном использовании татарами неустойчивости своей политики в целях взаимного ослабления обоих конкурентов свидетельствует то, что в каждом из отдельно взятых эпизодов татарская политика может быть объяснена и другими факторами. Их можно было бы рассматривать в качестве весьма поверхностных, если исходить при этом из желания видеть за решениями татар глубокий «стратегический» расчет. На самом же деле татары явно не замечали, что поддержка, оказываемая ими Москве после битвы при Бортенево (за исключением времени с 1322 г. по 1327 г.[599]), привела в конце концов к результату, противоположному тому, к которому они стремились в своей политике, направленной против Твери.

Выказанная Александру Михайловичу милость (1336/1337 г.) выступает все же как знак запоздавшего намерения Орды создать на Руси противовес Москве[600]. Уже ожесточенная борьба великого князя Ивана против возвратившегося в Тверь Александра показывает, что последний был сторонником иной политики, чем его брат Константин, правивший в Твери «тихо мирно» согласно уже цитировавшемуся летописному сообщению. Перед своей последней поездкой в Орду в 1339 г. Александр, по свидетельству тверского летописца, восславил как «наставника отчины нашей» своего тяжело больного брата, вне всяких сомнений беспрепятственно возвратившего ему тверское княжение[601]. За этими словами кроется признание разумности политической концепции компромисса с Москвой[602]. Во всяком случае, конкретные политические планы Александра после его возвращения на тверской престол столь же неизвестны, сколь и причины нарушения равновесия между Александром и Иваном Калитой.

Дань, сыгравшая столь значительную роль при смещении Михаила Ярославича в 1317 г. и при посылке Чолхана в Тверь в 1327 г., была весьма важной и в другом отношении. Со времени Михаила Ярославича именно великий князь владимирский собирал для хана на Руси «регулярную» дань[603]. Это давало великому князю возможность личного обогащения. Московский великий князь Иван Данилович носил прозвище «Калита» (денежный мешок); прозвище это показывает, что Иван смог прекрасно воспользоваться предоставившимся ему шансом.

Судя по одной из русских летописей, на Руси долго помнилось, до какой степени финансовые обстоятельства определили подъем Москвы и поражение Твери. Изображая события 1339 (6847) г., летописец пишет:

«В лето 6847 посла царь по князя Ивана Даниловича и по князя Михаила Александровича[604] и позва их къ себе с выходы. Они же царя послушав поидоша в Орду. И царь веле князя Михаила казнит смертною казнью. И сняша калигу со князя Михаила и даша князю Ивану Даниловичю и нарек его княз Иван Калита, и сына князя Михайлова умори. И царь пожаловал князя Ивана Тверию и всею Рускою землею»[605].

Хотя денежный мешок, который сумел набить Иван Калита, Тверь потеряла в широком смысле слова еще в 1327 г., история Твери как княжества, независимого от Москвы и управляемого наперекор Москве, на этом не закончилась. Последняя глава этой истории еще не была написана.

Тверское великое княжество к 1360 г. (по В. Л. Кучкину). 1 — границы княжеств; 2 — границы уделов; 3 — столицы княжеств; 4 — центры уделов; 5 — города; 6 — села; 8 — населенные пункты, местоположение которых дано предположительно; 9 — удел великого князя Василия Михайловича; 10 — удел князя Всеволода Александровича; 11 — удел князя Михаила Александровича; 12 — удел князя Семена Константиновича; 13 — удел князя Еремея Константиновича

Глава V

Тверские удельные княжества и возникновение Великого княжества Тверского (1339–1368 гг.)

1. Уделы потомков Михаила Ярославича

Возникновение тверских удельных княжеств непосредственно связано с завещанием, составленным Михаилом Ярославичем перед поездкой в Орду в 1318 г.[606] Завещание Михаила до нас не дошло, и реконструкция наиболее существенных элементов его содержания с помощью других источников оказывается затруднительной. Предпринимая подобную попытку, А. В. Экземплярский опирается на сведения о владельческих отношениях в период, последовавший за гибелью Михаила. Впрочем, ему приходится по преимуществу ссылаться на поколение внуков Михаила[607], поскольку лишь один из четырех сыновей убитого в 1318 г. тверского князя обозначен в источниках как удельный князь единственного конкретно названного удела. Речь идет о Василии Михайловиче, впервые поименованном князем кашинским в 1346/1347 г.[608], т. е. почти три десятилетия спустя после того, как в результате гибели Михаила вступило в силу его завещание.

Несмотря на отсутствие сведений об удельном княжестве Кашинском на протяжении всего этого долгого времени, А. В. Экземплярский считает, что княжение Василия в Кашине началось с момента гибели его отца. Из четырех сыновей Михаила Василий был самым младшим, родившимся после Дмитрия, Александра и Константина, и непонятно, почему именно он, младший сын, должен был получить второй по значению город Тверского княжества в 1318 г.[609] Из завещания Ивана Калиты (ум. 1341 г.) следует, что в первой половине XIV в.[610] в Москве практиковался равный раздел наследства, сменившийся явным преимуществом старшего сына при наследовании только в конце XIV в. Поэтому с большей степенью вероятности можно полагать, что распоряжения Михаила Ярославича также предусматривали равный раздел; предпочтительное же выделение младшего сына представляется маловероятным. Еще большие сомнения оно вызывает, если учесть ситуацию, с которой вынужден был считаться Михаил: нельзя было рассчитывать на то, что после смерти тверского князя враги Твери прекратят борьбу против этого сильного княжества. Точке зрения А. В. Экземплярского противоречит и следующее: старший сын Михаила Дмитрий был бездетен (он был убит по приказу Узбека в Орде в 1326 г.). Как уже упоминалось, после гибели Михаила Ярославича тверское княжение перешло к Дмитрию. Не сохранил ли он за собой, получив верховную власть над всем Тверским княжеством, еще и особый удел? Сыновья Михаила передавали друг другу тверское княжение по праву старшинства от старшего брата — младшему, иными словами, Дмитрий с большой вероятностью получил от отца еще и удел, который он мог передавать своим возможным детям от брака с Марией Гедиминовной. Когда же Дмитрий погиб, оставшись бездетным, его удел либо снова вошел в Тверское княжество, либо между тремя оставшимися Михайловичами был осуществлен новый раздел[611]. Если это так, то завещание Михаила Ярославича 1318 г. не поддается реконструкции.

Владельческие отношения в Тверском княжестве остаются неясными на протяжении еще двух десятилетий после 1326 г. Василий Михайлович, названный в 1346/1347 г. князем кашинским, о чем бегло уже упоминалось, в более ранних летописных сообщениях фигурирует как Василий Тверской[612]. А. В. Экземплярский предполагает, что Василий жил в Твери до 1339 г., года гибели его брата Александра. Иные авторы следуют за А. Д. Иноземцевым, предположившим, что Василий стал князем кашинским вместо единственного оставшегося в живых, брата Константина, вновь взошедшего на тверской престол после гибели Александра[613].

Какая бы из этих гипотез ни оказалась верной, Василий после 1339 г. определенно владел Кашиным. Константин Михайлович, князь тверской до 1346/1347 г., передал в наследство своим сыновьям Семену и Еремею два удела, расположенных друг от друга довольно далеко. Еремей получил Дорогобуж, а Семей — удел поблизости от Волги с укреплением, обозначаемым в более поздних источниках как Семенов городок[614]. Сыновья Александра Михайловича[615] получили Холм и Микулин. После гибели Александра и его сына Федора (1339 г.) в живых оставалось еще четверо Александровичей: Всеволод, называемый в источниках князем холмским, Михаил, получивший в удел Микулин, и младшие братья Владимир и Андрей, о которых неизвестно, держали ли они уделы вообще.

Продолжительность жизни потомков Михаила Ярославича была сравнительно велика[616], что повышало возможность возникновения конфликтов между отдельными тверскими Рюриковичами. Подобная проверка на прочность, которую Тверь проходила уже с середины 1340-х гг., предстояла Москве лишь во второй четверти следующего. XV столетия. В тесной взаимосвязи с противоречиями между князьями тверскими и отдельными удельными князьями Тверской земли идет процесс возникновения «местного» тверского великого княжения.

2. Возникновение Тверского Великого княжения

Рогожский летописец сообщает:

«В лето 6846 (1338/1339 г.) князь Александръ Михайловичь Тферьскыи поиде в Орду. На ту же зимоу пришел князь великии Александръ из Орды во Тферь…»[617]

Великокняжеский титул, которым летописец наделяет Александра после его возвращения из второй поездки в Орду[618], дает основания предполагать, что Узбек создал в это время «местное» тверское великое княжение. Таким образом, роль Твери повышалась, но власть ее не распространялась на иные русские земли, как это было в случае с великим княжением владимирским. А. Н. Насонов, выдвинувший эту точку зрения[619], обосновывает действия хана татарской политикой «уравновешивания сил». Дж. Феннелл высказывает сомнения относительно этой концепции, но не разбирает эту проблематику подробно, поскольку к его теме она имеет лишь отдаленное отношение[620].

Излагавшийся выше ход событий конца 1330-х гг., завершившихся в 1339 г. казнью Александра и его сына Федора, усиливает сомнения в том. что Узбек повысил статус тверского князя в 1338/1339 г. Это сомнение подтверждается и сопоставлением известий четырех летописей, наиболее полно отражающих тверские события с 1336 г. по 1339 г. Далее сопоставляются сообщения Рогожского летописца (Рог. лет.). Тверского сборника (Тв. сб.), Никоновской летописи (Ник. лет.) и летописного фрагмента № 1473 из музейного собрания ГИМ (Фрагмент), имеющие отношение к Александру Михайловичу. Те сообщения, в которых речь идет о «великом князе» Александре или же о «великом княжестве Тверском», обозначаются в таблице буквами «ВК». Известия же, говорящие о «князе», либо о «княжестве», обозначены как «К». Там, где речь идет о «(в)отчине», ставится буква «О».

Расшифровка обозначенных строчными буквами событий, привлекаемых для сопоставления[621]: а) поездка Александра в Тверь в 1336/37 г.: его встреча с сыном Федором, вернувшимся из Орды; б) первая поездка Александра в Орду в 1337/38 г.; в) хан выказывает милость Александру и передает ему его вотчину; г) отъезд Александра и его второе пребывание в Орде (1338 г.); д) Александр возвращается из Орды с послами Кинджаком и Абдулом (1338/39) г.); е) Александр посылает своего сына Федора к хану зимой (1338/39 г.; ж) Узбек приказывает Исторчею вызвать князя Александра в Орду; з) Исторчей прибывает к Александру (начало 1339 г.); и) Александр раздумывает, прежде чем отправиться в путь; к) отъезд Александра из Твери; л) Александр оплакивает своего больного брата Константина; м) Александр приезжает в Орду; н) Александр узнает о своем предстоящем умерщвлении; о) слуги Александра покидают своего князя; п) Александр приказывает петь псалмы; р) татары убивают Александра.

* Выше уже говорилось, что о второй поездке Александра в Орду сообщает лишь Рогожский летописец. ** В рукописи Тверского сборника здесь пропуск. *** В трех последних сообщениях Никоновской летописи употреблено местоимение «он». В самом конце известия после упоминания о похоронах Александра: «Тако убо скончася князь велики Александръ Михаиловичь Тверский…»

Из таблицы видно, сколь несистематично летописцы употребляли то княжеский, то великокняжеский титул. Поэтому заключение о повышении статуса тверских князей, основывающееся на самом факте употребления великокняжеского титула или же на упоминаниях о «великом княжестве», было бы неоправданным. Помимо этого, известие (на которое ссылается А. Н. Насонов), представленное в Рогожском летописце как возвращение «великого князя Александра» из Орды в сопровождении послов Кинджака и Абдула, противоречит сведениям тверского летописного фрагмента, в котором Александр обозначен в данной связи просто как «князь» (см. строку «д»).

Весьма очевидное объяснение различий в титулатуре Александра заключается в том. что сводчики более позднего времени, когда Тверь действительно стала великим княжеством, время от времени вставляли в летописи знакомую им титулатуру «задним числом». Особенно заметна эта тенденция в Никоновской летописи: она называет великим князем тверским уже Святослава Ярославича в 1273/1274 г. Наряду с титулованием Святослава Ярославича великим князем тверским, этот свод XVI в. называет в 1282/1283 г. и Даниила Александровича великим князем московским, а в 1283 г. при сообщении о строительстве храма Спаса в Твери великим князем тверским назван Михаил Ярославич[622].

Если Тверь в 1338 г. еще не поднялась до ранга великого княжества, то встает вопрос, когда же это в действительности произошло. А. Е. Пресняков полагает, что великими князьями тверскими титуловали себя преемники Александра Константин (1339–1346/1347 гг.) и Василий (1349/1350–1368 гг.), и они ввели этот титул[623]. Практические действия этих князей действительно были направлены на приобретение некоторых «великокняжеских» функций, как то: осуществление внешних сношений и сбор дани[624].

Все же «официальное превращение» Твери в великое княжество, связанное с признанием ее в качестве таковой соседними государствами, В. Водов относит лишь к семидесятым-восьмидесятым годам XIV в.[625] Из того, что три самостоятельных великих княжения возникли лишь в конце XIV в. (подразумеваются Москва, Тверь и Рязань), исходит и М. К. Любавский[626].

Оценить эти поразительно противоречивые мнения нелегко. Из вышесказанного уже понятно, что свидетельства летописей постоянно напоминают о возможности поздних интерполяций[627]. Это следует тем более иметь в виду, что и для времени правления тверских князей Константина и Василия Михайловичей характерны частые колебания летописцев в выборе княжеской или великокняжеской титулатуры, что не раз будет показано в дальнейшем при рассказе о времени правления этих двух князей. Ясность здесь могли бы внести материалы грамот, но именно для того периода времени, о котором идет речь, они отсутствуют: между новгородской договорной грамотой 1326/1327 г., еще именующей Александра Михайловича великим князем владимирским и ничего таким образом не доказывающей применительно к тверскому великокняжескому титулу, и грамотами 1370-х гг., составленными Михаилом Александровичем или же адресованными ему, на которые и ссылается В. Водов, существует лакуна почти в полстолетия, от которой не сохранилось ни одной грамоты, касающейся отношений Твери с другими княжествами. Привилегия Отрочу монастырю, расположенному не посредственно в Твери, данная Василием Михайловичем, его племянниками и его сыном Михаилом между 1363 г. и 1365 г., показывает все же, что в это время тверской правитель обозначался как «великий князь»[628], по крайней мере, во внутренних делах княжества.

Притязания Василия на великокняжеский титул явно встречали противодействие. Постоянно возникавшие между ним и его племянниками Всеволодом и Михаилом Александровичами конфликты могли быть связаны именно с этим обстоятельством. В договорах, заключенных между тверскими и московскими велик им и князьями в конце XIV в. и XV в., партнеры ссылаются на границу между Новгородской и Тверской землями, существовавшую при прежних тверских правителях, а именно:

«…при великом князе Александре Михайловиче, как жил без великого княжения, и при князе Константине и при князе при Василии Михайловичех…»[629].

Все последующие тверские правители обозначаются в этих грамотах далее, как великие князья (т. е. те из них, что упоминаются в качестве предков князя, заключающего договор). Речь при этом идет исключительно о прямых потомках Александра Михайловича. Но почему же тогда просто «князьями» названы его братья Константин и Василий? «Деградация» этой княжеской линии здесь очевидна, по меньшей мере, в случае с Василием. Представляется, что княжеская линия, происходящая от Александра Михайловича или же от Михаила Александровича, пыталась обосновать свои исключительные притязания на великое княжение тверское. Все же с 1363 г. по 1365 г. Александровичи признавали за своим дядей Василием право на великокняжеский титул: в упомянутой грамоте Отрочу монастырю они названы вслед за Василием как дающим привилегию князем[630].

Когда тверской князь добился впервые подлинного признания своего «местного» великокняжеского титула в рамках Тверского княжества, неизвестно. Может быть, это произошло уже при Константине. Оба младших Михайловича, подобно сыновьям Александра, могли обосновывать свои порождающие конфликты претензии тем, что Александр Михайлович продолжал именовать себя великим князем и после утраты великого владимирского княжения, что ясно видно из приведенной выше цитаты[631]. Это может стать еще одним объяснением изменчивой титулатуры тверских правителей в летописях. Конфликт между Константином и Василием Михайловичами — с одной стороны, и их племянниками Всеволодом и Михаилом Александровичами — с другой, был тесно связан поэтому с возникновением великого тверского княжения, хотя в дошедших до иас летописях эта взаимосвязь не находит очевидного выражения.

3. Внешнеполитическое укрепление Твери и начало внутренних конфликтов в Тверском княжестве. Тверь при Константине Михайловиче (1339–1346/47 гг.)

После гибели Александра в октябре 1339 г. тверским князем вновь стал Константин Михайлович. Конфликт между ним и старшим из его племянников, Всеволодом Александровичем Холмским, возник лишь к концу его правления[632]. Таким образом, Константин получил возможность сосредоточить все свои усилия на обеспечении внешней независимости Твери. В какой степени суверенитет тверского правителя находился под угрозой, показывает одно из происшествий этого времени: когда московский наследник Симеон Иванович после казни Александра в конце мартовского года 1339/1340 вернулся из Орды, великий князь Иван Калита приказал снять колокола с тверского храма Спаса и отправить их в Москву[633]. Не исключено, что после удачного приобретения верховной власти над княжествами Галицким, Углицким и Белозерским[634] распространение власти Москвы приобрело еще больший размах. Перед лицом московской угрозы Константин, однако, принял меры, не несущие на себе, впрочем, отпечатка открытой враждебности. Вскоре выяснилось, что и Москва не искала военного столкновения.

Первым шагом тверского князя стал отказ от участия в походе против Смоленска: поход этот состоялся после убийства Александра Михайловича при участии многих русских князей[635]. После смерти Ивана Калиты в конце марта 1340 г. или 1341 г.[636] трое русских князей — Константин Михайлович Тверской, Василий Давыдович Ярославский и Константин Васильевич Суздальский вместе отправились в Орду. По сведениям Воскресенской летописи XVI в. они оспорили притязания московского наследника Симеона Ивановича на великое княжение[637]. Московский свод конца XV в. сообщает, что после смерти отца Симеон поехал к Узбеку и вернулся на Русь с триумфом:

«…и все князи Русские под руку ею даны…»[638].

Представляется, что применительно к наделению Симеона великокняжеским ярлыком эта фраза соответствует истине лишь наполовину: многие летописи в связи со смертью суздальского князя Константина Васильевича в 1355 г. сообщают о том, что княжил он пятнадцать лет[639], т. е. с 1340/1341 г. Поскольку, однако же, Константин начал княжить в Суздале еще с 1331 г., после смерти своего брата Александра Васильевича, указанная продолжительность княжения (пятнадцать лет) предположительно относится не к суздальскому, а к нижегородскому княжению, которое с 1340-х гг. вновь находилось в распоряжении суздальского княжеского дома и имело значение большее, чем сам Суздаль. Уже говорилось, что Александр Васильевич между 1328 г. и 1331 г. владел Нижним Новгородом как частью своей «половины» великого княжения. Когда после его смерти великое княжение целиком перешло к Ивану Калите, Нижний Новгород также перешел под власть московского правителя. Известие о смерти великого князя Ивана настигло его наследника Симеона в Нижнем Новгороде[640]. В последующие годы стало очевидно, что, хотя Симеон и перенял от своего отца великое владимирское княжение, власть его ощутимо уменьшилась из-за утраты Нижнего Новгорода. Немало фактов говорят в пользу поддержки, оказанной суздальским князьям прежде всего с тверской стороны. Как уже отмечалось, Константин Михайлович Тверской уже в 1340/1341 г. отправился в Орду вместе с князьями суздальским и ярославским. После смерти Узбека в 1342 г. к новому хану Джанибеку поехали Константин Васильевич Суздальский, Константин Васильевич Ростовский, Константин Михайлович Тверской и Василий Давыдович Ярославский-еще до того, как в Орду отправился великий князь Симеон Иванович[641].

Рогожский летописец рассказывает, что в следующем году имел место конфликт из-за владения Нижним Новгородом между великим князем Симеоном и Константином Суздальским: Симеон обеспечил себе поддержку нижегородских бояр, а также бояр городецких[642], тогда как Константин, искавший поддержки у хана Джанибека, был поставлен нижегородским князем татарами: вероломные бояре, выданные Константину, поплатились жизнью за свое предательство[643]. Удивительно, что эти события 1343 г. нашли отражение только в «тверской» летописи. Еще одно летописное известие указывает на тесные отношения между Суздалем — Нижним Новгородом и Тверью, существовавшие в это время: в 1343/1344 г. Андрей, старший сын Константина Суздальского, женился на двенадцатилетней Василисе, предположительно дочери видного тверского боярина:

«Си убо преподобнаа княгиня Василиса беяше отъ града Тфери, рода славна и велика, отъ отца именуемаго Ивана и матери порицаемыя Анны…»[644].

Как показывает юный возраст невесты, брак преследовал политические цели. Все же указания на сотрудничество между Константином Суздальским и его тверским тезкой (совместные поездки в Орду, особое внимание тверского летописца к борьбе за Нижний Новгород и к браку Андрея и Василисы) крайне фрагментарны и не позволяют сделать более никаких выводов: представляется все же, что между Суздалем — Нижним Новгородом и Тверью существовал по меньшей мере не связывающий стороны взаимными обязательствами союз, цель которого заключалась в «сдерживании» властных амбиций Москвы, стремящейся к господству над Русью[645]. Этот аитимосковский союз просуществовал, однако, всего несколько лет — обстоятельство, безусловно имевшее большое значение для дальнейшего подъема Москвы и, тем самым, для окончательного упадка северо-восточных русских княжеств «средней руки». Суздальско-Нижегородское княжество было аннексировано Москвой уже в конце XIV в., Тверское — лишь столетие спустя. На вопрос о том, почему же два эти (а вероятно, и другие) княжества не сплотились теснее против угрожавшей им опасности перед лицом все возрастающей силы Москвы, очень трудно ответить из-за небольшого количества сохранившихся сведений об отношениях между отдельными землями, находившимися вне сферы московского владычества. Как представляется, общность интересов княжеств, расположенных неподалеку от Москвы, заканчивалась, как только начинался дележ «шкуры неубитого медведя», т. е. великого владимирского княжения[646]. Решающим фактором в неспособности Твери установить на Руси активные союзные отношения и создать, таким образом, базу для успешной борьбы с Москвой, оказалось то, что с середины 1340-х гг. Тверское княжество во все большей степени раздиралось внутренними конфликтами. Вместо того, чтобы самой действовать на внешнеполитической арене, Тверь превратилась в объект для попыток вмешательства со стороны соседних княжеств.

Несомненная заслуга Константина заключалась в том, что после нескольких ударов, обрушившихся на Тверь при его отце и старших братьях, ему удалось добиться определенной консолидации и утвердить независимость Твери по отношению к Москве. Самостоятельный характер политики Константина был продемонстрирован еще в одном событии: Константин явно не принял участия во встрече русских князей в Москве и в последовавшем за ней походе на Торжок в 1340/1341 г.[647] В этой борьбе решался вопрос о спорных новгородских податях. Вскоре после московского похода против Торжка восьмилетний племянник тверского князя Михаил Александрович отправился в Великий Новгород. Архиепископ Василий принял к себе своего «сына крестного» и велел учить его чтению и письму[648]. Это, конечно, не означало активной оппозиции Москве, но все же демонстративно подчеркивало политическую дистанцию между Тверью и Москвой.

В 1346/1347 г. в Тверском княжестве начались те внутренние конфликты, которые, при постоянной смене позиций сторон, определили собою последующие десятилетия тверской истории. Никоновская летопись сообщает:

«Того же лета князю Констянтину Михаиловичю Тверскому быстъ нелюбие съ княгинею съ Настасьею и со княземъ со Всеволодомъ Александровичемъ, и начя имати бояре ихъ и слуги въ серебре за волости, черезъ людцкую силу, и быстъ надъ ними скорбь велика; князь же Всеволодъ Александровичъ, того не могий тръпети, иде изо Твери къ великому князю Семену Ивановичю на Москву. Того же лета князъ велики Констянтинъ Михайловиче Тверский поиде во Орду ко царю Чянибеку, Азбякову сыну. Того же лета князъ Всеволодъ Александровиче поиде во Орду елики Констянтинъ Михайловиче Тверьскии…»[649]

Право собирать подати во всей Тверской земле, несомненно, было одним из основных владельческих прав «местного» великого князя по отношению к удельным князьям своего великого княжества. Константин явно стремился к такому положению; был ли он уже в действительности «великим князем тверским», как это следует из летописной титулатуры, решить трудно, поскольку в приведенной цитате и княжеский и великокняжеский титулы употребляются как взаимозаменяемые. Наиболее важно здесь для нас то, что Всеволод обратился за поддержкой к московскому великому князю. Константин Михайлович, уже и до этого с успехом выступающий в Орде в качестве союзника суздальско-нижегородского князя, обратился со своей стороны непосредственно к хану. Константин умер, прежде чем Джанибек смог принять решение. Ему предстояло обдумать, следует ли вновь, как в 1343 г., в случае с суздальским князем и нижегородскими боярами, поддержать тверского правителя против его соперников, опирающихся на Москву, стабилизировав тем самым Тверь в качестве «центральной державы» Руси[650]. Смерть Константина повлекла за собой кардинальное изменение политической ситуации.

4. Вокняжение Всеволода Александровича в Твери и его отречение (1346/47–1349/50 гг.)

После смерти Константина в Орде его брат Василий был настолько уверен в том, что хан утвердит его новым князем тверским, что он, не дожидаясь получения ярлыка, установил свою власть над уделом Всеволода:

«Того же лета князь Василей Михаиловичь Кашиньский… ис Кашина присла данщиковъ своихъ во уделъ князя Всеволода Александрович я въ Холмъ, и взята дань на людехъ въ Холму, и поиде во Орду ко царю Чянибеку, Азбякову сыну, а тогда во Орде быстъ прежде его братаничь его князь Всеволодъ Александровичъ Холмъский, и даде ему царь Тверское княжение. Слышавъ же князь Всеволодъ Александровичъ Холмъский, яко дядя его князь Василей Михаиловичь Кашиньский взя дань[651] на вотчине его на Холму, и оскорбися, и поиде отъ царя изо Орды съ посломъ, и на Бездеже[652] срете дядю своего князя Василия Михаиловича Кашинского и ограби его. Князь же Василей Михаиловичь Кашиньский опечалися зело отъ братаничя своего Всеволода Александровичя Холъмскаго и Тверского, даде бо ему царь Чанибекъ все княжение Тверское»[653].

Дань, которую Василий собрал в Холме, не принадлежала ему вне зависимости от того, претендовал ли на нее Всеволод, исходя из своего нового положения тверского князя или считая эту дань своей в качестве удельного князя холмского. Василий же после бегства Всеволода рассматривал Холм как оставшуюся без хозяина территорию.

В связи с вопросом о повышении статуса тверского княжения нелишне упомянуть и о том, что, в отличие от Константина, Василий и Всеволод не названы венками князьям в цитированном отрывке летописи. Во всяком случае, хан отдал Всеволоду «все тверское княжество». Подчеркнутая тем самым верховная власть тверского князя указывает на тенденцию к образованию «местного» великого княжения. Представляет ли собой приписываемый Константину великокняжеский титул позднюю интерполяцию, или же, наоборот, отсутствие великокняжеских титулов у Василия и Всеволода следует истолковывать как политически мотивированную купюру летописи[654], — очевидное возвышение центральной власти в Твери в середине XIV в. выявляется в любом случае.

Всеволод Александрович, как упоминалось, получил поддержку Москвы еще до своей поездки в Орду. Еще до возвращения Всеволода и Василия на Русь московский великий князь Симеон Иванович женился в начале 1347 г. на сестре Всеволода Марии[655]. Спустя семь с половиной лет после казни Александра Михайловича в Орде, инспирированной Москвой, именно потомки этого князя стали первыми представителями тверского дома, искавшими преимуществ от политических и дипломатических связей с Москвой. В последующие годы и десятилетия на подобный же путь пришлось вступить и представителям других ветвей тверских Рюриковичей. Митрополит Феогност сначала отказался благословить брак между московским князем Симеоном и Марией Тверской. Дж. Феннелл объясняет это предполагаемым политическим противоборством митрополита с Александровичами[656]. На самом же деле поведение Феогноста явно было связано с тем, что московский великий князь отослал свою вторую жену Евпраксию к ее отцу, поскольку их брак оказался бездетным (все сыновья Симеона от первого брака к этому времени уже умерли). Симеон и Феогност договорились в конце концов отправить посольство к патриарху в Константинополь и просить у него благословения на новый брак. Когда патриарх даровал свое благословение, Феогност окрестил новорожденного сына Симеона и Марии и нарек его именем Михаил[657] — это имя до сих пор никогда не давали княжичам московской династии, зато со времени Михаила Ярославича его нередко предпочитали тверские князья.

Таким образом, в отношениях Твери и Москвы в это время наступила существенная разрядка; следует констатировать, что с тверской стороны эта разрядка исходила прежде всего от Александровичей. Тверская политика, в том числе и политика Александровичей, ни в коей мере не определялась устойчивыми союзами с Литвой[658].

А вот во внутренних делах Тверскому княжеству после вокняжения Всеволода Александровича угрожала междоусобица. В 1348/1349 г. Всеволод и Василий вернулись в Тверь и в Кашин. Об обострении положения в Тверском княжестве рассказывает лишь, как это нередко и бывает с информацией о внутренних конфликтах в Твери, составленная в XVI в. Никоновская летопись[659]. Как сказано в этом источнике, между Всеволодом и Василием возникла вражда; тверское население страдало от «бремени» и многие люди из-за этого бежали:

«Того же лета быстъ брань велия во Твери великому князю (так!) Всеволоду Александровичю Холмскому, иже седяше жалованиемъ царевымъ на великомъ княжении Тверскомъ, з дядею его съ княземъ Василиемъ Михаиловичемъ Кашинскимъ, внукомъ Ярославлимъ, и мало кровопролитие не быстъ межи ихъ»[660].

В следующем мартовском году 1349/1350 тверской епископ Феодор примирил враждующих:

«И тако Всеволодъ Александровиче съступися великого княжениа Тверъскаго дяде своему князю Василию Михаиловичю Кашинъскому, се бо быша ихъ уделы: князя Василий Михаиловича Кашинъ, а князя Всеволода Александровича Холмъ. И тако с яде на великомъ княженни во Твери князь Василей Михайловичь Кашинский…, и укрепишася межи собя крестным целованиемъ во единомыслии, и въ совете, и въ единьстве жити»[661].

Вопреки предположению Дж. Феннелла, епископ тверской, примиряя Всеволода и Василия, отнюдь не действовал в интересах кашинского князя Василия, митрополита или же великого князя московского[662]. Поскольку в предшествующий период отношения между Всеволодом и Москвой становились все более тесными, москвичи вообще не имели оснований без какой-либо причины выступать в поддержку Василия Кашинского. Всеволод должен был испытывать благодарность к своему свояку великому князю Симеону Ивановичу за его помощь; кроме этого, Симеону ни в коем случае не следовало добиваться перемен в тверских отношениях до тех пор, пока тверской правитель был ограничен в своей внешней активности постоянно тлеющим внутри Тверского княжества конфликтом с довольно сильным удельным князем[663]: с точки зрения московского великого князя подобная ситуация была оптимальной. Мотивы, определявшие деятельность тверского епископа, по всей видимости, не касались сферы политических пристрастий. Более того, в соответствии со своим саном Феодор должен был выступить как хранитель внутреннего мира и защитник законных, согласно старшинству, притязаний Василия.

Из цитированного сообщения не ясно, что же в конце концов заставило Всеволода уступить нажиму со стороны епископа. Не годится здесь в качестве объяснения «классовая борьба», на которую ссылается Л. В. Черепнин: в качестве первого аргумента советского историка фигурирует теологическая контроверза архиепископа Новгородского с епископом Тверским, которая, согласно убедительному заключению Э. Хеша, представляла собой ученый спор, не имеющий отношения ни к народным возмущениям, ни к промосковским симпатиям[664]. Вторым аргументом Л. В. Черепнина является летописное известие, относящееся в действительности не к Твери, а к Нижнему Новгороду, да еще и толкуемое Л. В. Черепниным весьма поверхностно[665].

Дж. Феннелл, ведущий речь о «заговоре» епископа Феодора[666], также не объясняет, почему Всеволод изъявил готовность оставить тверское княжение. Может быть, под влиянием «настроения» и начавшегося оттока части населения он должен был в конце концов понять, что надолго удержать свое положение ему не удастся. Добровольное отречение было в этом случае признаком политической мудрости. Договор, заключенный Всеволодом с Василием, с очевидностью подкреплял собою особое соглашение, достигнутое обоими князьями. Может быть, Василий отказался от вмешательства в холмские дела, противоречащего интересам Всеволода. Кроме того, по праву старшинства Всеволод был ближайшим преемником Василия на тверском княжении[667]; иными словами: Всеволод получал определенную гарантию своего собственного будущего, если сейчас, в 1349/1350 г., наследование княжения Василием укрепляло право старшинства.

Вскоре, впрочем, возник вопрос: готов ли был Василий распространить на своих преемников право, по которому ему самому досталось тверское княжение.

5. Василий Михайлович и его племянники. Продожение внутренних конфликтов и вмешательство Москвы, Литвы и Орды (13349/50–1368 гг.)

Отказ Василия от «согласия» с Всеволодом Холмским и продолжение конфликта в Тверском княжестве (1349/1350–1361 гг.)

Летописец рисует картину примирения Василия и Всеволода; после вокняжения в Твери Василия Михайловича картина эта. однако, была омрачена. Сын Гедимина Ольгерд, ставший после смерти своего отца (1345 г.) великим князем литовским, в 1349/1350 г. или же в 1350/1351 г.[668] отправил в Москву послов и попросил у великого князя Симеона Ивановича руки его свояченицы Ульяны, еще одной сестры Всеволода Холмского. После совета С митрополитом Феогностом Симеон дал согласие на заключение этого брака.

Возникновение этой династической связи, первой со времени женитьбы Дмитрия Михайловича на дочери Гедимина Марии Гедиминовне (зима 1320/1321 г.)[669], стоит у истоков все более тесных отношений между Александровичами и Ольгердом. Но увязывал ли Всеволод Александрович в действительности замужество своей сестры Ульяны со стремлением обеспечить себе поддержку Ольгерда, как полагает А. В. Экземплярский[670]? В известиях о замужестве Ульяны Всеволод вообще не упоминается. Просьба Ольгерда была направлена московскому великому князю, а согласия Василия Михайловича как главы тверской княжеской семьи явно никто и не спрашивал[671]. Представляется, что Ольгерд понимал в это время власть московского правителя над Суздальской Русью как верховную. Равным образом обращение к Симеону Ивановичу, а не к Василию или Всеволоду Александровичу было со стороны Ольгерда обусловлено и тем, что Ульяна была сестрой супруги великого князя. Московский великий князь проводил в это время «гибкую политику на Западе»[672]. Эта новая политическая линия явно имела отношение и к Литве. Отношения между Литвой и Москвой в середине XIV в. были мирными, как никогда прежде. Это имело немалое значение для ситуации в Твери: у Александровичей были теперь династические связи и с Москвой, и с Литвой, причем оба эти могущественные соседа Твери находились в добрых отношениях друг с другом. В результате брака Ольгерда с Ульяной Василий Михайлович, который из-за контактов Всеволода с Москвой испытывал немалое искушение продолжить политику своего старшего брата Константина, сохраняя политическую дистанцию по отношению к Москве (что при отсутствии надежных союзных партнеров на Руси, было бы союзом с Литвой), оказался в политической изоляции. Представляется, что согласившись на заключение этого брака, московский великий князь сделал мастерский ход, достигая три цели одновременно: во-первых, дополнительно ослаблялась напряженность в московских отношениях с Литвой, во-вторых, Александровичи укреплялись в своих дружественных отношениях к Москве, и, в-третьих, тверскому князю Василию Михайловичу за отсутствием иных возможностей теперь не оставалось ничего другого, как в свою очередь искать сближения с Москвой. Василий не смог продолжать политику своего брата Константина.

Зимой 1350/1351 г. сын Василия Михайловича женился на дочери великого князя Симеона[673], и тем самым искусное сплетение династических связей, наложивших обязательства по отношению к Москве на оба лагеря в тверском княжеском роде, было завершено. До тех пор, пока в Тверском княжестве сохранялось достигнутое равновесие, Москве не было нужды делать выбор между Василием и Всеволодом. Однако, исходя из своих собственных интересов, оба они были вынуждены заботиться о том, чтобы не повредить интересам Москвы.

Однако уже через неполных три года столь выгодное для Москвы равновесие сил в Тверском княжестве было нарушено. В 1352/1353 г. случилось следующее:

«Того же лета ко князю (так!) Василью Михаиловичю Тверьскому прииде изо Орды отъ царя посолъ Ахматъ, и привезе ему ярлык» на его имя; и тако князь велики (так!) Василей Михаиловичь Тверьский нача негодование имети на братанича своего на князя Всеволода Александровича Холмскаго, поминаа Бездежский грабежь его, и начя братанича своего князя Всеволода Александровиче обидети чрезъ докончание, и бояр» его и слугъ его тягостию данною оскорбляти, и бысть межи ихъ не. имоверьство и нелюбие по бесовьскому злодейству»[674].

После получения ярлыка Василий становился тверским правителем уже не только в результате соглашения между ним и Всеволод ом — Теперь он правил по ханской милости, дававшей ему неограниченную власть над княжеством. Он мог позволить себе не обращать более внимания на Всеволода.

Война между Литвой и Москвой в Смоленской земле в том же году также серьезно изменила внешний политический статус Тверского княжества[675].

Подобное развитие событий не давало Москве никаких оснований для перехода к враждебному курсу по отношению к Всеволоду Холмскому[676]. Не мог стать поводом к этому и брак второго по возрасту из Александровичей, Михаила, с дочерью князя Константина Васильевича Суздальско-Нижегородского; одновременно сын Константина Борис женился на дочери Ольгерда[677]. Хотя Суздальско-Нижегородское княжество по-прежнему сохраняло свою независимость от Москвы, Константин Васильевич после смерти великого князя Симеона (26 апреля 1353 г.) не смог противостоять в Орде в качестве претендента на великое княжение младшему брату Симеона Ивану Ивановичу[678], и в последующие годы Суздальско-Нижегородское княжество искало дружественных отношений с Москвой[679].

Симеон Иванович оставил в наследство своей вдове, Марии Тверской, значительный удел[680]. На дальнейшее сохранение добрых отношений между тверскими Александровичами и Москвой указывает и то, что незадолго до смерти Симеона в 1352/1353 г. Всеволод Холмский до начала серьезного конфликта между Москвой и Рязанью[681] отправил назад, в Рязань, свою супругу, по всей видимости, рязанскую княжну[682].

При Иване Ивановиче московская политика постепенно переориентировалась с тверских Александровичей на кашинскую линию тверского княжеского дома. Трудно сказать, было ли присвоение великим князем Иваном владений вдовы Симеона Марии (время и обстоятельства этого события неизвестны)[683] причиной или результатом этой переориентации.

Изменения в церковной сфере также внесли существенный вклад в происходившие политические сдвиги. Противоречия между Москвой и Литвой явно побудили Ольгерда в 1352 г. поставить перед собой цель создания собственной литовской митрополии, уже существовавшей некоторое время при его отце. Сами литовцы за некоторым исключением были в это время, как и прежде, язычниками, однако в завоеванных ими западнорусских землях жили сплошь православные христиане. После того, как митрополит Петр и его преемник Феогност откровенно приняли сторону Москвы, а Феогност перенес в Москву свою резиденцию[684], Ольгерд не мог более рассматривать «митрополию Киевскую и всея Руси» как нейтральный институт. Примерно в то же время, как из Москвы отправляли посольства в Константинополь, стремясь определить преемника находящемуся в преклонном возрасте Феогносту[685], Ольгерд в 1352/1353 г. выдвинул своего собственного кандидата на пост митрополита «Киевского и всея Руси» в лице Феодорита. Однако кандидатура Феодорита в Константинополе была отклонена. Все же Ольгерд нашел выход и здесь: Феодорита посвятил в митрополиты болгарский патриарх тырновский, имевший значительные разногласия с Константинополем, после чего Феодорит отбыл в находившийся под литовской властью Киев[686].

По сообщению Рогожского Летописца, зимой 1352/1353 г.,

«поиде изъ Литвы въ Царьградъ Романъ чернецъ, сынъ боярина Тферьскаго, и ста на митрополью въ Тернове и не приаша его Киане»[687].

В то время, как о Феодорите источники в дальнейшем молчат, в качестве нового литовского кандидата на пост митрополита в центр событий попадает теперь Роман. В марте 1353 г. умер митрополит Феогност, поэтому в Константинополе вынуждены были принимать какое-то решение. В 1354/1355 г. оно было принято:

«Того же лета мятежъ въ святительстве сотворися, чего не бывало преже сего въ Руси: въ Цареграде отъ патриарха поставлени быша два митрополита на всю Русскую землю Алексей да Романъ, и бысть межи ихъ нелюбие велие. И тогда отъ обоихъ ихъ изо Царяграда приидоша послы во Тверь къ Феодору, владыце Тверьскому, и бысть священническому чину тяжесть велиа везде. Того же лета прииде пресвященный и блаженный Алексей митрополитъ изо Царяграда на Москву; такоже и Романъ митрополитъ поиде изо Царяграда на Русь»[688].

Тем самым после смерти Феогноста митрополия «Киевская и всея Руси» вновь была разделена. Неверно было бы истолковывать цитированное летописное сообщение в том смысле, что каждый из двух митрополитов был поставлен «для всей Русской земли». По сути дела, Роман был поставлен митрополитом литовским, что, впрочем, не удержало его от попытки распространить свое влияние на родную ему Тверь. Это вторжение в сферу полномочий Алексея привело к тому, что в 1355/1356 г. в Константинополе обе митрополии были четко разграничены, причем, хотя титул митрополита «Киевского и всея Руси» и сохранял за собой Алексей, Роману было обещано в Литве и на Волыни больше епархий, чем входило в сферу власти митрополита Литвы или же западной Руси в прежние времена[689]. Вероятно, посвятить Романа в сан и пойти ему навстречу в территориальном вопросе патриарха побудил страх перед обращением Ольгерда в противном случае в Рим или в тырновскую патриархию[690].

Применительно к Твери заслуживает упоминания не только происхождение Романа от некоего тверского боярина[691]. Особый акцент одновременному поставлению двух митрополитов придает то, что второй из них, Алексей, происходил из видной московской семьи Плещеевых. Симпатии к Роману в Твери все же явно были не слишком велики; по крайней мере, их не хватило, чтобы поколебать церковно-политическое подчинение Твери восточно-русской митрополии[692]. М. Хелман приходит все же к такому выводу:

«Роману были подчинены все епископства Литвы за исключением Киева, Брянска и Твери, хотя первые два города уже находились под литовским владычеством, а Тверь охотно освободилась бы от духовной связи с московской митрополией вследствие своих тесных связей с Литвой и соперничества с великими князьями московскими»[693].

Два момента в этом утверждении заслуживают критической оценки: тверская епархия отнюдь не представляла собой одно из «епископств Литвы», как это следует из первой части фразы М. Хелмана, а намерение Твери выйти из-под власти «московского» митрополита недоказуемо ни для этого, ни для более позднего времени. «Тесные связи с Литвой», которые Тверь, согласно М. Хелману, поддерживала в эти годы, при ближайшем рассмотрении сводятся к браку Ольгерда и Ульяны; брак этот, с одной стороны, более или менее тесно связывал с Литвой одних лишь Александровичей, с другой же стороны, заключен он был при совершенно иных политических предпосылках с согласия Москвы. Если, помимо этого, не рассматривать династические связи изолированно, а принять во внимание сложившиеся еще при жизни великого князя Симеона (ум. 1353 г.) тесные связи Москвы как с правящей в Твери кашинской линией в лице Василия Михайловича[694], так и с Александровичами[695], то в этом случае говорить об отчетливо пролитовской тенденции Твери совершенно недопустимо.

В то время как митрополиты Роман и Алексей в 1356/1357 г. завершили в Константинополе борьбу за размежевание сфер своей власти, литовские войска напали на Смоленск и Брянск[696]. Город Ржева, расположенный непосредственно близ юго-западной границы Тверского княжества, был захвачен литовцами примерно в это же время[697]. А. В. Экземплярский высказывает в этой связи догадку о помощи, полученной при этом литовцами от Всеволода Александровича Холмского[698]. Доказательств этому, однако, нет[699]. Московские летописцы вряд ли умолчали бы о случае подобного «коллаборационизма». Более того, летописи доказывают, что Всеволод неизменно рассчитывал на московскую поддержку: В 1357/1358 г. после очередного возникновения напряженности в отношениях между ним и князем Василием Михайловичем Тверским он обратился за помощью к митрополиту Алексею, а не к Роману. Ожиданиям Всеволода, однако, не суждено было осуществиться. Никоновская летопись рассказывает:

«Того же лета Алексей, митрополитъ Киевьский и всея Руси, съ Москвы поиде въ Володимерь; и тамо прииде къ нему съ жалобами князь Всеволодъ Александровичь Холмъский…. на дядю своего на великого князя Василий Михаиловича Тверского… о своихъ обидахъ, что ся ему учинило черезъ докончание. И князь[700] Василей Михаиловичь Тверьский посла къ великому князю Ивану Ивановичю на Москву по митрополичю слову, и сотвори миръ и любовь велию съ великимъ княземъ Иваном Ивановичемъ, внукомъ Даниловымъ. И тако поиде и съ Феодоромъ, епископомъ своимъ Тферскимъ, ко Алексею митрополиту въ Володимерь, и много быша межи ихъ глаголаниа, но конечный миръ и любовь не с отворися»[701].

Поездка Всеволода Александровича во Владимир и жалобы, принесенные им там Алексею на своего дядю, были для Москвы вполне благоприятным обстоятельством, позволявшим еще теснее привязать Василия Михайловича Тверского и Кашинского к московской политике. Если в летописи сказано, что Василий заключил с великим князем Иваном Ивановичем «мир и согласие великое», то это не означает, что прежде в отношениях между Москвой и Тверью существовала какая-либо напряженность: Василий Михайлович уравнялся с Александровичами в своих династических связях с Москвой посредством женитьбы своего сына Михаила Васильевича на дочери великого князя Симеона в 1350/1351 г. После этого он ни в коей мере не примкнул к Москве, но и не предпринимал никаких шагов, направленных против московских интересов. Позиция Василия по отношению к Москве определялась нейтралитетом. Требование митрополита к Василию заключить соглашение с великим князем Иваном Ивановичем легло основой длительного периода сотрудничества между кашинской линией и Москвой. Москвичи, однако, в начале этого периода явно не хотели порывать с Всеволодом Александровичем. Попытки посредничества, предпринятые Алексеем, на которые указывает цитированное летописное сообщение, все же не дали никакого удовлетворительного результата[702]. Когда немного спустя умер хан Джанибек и все русские князья должны были ехать к его преемнику, Всеволод Александрович попытался использовать этот шанс, чтобы снискать себе милость нового хана. В такой ситуации Москва была вынуждена занять твердую позицию: путь в Орду Всеволоду преградил в Переяславле наместник великого князя Ивана Ивановича, после чего Всеволод отправился в Литву[703].

1357/1358 г. прояснил, таким образом, расстановку сил: Василий Михайлович опирался на Москву, Всеволод Александрович — на Литву. В следующем, 1358/1359 г. войска Твери и Можайска (город в московских владениях к западу от Москвы) отбили у литовцев ранее захваченную Ржеву[704]. Вскоре после этого Всеволод Александрович отправился из Литвы в Орду[705]. Василий Михайлович, явно осведомленный о предпринятом Всеволодом шаге, отправил к хану двух послов. Жалобы Василия на Всеволода, принесенные послами тверского князя в Орде, возымели желаемое действие: по приказу хана Бердибека холмский князь был «без суда» выдай своему дяде,

«…И быстъ князю Всеволоду Александрвичю отъ дяди его князя Василий Михаиловича томление велие, такоже и бояромъ его и слугамъ и продажа и грабление велие на нихъ; такоже и чрънымъ людемъ даннаа продажа велиа…»[706].

В начале 1359 г. такое развитие событий вынудило начать действовать и тверского епископа, сопровождавшего Василия во Владимир в 1357/1358 г.:

«…и нестроениа ради князей Тверскихъ не вое хоте Феодоръ владыка владычества во Твери…»[707].

Все же митрополит Алексей смог уговорить Феодора не оставлять свою кафедру. Намерение же Феодора показывает, что в принципе он не стоял на стороне Василия и не одобрял насильственных мер тверского князя.

На протяжении 1359/1360 г. Всеволод вторично бежал в Литву[708]. В 1360/1361 г. в Тверь прибыл литовский митрополит Роман. По сведениям Никоновской летописи, он прибыл в свой родной город, не снискав симпатий у местного епископа Феодора:

«…и не бысть ему ничто же по его воли и мыслит и не видеся съ нимь Феодоръ, епископъ Тверский. ни чести ему коея даде»[709].

Далее говорится, что после непродолжительного пребывания в городе Роман получил «потребное… от князей, и отъ бояръ Тверскихъ и оът другихъ неких»[710] и вернулся обратно в Литву. За этим сообщением в той же летописи следует другое, позволяющее увидеть роль Романа в Твери в ином свете:

«Князь же Всеволодъ Александровиче Холмъский многу сотвори честь и дары даде Роману митрополиту, и паки повеле его проводити въ Литву съ честию. Того же лета князь велики Литовьский Олгердъ Гелимановичъ приездилъ Ржевы смотрити».

Немного спустя Всеволод Александрович заключил

«миръ и любовь з братьею своею; а князь Василей Ми. хайловичь, дядя ихъ, треть ихъ отчины отступился; и разделишася вол ость ми»[711]

Вызывающие удивление перемены в тверских отношениях станут понятны лишь с учетом положения, в котором находилась Москва. В 1359 г. умер великий князь Иван Иванович. Его старшему сыну Дмитрию было в это время девять лет, и Дмитрий Константинович Суздальско-Нижегородский воспользовался этим обстоятельством для получения в Орде ярлыка на великое владимирское княжение. Фактически исполнявший в Москве роль регента митрополит Алексей смог все же добиться вокняжения Дмитрия Ивановича Московского во Владимире в 1362/1363 г.; военные успехи Москвы заставили пойти на уступки Суздальско-Нижегородское княжество. Таким образом, когда в Твери разворачивались вышеизложенные события, Москва выпала из числа союзников Василия Михайловича Тверского. Поэтому, когда великий князь литовский «посетил» Ржеву, расположенную всего в нескольких километрах от тверской границы, Василий подвергался давлению со стороны Ольгерда, не имея надежды на помощь со стороны. Этим и объясняется прием, оказанный в Твери Роману ее светскими правителями, и надлежащее его одаривание, несмотря на неприятие, выказанное в адрес Романа тверским епископом. Основания одаривать митрополита имел в первую очередь Всеволод Александрович, по всей видимости прибывший в Тверь вместе с Романом: Роман в качестве посредника (имевшего за спиной литовскую военную мощь) должен был изрядно поспособствовать заключению уже упоминавшегося мира[712].

Как тогда следует истолковывать соглашение, заключенное Всеволодом Александровичем «с братьями своими»? Существовали ли у него и ранее трудности в отношениях с тремя оставшимися в живых братьями? В летописях об этом ничего не говорится. Более того, соперником Всеволода постоянно был Василий Михайлович Тверской, и именно он вынужден был теперь под литовским нажимом готовиться к значительным территориальным уступкам. Если в цитированном летописном сообщении сказано, что Всеволод заключил мир и согласие со своими братьями, то, возможно, при этом имелось в виду, что наряду с Василием Михайловичем партнерами князя холмского по переговорам были также сыновья князя тверского и кашинского Михаил и Василий, а может быть, и оба сына Константина Михайловича[713]. Если это так, то летописец употребил здесь слово «братья» в переносном смысле, что вовсе не являлось чем-то необычным в средневековых источниках. Третья возможность истолкования связана с предположением о том, что при заключении договора трое младших Александровичей стояли на стороне Всеволода. «Треть» вотчины, от которой отказался Василий Михайлович, явно досталась не одному Всеволоду, но всем четверым Александровичам, разделившим потом полученное между собой. Тем самым младшие братья Всеволода впервые появляются на политической арене в связи с внутренними противоречиями в Тверском княжестве[714].

Прошло немного времени, и возникли новые разногласия. Осенью 1361 г. князь Василий Михайлович вместе с сыном Михаилом и племянником Семеном Константиновичем отправился к хану. Всеволод Александрович поехал в Орду отдельно от них в сопровождении татарина по имени Ахмат[715]. В Беш-Таге, летней резиденции хана. Василий Михайлович оставил привезенное с собой из Твери серебро; доставленные деньги, по всей видимости, достигли цели — следующей зимой в Тверь прибыл татарин из Беш-Тага по имени Урузбуга[716]. Не ясно, впрочем, каким образом Урузбуга вмешался в тверские дела. О Всеволоде Александровиче летописи впредь ничего не сообщают. Он явно не проявлял себя до самой смерти в 1365 г. Однако совершенно внезапно его место в центре событий занял его младший брат Михаил Александрович.

Борьба Михаила Александровича за тверское княжение

В конце мартовского года 1361/1362, т. е. в январе или феврале 1362 г., литовские войска заняли несколько тверских волостей. Размеры захваченных территорий в единственном летописном сообщении, рассказывающем об этом событии[717], не называются. Не ясно также, следует ли рассматривать эти события как реакцию Литвы на нестабильную политическую обстановку в Твери и на присутствие в Твери Урузбуга зимой 1361/1362 г. Всеволод Александрович, до сей поры поддерживаемый литовцами, не проявлял более, как уже говорилось, никакой активности.

Переориентация экспансионистской политики Литвы на тверские территории пришлась на то время, когда обороняющаяся сторона не могла рассчитывать на помощь извне: Москва по-прежнему была связана конфликтом с Суздальско-Нижегородским княжеством, а в Орде начался период тяжелейших внутренних смут[718]. В этой ситуации и взошла звезда Михаила Александровича. До сих пор второй по возрасту из Александровичей упоминался в летописях лишь изредка, к примеру, в начале сороковых годов, когда его воспитание было доверено новгородскому архиепископу, и в 1352 г., когда он женился на дочери Константина Суздальско-Нижегородского. Один из братьев жены Михаила Евдокии, Дмитрий Константинович, в начале 1360-х гг. был противником Москвы.

Когда в начале 1362 г. литовцы напали на тверскую территорию, Михаил Александрович впервые получил возможность вмешаться в ход тверской истории в один из ее решающих моментов (если летописцы не умолчали о предшествующих подобных акциях двадцатидевятилетнего великого князя микулинского). В 1362/1363 г.

«князь Михаилo Александровичь ездилъ въ Литву о миру и взялъ миръ съ Олгердомъ»[719].

Об условиях, на которых был заключен мир, не сказано ничего. Почему же вообще мирные переговоры с тверской стороны вел именно Михаил Александрович? Перед лицом недостаточного прикрытия со стороны Москвы и Орды и с учетом тесных семейных связей Александровичей с Ольгердом Василии Михайлович Тверской мог прийти к мысли послать к своему зятю Ольгерду племянника Михаила, чтобы добиться заключения мира и освобождения захваченных территорий. Ни в это, ни в какое-либо более позднее время источники не указывают на территориальные потери Твери; таким образом, вполне вероятно, что Тверь возвратила себе свои волости.

Впрочем, следующее за известием о заключении мира с Литвой сообщение из Твери плохо соответствует представлению об успехе миссии Михаила Александровича. В 1363/1364 г.

«князь великий Василей Михайловиче Тверский поиде ратью къ Микулину на князя Михаила Александровича, на своего братанича, и пакы смиришься и любовь сътвориша»[720].

Более подробно содержание этого соглашения также не излагается. Сразу же возникает вопрос, на каком основании Василий выступил против Михаила. Единственный источник, дающий на него ответ, крайне пристрастен — это так называемое «Предисловие летописца княжения Тверского». Дело в том, что, в соответствии с уже излагавшимся в другом месте анализом Б. И. Дубенцова, применительно к этому тексту речь должна идти о части повести о Михаиле Александровиче, составленной во второй четверти XV в. с целью превознесения этого тверского правителя. Последующие замечания о подоплеке описываемых событий следует поэтому рассматривать с больше долей осторожности.

В «Предисловии» говорится о симпатиях тверичей к Михаилу.

«и познавшеея отъ всеъ человекъ, я ко сы хощеть Богъ[721] свободити люди своа отъ великыя нужа иноплеменникъ: и величаху (его) людие зело, и мнози дары прихождаху къ нему, ecu сынове Тверстии прилагахуся къ нему и храбри служаху ему»[722].

Как станет ясно далее, это высказывание относится еще ко времени правления Василия Михайловича. Чуть позже сказано, что выступить против Михаила Александровича Василия побудила его супруга Елена:

«… и начать же сице глаголати князю своему: «видиши, господине мой, сый Михаилъ възмагаетъ, а старшаго ти брата сынъ, и есть мужъ доблий, сладокъ всемъ[723], и весь градъ Тверскый любитъ его, да убо хощеть княжити на граде семь, сынове ваши изгнани 6 удутъ»[724].

У Василия Михайловича было двое сыновей — Михаил и Василий[725]. Василий Васильевич умер в Кашине осенью 1363 г.[726] Воспринимая приписываемое Елене предостережение буквально, его следует относить ко времени до смерти Василия Васильевича, поскольку Елена упоминает нескольких сыновей. Тогда отмеченный поход Василия Михайловича на Микулин должен был состояться в первой половине мартовского года 1363/1364.

При всей осторожности, необходимой при рассмотрении подобного источника[727], вырисовывается следующая картина: Михаил Александрович явно приобрел большую популярность, благодаря заключению мира с Литвой[728]. Возрастающие симпатии тверичей делали Михаила опасным конкурентом сыновьям Василия Михайловича, стремившимся унаследовать княжение по праву первородства еще при жизни своего старшего двоюродного брата, первого претендента на тверской стол по праву старшинства. В 1367 и 1368 гг. кашинские князья и Москва предприняли против Михаила Александровича определенные шаги, цель которых с очевидностью заключалась в том, чтобы предотвратить его вокняжение в Твери.

Если намерения Василия Михайловича в 1363 г. были именно таковы, то в результате похода на Микулин он не добился ничего, что могло бы приблизить его к достижению поставленной цели. Это подтверждается и уже упоминавшейся грамотой Отрочу монастырю, в которой как в официальном документе Василий Михайлович впервые зафиксирован как «великий князь Тверской»[729]. Поскольку в этом источнике назван лишь одни сын Василия, Михаил Васильевич, привилегия монастырю должна быть отнесена ко времени после смерти Василия Васильевича (1363 г.). В то же время грамота не могла быть составлена позднее эпидемии чумы, имевшей место с ноября 1365 г. по февраль 1366 г., от которой умерли четверо из шести племянников Василия, великого князя, поименованных в грамоте[730]. При перечислении племянников в этой грамоте первым назван Всеволод Александрович; более того, он опережает в этом перечне и Михаила Васильевича, сына тверского правителя. Тем самым был подтвержден порядок, соответствующий праву старшинства.

С точки зрения Василия Михайловича взлет его племянника Михаила Александровича должен был выглядеть тем опаснее, что после смерти митрополита Романа зимой 1362/1363 г. исчезла одна из важных предпосылок московской антипатии к Александровичам. Еще в 1363/1364 г.[731] митрополит Алексей ездил из Москвы в Литву и поставил епископа в принадлежащем литовцам с 1356/1357 г. Брянске[732]. Решением константинопольского патриарха обе митрополии вновь были объединены[733], и кажется, что Алексей стремился (по крайней мере в это время) к добрым отношениям с великим князем литовским. Мать Александровичей, вдова Александра Михайловича Настасья, тоже ездила в Литву в 1363/1364 г. В 1364 г. она вернулась от двора своего зятя Ольгерда вместе с внучкой в Тверь. Митрополит Алексей приезжал в Тверь крестить эту литовскую княжну[734]; более явным образом он вряд ли мог бы выразить свое одобрение литовским связям Александровичей.

В 1365 г. Тверскую землю посетила эпидемия чумы. С ноября этого года по февраль следующего, 1366 г., умерли трое братьев Михаила Александровича, князь Семей Константинович, а также княгиня Настасья и другие княгини. После смерти Всеволода Михаил Александрович был теперь не только «de facto», но и «de jure» главным конкурентом своего двоюродного брата Михаила Васильевича в борьбе за тверское княжение. Высокая смертность от чумы среди членов тверского княжеского дома повлекла за собой дополнительное усиление позиций Михаила Александровича: о потомстве его младших братьев Владимира и Андрея ничего не известно, а сыновья Всеволода впервые упоминаются летописями с 1390-х гг., т. е., по всей вероятности, к Михаилу Александровичу перешло управление Холмским уделом его несовершеннолетних племянников. Это предположение имеет под собой солидную основу, поскольку от чумы умерла и жена Всеволода. Тем самым Михаил получил возможность распоряжаться помимо Микулина еще и Холмом, и неизвестными нам владениями своих младших братьев[735]. К этому добавились и новые территориальные приобретения: Семен Константинович перед смертью завещал свою часть отцовского удела не родному брату Еремею Константиновичу, а двоюродному — Михаилу Александровичу[736]. Фактически власть над Тверским княжеством тем самым все более переходила к Михаилу Александровичу, хотя его дядя Василий Михайлович номинально оставался великим князем тверским[737]. В некоторых вариантах «Жития» Михаила Александровича незадолго до сообщения о его смерти в 1399 г. говорится о том, что правителем Твери Михаил стал на тридцать четвертом году жизни[738]. Начало его правления соответственно нужно относить к 1365 г. В действительности же он взошел на тверской престол тремя годами позже.

Свое желание укрепить собственную власть в пределах Тверского княжества Михаил подчеркнул строительством в 1366/1367 г. нового укрепления (Новый Городок)[739] на Волге, позднейшей Старицы[740].

Тверские соперники Михаила в том же году прореагировали на достигнутое в течение короткого времени значительное усиление власти удельного князя микулинского. Восходящий к великокняжескому тверскому своду начала XV в. (т. е. ко времени правления сына Михаила Александровича — Ивана Михайловича) Рогожский летописец рассказывает о новых конфликтах так, как если бы Михаил Александрович был уже великим князем тверским:

«…а во Тфери бышетъ нелюбие князю Василию и его братаничю князю Еремею съ княземъ великымъ съ Михииломъ съ Александровичемъ про часть отчины княжи Семеновы. Тое же зимы по митрополичю приказу владыка Василни судилъ их о томъ: князя велика го Михаила Александровича оправилъ»[741].

В сообщении, почти аналогичном приведенному. Никоновская летопись, составленная намного позже Рогожского летописца, но применительно к тверскому материалу восходящая все же к кашинской летописной редакции 1425 г., называет, однако, «князьями» и Василия Михайловича, и Михаила Александровича[742]. Анахронистическое употребление великокняжеского титула в Рогожском летописце привело к возникновению недоразумений в исследовательской литературе[743]. В действительности Михаил Александрович не предпринимал никаких инициатив по смещению своего дяди с тверского княжения. Попытку попросту занять место Василия самому невозможно было предпринять без политического риска. Михаил Александрович имел основания вести себя осторожно, поскольку Москва уже преодолела свою временную слабость. В это время Москва быстро разделалась с враждебными ей князьями в Ростове, Галиче и Стародубе[744]. Кроме того, тверская церковь, глава которой утвердил распоряжение в пользу Михаила Александровича в завещании Семена Константиновича, могла и не санкционировать незаконное вокняжение. Осторожная тактика Михаила по отношению к Москве все же привела к желаемому успеху. Тверской летописец сообщает:

«Того же лета на Москве почали ставити городъ каменъ, надеяся на свою на великую силу, князи Русьскыи начаша приводит в свою волю, а который почалъ неповиноватися ихъ воле, на тыхъ почали посягати злобою. Тако же бышеть посажение ихъ на князя на великого[745] на Михаила Александровича, а князь Михаило того ради поехалъ въ Литвоу. А князь Василеи и сынъ его князь Михаило и князь Еремеи приставомъ митрополичимъ позвали на Москву на соудъ передъ митрополита влолыку Василий, что ихъ судилъ о части о княже о Семенове, и тако на Москве про тотъ судъ владьще Василию бышеть истома и проторъ великъ, а во Тфери сотворишется изгыбель велика людемъ про часть княжю Семенову»[746].

Тем самым москвичи вновь недвусмысленно выступили против Александровичей. При этом их расчеты, по-видимому, выглядели так: при получении Еремеем Константиновичем наследства своего брата и (с дальним прицелом) при сохранении тверского княжения за кашинской линией Тверское княжество вновь будет раздроблено сильнее, чем после эпидемии чумы (1365–1366 гг.), повлекшей за собой концентрацию власти в руках Михаила Александровича. Вероятно, этот мотив был для Москвы более весомым, чем связи Михаила с Литвой; связи эти стали интенсивными до такой степени, что в конце концов стали представлять собой серьезную опасность для Москвы.

Насколько ослаблен был Василий Михайлович еще до московского вмешательства, видно по тому, что случилось после бегства Михаила в Литву: Василий сразу двинулся на Тверь «с всей силой кашинской», чтобы вместе со своим сыном Михаилом Васильевичем и Еремеем Константиновичем подавить сторонников Михаила Александровича:

«…многымъ людемъ сотворииш досадоу, бесчестиемъ и моукою и разграблениемъ имениа и продажею бес помилованиа»[747].

По большей части ошибочно предполагается, что войска Василия вышли в поход на Тверь[748], на самом же деле они выступили против Городка, незадолго до этого укрепленного по приказу Михаила Александровича, и тщетно пытались взять это только что воздвигнутое укрепление.

«И къ Городку ратию ходили, привели съ собою и Московьскую рать князя великаго. Божиимъ заступлениемъ не возма възратилися назадъ, извоевавъ люди. И мнози тогды въ полонъ поведени быша, а рать Московьскаа и Волочане[749] тако извоевали Тферьскыи волости на сеи стороне Волги и церковный волости святаго Спаса, великоу изгыбель сотворили хрисгианолгъ»[750].

Волости тверской церкви (тверской епископский собор был посвящен святому Спасу) располагались на юго-западе Тверского княжества в районе Холма. Поход кашинцев и москвичей явно был направлен против контролируемых Михаилом Александровичем областей в треугольнике: Новый Городок (Старица) — Микулин — Холм[751]. Опустошение епископских владений указывает при этом на то, что тверской епископ, как и прежде, поддерживал юридические притязания Михаила[752]. Впрочем, московское нападение на церковные волости должно было еще более усилить симпатии тверского клира к Михаилу Александровичу[753]. Когда Михаил Александрович в конце октября 1367 г. вернулся в Тверскую землю с литовским войском, он не встретил никакого сопротивления, но смог благодаря внезапному нападению пленить великую княгиню Елену, а также жену князя Еремея и многочисленных бояр и служилых людей князя Василия Михайловича[754]. Великий князь Василий был в это время в Кашине. Туда и послал свои войска Михаил Александрович. Примерно за десять километров до Кашина навстречу войскам Михаила выехали послы Василия Михайловича и епископа Василия[755]. Михаил Александрович вел с ними переговоры, результатом которых стало заключение мира с Василием Михайловичем и освобождение великой княгини Елены. В связи с последующим заключением мира между Михаилом Александровичем и московским великим князем Троицкая летопись сообщает, что и после описанных выше событий Михаил признавал приоритет своего дяди Василия Михайловича, законного великого князя тверского:

«(Михаил Александрович) подъ дядею миръ взялъ с княземъ съ великимъ съ Дмитриемъ с Ывановичемъ»[756].

Почему Михаил отказался воспользоваться своим военным преимуществом против Василия Михайловича? Воздействовать на него здесь могли два обстоятельства: в случае нападения на Кашин Москва явно не стала бы сидеть сложа руки, и очень сильным должно было быть стремление к внутреннему миру в Тверском княжестве. Сообщение Никоновской летописи полно похвал великодушию Михаила, благим мыслям, которые дал ему Бог. Далее в этой летописи откровенно подчеркивается радость, с которой все слои населения восприняли заключение мира: бояре, вельможи, гости, торговцы, ремесленники и работные люди[757]. В принципе именно для Никоновской летописи нельзя исключать, что данный пассаж был добавлен каким-то сводчиком в более позднее время; сгруппировав все наличные факты, можно все же прийти к выводу, что Михаил Александрович по всей видимости ставил своей целью достижение максимально широкого согласия среди тверского населения.

Зимой 1367/1368 г. к Михаилу обратился Еремей Константинович, выступавший прежде против князя микулинского из-за наследства своего брата Семена. Михаил дал Еремею «Любовь великую» и отпустил его княгиню. 6 января 1368 г. с Михаилом Александровичем встретился и Михаил Васильевич, сын Василия Михайловича. Таким образом, Михаил Александрович заключил мир и с этим своим двоюродным братом. Немного спустя было заключено его соглашение и с московским великим князем. Но еще в конце мартовского года, т. е. в январе или феврале 1368 г., оказалось, что мир, обеспеченный большим количеством взаимных соглашений, был непрочен: Еремей Константинович нарушил данную им Михаилу Александровичу клятву и отправился в Москву[758].

Москвичи не сразу отреагировали на развитие ситуации новым вмешательством в тверские дела. Пока московские войска отвоевывали у литовцев захваченную ранее Ржеву, в Москве явно занимались подготовкой новой интервенции и обеспечением ее внешней безопасности. После взятия Ржевы великий князь Дмитрий Иванович и митрополит Алексей призвали князя Михаила Александровича в Москву, клятвенно пообещал ему дружеское отношение, но «сьдумавъ на него съветъ золъ»[759]. В Москве с Михаилом велись переговоры, не принесшие, однако, успеха москвичам, на который они рассчитывали: очевидно, что Михаил не собирался уступать Еремею. Поэтому москвичи повели себя отнюдь не гостеприимно:

«…и они чересъ целование я ша и да дръжали вы стоме и Городокъ отъняли и часть отчины княжи Семеновы. А что были бояре его около его, техъ всехъ поймали и разно разведоша, и быта ecu въ нятьи и дръжаша ихъ въ истоме. А князь великии[760] Михаило тъгды седелъ на Гавшине дворе. Богъ же показа силу крестную: въ то время прииде къ ним Чарыкъ изъ Орды, темъ избави его Богъ, князя Михаила, и не дождавъ Чарыка опять локон. чивъ съ нимъ да отъпустили его въ Тферь. А въ Городке своего наместника посадили съ княземъ съ Еремеемъ»[761].

Заключительную фразу этой цитаты стоит рассмотреть более пристально. Кто владел упомянутой крепостью вместе с Еремеем Константиновичем, видно по тому, что зимой 1368/1369 г. москвичи вернули городок Михаилу Александровичу[762].

Вероятно, этот городок относился к уделу Семена Константиновича и близок к Семенову городку, располагавшемуся к северу от Нового Городка (Старицы)[763]. Таким образом, Москва обеспечила себе форпост в западной части Тверского княжества, куда великий князь московский в качестве защитника князя Еремея поставил своего наместника. Тем самым московское вмешательство в тверские дела вышло далеко за рамки простой поддержки той или иной из борющихся сторон. Москва получила теперь плацдарм, позволявший ей постепенно осуществить полную ликвидацию суверенитета тверских князей, как это уже было проделано во многих более мелких княжествах Суздальской Руси.

Выражение «не было бы счастья, да несчастье помогло» вполне можно отнести к Михаилу Александровичу: удачей для него оказалось неожиданное появление в Москве трех татарских послов[764], — этому обстоятельству он и был обязан своим освобождением. Однако цена, которую ему пришлось заплатить за это, была высока. Недовольство Михаила по этому поводу тверской летописец выразил следующим образом:

«…Михаило съжалиси велми о томъ и негодоваше, и не любо ему бысть, и положи то въ измену и про то имеаше розмирие къ князю къ великому, паче же на митрополита жаловашеся, к нему же веру имелъ паче всехъ…»[765].

А. В. Черепнин истолковывает это сообщение в том смысле, что Михаил готовил войну против Москвы[766]. Никаких доказательств этому здесь нет И при возникновении следующего конфликта Михаил Александрович был обороняющейся, а не атакующей стороной.

24 июля 1368 г. «преставися князь Василей Михайловичь Тверский (так!) въ Кашине»[767]. Как и ранее. Василий явно предпочитал иметь местопребывание не в своей столице Твери, но в Кашине. Это показывает, сколь слаб даже с учетом московского вмешательства был Василий Михайлович против Михаила Александровича. Смерть Василия явно имела место раньше, чем москвичам удалось дополнительно ослабить тылы Михаила в Тверской земле.

В соответствии с правом старшинства великим князем тверским после смерти своего дяди становился Михаил Александрович. Москвичи же и не думали мириться с этим фактом. В конце лета 1368 г.[768]

«…князь великни Дмитреи Иваноичь събравъ воя многы и посылалъ рать на князя великого Михаила Александровича Тферьскаго, князь же Михаило бежа въ Литву къ князю Олгерду, зятю своему…»[769].

Так началась семилетняя борьба великого князя тверского за свой стол.

Глава VI

Укрепление политической независимости Твери. Время правления Великого князя Михаила Александровича (1368–1399 гг.)

1. Борьба Михаила Александровича против Москвы и неустойчивая позиция Литвы и Орды (1368–1374 гг.)

Московское нападение на Тверь, вынудившее Михаила Александровича бежать в Литву еще более решительно, чем присутствие московского наместника в Семеновом городке, поставило вопрос о том, сохранит ли Тверь свою независимость или попадет под протекторат Москвы.

Неизвестно, что происходило в Твери после бегства Михаила Александровича. По всей видимости, Михаилу Васильевичу Кашинскому, двоюродному брату великого князя тверского, не удалось с московской помощью установить свой контроль над великим княжеством Тверским. Михаил Александрович в Литве не бездействовал: он принес жалобу своему свояку Ольгерду на великого князя Дмитрия Московского, попросил у него помощи и защиты и убедил литовского великого князя выступить в поход против Москвы. Сестра Михаила Ульяна должна была энергично поддержать его в этом[770].

Осенью 1368 г. Ольгерд «в силе тяжелой» выступил в поход против Москвы. Эффект неожиданности, к которому, согласно единодушным высказываниям московских и тверских летописцев, стремились литовцы[771], был достигнут (хотя в этом и сомневается Л. В. Черепнин[772]) благодаря тому, что Ольгерд напал на Москву не с северо-запада из района Ржевы, а с юго-западного направления. Кроме того, при продвижении войск строго обеспечивалась секретность[773]. После трех побед над московскими сторожевыми отрядами и союзным Москве правителем небольшого княжества Оболенского Ольгерд, в войско которого входили и смоленские отряды, в октябре 1368 г. подошел к Москве. Три дня и три ночи его войска держали город в осаде. Но воздвигнутая годом ранее каменная твердыня московского кремля все же устояла. Незадолго до появления литовцев Дмитрий Московский приказал поджечь неукрепленный городской посад, чтобы лишить Ольгерда необходимых для осады материалов. Вообще сомнительно, думали ли литовцы об организации длительной осады зимой, поскольку люди Ольгерда подожгли к тому же и оставшиеся невредимыми части посада и окружающие Москву монастыри. В Рогожском летописце несколькими строками ниже описания осады Москвы повествуется об уходе войск Ольгерда и без всякой видимой связи с литовским походом сказано:

«Тое же зимы Москвичи отъступилися опять Городка и всее части княжи Семеновы князю великому Михаилу Александровичю, а князя Еремея отъпустили съ нимъ въ Тферъ»[774].

Тем самым московский великий князь Дмитрий бесславно отказался от своего опорного пункта на тверской территории. Московские летописцы умалчивают об этой неудаче. Вместо этого они красноречиво жалуются на поражение Москвы, причиной которого был Михаил:

«Се же прьвое зло Москве от Литвы сътворися, от Федоръчюковы бо рати Татарьскые въ 40 (1327/28 г.) таково ино не бывало ей ничто же»[775].

Тверской летописец, напротив, высказывается об имевших место событиях в ветхозаветной традиции:

«…и отъиде (Ольгерд) въ своаси, учинивъ лихо за лихо»[776].

У Ольгерда были свои цели, осуществления которых он добился первым из своих московских походов. Михаил Александрович вновь был правителем великого княжества, независимого от Москвы и склонного к дружбе с Литвой. Может быть, Ольгерд вернул себе и район Ржевы, совсем незадолго до этого (в том же 1368 г.) захваченный москвичами: несколькими годами позже вновь сообщается о московском походе на Ржеву[777] без указания на то, когда город успел снова попасть в литовские руки. Как уже упоминалось, географически Ржева представляла собой как бы мостик между великими княжествами Литовским и Тверским.

Осенью следующего (1369) года Михаил Александрович приказал построить в Твери новое оборонительное сооружение[778]. Его опасения наверняка не были беспочвенными, если принять во внимание действия Москвы в два предшествующих года. Кашинский князь Михаил Васильевич зимой 1369/1370 гг. отправился в Москву, чтобы принести жалобу митрополиту Алексею на тверского епископа[779]. Москва снова получила повод для вмешательства из-за тверских противоречий между великокняжеской властью удельных князей. В Москве также готовились к новому противостоянию. В подмосковном городе Переяславе, расположенном к востоку от Тверского княжества, в 1369/1370 г. были сооружены новые укрепления. Кроме того, московские войска напали на смоленские земли; напомним, что годом ранее смоленские отряды сражались на стороне Ольгерда[780]. В начале мартовского года 1370/1371 московское войско выступило против находившегося под литовской властью Брянска[781]. Михаил Александрович ощущал грозящую ему опасность и попробовал достичь компромисса с Москвой:

«Того же лета (1370) князь великии Михаил о Александровиче послалъ на Москву владыку любви крепити. Они же владыку отъпустили съ Москвы, а ко князю великому Михаилу пославъ целование сложили по Оспожине дни на о день»[782].

Месть Москвы за поражение, понесенное в конце 1368 г., не только готовилась загодя, но и была освящена высшим духовным авторитетом Руси: митрополит Алексей вместе с великим князем Дмитрием принесли константинопольскому патриарху жалобу на русских князей, поддерживающих язычников-литовцев против Москвы, вопреки принесенной ими Москве присяге. Из ответного послания патриарха Филофея от июня 1370 г. следует, что Алексей отлучил этих князей, т. е. тверского и смоленского. Патриарх утвердил это церковное наказание и выдвинул в качестве условия его отмены присягу на верность Москве[783]. Тем самым Алексей полностью превратил пост митрополита в орудие московской политики; тем самым, однако, продолжал разрушаться его общерусский авторитет. В следующем году в Константинополе появился некий архимандрит из Твери, защищавший политику своего князя перед патриархом[784].

Когда после расторжения мира в августе 1370 г. московские войска вновь перешли в наступление, Михаил Александрович явно не видел шансов на успешную защиту своей земли. Он снова бежал в Литву. Московское войско опустошало в первую очередь западную часть тверской территории, где в основном и располагались вотчины Михаила Александровича. Москвичи стояли в Родне, местечке на Волге между Новым Городком (Старицей) и Зубцовом[785], потом они осадили Зубцов и сожгли его, предварительно выпустив из города жителей. Непосредственно после этого был взят Микулин, в прошлом — центр удельного княжества Михаила Александровича. Великий князь Дмитрий Иванович Московский воевал

«вся власти и села Тверскиа повоева и полезнее и пусто сътвори; а людей многое множество въ полонъ по веде и все богатство ихъ взя, и вся скоты ихь взяша въ свою землю; и тако князь велики Дмитрей Ивановичь прииде на Москву съ многимъ богатствомъ и корыстию, и землю свою всю многаго скота наплъниша, и смириша Тверичь до зела»[786].

Михаилу Александровичу между тем не удалось, однако, побудить своего свояка Ольгерда к новому выступлению против Москвы. Силы Литвы были связаны серьезным конфликтом с Немецким орденом[787]. Все же Михаилу помогло прибытие в Тверь вскоре после его бегства в Литву двух татарских послов: Каптагая и Тюзака. Они намеревались вручить Михаилу Александровичу ярлык «на Тверское княжение»[788]. Этим объясняется и отсутствие летописных сообщений о нападении москвичей на саму Тверь. После вмешательства татарских послов великий князь Дмитрий явно отозвал свои войска с тверской территории. Если доверять уже цитировавшемуся известию, московским нашествием должны были быть затронуты «вся власти и села Тверские», но конкретно в нем названы лишь районы, расположенные в западной части великого княжества Тверского. Таким образом, вопрос о том, к кому перешла теперь власть над великим княжеством Тверским, оставался на некоторое время открытым: Михаил Александрович пребывал в изгнании, а его двоюродный брат Михаил Васильевич Кашинский не мог утвердиться на его месте в качестве правомочного правителя Твери по причине отсутствия у него татарского ярлыка[789].

В этой ситуации Михаил Александрович решился на «открытое противостояние властным устремлениям Москвы, объявив о своих притязаниях на владимирский престол»[790]. Вскоре после московского нападения[791] он поехал из Литвы в Орду. Это был хорошо рассчитанный шаг, посредством которого великий князь тверской в свою очередь ставил Москву в весьма тяжелое положение. Между тем в Орде подходил к концу период междоусобиц. Политику татар определял теперь в качестве единоличного правителя хан Мамай; от него Михаил Александрович и получил ярлык на великое владимирское княжение:

«И вземъ ярлыкъ и вышелъ былъ на княжение на великое, зовучися самъ князь великыи[792]. Они же не приаша его; не тъкмо же не приаша его, но и переимали его по заставамъ и многыми пути ганялися за нимъ, ищуще его и не стигоша его»[793].

Попытка Михаила реально овладеть землями, относящимися к великому княжению владимирскому, натолкнулась на силу, которую имели в этих землях московские правители. Никоновская летопись сообщает, что Михаил, узнав из Москвы о новых готовящихся против него мерах[794], снова бежал в Литву.

В конце ноября 1370 г. Ольгерд выступил в свой второй зимний поход против Москвы. После безуспешной попытки взять Волок Дамский литовское войско 6 декабря подошло к Москве. Загородье и посад, незащищенные или легко защищенные поселения ремесленников и торговцев, были частично разрушены и сожжены. Литовцы стояли под Москвой восемь дней. Однако Ольгерда очень обеспокоил сбор войск в Перемышле, примерно сорока пятью километрами южнее Москвы. Владимир Андреевич Серпуховской, двоюродный брат великого князя Дмитрия, соединял в Перемышле свое собственное войско с рязанскими отрядами, во главе которых стоял князь Владимир Дмитриевич Пронский. Узнав об этом, Ольгерд

«оубояся и начатъ мира просити, князь же великии Дмитрии вся съ нимъ миръ до Петрова дня (т. е. до 29 июня 1371 г.). А Олгердъ въсхоте вечнаго миру, а хотя дати дщерь свою за князя Володимера Андреевича, еже и бысть. И тако помирився отъиде о тъ Москвы и възвратися въ свою землю и идяше съ многымъ опасениемъ озираяся и бояся за собою погони»[795].

Это сообщение Рогожского летописца весьма непосредственно и без всяких прикрас выражает недовольство, с которым тверичи прореагировали на поведение Ольгерда. Побудительные мотивы великого князя литовского не ясны. Может быть, он рассчитывал на быстрый успех, как в конце 1368 г., и был теперь обеспокоен перспективой вовлечения в длительное столкновение с Москвой; уже говорилось, что Ольгерду приходилось одновременно заботиться и о безопасности «второго фронта» Литвы, границы с орденскими землями. Возможно также, что И. Б. Греков прав, и Ольгерда ввело в заблуждение приобретение Михаилом владимирского княжения. Литва, собственно, не была заинтересована в том, чтобы Тверь заняла место Москвы[796]. Если бы Тверь хоть единожды превратилась в политический центр Руси, то уже в силу своего географического положения она должна была сделать своей главной целью защиту Суздальской земли от Запада. Это неизбежно повлекло бы за собой столкновение с Литвой, поскольку Ольгерд стремился к дальнейшему расширению сферы своего влияния на Восток[797]. Иными словами, литовский великий князь был весьма заинтересован в том, чтобы Тверь продолжала играть роль своеобразного «балансира», ограничивая верховную власть Москвы на русском северо-востоке и представляя собой литовский форпост в Суздальской Руси в силу своей зависимости от литовской поддержки. Превращение Твери в главную силу Суздальской Руси было так же мало выгодно литовцам, как и усиление Москвы.

После того, как Михаил Александрович был брошей Ольгердом на произвол судьбы в декабре 1370 г., он также заключил мир с Дмитрием Ивановичем Московским[798]. Еще той же зимой он, однако, вторично отправился в Орду. Кроме этого, на южной границе тверского княжества был образован заслон против новых грабительских походов москвичей и волочан — в первую очередь со стороны Волока Ламского[799].

10 апреля 1371 г. Михаил вернулся из Орды в сопровождении посла по имени Сарыхожа. он еще раз получил ярлык на великое владимирское княжение. Однако, московский правитель связал клятвой верности бояр и простых людей в русских городах. Михаилу вновь не удалось установить свою власть над великим княжеством. Следующую неудачу Михаил потерпел, когда Дмитрий Иванович попросил посла Сарыхожу приехать в Москву: татарин покинул Михаила Александровича в расположенном в Ярославском княжестве городе Молога и отправился в Москву, где и был «обильно» одарен великим князем Дмитрием. У Михаила оставался лишь ярлык, все более превращавшийся в бесполезный документ.

Из Мологи великий князь тверской отправился в Тверь через пограничную новгородскую волость Бежецкий верх. Возвращаясь домой, Михаил опустошил пограничные районы Великого Новгорода, державшего сторону Москвы. 23 мая 1371 г. он отправил в Орду своего старшего сына Ивана[800]. В это время из Орды снова вернулся посол Сарыхожа. Тремя неделями позже великий князь Дмитрий Иванович Московский с князем Андреем Ростовским выехал в Орду, чтобы и формально восстановить у Мамая свое прежнее положение[801]. Дмитрий явно не отваживался открыто противостоять решению Мамая — он отказался от нападения на Тверь и предпочел ему небезопасную поездку в Орду. Михаил Александрович, овладев великим княжением, поставил более сильного соперника перед необходимостью сделать какой-либо ответный ход. Поэтому на протяжении нескольких месяцев Москва оказалась неспособна к активным действиям в пределах северо-восточной Руси. Этот политический успех[802] должен быть противопоставлен абсолютно неудачной попытке овладения великим княжеством Владимирским; мы обязаны это признать, если хотим судить о политических способностях Михаила объективно.

Через две недели после отъезда великого князя Дмитрия из Москвы (т. е. 29 июня 1371 г.) истекал срок московского перемирия с Литвой. Но еще до его завершения в Москве появились литовские послы, отправленные Ольгердом «мира ради». Митрополит Алексей, руководивший политическими делами в отсутствие Дмитрия, сразу принял предложения литовцев. Обе стороны завязали дружественные отношения и скрепили их обручением дочери Ольгерда Елены с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским[803]. Впрочем, летописным сведениям о заключении мира противоречит содержащееся в одной из грамот утверждение о том, что заключен был не мир, а всего лишь перемирие, к тому же краткосрочное, от заговенья (31 июля) до Дмитриева дня (26 октября)[804]. Вероятно, перемирие это замысливалось как некое «преддверие мира», которое должно было превратиться в долгосрочное соглашение после возвращения Дмитрия. Династическая связь с Москвой, установить которую Ольгерд стремился еще в декабре 1370 г., и начало которой было теперь положено обручением его дочери, должна была убедить москвичей в серьезности мирных намерений Ольгерда.

Л. В. Черепнин справедливо расценивает соглашение, заключенное между Литвой и Москвой, как признак полной изоляции Твери[805]. Именно во время отсутствия Дмитрия Михаил, сохранявший законные притязания на великое владимирское княжение, благодаря полученному от Мамая ярлыку мог попытаться, опираясь на литовскую помощь, поставить всех перед фактом своего вокняжения на великом столе. Ольгерд, однако, отказал ему в своей поддержке и попытался, как кажется, достичь компромисса с Москвой[806]. К этому следует добавить еще одно обстоятельство, до сих пор не замеченное исследователями. Л. В. Черепнин продемонстрировал, что договорная грамота состоит из двух частей. Первая часть составлена Ольгердом, вторая представляет собой московские дополнения к первой. Тогда как в литовской части договора перемирие распространяется и на Михаила Александровича, названного «князем», в московской половине грамоты трое союзников Москвы фигурируют в качестве «великих князей»: Олег Рязанский, Владимир Пронский и некий «великий князь Роман», которого Л. В. Черепнин идентифицирует как князя Новосильского[807]. Таким образом, москвичи упоминают в договоре частью весьма сомнительных «великих князей» (оба последних правителя, без сомнения, не были «местными» великими князьями, а стояли во главе сравнительно мелких княжеств), в то время как Ольгерд наделяет всего лишь княжеским титулом своего шурина, который был на данный момент даже законным великим князем владимирским, и предшественники которого на тверском княжении уже титуловались как «местные» великие князья.

Одновременно Ольгерд вел двойную игру с Москвой. Это доказывается документом, направленным литовским великим князем в августе 1371 г. патриарху константинопольскому. В этом послании Ольгерд пытается опровергнуть обвинения, выдвинутые годом ранее против его русских союзников митрополитом Алексеем и великим князем Дмитрием. Ссылаясь на многочисленные нарушения клятв московским великим князем и митрополитом («благословляет Москвитян на пролитие крови, и ни к нам не приходит, ни в Киев не наезжает»), Ольгерд жалуется па то, что Алексей оставил в забвении западную часть своей митрополии и обращается к патриарху с просьбой:

«дай нам другого митрополита на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль, Нижний Новгород»[808].

Однако после угроз польского короля Казимира передать расположенный в юго-западной Руси Галич католической церкви, если в Галиче не будет основана самостоятельная митрополия, патриарх Филофей уже посвятил в сан митрополита Галицкого. В Константинополе не желали появления еще и третьей митрополии на месте традиционно целостной митрополии «Киевской и всея Руси», поэтому попытка Ольгерда успеха не имела[809].

И в послании Ольгерда Филофею Михаил Александрович фигурирует только как «князь». Как следует из вышеприведенной цитаты, великий князь литовский намеревался включить в литовскую митрополию, к созданию которой он стремился, некоторые восточные русские княжества, с которыми он поддерживал тесные связи, либо оказывал на них сильное влияние. Ольгерду уже и до этого случалось пренебрегать тверскими интересами, поэтому вполне вероятно, что он упоминал Тверь как будущую епархию литовской митрополии, не известив об этом предварительно своего союзника Михаила Александровича и не испросив его согласия на то. Немного позднее тверской посланец в Константинополе излагал пожелания, в корне отличающиеся от высказанных Ольгердом.

Летом 1371 г. Михаил стремился насколько возможно укрепить свою власть над Суздальской Русью за время отсутствия Дмитрия Московского. Он даже достиг в этом определенного успеха. Михаил двинулся с войском на Кострому, относившуюся к непосредственно союзным с великим Владимирским княжеством землям, но, не доходя до этого города, повернул на Мологу, которую взял и приказал сжечь. Как уже упоминалось, Молога входила в союзное с Москвой Ярославское княжество. Таким же образом Михаил поступил с московским городом Угличе поле (Углич) и новгородской пограничной волостью Бежецкий верх[810].

Таким образом, он установил свою власть над сравнительно компактной территорией к северо-востоку от Тверского княжества[811], не выступив при этом в прямую конфронтацию с военной мощью Москвы. Вскоре после этого он заключил договор с Великим Новгородом, в котором новгородцы признали его великим князем и князем новгородским, впрочем, с оговоркой на пребывание Дмитрия Ивановича в Орде и предстоящее окончательное решение татар[812].

Орда приняла решение в пользу Дмитрия Ивановича Московского. Рогожский летописец сообщает о богатых подарках, доставленных Дмитрием татарам, и добавляет далее относительно татарской политики:

«И так о створили мятежь въ Русской земли и велику погибель христианомъ, омрачивъ сердце своя многымъ златомъ и сребромъ, отъпустили князя (так!) Дмитриа с любовию, опять давъ ему княжение великое, а ко князю къ Михаилоу приказали: княжение есмы тебе дали великое и давали ти есмы рать и ты не понялъ, реклъ ecu своею силою сести, и ты сяди съ кемъ ти любо… Того же лета въсенине князь Дмитреи Московьекыи приыде изъ Орды съ многыми длъжникы, и бышетъ отъ него по городомъ тягость даниаа велика людемъ. А ко князю къ великому къ Михаилоу такъ и не почали люди изъ городовъ передаватися»[813].

Весьма показательно, что И. У. Будовниц в поисках подтверждения симпатий русских горожан к Москве в силу ее «стремления к объединению» цитирует лишь заключительную часть последнего известия[814]. На самом же деле горожане держались Москвы, потому что они знали, что Михаил сможет купить новый ярлык на великое княжение только ценой новых и более высоких даней. Хотя горожанам пришлось изрядно заплатить и за триумф Дмитрия Московского (что, разумеется, не делало их восторженными сторонниками Москвы) все же с их точки зрения успех Москвы и связанные с ним финансовые поборы были более приемлемыми, чем постоянная смена у власти Дмитрия и Михаила. К тому же княжение именно московского правителя на великом владимирском столе было уже длительной традицией[815]. В высшей степени достойным внимания является заявление со стороны татар, переданное тверским летописцем, из которого следует, что Михаил Александрович отказался от татарской военной поддержки. Толкование Л. В. Черепнина, согласно которому Михаил не хотел полностью подорвать свой авторитет на Руси призванием татарских войск[816], представляется приемлемым. Со времени Александра Михайловича и Ивана Калиты татарские войска не нападали на Суздальскую Русь. В середине XIV в., во время ослабления Орды Русь могла развиваться сравнительно свободно и независимо от татарского надзора. Каждому из русских князей приходилось думать о том, как удержать «татарский бич» вдали от собственных земель. Как показывает цитированное сообщение, выплата дани воспринималась уже на Руси с очевидным неудовольствием. Сомнительно, что в коварном заявлении татар, якобы преследующем цель указать Михаилу, с чьей помощью он мог бы занять великое княжение, следует усматривать двойную игру со стороны Мамая, а именно попытку подтолкнуть Михаила к обращению за литовской помощью[817]. В Орде по меньшей мере должно было быть известно, что Твери не следует ожидать реальной поддержки от Литвы в том, что касается приобретения великого владимирского княжения.

Таким образом, осенью 1371 г. Дмитрий Иванович восстановил свое положение великого князя владимирского. Его тверскому сопернику удалось между тем, во всяком случае, собрать новые силы и осуществить небольшие территориальные приобретения. Московского нападения на Тверь, т. е. «большой войны», в ближайшие месяцы не последовало. Вместо этого имела место война на границах, в которой обе стороны имели переменный успех в небольших стычках. Один из московских отрядов захватил Бежецкий верх; посаженный там незадолго до этого тверской наместник был убит. В качестве ответного хода Михаил Александрович послал своего «племянника» Дмитрия Еремеевича[818] вместе со своим воеводой в район Переяславля, приказав им захватить там волость Кистьму[819]. Вскоре после этого кашинский князь Михаил Васильевич нарушил крестное целование Михаилу Александровичу и «заключил мир» с Дмитрием Московским[820]. По сохранившимся источникам невозможно понять, шла ли при этом речь об объявлении нейтралитета, или же между сторонами был заключен союз. Кашинский князь явно считался с тем, что в недалеком будущем предстояло крупное столкновение между Тверью и Москвой, конфликт, в котором Михаил Васильевич хотел загодя встать на сторону сильнейшего, чтобы получить в качестве платы за свою позицию тверское княжение. Все же кашинский князь просчитался. Московские силы в конце 1371 г. были задействованы на рязанском фронте, где великий князь Дмитрий Иванович опробовал то, что он, по всей видимости, намеревался проделать и с Тверью: благодаря московской поддержке, удельный князь Владимир Пронский победил великого князя Олега Ивановича Рязанского (в конце декабря 1371 г.) и сместил его с рязанского княжения. Все же уже в следующем 1372 г. Олег снова взял верх[821].

Столкновения в Рязани дали Михаилу Александровичу важную передышку. В это время на его счет следует записать два значительных достижения. Во-первых, он добился дипломатической победы в церковном споре относительно своего отлучения, провозглашенного митрополитом Алексеем год назад. Ф. Тиннефельд совершенно верно характеризует послание, направленное патриархом Филофеем Алексею в ответ на жалобы Ольгерда в августе 1371 г. как «формально вежливое, но крайне неприятное по содержанию»[822]. В этом послании патриарх перечислил без комментариев все жалобы Ольгерда и объявил о том, что он посылает на Русь свое доверенное лицо[823]. К сентябрю 1371 г. относится эторое послание Филофея Алексею, и оно было для митрополита еще менее приятным, чем первое. Как следует из первого послания, незадолго до этого в Константинополь прибыл «от тверского князя Михаила и его братьев[824] архимандрит Феодосий». Феодосий никоим образом не высказывал ничего похожего на желание литовцев создать новую митрополию, включающую в себя Тверь. Это дополнительно укрепляет нас в подозрении, что Ольгерд изложил свой план патриарху, не согласовав его предварительно со своим тверским союзником. Вдобавок к этому тверской архимандрит принес патриарху жалобы на Алексея и просил Филофея устроить суд, который должен был определить правоту митрополита или тверского великого князя. Патриарх согласился с этой просьбой и назначил судебное заседание на сентябрь следующего года. Помимо этого, он «посоветовал» митрополиту снять церковное отлучение с тверских князей и тверского епископа[825]. В связи с этим становится ясно, что принятые Алексеем меры были направлены и против тверского епископа, и против стоявших на стороне Михаила тверских удельных князей. Одновременно Филофей написал и Михаилу Александровичу, сообщив ему о сделанных им распоряжениях. При этом он обращался к нему почтительно как к «великому князю Тверскому»[826]. Немного позже Алексей и Михаил вновь получили послание патриарха, в котором от обоих требовалось примирение. Алексей должен был жить с Михаилом в мире, «как и с иными князьями», даже если тверской правитель как-либо и согрешил. Михаил со своей стороны должен был искать прощения митрополита. Он не намерен, продолжает Филофей, отказываться от суда, если хотя бы одна из сторон продолжает желать его проведения. Однако патриарх указывает на тяжелые последствия, которые будет иметь его приговор для проигравшей стороны[827]. Ф. Тиннефельд объясняет эту перемену в настроениях патриарха, произошедшую за один-два месяца, тем, что татары решили снова передать ярлык на великое княжение Дмитрию Московскому. Тем самым Филофей с уважением отнесся к сложившейся на Руси политической ситуации[828]. Тем не менее, конфликт между митрополитом и тверским великим князем, на стороне которого стояла тверская церковь, завершился для Михаила Александровича успешно. Судя по молчанию источников, в дальнейшем распря продолжения не имела. По всей вероятности, обе стороны вняли призыву патриарха. В итоге, однако, Алексей, поставивший свой церковный сан на службу Москве, потерпел поражение; на глазах всей Руси ему пришлось снимать наложенное им церковное наказание. Кроме того, патриарх признал великокняжеский титул Михаила Александровича.

Второго успеха великий князь тверской добился в своих отношениях с Литвой. После того, как неосуществимыми оказались далеко идущие планы создания литовско-русской митрополии, и после московских успехов в Рязанском княжестве в конце 1371 г., Ольгерду следовало опасаться значительного ухудшения политической ситуации. Вполне реальной представлялась попытка Москвы в ближайшее время превратить в вассальное княжество и Тверь. После перехода на московскую сторону кашинского князя (еще до конца 1371 г.[829]) стало ясно, что в Твери Москва будет действовать также, как и в Рязани: вместо Михаила Александровича будет поставлен союзный Москве местный удельный князь.

Михаилу удалось использовать эту угрозу в качестве рычага при обеспечении военной поддержки, в которой Ольгерд столь бесцеремонно отказал ему в конце 1370 г. Литовский великий князь понял, что, если он не хочет превращения Твери в сателлит Москвы, ему следует вмешаться именно теперь. В начале апреля 1372 г.[830] Михаил Александрович вместе со своими литовскими союзниками открыл новый этап борьбы с гегемонистскими устремлениями Москвы. Предупреждающим ударом тверской великий князь захватил город Дмитров, расположенный к юго-востоку от Твери, тогда как брат Ольгерда литовский князь Кейстут и сын Ольгерда Андрей напали на Переяславль. Литовские войска внезапно появились перед Переяславлем 7 апреля 1372 г. и опустошили предместье; все же они не смогли взять недавно построенное укрепление. Москвичи и далее взирали на «блицкриг» своего соперника в полном бездействии[831]; литовцы же вместе с Михаилом Александровичем двинулись на Кашин и окружили город. Жителям Кашина пришлось откупаться от захвата города и грабежей.

«А князь величии Михаиле въ всю свою волю введе брата своего князя Михаила Васильевича. И отътоле приидоша въ свояси»[832].

Кроме того, Михаил Александрович смог посадить своего наместника в пограничном новгородском городе Торжке. Однако в последнюю майскую неделю 1372 г. в Торжок пришли бояре из Великого Новгорода и «люди великого князя», т. е. люди из свиты Дмитрия Московского, выгнали тверского наместника, ограбили и убили тверских купцов или же захватили их в плен. После этого Михаил Александрович срочно пошел со своими войсками на Торжок. В то время как Дмитрий Иванович по-прежнему пребывал в Москве, Михаил вечером 31 мая 1372 г. появился перед Торжком.

«…И нача смирениемъ слати къ Новгородцемъ и къ Новотръжцемъ: кто моихъ Тферичь билъ и грабилъ, техъ ми выдайте, а я зъ оу васъ не хочю ничего, а наместника моего посадите»[833].

Хотя в Торжке и возникли противоречия относительно того, как следует реагировать на умеренные желания Михаила, все же в конце концов его требования были в резкой форме отклонены[834]. Когда новгородские и новоторжские войска вступили в бой, они потерпели сокрушительное поражение. Те, кто уцелел, искали спасения в бегстве, тогда как тверичи напали на Торжок и сожгли посад. Огонь перекинулся по ветру на укрепленный город, в итоге сгоревший полностью.

Тем самым Михаил Александрович значительно укрепил свои позиции, не дав одновременно великому князю Московскому повода для открытого выступления. Более того, Литва и Тверь продолжили наступательные действия. 12 июля 1372 г. у Любуцка, расположенного на юге московских владений, тверское войско соединилось с литовскими отрядами для третьего большого похода на Москву. Москвичи теперь впервые желали открытого сражения, но до крупной битвы дело в конце концов все же не дошло. После того, как передовой литовский отряд, возглавляемый самим Ольгердом, был обращен в бегство, две армии встали друг против друга по обе стороны глубокого оврага, будучи не в состоянии вступить в бой. Ольгерд, явно обеспокоенный предшествующим поражением, заключил с Москвой мирный договор[835]. Документ, в котором содержались условия договора, до нас не дошел. Тверской летописец сообщает о позиции, занятой в этой связи Тверью:

«а князь великы Михаило Александровичъ поиде въ томъ же миру»[836].

Дмитрий Иванович был мало озабочен тем, что заодно мир был заключен и с Тверью. Едва он вернулся в Москву, как тут же отправил послов в Орду и ценой выплаты изрядной суммы в 10 000 рублей[837] добился от Мамая выдачи ему сына тверского великого князя Ивана Михайловича, который годом ранее был отправлен в Орду в качестве гаранта лояльности своего отца Михаила Александровича. Четырнадцатилетний княжич со второй половины ноября 1372 г. жил в Москве «в истоме», как сказано в Рогожском летописце[838]. Никоновская летопись сообщает о большой нужде, в которой находился Иван[839], в то время как московский великокняжеский свод конца XV в. немногословно сообщает, что сын тверского князя содержался в плену при митрополичьем дворе[840].

На Рождество 1372 г. Михаил Васильевич Кашинский отправил послов в Тверь и во второй раз нарушил свое крестное целование своему двоюродному брату Михаилу Александровичу. После этого кашинский князь поехал в Москву и оттуда далее в Орду[841].

В следующем году он вернулся, не добившись в результате своей поездки каких-либо ощутимых результатов[842].

Отношения остались неизменными: московский великий князь вел себя по отношению к Твери пассивно (если не принимать во внимание продолжающееся содержание в плену сына Михаила Александровича Ивана), в то время как тверской правитель со своей стороны избегал любых агрессивных акций. Он, впрочем, не преминул вырыть новый ров вокруг тверской крепости и приказал укрепить валы[843].

Сомнительно, что у Любуцка Михаил Александрович вновь был оставлен на произвол судьбы своим свояком Ольгердом, как это полагают А. В. Экземплярский и И. Б. Греков[844]; последующее бездействие Москвы не подтверждает этого. От нападения на Тверь Дмитрия Ивановича явно удерживал союз Михаила с Литвой. То, что Дмитрий держал заложником тверского княжича, явно не было дружественным актом, как и длительное пребывание кашинского князя в Москве, но все же Дмитрий Иванович помимо этих ощутимых уколов не предпринимал никаких инициатив против Твери. На протяжении всего 1373 г. между Москвой и Тверью шла своего рода «холодная война». Все же на этот раз время работало на Тверь: 20 декабря умер князь Михаил Васильевич Кашинский. По совету своей бабки Елены и кашинских бояр его малолетний сын Василий отправился в Тверь:

«к князю къ великому Михаилу съ челобитиемъ и вдашася в его волю»[845].

Несколькими днями позже Михаил Александрович и Дмитрий Иванович заключили мир. Дмитрий освободил сына Михаила, а тверской правитель отозвал своих наместников «с княжения с великого», т. е. из тех районов великого княжества Владимирского, которые он занимал с лета 1371 г. Тверской летописец воспринял это с облегчением:

«и бышеть тишина и отъ оузъ разрешение христианомъ и радостию възрадовалися, а в рази ихъ облекошася въ студъ»[846].

9 марта 1374 г. митрополит Алексей в сопровождении патриаршего посла Киприана[847] прибыл в Тверь и посвятил нового тверского епископа после того, как тверская кафедра пустовала почти год[848]. Тем самым вновь обретенное согласие между Москвой и Тверью было укреплено. В одно мгновение ситуация в Суздальской Руси полностью изменилась: так по крайней мере, казалось.

Л. В. Черепнин правомерно ставит вопрос о том, как следует объяснять внезапное возникновение подобной «идиллии». Сам Л. В. Черепнин, зная о том, что мир между Москвой и Тверью просуществовал лишь год, отвечает на поставленный вопрос в том смысле, что обе стороны понимали заключенное соглашение лишь как передышку и готовились к новой войне[849]. Другие авторы усматривают наличие воинственных намерений лишь у тверской стороны[850]. Поскольку источники умалчивают о мотивах и планах действий Москвы и Твери, возможны лишь гипотетические заключения, исходящие из имеющихся фактов и интересов обоих великих князей. При этом нужно учитывать следующие обстоятельства:

1. В 1373/1374 гг. в намерения Москвы явно не входило нападение на Тверь; подобное нападение могло быть расценено как нарушение мира и союзниками Твери — литовцами.

2. Единственным поводом для московского вмешательства в тверские дела (не доводящего дело до войны) были попытки кашинского удельного князя Михаила Васильевича укрепить свое положение с помощью татар. После смерти Михаила и подчинения его юного сына великому князю тверскому исчезла и эта возможность.

3. Тот факт, что мир между Москвой и Тверью был заключен уже несколькими днями позже капитуляции Василия Кашинского[851], указывает на начало мирных переговоров Дмитрия Ивановича и Михаила Александровича до этого срока.

4. Тверскому великому князю настолько важно было освободить своего старшего сына, что за его освобождение он отдал занятые ранее территории.

Представляется, что и с московской, и с тверской позиций многое говорило за то, что был обоюдный интерес придать взаимоотношениям менее напряженный характер, если уж о продолжении противоборства по разным причинам не могло быть и речи. Перспектива сохранения мира была хорошей до тех пор, пока сохранялась ситуация, созданная в конце 1373 г. подчинением Василия Кашинского. В то время, как у Дмитрия Московского не было возможности нанести дополнительный удар своему тверскому противнику, не считаясь с новым нападением литовцев на свои земли, Михаил Александрович не мог всерьез рассчитывать на выступление против Москвы без литовской поддержки. Литовцы вновь продемонстрировали, сколь высоко они ценят мир с Москвой; последняя же не предпринимала попыток нарушить равновесие между обеими «сверхдержавами» — Литвой и Москвой. С литовской стороны это равновесие всецело определялось независимостью Твери от Москвы. Кроме того, заложничество сына Михаила Ивана с ноября 1372 г. по начало 1374 г. значительно ограничивало дееспособность Твери. Поэтому нельзя считать невероятным, что на рубеже 1373–1374 гг. Москва и Тверь действительно были готовы пойти на компромисс.

Существенная база, на которой этот компромисс основывался, была разрушена уже в 1374 г. после бегства кашинского князя Василия Михайловича в Москву[852].

В ноябре 1374 г. по случаю рождения у великого князя Дмитрия второго сына Юрия в Переяславле состоялся «съезд велик» русских князей. Хотя внешне эта встреча совершенно не имела политического характера, все же бросается в глаза, кто принял в ней участие, а кто — нет. В Переяславль не приехал ни Михаил Александрович, ни кто-либо из других представителей тверского княжеского дома, зато круг участников пополнили некоторые князья, годом позже воевавшие против Твери совместно с великим князем Дмитрием Ивановичем. Поименно при этом названы Дмитрий Константинович Суздальско-Нижегородский с братьями[853], а также отмечено, что «отовсюду съехались князья и бояре…»[854].

События 1375 г. невозможно понять в полной мере, если не учитывать этой их предыстории.

2. Большой московский поход на Тверь (1375 г.)

Казалось, что на рубеже 1374/1375 г. Тверь снова находилась в большой опасности. Бегство кашинского князя в Москву и встреча русских князей в Переяславе были предзнаменованиями нового московского наступления. Михаил Александрович оказался перед альтернативой: либо выжидать и потом, может быть, вновь бежать сломя голову в Литву, либо сделать первый ход самому. Когда Ольгерд впервые не смог прийти на помощь тверичам в конце 1370 г., Михаил получил большую фору, захватив владимирское княжение; после этого его московский соперник вынужден был сначала позаботиться о возврате ярлыка на великое княжение. К этому испытанному средству Михаил Александрович и прибег еще раз.

В начале марта 1375 г.[855] в Твери встретились два человека, прибывших из Москвы. Одним из них был Иван Васильевич Вельяминов, другим — Некомат Сурожанин, торговец из Крыма[856], судя по имени — грек. Причина появления в Твери Ивана Васильевича ясна: после смерти его отца великий князь Дмитрий упразднил должность московского тысяцкого, исполняемую в последнее время представителями рола Вельяминовых. Причиной этой акции была потенциальная угроза власти великого князя, исходившая от московских тысяцких[857]. Купца Некомата могла привлечь в Тверь ключевая географическая позиция этого города и хорошие связи Твери с Литвой.

Относительно прибытия обоих этих представителей в Тверь Рогожский летописец отмечает, что случилось это «на христианьскую напасть»[858]. Задним числом тверской летописец имел достаточно основания для такого суждения. Но в начале марта 1375 г. тверской князь думал иначе. Михаил, вполне возможно, ближе узнавший от обоих перебежчиков о планах Москвы[859], сразу же после их прибытия в Тверь послал их обоих в Орду[860]; сам же он 25 марта[861] отправился в Литву. Немного позже он возвратился оттуда. Летом события приобрели острый характер:

«Потомъ тогды же месяца иуля въ 13 приехалъ Некоматъ изъ Орды съ бесерменьскою лестию съ посломъ съ Ажи-хожею во Тферь ко князю къ великому къ Михаилу съ ярлыки на великое княжение и на великую погыбелъ христианьскую граду Тфери. И князь великии Михаило, има веру льсти бесерменьскои, ни мала не пождавъ, того дни послалъ на Москву ко князю къ великому Дмитрию Ивановичю, целование крестное сложилъ, а наместники послалъ въ Торжекъ и на Углече поле ратию»[862].

В чем же могла заключаться «басурманская лесть», которой поверил великий князь тверской? Немного далее, уже рассказав о нападении москвичей, тверской летописец сообщает, что Тверь напрасно ждала помощи от татар и от литовцев[863]. Вероятно, в начале 1375 г. Михаил пытался заручиться обещаниями помощи как от тех, так и от других; если они и были получены, то выполнены впоследствии не были. В Литве Михаил представлял свои интересы лично; но литовцы с февраля 1375 г. были вовлечены в тяжелое противоборство с Немецким орденом, продлившееся до самой зимы[864].

Москве же после расторжения мира (в середине июня) удалось за несколько дней направить против Твери мощное соединение войск. В походе против Твери участвовали князья суздальско-нижегородский, ярославский, ростовский, кашинский и другие. Рогожский летописец всего называет девятнадцать князей, вставших на сторону Дмитрия Московского[865]. Уже первого августа 1375 г. нападавшие захватили Микулин. В следующее воскресенье, 5 августа, они стояли под Тверью[866].

8 августа осаждавшие попытались взять город штурмом, но все же тверичам удалось в ходе вылазки разрушить осадные башни. В Тверском сборнике говорится, что Михаил Александрович «бил» москвичей у Волжских ворот тверского кремля. На западной, стороне городских укреплений обороняющиеся по сообщению того же источника убили боярина Семена Ивановича Добрынского, и «много людей били с городка нового с Даниловского», небольшого укрепления в десяти верстах к западу от Твери[867]. Тогда нападавшие окружили Тверь палисадом («примет») и продолжали осаду[868]. Одновременно они опустошали тверские волости; в их руки попали города Зубцов и Белгородок.

Осада Твери продолжалась месяц, а помощь, на которую рассчитывали тверичи, не шла. Московский летописец рассказывает, что литовские войска выступили было в поход, но вернулись назад, едва им стало известно о силе противников Твери[869]. Надо было пытаться спасти то, что еще можно было спасти посредством заключения мира. Из рассказа тверского летописца совершенно ясно, что же в конце концов побудило Михаила Александровича К поискам мира:

«…приидоша бо Новгородцы и Смоляне. И видя то князь великий Михаилъ, и нача хотети миру…»[870]

В одном из новгородских летописных известий сказано, что новгородское войско стояло под Тверью четыре ночи и четыре дня, после чего был заключен мир[871]. Поскольку осада была снята 3 сентября, новгородцы и смоляне должны были присоединиться к войску Дмитрия и его союзников в конце августа, когда город находился в осаде уже три недели.

Тверская просьба о мире оказалась успешной. Великий князь Дмитрий Московский

«взя миръ съ княземъ съ великымъ съ Михаиломъ на всей своей воли и княгиню Олену и миръ съ нимъ взъма Еуфимиемъ владыкою Тферъскымъ. И тако докончаша и грамоты записаша. месяца сентября въ 3 день отъступиша отъ града отъ Тфери и възвратишася коиждо въ своясо»[872].

3. Содержание и значение договора 1375 г.

В начале сентября 1375 г. Тверь, столкнувшись с подавляющим превосходством своих врагов, потерпела тяжелое поражение. Это не вызывает сомнения. Но насколько тяжелы были последствия этого поражения?

Уже В. С. Борзаковский справедливо отмечал, что в мирном договоре 1375 г.[873] тверской великий князь превратился в «младшего брата» московского правителя, опустившись тем самым на несколько ступеней вниз в политической иерархии. Кроме того, он вынужден был признать независимость Кашина. Дмитрий Иванович привел своего тверского противника «в свою волю», как вслед за летописцами пишет В. С. Борзаковский. Михаил вынужден был отказаться от притязаний на великое владимирское княжение[874].

В более современных исследованиях масштабы тверского поражения подчеркиваются подчас еще более сильно. В. В. Мавродин, Г. Вернадский и В. Т. Пашуто единодушно говорят, к примеру, о том, что в 1375 г. великий князь тверской стал «вассалом» Москвы[875]. Иные точки зрения связаны с фактическими неточностями: так, А. Н. Наносов говорит о некоем «взятии» Твери Москвой[876], а В. Т. Пашуто полагает, что деревянные крепостные сооружения Твери не могли «противостоять» московским войскам[877].

Наиболее обстоятельный анализ условий мирного договора 1375 г. был сделан Л. В. Черепниным. Рассматривая соглашение между Москвой и Тверью, он учитывает прежде всего воздействие «общерусских интересов», которые Москва защитила от Литвы и татар[878]. Схожим образом высказывается и И. У. Будовииц[879]. В другом своем исследовании Л. В. Черепнин подчеркивает широту коалиции, собранной Москвой против Твери, и приписывает изложенным выше событиям характер народной войны[880]. Подобные крайности в духе «патриотической» историографии вызывают возражения у В. Шульца: антитверскую коалицию следует рассматривать как проявление защитной реакции против «устремлений тверского великого князя к концентрации своей власти» и против экспансии Литвы, а не как выражение объединительных тенденций[881]. Ссылка В. Шульца на Литву точна, но тезис, согласно которому в происшедших событиях сыграли роль тверские «устремления к концентрации власти», мало убедителен применительно к данной эпохе. Во времена деда Михаила Александровича, Михаила Ярославича, тверская политика, действительно, имела гегемонистические тенденции. В начале последней четверти XIV в. для малых и средних княжеств Суздальской Руси Москва была в этом отношении неизмеримо опаснее Твери. Широкое объединение русских княжеств против Твери в 1370-е гг. следует объяснять иначе. Русские земли, которые в предшествующие десятилетия в период раздоров в Орде не испытывали на себе татарской угрозы и жили относительно спокойно, теперь должны были опасаться со стороны Мамая возврата к состоянию, господствовавшему в первые десятилетия XIV в., — повышению размеров даней и прямых татарских вторжений на Русь. Соответствует этой картине и летописное известие, согласно которому Михаил Александрович в 1375 г. рассчитывал на военную поддержку Мамая. Сохранение сравнительной безопасности от татар предполагало, с точки зрения русских князей, необходимость раз и навсегда поставить Тверь в определенные рамки. Плюсы такой политики явно перевешивали минусы, заключавшиеся в том, что платить за антитверскую позицию русским княжествам приходилось дальнейшим усилением Москвы.

Впрочем, Москва вряд ли смогла позволить себе почивать на лаврах после заключения мира 1375 г. Это подтверждается более детальным исследованием условий мирного соглашения[882]. Хотя на свой личный счет великий князь Дмитрий Иванович Московский мог записать успешное завершение тяжбы о великом владимирском княжении, преемникам своим обеспечить великокняжеский титул он все же не смог[883].

Заверения в своем невмешательстве в кашинские дела и признание самостоятельности кашинского князя в вопросах выплаты дани[884], разумеется, означало для Михаила Александровича значительную утрату в его княжеской власти. Но статья договора, практически превращавшая Кашин в независимое от Твери княжество, на самом деле просуществовала недолго. Кашинский князь Василий Михайлович умер бездетным в марте 1382 г.[885]; тем самым спустя семь лет после заключения мира с Москвой удельное княжество Кашинское снова вошло в состав великого княжества Тверского[886]. В дополнение необходимо указать, что Москва по договору 1375 г. добилась обособления Кашина, но не возврата к отношениям 1368 г., когда на тверской территории в Семеновом городке сидел московский наместник.

В договоре 1375 г. Михаил Александрович обязался также оказывать военное содействие Москве[887]. Однако для последней четверти XIV в. не зафиксировано ни одного случая, когда это обязательство было бы выполнено.

Далее, тверской великий князь должен был отказать в крестном целовании «…къ Ольгерду и къ его братьи, и к его детем, и к его братаничем»[888], т. е. разорвать связи с Литвой. Уже С. М. Соловьев указывал, что Михаил и не думал делать этого[889]. В феврале 1377 г. его старший сын Иван женился на дочери Кейстута; произошло это вскоре после нападения Литвы на нового союзника Москвы — Смоленск[890]. Тем не менее, изменения в отношениях между Тверью и Литвой в последней четверти XIV в. произошли, но определялись они в меньшей степени сокращением возможностей Твери сотрудничать с Литвой, а в большей — развитием событий в самой Литве. Летом 1377 г. умер Ольгерд. В последующие годы Литва прошла сквозь период внутренних смут, завершившихся в августе 1382 г. убийством Кейстута[891]. Новый литовский великий князь, сын Ольгерда Ягайло, в 1384/1385 г. заключил договор с Москвой, содержание которого, впрочем, до нас не дошло. Мать Ягайло, сестра Михаила Александровича Ульяна вела с московским великим князем Дмитрием переговоры о женитьбе своего сына на дочери Дмитрия и о переходе Литвы в православную веру[892]. Однако позднее в 1386 г. Ягайло женился на польской королеве Ядвиге, и литовцы были христианизированы «латинянами», т. е. католической церковью. Этот поворот оказался судьбоносным для дальнейшего хода восточно-европейской истории[893] и решающим образом ограничил в дальнейшем перспективы западной политики Твери.

Несмотря на это, «разрядка» в отношениях между Москвой и Литвой еще некоторое время продолжала углубляться. В 1390 г. старший сын Дмитрия Ивановича и наследник московского престола женился на дочери Витовта[894], одного из сыновей Кейстута, а в 1393 г. Москва никак не отреагировала на аннексию Литвой Смоленска; никакой реакции Москвы не последовало и на продолжавшуюся еще почти десятилетнюю борьбу за окончательное включение Смоленска в состав литовских владений. Естественно, что подобное развитие событий сильно ограничивало возможность непосредственно ориентировать тверскую политику на Литву. Далее будет, однако, показано, что тверской великий князь все же мог использовать в интересах Твери сохранившееся открытым для действий политическое пространство. В связи с принятыми Тверью условиями мирного договора с Москвой 1373 г. решающим является следующее: не договор был причиной того, что отношения Твери с Литвой не определялись более активной союзной политикой, как это было еще до 1375 г., причина заключалась в изменениях общей политической ситуации[895].

Для будущего политического развития Руси наиболее значимым оказалось то обстоятельство, что московский правитель и его советники явно извлекли уроки из войны с Тверью. Хотя и в последующее время Москва при случае искала возможность вмешаться в распри между великим князем тверским и удельными князьями Тверской земли, от военного вмешательства после 1375 г. в Москве отказались. Даже когда в 1380-е гг. Михаил Александрович еще раз попытался овладеть великим владимирским княжением москвичи не напали на Тверь. Осторожность, с которой москвичи относились к великому княжеству Тверскому, логически воздействовала и на перемены в тверской позиции: ведь в конце концов именно активное московское вмешательство в тверские дела в 1367–1375 гг. побудило тверского великого князя в свою очередь активно бороться против Москвы. В последующие десятилетия Москва ставила перед собой уже иные цели; тем самым у Твери исчезли причины противоборства с Москвой. Не следует при этом, однако, забывать о том, что дальнейшее усиление Москвы, переживаемое ею в конце XIV в. и в XV в., постепенно подрывало основы тверской независимости. Все же эту долгосрочную тенденцию следует отличать от более краткосрочных последствий мира 1375 г. На первый взгляд, наиболее значительным из этих последствий было обособление Кашина от Твери. Хотя это могло бы стать и прелюдией к распаду великого княжества Тверского, вскоре оказалось, однако, что это всего лишь эпизод, продлившийся несколько лет. Более внимательная оценка ситуации позволит подчеркнуть снижение агрессивности московской политики по отношению к Твери. Тем самым силы Твери освобождались для внутренней консолидации великокняжеской власти, поэтому Тверь в отличие от других княжеств, намного ранее поглощенных в процессе «собирания русских земель» или в ходе развертывания литовской экспансии, смогла и впредь утвердиться в качестве независимого владения.

С подобной точки зрения Михаил Александрович получил более чем «утешительную» компенсацию по договору 1375 г. за свой отказ от великого владимирского княжения: в обмен на заверения Михаила в том, что он не примет великого княжения владимирского из рук татар, Дмитрий Иванович дал соответствующие гарантии относительно тверской вотчины Михаила Александровича[896].

Другие статьи договора, предусматривавшие проведение третейского суда между Москвой и Тверью, также могли бы определенным образом укрепить возникший компромисс, тем более, что никаких новшеств в управлении Тверским княжеством они не предусматривали. Договорная грамота 1375 г. устанавливала этим своим пунктом «суд общий», относительно которого между Дмитрием Ивановичем и Михаилом Александровичем уже существовала договоренность, достигнутая «от первого нашего целованья, от положенья верить святаго апостола Петра (16 января)»[897].

Поскольку более ранние договоры между обоими князьями не сохранились, неясно, содержится в этой статье ссылка на договор 1369, 1371 или же 1374 гг.[898] Ни одно из этих соглашений в принципе не было неблагоприятным для Твери.

Помимо этого, Тверь приняла на себя обязательства, связанные с сохранением территориальной целостности Московского и Ярославского княжеств и Великого Новгорода[899]; они означали всего лишь возврат к существовавшему статус-кво, но ни в коей мере не были знаком ухудшения положения Твери.

Подводя итог, следует констатировать: договор 1375 г. открыл собой длительный период мира, но не потому, что он подчинил Тверь, включив ее в pax Moscovita[900], а потому, что к этому привели изменения в политике Москвы, Твери и Литвы. Великий князь тверской и впредь поддерживал независимые внешние отношения с Литвой, он не оказывал Москве никакой военной поддержки и даже попытался еще раз приобрести великое владимирское княжение. Сделав этот откровенный выпад против договора 1375 г., Тверь, однако, в дальнейшем твердо придерживалась мира с Москвой и уважала московские интересы, пока Москва, со своей стороны, не предпринимала шагов, направленных на новое вмешательство в тверские дела. Так сложилось некое политическое равновесие, которое следует истолковывать как результат московской победы 1375 г. и политики последующих лет, о которой вкратце говорилось выше.

Таким обрывом, значение договора 1375 г. не следует оценивать столь высоко, как это делается в работах, отмеченных выше. С другой стороны, это было настоящее соглашение, а вовсе не «хрестоматийный пример практической бесполезности договоров между князьями»[901]. Более того, рассматриваемый договор наряду с другими продемонстрировал, что содержание политического договора и его конкретное исполнение относятся друг к другу как две стороны одной медали.

Отмечая успешное утверждение тверской независимости[902], следует, однако, отметить, что значительное падение престижа, которое тверскому князю пришлось пережить в 1375 г., в дальней перспективе содержало в себе угрозу, которую не нужно недооценивать: в ретроспективе единожды признанное превосходство московского «старшего брата» было еще одним шагом на пути превращения московских правителей в «великих князей всея Руси»[903].

4. Восстановление сил Твери и сближение между Москвой и Литвой (1375–1399 гг.)

Преодоление последствий поражения 1375 г.

После 1375 г. Тверь держалась в стороне от политических процессов, разворачивавшихся в других частях Руси. Еще в 1375/1376 гг. татары Мамая напали на Нижний Новгород и Новосиль, союзников Москвы в ее войне против Твери. Примерно в это же время литовцы напали на Смоленск. По данным Никоновской летописи, как татары, так и литовцы обосновывали свои действия участием этих княжеств в походе на Тверь[904]. Москва, которая не защитила при этом своих союзников, со своей стороны в 1376/1377 гг. безуспешно пыталась отвоевать литовскую Ржеву[905]. В феврале 1377 г. наследник Михаила Александровича Иван женился на Марии, дочери литовского князя Кейстута[906]. Тем самым вскоре после новой военной стычки между Москвой и Литвой вновь была воссоздана тесная связь между Литвой и Тверью. Однако из-за смерти Ольгерда летом 1377 г. и последовавших за ней внутренних смут в Литве, предпосылки для совместных действий обоих великих княжеств против Москвы оказались непрочными. Хотя у Твери теперь не было потенциальных союзников. Москва не смогла воспользоваться этим, чтобы наказать Тверь за восстановление отношений с Литвой: отношения Москвы с татарами становились все более сложными и связывали действия Москвы. В 1377/1378 гг. московские войска сражались с татарами на Пьяне, не получив обещанной в 1375 г. поддержки Твери. Помимо войск из областей, непосредственно находившихся под московской властью, таких как Владимир[907], Переяславль и Юрьев, в этой битве участвовали также отряды из Мурома, Ярославля и Суздальско-Нижегородского княжества, т. е. из княжеств, союзных Москве и в 1375 г.[908] В следующем мартовском году (1378/1379) москвичи еще раз сошлись с татарскими войсками в битве на Воже. На стороне Москвы сражались также рязанский удельный князь Даниил Пронский и бежавший из Литвы от Ягайло и Кейстута князь полоцкий Андрей Ольгердович[909]. В 1379/1380 г. Андрей Ольгердович вместе с Владимиром Андреевичем Серпуховским, двоюродным братом московского великого князя, предпринял вылазку против Литвы[910]. Но и в этом случае Тверь осталась в стороне от борьбы.

В 1380 г. Москва подверглась суровому испытанию. Мамай, «сильный человек» Орды, подготовил большой поход на Москву; результатом этого похода должно было стать усиление татарской власти над Русью[911]. Мамай не забыл о том, что в 1375 г. московский великий князь не принял во внимание его решение наделить ярлыком на великое княжение Михаила Тверского и предпринял военные действия против Твери. Дмитрий Иванович с большим ополчением двинулся навстречу татарам и 8 сентября 1380 г. разгромил татарское войско на Куликовом поле на западном берегу Дона. С этой победой связано позднейшее прозвище московского великого князя — Дмитрий «Донской».

Вопрос о том, сколь велико было войско Дмитрия, остается спорным в исследовательской литературе; одним же из наиболее дискуссионных является вопрос о том, как следует оценивать участие в битве тверских отрядов. С. М. Соловьев, не делая никаких оговорок, ссылается на сообщение Никоновской летописи, согласно которому Михаил Александрович послал на помощь Москве тверские отряды, во главе которых был поставлен его племянник Иван Всеволодович Холмский. Согласно той же летописи, помимо него на Куликовом поле был и Василий Кашинский со своей дружиной[912]. В. С. Борзаковский указывает на то, что подобную информацию содержат лишь «расширенные» и «приукрашенные» источники (которые, подобно Никоновской летописи, отстоят довольно далеко во времени от описываемых событий); однако, с другой стороны, он приходит к заключению, что и отвергать эти сведения полностью нельзя[913]. Схожим образом высказывается и А. В. Экземплярский[914]. А. Е. Пресняков, напротив, решительно оспаривает участие в этой битве тверских войск под предводительством Ивана Всеволодовича[915]. М. Н. Тихомиров в своем исследовании, посвященном битве на Куликовом поле, ссылается в качестве «пока… наиболее полного свидетельства» на одно из известий Новгородской четвертой летописи. Более точно было бы говорить о том, что с учетом содержания и времени возникновения оно выглядит наиболее достоверным сравнительно с остальными[916]. Этот источник говорит лишь об участии в сражении кашинских, но не тверских отрядов[917]. Поскольку по договору 1375 г. Кашин добился фактической независимости от Твери и для сохранения этой независимости вынужден был прибегать к московской защите, присутствие кашинских войск на Куликовом поле не может рассматриваться как участие в этой битве тверского княжества. Как и М. Н. Тихомиров, Л. В. Черепнин высказывает сомнения в подлинности отмеченного Никоновской летописью призыва московского великого князя о помощи к Твери И в отправке тверского войска[918]. Насколько обоснованы эти сомнения, весьма примечательным образом поясняет В. Т. Пашуто в опубликованной к 600-летию со дня битвы статье. В. Т. Пашуто говорит, что, если судить по происхождению павших, на Куликово поле послали свои войска от 11 до 15 городов:

«причем по мере объединения Великим княжеством Маяковским земель Великороссии, в сказания включались все новые участки битвы и Рязань, и Великий Новгород, и Тверь…»[919].

К этой характеристике «эволюции» источников по существу нечего добавить. Своды, в наибольшей степени отмеченные тверским влиянием, не содержат тверской версии событий на Куликовом поле и не дают ни малейшего указания на участие в битве тверских войск. Ни разу в них не упомянуто и об участии Кашина в борьбе против Мамая[920]. Великий триумф Москвы, кажется, не особенно обрадовал тверичей.

В начале восьмидесятых годов Тверь явно оправилась от последствий войны 1375 г. С этого времени известия из Твери вновь становятся более многочисленными. В 1381 году Михаил Александрович приказал позолотить купол тверского храма Спаса[921], продемонстрировав тем самым богатство своей земли. К этому времени относится также ссылка в Тверь митрополита Пимена[922]. Почему в качестве места ссылки была определена именно Тверь, остается неясным. Митрополит Алексей, великий покровитель московского дела, умер в 1378 г. После этого великий князь Дмитрий послал в Константинополь своего фаворита монаха Митяя для утверждения его преемником Алексея, но Митяй по дороге умер и сопровождавший его переяславский архимандрит Пимен смог добиться митрополии, благодаря имевшимся у Митяя «бланкам»[923]. Ситуация еще более усложнилась из-за того, что в 1375 г. патриарх Филофей посвятил митрополита литовского, чего так добивался Ольгерд. Власть этого митрополита вопреки притязаниям Ольгерда не распространялась, однако, на восточнорусские княжества. Правда, у Филофея была при этом задняя мысль: Киприан, митрополит литовский, в один прекрасный день должен был стать преемником Алексея. Но этот план сразу же провалился. После смерти Алексея московский великий князь отказался от кандидатуры Киприана и, как уже упоминалось, отправил в Константинополь Митяя. После того, как его место занял Пимен, Москве пришлось выбирать между двумя митрополитами, оба из которых были для нее нежелательными. В 1381 г. решение было принято в пользу Киприана[924].

В следующем 1382 г. хан Тохтамыш с большим татарским войском выступил против Руси. После поражения на Куликовом поле Тохтамыш отстранил от власти хана Мамая и перенял у него власть в Орде. Теперь он собирался восстановить татарское владычество над Русью. На этот раз московский великий князь не вышел на бой, а бежал с семьей в Кострому. Едва митрополит Киприан вернулся из Новгорода в Москву, как город, оставленный своим князем при приближении татар, был охвачен ужасным смятением и страхом. Тут Киприан понял, что ему следует как можно скорее добраться до Твери[925]. Вера Киприана в безопасность пребывания в Твери могла иметь много причин: сравнительно удаленное с татарской точки зрения положение города, мощь тверских укреплений и возможные политические виды хана на Тверь. Относительно последнего сначала, правда, следует доказать, что Тохтамыш собирался облагодетельствовать Тверь, как это сделал (хотя и не очень энергично), Мамай. После того, как Тохтамыш хитростью взял и разграбил Москву, его войска двинулись дальше к северу. Первой из его жертв стал Переяславль, расположенный в опасной близости от Твери. После этого Тохтамыш действительно повернул в Тверь. Однако великий князь Михаил отправил навстречу татарам посла «со многими дарами» и добился того, что татары повернули назад[926]. Изложение этих событий во многих советских работах оставляет впечатление, что Михаил был буквально одержим мыслью использовать поход Тохтамыша против Москвы в интересах Твери; угрозы самой Твери при этом как будто и не существовало[927]. Верно, впрочем, что после этих событий Михаил еще раз попытался получить ярлык на великое владимирское княжение. Тохтамыш взял Москву 26 августа 1382 г., Михаил же отправился в Орду 5 сентября, явно сразу после ухода татар с Руси; другими словами, он следовал по пятам за татарским войском, выбрав при этом, правда, окольную дорогу; сопровождал Михаила в Орду его сын Александр[928]. Осенью того же года в Орду отправился и женатый на племяннице Михаила князь Борис Константинович Городецкий[929]. Противники Москвы, несомненно, хотели использовать благоприятный момент, чтобы добиться осуществления своих целей.

Лишь между 3 и 7 октября митрополит Киприан был призван в Москву двумя московскими боярами; таким образом, это случилось примерно месяц спустя после ухода татар и отъезда Михаила[930]. Оценить эту ситуацию можно и так, что Киприан так долго задержался в Твери, не имея на то видимых оснований, желая содействовать замыслам Михаила. Московский летописец сообщает:

«Тое же осени съеха Киприянъ митрополитъ с Москвы на Кыевъ, разгнева бо ся на него великыи князь Дмитреи того ради, яко не седелъ въ осаде на Москве, и посла по Пимина митрополита и приведе его из заточенья на Москву и прият его с великою честью и любовью на Русскую митрополью…»[931].

С учетом того обстоятельства, что сам московский князь скрывался от татар вдали от Москвы, гнев Дмитрия на Киприана выглядит достаточно странно. Бояре Дмитрия, когда они в начале октября увозили Киприана из Твери, естественно, должны были удивиться отсутствию в Твери Михаила Александровича. В Москве, по-видимому, зародились сомнения в политической благонадежности Киприана; твердых доказательств его поддержки тверских притязаний на владимирское княжение у москвичей все же не было[932].

Еще в 1382 г. в Москву прибыл посланец хана Тохтамыша. В начале следующего года Дмитрий Иванович послал в Орду своего старшего сына и наследника Василия Дмитриевича; произошло это после того, как хан только что ужасным образом разорил Москву[933]. Это показывает, насколько угрожающим представлялось Дмитрию его положение[934]. 6 декабря 1383 г. Михаил Александрович покинул, однако, ханский двор «без великого княжения (владимирского)». Его сын Александр и московский наследник Василий остались у Тохтамыша заложниками признания их отцами власти Орды[935]. Принимая решение сохранить великое владимирское княжение за московским правителем, хан считался с расстановкой военных и политических сил на Руси. Вокняжение Михаила Тверского он смог бы обеспечить лишь посредством новой военной интервенции. Однако опустошенная войной Русь не смогла бы выплачивать татарам дань, с 1384 г. вновь взимавшуюся в обильных количествах[936]. Так эта попытка Михаила закончилась полной неудачей[937]. Неверно и мнение А. Е. Преснякова о том, что лишь теперь был перечеркнут успех, достигнутый Москвой при заключении договора 1375 г.[938]: Михаил Александрович уже, и ранее не выполнял своих существенных обязательств, не подвергаясь никаким карам со стороны Москвы. Однако в последующее время Тверь уважала великое владимирское княжение как достояние Москвы, в то время как Москва со своей стороны уважала независимость Твери, защищаемую ярлыком хана Тохтамыша[939]. Принятые Тохтамышем в 1382/1383 гг. решения стали в этом смысле основанием новых отношений между Москвой и Тверью, которые, впрочем, не были свободны от напряженности; в то же время более серьезные противоречия 1370-х гг. отошли в прошлое. При такой ситуации связи Твери с Литвой естественным образом утрачивали наступательный по отношению к Москве характер и приобретали функцию политической подстраховки.

В 1383/1386 гг. женились два младших сына великого князя тверского. Борис Михайлович взял в жены дочь великого князя смоленского. Десятью годами ранее Смоленск, силясь освободиться от литовского влияния, оказал Москве помощь против Твери. Василий Михайлович женился на дочери литовского князя Владимира Ольгердовича Киевского[940]. Годом ранее, когда через Киев по делам, касающимся споров о церковной власти, проезжал митрополит Киприан, Владимир встал на его сторону[941]. Эти династические связи подчеркивают тенденцию тверской политики к примирению с прежними противниками, не допуская при этом разрыва контактов с прежним союзником — Литвой. При этом Михаил Александрович оставался вереи принципу избегать активной поддержки Москве. Когда зимой 1386/1387 г. Дмитрий Донской «со всеми русскими князьями» выступил в поход на Новгород Великий (а Софийская первая летопись насчитывает в его войске отряды из 29 княжеств и городов)} Тверь осталась в стороне. Таким образом, не все князья Руси в действительности откликнулись на призыв московского правителя. Тверь оставалась нейтральной и в разразившемся следом конфликте между Москвой и Рязанью[942].

Чтобы сохранить мир, в Твери на всякий случай готовились к войне в 1386/1387 г. город был обнесен вторым кольцом укреплений[943]. Тремя годами позже, в 1389 г., в Тверь «изъ Немецъ вынесоша пушкы»[944]. Около этого времени на Руси появляется огнестрельное оружие. Все же его военное значение было сначала невелико[945].

В 1389 г. умер Дмитрий Донской. Его наследник Василий, подобно сыну тверского князя Александру, вернувшийся тем временем из Орды[946], в январе 1390 г. женился на дочери литовского великого князя Витовта[947]. Тем самым начался период сближения Москвы и Литвы, о чем уже шла речь в другой связи. Подобное развитие событий могло подвергнуть серьезной проверке способность Твери самой постоять за себя. Безусловно, что при ответе на вопрос о способности великого княжества Тверского к консолидации в качестве независимого владения в 1390-е годы и позже решающее значение имело соотношение многих политических сил. Но важную роль могла сыграть и церковь: в предшествовавшие десятилетия митрополиты раз за разом вмешивались в политические дела, выступая на стороне Москвы, тогда как тверская церковь держалась своего князя. Тем большую опасность должны были скрывать в себе теперь, во время политически неустойчивого положения, противоречия между епископом и великим князем тверским. Но подобная распря уже разгоралась несколькими годами ранее.

Тверская церковная распря. Зимой 1386/1387 г.[948]

«князь велики Михаил о Александровичъ Тферский наипаче имяше нелюбие со владыкою Еуфимиемъ Тферьскымъ, и не восхоте его князь великии, и изыде Еуфимей владыка въ монастырь святого Николы надъ ручеемъ, месяца Генваря»[949].

О причинах этого конфликта, явно продолжавшегося уже изрядное время, летописец не упоминает.

Распря продолжалась более трех лет, пока Михаил не нашел возможность решить дело в свою пользу.

Новый великий князь Василий Дмитриевич с честью принял в Москве в 1390 г. митрополита Киприана и признал его высокий церковный сан[950]. Еще в том же году Михаил Александрович призвал к себе Киприана, который уже был в Твери в 1374 г. и 1382 г.[951] Сопровождая Киприана, в Тверь прибыли и два других митрополита, находившихся в это время на Руси — Матвей Андрианопольский и Никандр Гаиосский, а также епископы Михаил (Митрофан)[952] Смоленский и Стефан Пермский. В тридцати верстах от города навстречу прибывшим выехал внук великого князя тверского Александр и приветствовал их. В двадцати верстах от города отец Александра Иван, наследник тверского престола, встретил их подобным образом[953]. В пяти верстах от Твери навстречу гостям выехал сам Михаил Александрович. Тверской летописец рассказывает о встрече, состоявшейся вечером 2 июля 1390 г.:

«…Выиде митрополитъ противу князя великого ис шатра далече и благослови князя великого митроплитъ и целовастася любезно, и седоста, и беседоваста надлъзе о ползе душевне»[954].

На следующий день, в воскресенье, Михаил вместе со своими детьми, племянниками и боярами приветствовал гостей вторично и проводил их в город. После того, как Киприан отслужил церковную службу в соборе Спаса, великий князь пригласил его вместе с сопровождающими на пиршество:

«И сътвори тогда князь велики митрополиту Киприану честь велию, и дары дая, и по три дни чрежение велие и торжество много сътвори, и дары доя»[955].

На четвертый день у Михаила собрался тверской клир; позвал он и своих бояр. Попросил он прибыть к нему и Киприана. Перед митрополитом начали «они», т. е. духовное и мирское сословия (собор) приносить жалобы на епископа Евфимия — «о мятежи и раздоре церковнем». Киприан рассматривал дело епископа тверского судом вместе с русскими епископами, обоими греческими митрополитами и другими духовными лицами.

«И бышя клеветы многы на Еуфимья владыку Тверского, вси возсташа нанъ, клевещуще, и архимандриты, и игумени, и свяшенницы, и иноцы, и боаре, и велможи, и простым»[956].

По просьбе подвергшегося поношению епископа явно митрополит дал ему время для раздумий, распорядившись, по-видимому[957], в первую очередь о том, чтобы на данный ему срок Евфимий отказался от епископской власти. Но это не пришлось по душе Михаилу Александровичу:

«Князь велики же начя просити инаго (епископо); Киприанъ же митрополитъ съ всемъ священнымъ съборомъ отставиша отъ епископьства Еуфимьа владыку Висленя, и даде великому князю Михаилу Александровичю протодьакона своего Арсениа…»[958].

За этим сообщением следует восхваление Арсения, а далее говорится, что Киприан давно пытался примирить великого князя с епископом Евфимием, но из этого получилась лишь «наипаче вражда и брань велиа». Киприан должен был быть этим обеспокоен. В конце концов он забрал Евфимия с собой в Москву и отправил его там в монастырь[959]. Вместе с Киприаном, по сообщению Никоновской летописи, в Москву вернулся и Арсений, ибо

«бояся владычества приати во Тфери, виде бо тамо вражду и брань многу…»[960].

Рогожский летописец и Тверской сборник ничего не говорят об опасениях Арсения и его возвращении в Москву, при этом речь идет о летописях, по меньшей мере опосредованно восходящих к тверскому своду, составленному, согласно А. Н. Насонову, в 1409 г. по указанию епископа Арсения[961]. Существуют расхождения и относительно поставления Арсения: в соответствии с Рогожским летописцем, Арсений был посвящен Киприаном в епископы тверские 24 июля 1390 г.[962] Никоновская летопись, воспроизводящая здесь, по всей видимости, свой кашинский оригинал 1485 г., сообщает, что Арсений был поставлен лишь в следующем месяце в связи со второй поездкой митрополита в Тверь. И снова Киприана сопровождали оба греческих митрополита. Наряду с епископами Михаилом Смоленским и Стефаном Пермским в Тверь прибыли на этот раз епископы Даниил Звенигородский и Еремей Рязанский,

«и возрадовася князъ велики о пришествии митрополиче. И едва умолиша протодьакона Арсениа митрополичя быти епископомъ въ Тфери, боашебося вражды и многихъ браней; и тако едва поставиша его въ Тферь епископомъ месяца Августа въ 15 день»[963].

Поставив Арсения, Киприан со своими сопровождавшими направился дальше в Великий Новгород, где отказывались признавать авторитет митрополита в вопросах церковного права. В связи с этим новгородцы даже присягнули против Киприана[964].

События в Твери и в Новгороде совпали по времени с возникновением стригольнической ереси. Источниковая база здесь крайне узка, поэтому истолкование этой ереси оказывается весьма затруднительным[965]. Помимо этого, вызывает сомнения и само по себе наличие связи между рассматриваемыми здесь тверскими и новгородскими событиями, которые имели отношение к стригольничеству. В 1385 г. новгородцы отказались признать митрополита Пимена апелляционной инстанцией по решениям архиепископа новгородского: причиной отказа было ослабление положения Пимена из-за распрей вокруг поста митрополита[966]. Стремление к церковноправовой обособленности полностью соответствовало особому политическому положению Новгорода, поэтому оно вполне объяснимо и помимо влияния стригольников. Применительно к тверским событиям Э. Хеш справедливо указывает на то, что свидетельство о защите Евфимием еретического учения содержится только в одном источнике, и источником этим является безусловно пристрастное житие его преемника Арсения[967]. В летописных сообщениях речь постоянно идет лишь о «вражде» и «распре»; о причинах конфликта при этом не рассказывается. Именно поэтому истолкование тверской церковной распри и противоречивых известий о поставлении Арсения оказывается столь затруднительным.

А. И. Клибанов полагает, что в Твери произошло столкновение местной и московской партий. Тверь при этом была представлена великим князем и собранными им представителями духовенства, и боярами, в то время как Киприан и сопровождающие его лица должны были выступать как защитники московских интересов[968]. В таком случае епископ Евфимий должен был быть сторонником Москвы[969]. Согласно А. И. Клибанову, летописные известия также выражают точки зрения двух различных сторон на произошедшие события: в Никоновской летописи содержится московская версия, а источники, приводящие более раннюю датировку поставления Арсения и умалчивающие о второй поездке Киприана, предлагают откорректированное тверское изложение происшедших событий[970]. Хотя в принципе упрек в сознательных манипуляциях фактами и справедлив применительно ко второй группе источников, предлагаемых А. И. Клибановым, обоснования подобного видении проблемы малоубедительны. Весьма доброжелательные отношения между Киприаном и Михаилом Александровичем совершенно отчетливо представлены и в Никоновской летописи. А. Е. Пресняков полагал, что попытки митрополита добиться примирения великого князя с епископом представляли собой формально обязательную попытку достичь примирения сторон[971]. Однако представление о том, что Киприан, оставляя Евфимия на кафедре, руководствовался московскими интересами, противоречит здравому смыслу: в случае, если бы Киприан на самом деле выступал как поверенный Москвы, московское влияние в Твери усилилось бы именно в результате возведения на тверскую кафедру митрополичьего протодиакона Арсения. Убежденность А. И. Клибанова в том, что митрополит из политических соображений посмотрел сквозь пальцы на ересь Евфимия[972] и даже оказал поддержку тверскому епископу, коренится в невысказанной, но подразумеваемой идее, суть которой в общем заключается в следующем: Москва вместе с социальными «массами», принадлежавшими к ереси Евфимия, делала одно общее дело[973], выступая против «реакционеров», т. е. против тверской великокняжеской власти и ее сторонников среди бояр и духовенства, которые стояли на пути складывания централизованного русского государства под руководством Москвы. Таким образом, система доказательств А. И. Клибанова базируется на простом предрассудке.

Выше уже говорилось о том, что само по себе предположение о существовании некой связи между делом Евфимия и ересью имеет весьма шаткие основания. Чем же могли быть вызваны противоречия между великим князем тверским и его епископом? Если исходить из интересов Михаила, то причина могла иметь и политический характер, на что в связи со своей теорией указывает и А. И. Клибанов[974]. В 1375 г. епископ Евфимий вырабатывал условия мирного договора с Москвой. В тот момент, впрочем, тверичам не оставалось ничего иного, как принять условия мира, продиктованные Москвой. Спустя пятнадцать лет, в 1390 г., невыгодные для великого князя тверского последствия этого договора уже стали фактом прошлого. Может быть, именно поэтому Михаил и хотел сместить епископа, вырабатывавшего условия мирного договора, ведь епископ, собственно, и был гарантом того, что крестное целование Твери Москве сохранит свою силу. А может быть, Евфимий стал неугоден и не из-за ереси, и не по политическим мотивам, а в связи с его личными «причудами» — высокомерием, заносчивостью?

От Евфимия невозможно было избавиться бесцеремонным образом судя по тому, что необходимость его смещения мотивировалась служебными нарушениями (возможно, что подобные обвинения фигурировали лишь в качестве предлога). «Вражда», которой опасался преемник Евфимия Арсений, могла вырастать именно из того, что акт смещения Евфимия был неправомерным и потому столкнулся с сопротивлением.

Все это — лишь предположения. Политическое значение событий, о которых идет речь, не вызывает сомнений: сближение Москвы с Литвой становилось все более опасным для Твери; в этой ситуации в лице Киприана на посту митрополита оказался человек, отказавшийся от использования тверской церковной распри в интересах Москвы; более того, по просьбе великого князя Михаила Александровича он сместил Евфимия с епископской кафедры и вскоре после этого посвятил новым тверским епископом Арсения. Тем самым возможный повод для внешнего вмешательства был быстро устранен.

Поглощение «местных» великих княжеств Москвой и Литвой и утверждение самостоятельности Твери

Девяностые годы XIV в. стали десятилетием продолжающихся широкомасштабных аннексий, осуществляемых как Москвой, так и Литвой. Факты, дошедшие до нас посредством тверских летописей, показывают, что в Твери уловили знамение времени. На протяжении восьмидесятых годов были приняты энергичные меры по усилению обороноспособности Твери. Новый городок на Волге (позднее Старица) летом 1390 г. был дополнительно защищен новым рвом. Кроме того, расширены были и крепостные сооружения[975]. В 1392/1393 гг. после пожара был заново укреплен и Кашин[976]. В 1394/1395 гг. Михаил Александрович

«ветчаную стену у града Тверы повеле рушити, да туде брусьемь рубиги…»[977]

Кроме этого великий князь тверской использовал для обеспечения безопасности своих земель и брачную политику. В 1390 г. его младший сын Федор женился на дочери влиятельного московского боярина Федора Андреевича Кошки[978].

Жертвами великих московской и литовской держав в эти годы пали два русских «местных» великих княжества, по своим размерам схожих с великим княжеством Тверским. В 1392 г. великий князь Василий Дмитриевич Московский ездил к хану Тохтамышу и добился от него выдачи ярлыка на Нижний Новгород, Городец, области Мещеры и Тарусы[979]. На протяжении полувека власть над этими землями сохранял суздальский княжеский дом[980]. Борис Константинович Суздальско-Нижегородский, женатый на племяннице тверского великого князя Михаила Александровича, в результате предательства своих бояр попал в руки Василия Московского[981].

Тремя годами позже, в 1395 г., литовский великий князь Витовт завладел великим княжеством Смоленским; хотя оно уже находилось в сильной зависимости от Литвы, управляли им все же сажаемые Литвой русские князья[982]. Великий князь Василий Московский не только не оказал этому никакого противодействия, но даже встретился вскоре после этого в Смоленске со своим тестем Витовтом. Лишенному власти Юрию Святославичу Смоленскому оказал поддержку лишь великий князь рязанский[983]. Действительно, Юрий смог еще раз вернуть себе власть над Смоленском в 1401 г., прежде чем в 1404/1405 г. он окончательно потерял свое княжество, перешедшее к Витовту. Когда в 1404/1405 г. Юрий обратился за помощью к Москве, то получил от Василия отказ. О причине отказа сообщает лишь Тверской сборник: Василий заключил с Витовтом договор, в котором обещал не вмешиваться в литовские дела со Смоленском и не заключать договора о дружбе с Юрием Святославичем[984]. Когда был заключен этот договор с Витовтом, неизвестно.

Теперь после малых княжеств вроде Ржевы и Галича, аннексированных Литвой или Москвой в предшествующие десятилетия, настал черед средних по размерам владений. При таком развитии событий в Твери должны были быть крайне обеспокоены тем, что удельный князь Иван Всеволодович Холмский в 1397/1398 г. нарушил крестное целование Михаилу Александровичу и отправился в Москву. Там Иван женился на сестре великого князя Василия Дмитриевича и вскоре получил от своего шурина наместничество в Торжке[985].

Со времени борьбы между Михаилом Александровичем и его кашинскими родственниками тверской княжеский дом не знал внутренних раздоров. Кашинская линия вымерла. Сыновья Константина Михайловича, Семен и Еремей, умерли, так и не вступив во владение тверским княжеским столом. Тем самым в соответствии с правом старшинства их потомки, т. е. потомки Еремея[986], вообще не считались наследниками тверского княжения.

Не подлежит сомнению, что о порядке наследования тверского княжения задумывались многие князья в Твери, а, может быть, и за ее пределами: Михаил Александрович, родившийся в 1333 г., к 1398 г. достиг крайне преклонного по тем временам возраста — 65 лет. И племянник великого князя Иван Всеволодович мог стать опасным для его сына Ивана Михайловича: Всеволод Александрович Холмский, старший брат Михаила Александровича, правил «всем Тверским княжеством» с 1346/1347 г. по 1349/1350 г., пока благодаря посредничеству епископа тверского он не уступил первенства своему дяде Василию Михайловичу. Тем самым в соответствии с правом старшинства его сын Иван Всеволодович мог претендовать на то, чтобы стать преемником Михаила Александровича[987].

Великий князь Тверской отреагировал на угрозу московского вмешательства в пользу Ивана Холмского тем же способом, которым он уже реагировал на московские происки. Зимой 1397/1398 г. его сын Иван Михайлович поехал в Литву.

«…и а своею княгинею Марьею, отпущенъ отцемъ своимъ великимъ княземъ Михаиломъ Александровичемъ Тферскимъ; и въеха въ землю Литовскую и въ коемждо граде приемля отъ всехъ честь велию; таже бывшу ему близъ Вилни, и срете его далече самъ князь велики Витофтъ Кестутьевичь и з своею княгинею, и з своили паны, и з князи и боары, и съ множествомъ людей, съ великою любовью и честию».

Далее сказано, что Иван оставался у Витовта много дней. Когда впоследствии он вернулся в Тверь, то:

«поведая ему (своему отцу — ред.) великую любовь и дары и честь Витофтову»,

и летописец добавляет о причине этого:

«бе б о за нимъ сестра Витофтова»[988].

Не нужно разъяснять, какие цели преследовала эта поездка. Она представляла собой адресованную Москве политическую демонстрацию, предостерегающую от вмешательства во внутренние дела Твери. Если бы Москва все же отважилась на этот шаг, ей пришлось бы считаться с возобновлением союза Литвы и Твери, которое было сильно затруднено при Дмитрии Донском.

Взаимное согласие между Москвой и Литвой, как кажется, подошло к концу. Впрочем, несколько позднее Михаил Александрович решился на иной выбор, отличный от того, что предполагался в связи с поездкой его сына. В начале февраля 1399 г. митрополит Киприан наряду с другими городами посетил проездом в Литву и Тверь. В непосредственной связи с этим известием Рогожский летописец сообщает далее:

«Того же лета князь великий Михаило Александровичъ со княземъ съ великымъ съ Московъскымъ покрепишо миру, съединишася Русстии князи вcu за единъ, и бысть радость велика всему миру. Того же лета послошо князи Русстии грамоты разметныи къ Витовъту»[989]

Заключительное предложение доказывает, что отнюдь не весь мир «возрадовался» таким новостям. Запланированная война, впрочем, не состоялась, так что на этом фронте литовцы еще раз отделались легким испугом. Зато в битве с татарами на Ворскле в 1399 г. Витовт потерпел сокрушительное поражение[990].

Далее еще пойдет речь о том, что между всеми этими событиями существует некая связь. В первую очередь нужно все же попытаться ответить на вопрос о причинах перехода Твери с одной стороны на другую и ее совместных действий с Москвой. Вполне допустимо, что зимой 1397/1398 г. Витовт не дал своему деверю никаких связывающих его обещаний. Хотя в цитированном выше сообщении действительно говорится об очень сердечном приеме, о конкретном обещании союза, пусть даже оборонительного, открытым текстом ничего не сказано. Вторая возможность объяснения, не исключающая первую, заключается в предположении, что Михаил Александрович разрывает отношения с Литвой, чтобы вынудить Москву пойти на уступки. Московский великий князь без всякого сомнения не вмешался позднее в наследование тверского престола, когда в августе 1399 г. умер Михаил Александрович; вскоре после его смерти Иван Всеволодович вернулся в Тверь и заключил мир с новым великим князем тверским Иваном Михайловичем[991]. Даже если Витовт не дал никаких обещаний, Москва не могла быть полностью уверена в литовском нейтралитете; таким образом, незадолго до смерти Михаил Александрович овладел действенным рычагом, с помощью которого он смог предотвратить попытки вмешательства со стороны Москвы.

Москва находилась в это время в крайне затруднительном положении. В апреле 1398 г. Литва и Немецкий орден разработали текст соглашения, в котором предусматривалась литовская поддержка Ордену в завоевании Пскова и орденская поддержка Витовту в покорении Великого Новгорода[992]. Стороны обменялись договорными грамотами 12 октября 1398 г. Хотя в окончательных вариантах документов и отсутствовали конкретные взаимные обязательства относительно завоевании обеих территорий, Великий Новгород был все же ясно обозначен как сфера литовских интересов, а Псков, напротив, орденских[993]. Существует подозрение, что Витовт заключил Заллинвердерский договор (так называется это соглашение) исключительно ради того, чтобы получить от Ордена военную помощь для запланированного им похода против татар[994], но даже если это и было так, подобные тайные расчеты литовского великого князя были явно неизвестны на Руси. Приготовления, которые, возможно, осуществлялись Витовтом лишь для вида, должны были быть восприняты на Руси совершенно всерьез: перед лицом союза враждовавших до сих пор соседей Москве угрожала потеря Великого Новгорода и Пскова. Это не только значительно ухудшило бы военно-стратегическую позицию Москвы, но и отрезало бы доступ к очень существенным для Москвы источникам дохода. В Москве очень хорошо осознавали эту опасность: зимой 1398/1399 г. великий князь Василий послал своего младшего брата Андрея в Новгород, а своего деверя Ивана Всеволодовича Холмского, бывшего до сей поры наместником в Торжке, в Псков[995].

На этом событийном фойе и следует оценивать источник, касающийся отношений между Москвой и Тверью в конце 1390-х гг., грамоту ДДГ № 13. В дореволюционной историографии[996], как и в советских исследованиях[997], этот документ характеризуется как договор между Василием Дмитриевичем и Михаилом Александровичем. Л. В. Черепнин, однако, ставит этот вывод под сомнение и говорит о ратифицированном Москвой тверском проекте договора[998].

Л. В. Черепнин опирается на два документа. Первый из них имеет отношение к истории дошедшего до нас экземпляра грамоты. В отличие от других договорных грамот, мы имеем дело не с оригиналом документа, а со списком второй половины XV в. Этот список содержится в одном из сборников Ленинградской библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Л. В. Черепнин подчеркивает, что в этом сборнике имеется также и проект договора, предложенный князем Юрием Дмитриевичем Галицким своему старшему брату, московскому великому князю Василию Дмитриевичу в 1389 г. Однако в исследовательской литературе представлена и иная точка зрения, в соответствии с которой данный документ истолковывается как обычный, вступивший в силу договор между Василием и Юрием[999]. Кроме того, следует указать и на то, что большинство текстов этого сборника (на что не обратил внимания Л. В. Черепнин) представляют собой обычные договоры; насколько известно автору данной работы, это обстоятельство до сих пор под сомнение не ставилось[1000].

Подобным же образом возражения Л. В. Черепнина по поводу официального характера обсуждаемого здесь текста отвергает и А. А. Зимин[1001].

Второй аргумент, выдвигаемый Л. В. Черепниным, касается исторического контекста, в котором, по его мнению, следует рассматривать этот источник. Л. В. Черепнин усматривает существование некоей взаимосвязи между оригиналом тверского проекта договора и одним из сообщений Софийской второй летописи. Это известие относится к 1396 г. и выглядит так же, как цитировавшееся выше сообщение Рогожского летописца под 1399 г., в котором сказано, что русские князья объединились и послали Витовту грамоту с объявлением войны[1002]. Но в 1396 г. между Москвой и Литвой существовало доброе согласие. Л. В. Черепнин справедливо указывает на посещение великим князем Василием Витовта в Смоленске и ответное приглашение Витовта в Коломну; поэтому советский исследователь приходит к заключению о том, что сообщение Софийской второй летописи отражает переговоры, которые велись между Москвой и Тверью, причем отражает их так, как если бы соглашение было действительно достигнуто, и результатом его стало бы объявление войны Литве[1003]. Аргументация эта весьма сложна; ее слабое место заключается в том, что спорное сообщение более надежно датируется Рогожским летописцем 1399 г. по сравнению с датировкой, содержащейся в более поздней Софийской второй летописи[1004].

Помимо того, содержание договора, или же, согласно Л. В. Черепнину, проекта договора, имеет конкретные отсылки к событиям 1399 г. Не только в обычном вводном протоколе текста содержится ссылка на благословение митрополита Киприана, но документ упоминает также и о третейском суде, который Киприану надлежит вершить помимо «судей обычных» московского и тверского великих князей[1005]. Очевидно, что этот пункт имел очень большое значение, поскольку он вновь и вновь воспроизводится в договорах, заключенных между Москвой и Тверью в XV в.[1006] А митрополит Киприан, как уже упоминалось, в феврале 1399 г. был проездом в Литву в Твери.

Другая статья грамоты не подтверждается летописными сообщениями. Согласно этой статье, предусматривалось освобождение московских и новгородских пленных, захваченных Тверью[1007]. В летописях не содержится никаких указаний на войну между Тверью и Москвой или Новгородом. Возможно, что в связи с переходом удельного князя холмского Ивана Всеволодовича на сторону Москвы (1397 г.) дело дошло до мелких стычек. Наместничество Ивана в новгородском «пригороде» Торжке может объяснить упоминание пленников родом из новгородских земель. Кстати, именно эта, посвященная пленным, статья свидетельствует в пользу тезиса об официальном характере грамоты 1396 г. и против предположения о том, что документ просто отражает некие пожелания тверичей, не имевшие под собой реальной основы. На самом деле незадолго до составления этой грамоты отношения между Москвой и Тверью должны были обостриться драматическим образом, в воздухе витала «большая война». Вспомнив о том, какая опасность в это время приближалась к Москве в результате договора между Литвой и Немецким орденом, мы начинаем понимать причину готовности Москвы заплатить высокую цену за прекращение конфликта с Тверью и обещание помощи со стороны Твери:

«А быти нам, брате, на татары, и на литву, и на немцы, и на ляхи заодинъ»[1008].

Московский великий князь рассматривал теперь Михаила Александровича как «брата», а не «младшего брата»:

«…на всем, брате, князь велики Михаило Олександрович, целуй к нам крестъ, к своей братьи, и ко мне, к великому князю Василию Дмитреевичу, и к моей братьи к молодшеи, ко князю к Володимероу Ондреевичю и ко князю Юрию Дмитреевичю, и своими детми, со князем с Ываном и со княземъ с Василием с Михайловичи»[1009].

Упоминание Ивана и Василия, сыновей Михаила Александровича, вовлеченных таким образом в заключение договора, фактически означало признание Москвой наследования княжения в Твери по праву первородства. Так в большой политической игре, которая велась на рубеже XV в., Иван Всеволодович Холмский получил мат[1010].

26 августа 1399 г. умер Михаил Александрович[1011]. С 1373 г. он очень умело оберегал Тверь от нападений извне и сохранял независимость великого княжества Тверского.

5. Политический, экономический и культурный расцвет Твери в последней четверти XIV в. Значение периода правления Михаила Александровича

В соответствии с формулировкой Б.А. Романова, в последней четверти XIV в. «плотное Тверское государство» переняло «роль естественного центра… политического равновесия во всем восточноевропейском пространстве — на стыке трех политико-экономических систем»: Великого Новгорода, Москвы и Литвы[1012].

Это высказывание Б. А. Романова характеризует главную особенность исторического процесса на Руси в рассматриваемый период. В то время, когда малые и даже средние по объему территории во все большей мере подвергались аннексиям со стороны Москвы и Литвы, Тверь смогла утвердить, как свою внутреннюю автономию, так и свободу выбора себе такого внешнего союзника, с помощью которого можно было бы отразить атаки на самостоятельность Твери. В первую очередь это, как правило, означало, что Тверь искала поддержки Литвы против Москвы. Нет никаких оснований подозревать, что в Твери усматривали в отношениях с Литвой нечто большее, чем союз для достижения определенных политических целей. По сути дела, литовская экспансия была для Твери столь же опасна, как и московская. Это наглядно проявилось в начале шестидесятых годов, когда тверские волости были оккупированы войсками Ольгерда. Умеренность симпатий к Литве в сфере церковно-политических взаимоотношений подтверждается и тем обстоятельством, что тверские послы в Константинополе не поддержали в начале семидесятых годов идею Ольгерда о создании литовской митрополии, планировавшей включение в свой состав и Твери[1013].

В конце 1390-х гг. Михаил Александрович использовал повышенную активность литовского великого князя Витовта для достижения широкомасштабного компромисса с Москвой. Витовт имел свои далеко идущие планы[1014]; Михаил же Александрович уже располагал печальным опытом относительно союзнической надежности Ольгерда. Со стороны великого князя тверского это был хорошо обдуманный шаг-использовать момент, благоприятный для сближения с Москвой на условиях, очень выгодных для Твери.

Михаил Александрович мастерски овладел искусством политического балансирования, необходимым для сохранения независимости Твери.

Существуют и противоположные критические суждения о времени правления Михаила Александровича, отмеченные либо предубежденностью в пользу Москвы[1015], либо ошибочными оценками, противопоставляющими восстановление Твери при Константине и Василии Михайловичах разрушительным войнам Михаила[1016]. Эта точка зрения не подтверждается археологическими материалами. Раскопки демонстрируют постоянный рост не только наиболее крупных городов — Твери и Кашина, но и развитие многих небольших поселений в «города» или городки местного значения в результате возникновения посадов; «город» дополнялся пригородом, в котором находили себе пропитание ремесленники и торговцы, городские рынки снабжали товарами прилегающие сельские округа и принимали сельскохозяйственную продукцию[1017].

Состояние источников по экономической истории не позволяет выйти за рамки общей констатации экономического процветания Твери. Широкие торговые связи Твери проявляются и в импорте немецких пушек, о которых уже шла речь, и в находках богемских монет XIV в. и ряда украшений и инструментов немецкого, литовского и восточного происхождения[1018]. Тогда как в Москве в период правления Дмитрия Донского (1359–1389 гг.) началась чеканка собственной монеты[1019], в Твери во второй половине XIV в., употребляли в основном литовскую монету[1020]. Впоследствии при великом князе Иване Михайловиче (1399–1425 гг.) была введена чеканка собственных тверских монет[1021]. Как ни в одном из русских княжеств, монеты эти были чрезвычайно разнообразными и художественно исполненными[1022].

После пожара 1399 г. Михаил Александрович повелел воздвигнуть в Новом городке, позднейшей Старице, новый каменный храм, посвященный его патрону — архангелу Михаилу[1023]. Н. Н. Воронин следующим образом характеризует остатки храма конца XIV-начала XV вв., выявленные при раскопках в Старице. Они говорят, с одной стороны,

«о еще живых элементах владимирской традиции в тверском зодчестве, а с другой — документируют те новые и своеобразные художественные и технические приемы, которые, видимо, были свойственны тверской архитектурной школе»[1024].

О благосостоянии и культурном расцвете Твери свидетельствуют и другие церковные постройки последнего десятилетия правления Михаила Александровича[1025].

Иконопись и книжная миниатюра Твери также шли своими собственными путями и вносили свой вклад в культурное богатство Руси. Искусствоведческий анализ тверских рукописей 1380-х — 1430-х гг., осуществленный Г. В. Поповым, показал, что Тверь, подобно Великому Новгороду, получала импульсы в первую очередь из православных монастырей на Афоне; московские же культурные связи, напротив, указывают по преимуществу на Константинополь[1026].

Повесть о смерти Михаила Александровича сообщает о присутствии в Твери двух афонских монахов:

«…преподобный иноцы Святыя горы Сава и Спиридонъ, мужи духовный, и сии скутавше тело блаженнаго по обычаю лавръскому[1027] якоже видеша в велицей Святей горе…»[1028].

Однако Тверь поддерживала связи и с Константинополем. В 1398/1399 г. митрополит Киприан собирал подаяния для осажденного турками Константинополя[1029]. На Успение Богородицы, т. е. после 15 августа 1399 г., за 11 дней до смерти Михаила к тверскому великому князю прибыли послы из Константинополя и поднесли ему по поручению патриарха икону с изображением Страшного суда[1030]; такой же памятный подарок получил и московский князь[1031].

Прежде всего в 1380-е — 1390-е гг., когда внутренние и внешние конфликты удавалось сдерживать, время правления Михаила Александровича было для Твери периодом политического, экономического и культурного расцвета. Воспоминания об этом нашли отзвук в житии Михаила Александровича, написанном неизвестным тверским автором с целью восхваления и превознесения умершего князя. Этот источник рассказывает, что прежде чем Михаил стал готовиться к смерти в Афанасьевском монастыре, он еще раз посетил храм Спаса. Там он склонился перед гробницами своих предков — деда Михаила Ярославича и отца Александра Михайловича. Потом он подошел к одному из столпов на правой стороне, на котором были изображены Авраам, Исаак и Иаков[1032], и приказал похоронить себя возле, него.

Когда он

«исходить же изъ церкви красными враты, и се народа множество людий зело безчислено; онъ же, ставъ на высоте степени предъ церковью, поклонися всемъ людемъ, прощений отъ них прося, и сице глагола имъ: «братиа моя, дружина[1033] добрии сынове Тверстии, мне Господъ Богъ доселе повеле быти у васъ, ныне же простите мя, и се вамъ оставляю любимого и старейшаго сына моего Ивана, да будеть вамъ князь въ мое место: вы же любовь имейте къ нему, якоже и ко мне, и онъ о Бозе да съблюдетъ васъ, якоже и азъ». Людие же, слышавше сиа, возплакавшся зело, горце рыдающе, и глаголаху: «где ныне отходиши и камо грядеши отъ насъ, о Тверскаа великаа свобода и честиаа слава сыновъ Тверскихъ, великий стражъ Тферьскаго града, иже тако всегда стрегый, якоже орелъ гнездо свое, и тобою сынове Тверстии в странахъ честни и необидими бываху?» И быстъ плачь въ людехъ велий зело. Онъ же смирено всемъ поклонився, конечную любовь и миръ имъ подавъ…»[1034].

Глава VII

Преодоление остатков сопротивления удельных князей внутри Великого княжества Тверского и возобновление конфликтов между Тверью и Москвой. Время правления Великого князя Ивана Михайловича (1399–1425 гг.)

1. Традиция и новая сила. Тверь между 1399 и 1405 гг.

Иван Михайлович наследовал от отца княжеский стол, который ему предстояло отстаивать между двумя великими державами — Москвой и Литвой. Сколь бы успешной ни была в этом отношении политика Ивана Михайловича, расширение господства могущественных соседей ставило впредь существование «малого» великого княжества Тверского под постоянную угрозу. Только собрав все свои силы, Тверь могла отстаивать свою независимость. Укрепление этой независимости в данный момент было прежде всего связано с распространением власти великого князя по отношению к удельным князьям Тверской земли. Концентрация власти в рамках княжества и без того с очевидностью соответствовала интересам и устремлениям великого князя; теперь же необходимость идти по этому пути становилась несомненной, иначе Твери недолго пришлось бы ждать «аншлюса» со стороны более сильных соседей. Поэтому не случайно начало XV в. стало временем, когда в Твери утвердилось ярко выраженное региональное сознание, в рамках которого правитель рассматривался как защитник и охранитель своей земли. Это доказывается и цитированными в конце предшествующего раздела словами из жития Михаила Александровича.

Власть великого князя тверского и возникновение чувства регионального самосознания имели между тем сильного противника-традицию, по которой все сыновья и внуки Михаила Александровича должны были получить каждый по своему уделу; и покойный великий князь вынужден был считаться с подобными притязаниями при составлении завещания. Завещание Михаила, подобно другим завещаниям тверских князей, не дошло до нас в качестве подлинного документа. Однако, житие рассказывает, как Михаил распорядился своим наследием. Так, в кратком изложении его жития, содержащемся в Никоновской летописи, Михаил повелевает своим наследникам следующее:

«…И заповеда имъ брату брата любити и чтити, а не обидети, а старейшего брата имъ всемъ слушати. Бояромъ же своимъ рече: «а вы, братие, въспоминайте моимъ детемъ, чтобы въ любви были, якоже указахъ имъ и разделихъ имъ коему ж до часть отчины: сыну князю Ивану и его детемъ, Александру, Ивану, — Тферъ, Новый городокъ. Зубцевъ, Радиловъ, Въбрынъ[1035], Опоки, Вертязинъ; а князю Василию и Борису и сыну его Ивану — Кашин, Коснятинъ; а сыну Феодору — два городка Микулины[1036] съ волостьми, якоже написахъ въ грамоту душевную, почему имъ княжити и жити, не преступаты моего слова и грамоты душееныя.»[1037]

Чтобы обеспечить сохранение верховной власти за своим старшим сыном, Михаил Александрович прибег к средству, которое десятью годами ранее избрал для достижения той же цели Дмитрий Донской[1038]. Иван Михайлович унаследовал львиную долю отцовских владений. Он получил не только всю Тверь[1039], но и целый ряд укрепленных городов, что делало его хозяином всех приволжских тверских земель[1040]. Волга была для Твери не только важнейшей жизненной артерией, но и путем, связывавшим княжество с Востоком и Западом.

Не меньшее значение имело и то, что наряду с Иваном Михайловичем в качестве наследников Твери и большей части Тверского княжества были упомянуты и его сыновья: представляется, что тем самым подчеркивались преимущественные права Александра и Ивана Ивановичей на наследование великого княжения тверского, а значит и отказ от принципа передачи княжения по старшинству[1041].

Василий, второй сын Михаила Александровича, хотя и получил важный город Кашин а помимо него еще и Кснятин, должен был, однако, разделить эти владения со своим племянником Иваном Борисовичем. Отец последнего-князь Борис, также названный в числе наследников в цитированном тексте, на самом деле уже в 1395 г. умер в Кашине[1042]. Это упоминание заставляет заподозрить, что автор жития Михаила Александровича передает в воображаемой речи великого князя содержание другого завещания. Тем не менее, предлагаемый им вариант, как кажется, соответствует истинному положению вещей. После 1399 г. Василий Михайлович и Иван Борисович выступают в качестве князей кашинских, а Федор Михайлович, третий сын Михаила, стал прародителем князей микулинских, род которых продолжался вплоть до XVI в.[1043]

Не следует, наконец, забывать, что в великом княжестве Тверском существовали еще две удельные территории более древнего происхождения — Холм и Дорогобуж. С Дмитрием и Иваном Еремеевичами, владевшими Дорогобужем, и с их потомками у великих князей тверских никогда не возникало конфликтов[1044]. Споры с холмской линией на время были забыты; после смерти Михаила Александровича Иван Всеволодович осенью 1399 г. или же зимой 1399/1400 г. вернулся в Тверь и заключил мир с новым великим князем Иваном Михайловичем[1045].

Хотя в результате в Тверской земле появилось больше удельных княжеств и, тем самым, больше потенциальных соперников великого князя тверского, все же первое время после смерти Михаила (26.08.1399 г.) в княжестве сохранялся мир[1046]. Политическая позиция Ивана Михайловича была укреплена еще и возвращением в сентябре 1399 г. от хана тверского посла в сопровождении двух татарских посланцев, привезших в Тверь ярлыки, данные на имя Ивана, о чем сообщает Троицкая летопись[1047]. После смерти отца Иван просил у хана грамот, подтверждающих его право на княжение. Когда вскоре после этого хан Тимур-Кутлуг умер. Иван вновь срочно отправил послов в Орду и получил подтверждающие грамоты от нового хана Шадибека[1048]. Хотя сила Орды в начале XV в. была уже далеко не той, что столетнем ранее, все же и в это время татарской поддержкой пренебрегать не стоило. Как бы ни оценивать ханскую милость с моральной точки зрения, она была источником законной власти.

Уже в 1400 г. с очевидностью проявилось стремление Ивана Михайловича усилить свою позицию по отношению к тверским удельным князьям. Сообщение Никоновской летописи о тверских событиях этого года явно отражает политическую тенденцию кашинского источника этого свода:

«Того же лета Тверстии князи мало пребыша въ мире и въ тишине между собою, Богу попустившу за грехи человеческие и врагу[1049] действующу, захотеша[1050] свою братию обидети и повелеша своимъ обояромъ крестное целование сложити и докончяние разрушити къ своей братьи, къ князю Василью Михаиловичю, и ко князю Феодору Михаиловичю, и ко князю Ивану Борисовичю. Князь Василей же Михаиловичь, пришедъ къ своей матери, къ великой княгине Овдотье, и сказаше ей, что «брата нашего бояре крестное целование къ намъ сложили, а отецъ нашъ привелъ ихъ къ тому, что хотети имъ намъ добра». И мати ихъ великаа княгини Овдотья послала свои бояре къ великому князю Ивану Михаиловичю, а дети ея, князь Василей Михайловиче и князь Федора Михаиловичъ, и внукъ ея князь Иванъ Борисовиче, послаша своихъ бояръ, сице глаголюще: «господине князе великий, не по грамоте отца нашего великаго князя Михаила Александровиче твои бояре къ намъ крестное целование сложили, и ты бы, господине князь велики, пожаловалъ, велелъ бы ecu своимъ бояромъ крестное целование дръжати по нашего отца грамотамъ». И князь велики Иванъ Михаиловичъ отвечялъ имъ тако: «боаре наши сложили къ вамъ крестное целование по моему слову». И оттоле начя князь велики Иванъ Михайловиче враждовати на свою матерь Евдокею[1051] и на свою братью, на Василиа, и на Федора, и на своего братаничя на князя Ивана Борисова, и дръжаше на нихъ нелюбие. Княгини же Борисова, отъ рода Смоленска[1052] сущи, и вземъ сына своего, и боаринъ ее Воронец… и пришедше, биша челомъ велыкому князю Ивану Михаиловичю, глаголюще: «мы, господине, не посылывали къ тебе своихъ бояръ». И оттоле князь велики наипаче на свою братью нелюбие начятъ дръжати, а техъ лукавую лесть[1053] возлюби»[1054].

Как демонстрирует это описание, Иван Михайлович не был удовлетворен распоряжениями, сделанными в завещании его отцом. Приказывая великокняжеским боярам расторгнуть крестное целование, явно обязывавшее их уважать права младших наследников Михаила в соответствии с завещанием великого князя[1055], он стимулировал процессы, которые в последующие десятилетия должны были привести к еще большей концентрации власти в руках великого князя тверского в ущерб удельным княжествам Тверской земли.

Осенью 1400 г. Иван Михайлович продемонстрировал со всей откровенностью, как он намеревался править своим великим княжеством: он отнял часть Кашина у своего брата Василия[1056], а также часть озера Лукое и передал эти владения Ивану Борисовичу, мать которого вовремя переметнулась на сторону великого князя[1057]. Василий Михайлович и Иван Борисович совместно унаследовали Кашин и Кснятин, что создавало идеальную ситуацию для великого князя тверского, стремившегося столкнуть обоих князей друг с другом при реальном разделе территорий.

Василий Михайлович не захотел согласиться с решением своего старшего брата и попросил епископа Арсения выступить третейским судьей. Однако великий князь Иван отказался прибыть на суд:

«Князь же великии отъвеща: суда ты о томъ не дамъ»[1058].

Чтобы иметь возможность распоряжаться внутренними делами княжества, Иван Михайлович должен был обезопасить себя от угроз извне. Осенью 1400 г. была достигнута и эта цель:

«Князь велики Василей Дмитреевичь Московский и князь велики Иванъ Михаиловичь Тверский и князь велики Витофтъ Кестутьевичь Литовский сътвориша заединъ миръ и любовь межи собою»[1059].

Этим миром было прекращено военное противостояние, существовавшее с 1399 г. между Москвой и Тверью — с одной стороны, и Литвой — с другой. При этом два других великих русских князя оставались ни с чем: Юрин Святославич, изгнанный Витовтом, смоленский правитель, и его союзник Олег Иванович Рязанский должны были теперь бороться против Литвы, опираясь исключительно на свои собственные силы. Хотя в 1401 г. они и смогли отвоевать Смоленск[1060], несколькими годами позже Юрию Святославичу все же пришлось окончательно уступить его Литве[1061]. Не придя на помощь Смоленску и Рязани, Москва и Тверь показали, что своя рубашка оказалась для них ближе к телу, чем общерусский кафтан.

В Твери между тем продолжала нарастать внутренняя напряженность. В 1401 г. вдова Михаила Александровича Евдокия поехала в Кашин крестить своего внука[1062], продемонстрировав тем самым симпатии к своему сыну Василию, который, вне всякого сомнения, был главным соперником своего старшего брата Ивана 27 марта 1402 г. умер князь Иван Всеволодович Холмский. По всей видимости, прежний противник великого князя Тверского, умерший бездетным, завещал свою часть Холмского удельного княжества не своему брату Юрию, а старшему сыну великого князя Ивана Александру Ивановичу[1063].

Сила великого князя тверского возрастала и благодаря его собственным действиям. Осенью 1402 г. Иван приказал превратить в крепость тверское местечко Опоки[1064]. Опоки располагались на самой границе Тверского княжества, примерно в двух километрах к востоку от Ржевы, принадлежавшей поочередно то Москве, то Литве. Укрепление этого участка границы безошибочно указывает на то, что в Твери ожидали опасности далеко не только со стороны одной Москвы[1065].

На протяжении сентябрьского года 1402/1403 «холодная война» между Иваном Михайловичем и его братом Василием переросла в открытую борьбу. Тверское войско под предводительством Александра, старшего сына Ивана, выступило в поход на Кашин, и князь кашинский Василий бежал в Москву. Из источников не ясно, как конкретно прореагировала на это Москва. Летописцы лаконично сообщают, что московский великий князь «примирил» враждующих братьев. При всей осторожности, необходимой для истолкования этой ситуации, поведение Москвы следует понимать, как покровительство Василию. Весьма показательно, что в летописи вслед за известием о примирении Ивана и Василия следует известие об обновлении укреплений в Переяславле, ближайшем крупном московском городе к востоку от Твери[1066].

Надежды на то, что Москва отложила на длительный срок свое вмешательство в тверские дела, оказались тщетными. Благодаря Кашинскому удельному князю Москва еще раз получила точку опоры для распространения своего влияния на Тверь. Но после «примирения» Ивана и Василия Михайловичей наследник тверского престола Александр Иванович в начале 1401 г. поехал к Витовту, осаждавшему в это время Смоленск[1067]. И на этот раз, как и в связи с поездкой его отца к Витовту в 1397/1398 г., летописцы не сообщают ничего конкретного о договоренности, достигнутой обеими сторонами. Но уже сам факт подобной встречи и обстоятельства, при которых она состоялась, должны были сильно обеспокоить Москву. Тверской великий князь, напротив, мог чувствовать себя гораздо более уверенно. Зимой 1404/1405 г. он, недолго думая, приказал заключить Василия Кашинского в темницу во время его пребывания в Твери[1068].

Немного позже князь Юрий Всеволодович Холмский нарушил крестное целование великому князю Ивану и поскакал в Москву. Согласно тверскому летописцу, сведения которого попали в Никоновскую летопись, Юрий действовал так,

«бояшебося того же, еже и надо княземъ Васильемъ Михаиловичемъ, братомъ своимъ, князь велики Иванъ Михаиловичь сотворилъ»[1069].

Реакция Ивана на первое вмешательство Москвы в сферу его интересов возымела действие. Москва не предпринимала более попыток к «примирению». Все же Иван Михайлович весной 1405 г. заключил новое соглашение со своим братом Василием Михайловичем[1070]. Поскольку на этот раз князь Иван Михайлович мог диктовать условия соглашения (какие конкретно, в источниках не говорится). Василий остался ни с чем. Три месяца спустя, во второй половине нюня 1405 г., он второй раз бежал в Москву. После этого Иван посадил в Кашин наместников, которые «много зла сотворша христианомъ продажами и грабежемъ»[1071]. Сторонникам Василия пришлось раскошеливаться. Непосредственную власть над городом Александр Иванович и его отец великий князь Иван Михайлович продемонстрировали, лично появившись в Кашине. Александр отправился в Кашин после Петрова дня (29 нюня); его отец побывал в этом городе в сентябре того же года[1072].

Москва в этой ситуации вела себя пассивно, поскольку появилась угроза войны с Литвой. Великий князь тверской использовал это обстоятельство в своих интересах: в 1405 г. сам Иван Михайлович ездил в Литву и встречался с Витовтом[1073]. Из письма торгового двора Ганзы в Новгороде совету города Ревеля, составленного 22 сентября 1405 г., следует, что в Великом Новгороде побывали послы «van dem Koninge van Lettowen und van deme koninge van Otfery»[1074], т. e. «короля Литовского и короля Тверского», передавшие требование своих правителей выдать бежавшего в Новгород Юрия Смоленского[1075].

2. Московско-литовская война 1406–1408 гг. и политика Твери

В феврале 1406 г. литовские войска напали на Великий Новгород и Псков. На подобный шаг Витовта Москва не могла взирать в бездействии, как она позволила это себе в случае со Смоленском. Между двумя великими восточноевропейскими державами разразилась война[1076].

Что касается роли Твери в этом столкновении, то сообщения на сей счет неясны; это касается и их хронологии, и содержания[1077]. Сомнительным представляется сообщение одной из летописей о том, что в начале войны мир с Витовтом разорвал не только московский великий князь, но и Иван Михайлович Тверской[1078]. Более тщательный анализ показывает, что Тверь вмешалась в происходившие события лишь позднее, и вмешательство ее было связано с урегулированием внутренних конфликтов в собственном княжестве и отношением Москвы к этому урегулированию. Тверской летописец изображает начало войны как чисто московско-литовское дело, причем ход борьбы он описывает не без издевки над спесивыми москвичами:

«…ови ихъ идоша подъ Вязму, а друзии къ Серпейску, и не дошедше Серпейска възвратиася въспять: а ижее подъ Вязмою быта Москвичи, а такоже граду ничтоже успеша, и отъидоша. Тогда же князь Липатычь Иванъ воевода Московскый, отъ Литвы убиенъ бысть. Литва же, въступль же глубле въ страну Московскую, градъ Воротынескь взяша, и въ Козелсте посадиша посадникы своа, и близъ Мужайску воеваша»[1079].

После этих первых сражений, закончившихся для Москвы поистине позорно, великий князь тверской Иван Михайлович на Троицу (30 мая) 1406 г.[1080] в третий раз примирился со своим братом Василием:

«Того же лета князь Василей Михаиловичь Кашинский сослася з братомъ своимъ, съ великимъ княземъ Иваномъ Михаиловичемъ Тферскымъ, и приеха изъ Переславля во Тферь, и согвориша лежи собою миръ, и уеловаше честный крестъ на томъ, что быти имъ въ мире и въ любви заодинъ»[1081].

Далее в другом источнике говорится:

«А князь ееликни Василии на Tpoeцкой недели с Переясловля присла к великому князю Иоану Тверскому братолюбия прося: онъ же любя братолюбие пожалова его»[1082].

Московские поиски союзников против Литвы великий князь тверской использовал для того, чтобы вновь подчинить вероломного брата своему владычеству[1083]. Вероятно, вернулся из Москвы в Тверь и Юрий Всеволодович Холмский[1084].

В сентябре 1406 г. большое русское войско, поддержанное татарами Шадибека, призванными на помощь Москвой, выступило против Литвы. В этот поход Иван Михайлович Тверской послал своих братьев Василия и Федора, своего сына Ивана и Ивана Еремеевича Дорогобужского с большим отрядом войск. Когда русские и татары наконец встретились с войском Витовта, обе армии были разделены Окон: русские и татары стояли на Плаве, литовское войско — в Пашковой гати. Стороны сошлись на том. что заключили перемирие с 1 октября 1406 г. до «Съшествня Святаго Духа» (16 мая следующего года)[1085]. Это соглашение привело, однако, к возникновению разногласий в лагере русских:

«Бысть же тако, яко приидоша Тверстни князи на помочь Москвичемъ, и вcu вкупе сташа на Плаве, князь великый Василий взя премирие съ Витовтомъ, а княземъ Тверскымъ и воеводамъ тутоже бывшимъ, а того не ведущимъ; и не токмо же едино, но и въ грамоте перемирной не написа честно имени брата своего великого князя Ивана Тферскаго, но написа и после братни своей, а Тверичемъ никакоже не ведающимъ того. Се же слытавше Тверстни князи и възнегодоша, сице рекота: «ци на службу пришли есмы Василий? безъ насъ думаетъ и смирится и стаашеся отъ васъ нечестно поставляетъ имена великого князя Ивана»»[1086].

Тверской летописец не останавливается перед упреками в адрес Москвы и в другом отношении. Заключение перемирия перечеркнуло надежды татар на военную добычу, и теперь их призвание великим князем московским оказалось палкой о двух концах:

«Тогды же и Тагарове отъидоша, въ помощи место многу пакость сътвориша христианомъ, и гневающеся на великого князя Василиа; и оттоле начаша злии мыслити на землю Рускую, якоже старци прорекаша и глаголаша»[1087].

Во время петровского поста 1407 г. (во второй половине нюня) Юрий Всеволодович Холмский вторично отъехал в Москву[1088]. Юрий явно видел хорошую возможность извлечь личную выгоду из ухудшения отношений между Тверью и Москвой. Великий князь тверской направил в Москву несколько посольств и приказал объявить беглецу:

«и не отлучайся, брате, дому святого Спаса и своего отчества[1089], но поиде, живи на предели отца своего, а злыхъ человекъ не слушай; аще ли ты каа обида есть, да се о насъ епископь Арсений и мужи честнии отець нашихъ»[1090].

Явный призыв к тверскому региональному сознанию, символом которого был, подобно новгородской Софии, собор св. Спаса — епископский храм Твери, остался, однако, неуслышанным. «Злые люди», московские советники Юрия, подбивали князя холмского ехать в Орду. Тверской великий князь видел, что эти интриги влекут за собой начало длительной борьбы, подобной той, которую для утверждения своей власти пришлось выдержать его отцу:

«…православный и великий князь Иванъ Михаиловичь видевъ мира христианьского злыми человеки възмущаема, сице глагола: «довлеетъ ми аще и нужа въсприати, того радуются зело, хощу потрудитися за Христианы, якоже и господинь мой, отецъ мой»»[1091].

Никоновская летопись рассказывает, какие цели ставил перед собой Юрий вместе со своими московскими союзниками. По праву старшинства Юрий, равно как и его умерший брат Иван Всеволодович, мог претендовать в качестве потомка Всеволода Александровича на то, чтобы княжить в Твери вместо Ивана Михайловича.

«Юрий ища великого княжениа Тверского подъ великымъ княземъ Иваномъ Михаиловичемъ Тферскимъ»[1092].

21 июля 1407 г. вслед за Юр нем в Орду отправился и Иван Михайлович, чтобы защитить там свои интересы. После его прибытия начались серьезные столкновения между враждебными друг другу татарскими партиями, что привело к изгнанию хана Шадибека. Незадолго до этого он, как уже упоминалось, оказал москвичам военную поддержку против Литвы. Хотя из-за распрей в Орде пребывание там Ивана Михайловича и затянулось, самому ему удалось выйти из борьбы целым и невредимым. Это неожиданное развитие событий оказалось для него в конце концов все же благоприятным. Новые татарские властители распорядились иначе, чем это ожидали от Шадибека в Москве:

«…царь же Булатъ-Салтанъ, судивъ, и все князи Ординьстии оправиша великого князя Ивана Михаиловичя Тверского, и отпусти его изо Орды царь Булатъ-Салтанъ и многу честь даде ему, а князь Юрьи Всеволодичь тамо во Орде остася»[1093].

24 января Иван вернулся домой. Он прибыл в «православный градъ Тверскый» и «епископь же, весь соборъ и людие всего града радуюшеся въстретаху его; и тако, благодатию Божиею, честне въсприать столъ отца своего, благодаря Господа Бога»[1094]. Опасность все же еще не миновала. Юрию Всеволодовичу удалось бежать к ханскому двору в далекую Астрахань[1095], и после нового переворота в Орде у него вновь появились надежды. В начале весны 1408 г. он опять прибыл в Москву[1096]. Оба отличающиеся друг от друга известия о возвращении Юрия и его дальнейших действиях, содержащиеся в Тверском сборнике, взаимно дополняют друг друга:

«В лето 6916. Выиде Юрий Всеволожь из Орды на Москву, князь вeликий Василей посла къ велцколщ князю Ивану, и посолъ царевь прииде; и князь великий повеле царева посла стретити на Володимерскомъ мосту[1097] честно, и мнози изыдоша гражане бесчислены; царевь посолъ поиха къ Москве, корму[1098] не взявъ, бе бо ему не приказано. А Едигиева посла великий князь честивъ и отпусти, и князь Юриа съ Москвы поиде»[1099].

Хан Едигей был «новым сильным человеком» в Орде. Второе известие Тверского сборника все же обосновывает законность великокняжеской власти Ивана Михайловича ярлыком Пулад-хана, а не силой Едигея:

«Той же зыми, на весну, прииде князь Юрый Всеволодичь изъ Орды на Москву, а с нимъ посолъ царевь Мамаитъ Дербышь. Юрий же оста на Москве, а посолъ прииде въ Тверь, и глагола великому князю Ивану: «царь далъ Юрию Каишнъ и десять волостей Тверскыхъ»[1100]. И князь великий Иванъ отвеща ему: «азъ самъ вчера отъ царя приидохъ, и посолъ царевь[1101] днесь у мене есть, и ярлыкъ царевь данъ ми есть на всю землю Тверскую, и самъ Юрый въ ярлыце царемь данъ ми есть; да того ради тебе не послушаю, дондеже ко цареви шлю…»»[1102].

Далее в этом сообщении сказано, что Иван почтил посла и потом отпустил его.

Юрий Всеволодович вскоре снова отправился в Орду, тогда как Иван отложил уже объявленную поездку на долгие годы. Расчеты Юрия и московского великого князя Василия не оправдались. Предложенная В. С. Борзаковским интерпретация поддержки, оказанной Москвой князю Холмскому, сводится к тому, что великий князь московский хотел «запугать» Ивана Михайловича[1103]; однако эта интерпретация связана с общей недооценкой ситуации. На самом деле после неудачной попытки сделать Юрия Всеволодовича великим князем тверским была предпринята не менее опасная для тверской самостоятельности акция, преследующая цель расколоть великое княжество Тверское на две почти равные части между Иваном и Юрием.

Не удивительно, что, начиная с этих событий антимосковская позиция тверского летописца приобретает все более резкие очертания, проявляясь также и в эпизодах, не имеющих непосредственного отношения к Твери. Тверской сборник осуждает интервенцию Москвы в Рязанской земле и восхваляет маленькую дружину князя Ивана Пронского, которая могла выстоять против превосходящих сил москвичей и рязанцев[1104].

Летом 1408 г. младший сын Ольгерда Свидригайло после столкновений с Витовтом перешел на сторону Москвы. Великий князь Василии предоставил ему наместничество во многих городах и землях: Владимире, Переяславле, Юрьеве Польском, Волоке Дамском, Ржеве и в половине Коломны[1105]. Этот широкий жест в сторону литовского князя, бежавшего из Брянска в Москву, который «Ляхъ бе верою» (т. е. был поляком, следовательно, католиком) и который был наделен «мало не половину великого княжение всея Руси», встречает едкую критику со стороны тверского летописца. Последний выражает недовольство в первую очередь тем, что Свидригайло получил и «стол Русская земля, много славныи Владимиръ мати градомъ»:

«И таковаго града не помиловавши Москвичи, вдаша (они) въ одрьжание Ляхови»[1106].

Осенью 1408 г. Василин Московский вновь напал на Литву. Как если бы между Москвой и Тверью ничего не произошло, Василий послал к

«своему брату, князю великому Ивану, о помочи: и не да ему. И посла къ нему послы: «по роду семи тебе дядя мой пращуръ, великий князь Ярославъ Ярославичъ, княжилъ на великомъ княженни на Володимерскомъ и на Новогородцкомъ; а князя Данила[1107] воскормилъ мой пращуръ Александровича, седели на Москве 7 легъ тивона моего пращура Ярослава; и погомъ князь великий Михайло Ярославичъ, и по немъ Дмитрей и Александръ, вcu сни дръжаша Новогородское и Володимерское великое княжение; что ради братство дрьжа и крестное целование измени князь, тии же ны бе миръ взяша на Плаве»»[1108].

Перечень тверских претензий в адрес Москвы был весьма пространен: нарушение крестного целования, сеяние раздоров между членами тверского княжеского дома («злые люди» — московские советники Юрия Холмского), призвание татар, имевшее тяжелые последствия для Руси, скандальная милость, оказанная «ляху». В данной связи этот список служит доказательством того, что, в отличие от Москвы, Иван Михайлович

«беаше ходя путемъ отчим, сего ради миръ глубокъ имяше ко всемъ странамъ…»[1109].

Впрочем, это высказывание содержит лишь половину правды: в 1406 г. Иван Михайлович по существу нарушил нейтралитет и послал свое войско против Витовта. Теперь же он, однако, держался в стороне от борьбы. А она и без того вскоре закончилась: в сентябре 1408 г. Москва и Литва заключили «вечный мир» «по старине», т е. на условиях сохранения status quo ante[1110].

Тверь должна была извлечь существенный урок из событий 1406–1408 гг.: на протяжении одного десятилетия эторично не удалась попытка добиться посредством сближения с Москвой признания равноправного статуса тверского великого князя. Выравнивание положения Твери с Москвой, к которому стремился в 1399 г. Михаил Александрович, имело место, по крайней мере, на протяжении нескольких лет, что позволило без проблем, возникающих извне, осуществить передачу княжеской власти по наследству; аналогичная же попытка Ивана Михайловича уже через несколько месяцев была пресечена поведением Москвы на Плаве в сентября 1406 г.

3. Продолжение борьбы за внутреннее единство Тверского княжества и новые опасности со стороны Москвы и татар (1480–1413 гг.)

Хотя после окончания войны с Литвой Москва имела большие возможности воздействовать на Тверь, именно в этот момент Иван Михайлович энергично разделался со своими противниками внутри княжества, не испытав при этом никакого вмешательства извне. В октябре 1408 г. тверское войско еще раз выступило в поход на Кашин. На этот раз жертвой тверского нападения стал не Василий Михайлович, а Иван Борисович. Почему так случилось, в источниках не сообщается. Князь, которого в начале века Иван Михайлович использовал в борьбе против своего младшего брата Василия, бежал в Москву, а его мать была заключена в темницу. С Василием великий князь тверской заключил новое соглашение. Помимо этого, он посадил в Кашине своего наместника[1111] (явно на ту часть владений, которая принадлежала Ивану Борисовичу).

Москве не удалось вмешаться в тверские дела после этого нового поворота событий, поскольку вскоре после этого она сама стала жертвой большого татарского похода. Едигей напал на Москву, потому что Василий Дмитриевич приютил у себя сыновей Тохтамыша, личных заклятых врагов «сильного человека» Орды. Помимо этого, Едигей обвинил московского великого князя в дурном обращении с татарскими послами[1112].

После того, как великий князь Василий «отъехал вборзе на Кострому», 1 декабря 1408 г. войска Едигея появились под Москвой[1113]. Теперь Твери нужно было быстро принимать решение, как себя вести, когда в Твери по приказу Едигея появились царевич и еще одни татарский посол и передали распоряжение:

«быти у Москвы часа того съ всею ратью тверскою, и съ пушками, и съ тюфяки, и съ самострелы и съ всеми съсуды градобииными…»[1114]

Предшествовавшие вмешательства москвичей в сферу тверских интересов и соображения самосохранения говорили за то, чтобы выполнить приказ Едигея. Однако великий князь тверской решил иначе:

«Князь же Иванъ не хотя сего сътворити, ни изменити крестного целованиа и давнаго мира и любви съ великымъ княземъ, но сице умысли: съ Твери поиде безъ рати, не еъ мнозе дружине, и не доехавъ Москвы възвратися пакы съ Клина на Тверь. И таковымъ коварствомъ перемудрова: ни Едегея разгнева, ни князю великому погруби, обоимъ обоего избежа. Се же створи уменски паче же истински»[1115].

Однако сообщение Троицкой летописи о том, что Иван Михайлович равно смог избежать дурных для себя последствий с обеих сторон, не соответствует действительности. В Рогожском летописце мы читаем, что татары

«взяша волосгь Клиньскую и множьство людии посекоша, а иныхъ въ пленъ поведоша»[1116].

Как мы узнаем далее из летописных сообщений, Едигей намеревался зимовать под Москвой. Только в результате начала междоусобиц в Орде и призыва о помощи от хана, которого он поддерживал, после двадцати двух дневной осады Москвы он вынужден был отступить[1117].

Клин был южным пограничным укреплением великого княжества Тверского на дороге в Москву[1118]. Поэтому возникает подозрение, что татарское нападение на Клин должно было стать прелюдией большого похода на Тверь. Получается, что Едигей разгадал уловки тверского великого князя.

Во всяком случае, Иван Михайлович пошел на значительный риск, как личный, так и касающийся его земли, когда он не выполнил приказ Едигея. В связи с московским походом последнего не может быть и речи о «неопределенной позиции» Твери[1119].

Что побудило Ивана Михайловича действовать подобным образом? Разве у него не было достаточных оснований для враждебного отношения к Москве? Источники допускают два объяснения, явно не исключающих друг друга. Уже цитировавшееся сообщение Троицкой летописи говорит о «старом мире» между Тверью и Москвой, который Иван не хотел нарушать. Действительно, хотя в предшествующие годы Москва не раз поддерживала тверских удельных князей, вступавших в борьбу с Иваном Михайловичем, все же великий князь московский ни разу не вмешался в тверские дела с применением военной силы. Войско Едигея вновь ушло с Руси, хотя и лишь после опустошений, продолжавшихся несколько месяцев. Если бы Тверь поддержала татар, то это повлекло бы за собой резкий рост враждебности со стороны Москвы и в результате начались бы новые войны. Помимо этого, уважение к Твери на Руси было бы этим полностью разрушено; великое княжество Тверское оказалось бы в политической изоляции. Резкость, с которой тверские летописцы в предшествующие годы осуждали сотрудничество Москвы с татарами, показывает, сколь малую симпатию вызывала у тверичей возможность того, что Едигей мог бы захватить Москву с помощью тверских войск и тверских осадных орудий. Это влечет за собой эторое возможное объяснение. Обстоятельно проанализировав летописные сообщения о походе Едигея 1408 г. Л. В. Черепнин пришел к выводу, что в них нашла свое выражение идея русского единства «в несколько консервативной форме союза русских княжеств под главенством великого князя владимирского»[1120]. В основе обозначения этой идеи как «консервативной» лежит предвзятое представление о том, что концепция объединения Руси Москвой в рамках единого государства должна была быть «прогрессивной». Если отвлечься от этой односторонности, то утверждение Л. В. Черепнина вполне заслуживает внимания. На самом деле в летописях все сильнее находят выражение антитатарские настроения, и не в последнюю очередь в сводах, отмеченных тверским влиянием[1121]. Антипатия к татарам, обоснованная политически, религиозно, а частично и этнически, в сочетании с уже упоминавшимися «реально-политическими» соображениями могли побудить тверского князя отказаться следовать за Едигеем.

Ровно двумя годами позже оба отъезжавших тверских удельных князя вернулись из Москвы в Тверь. Источники не дают возможности прийти к заключению, связано ли это и, если связано, то в какой степени, с тверской политикой по отношению к Едигею. В сентябре-октябре 1410 г. великий князь Иван Михайлович «благословением игумена Московского Никона» даровал милость князю Ивану Борисовичу[1122], а 10 октября того же года — «своему брату, князю Юрию Всеволодовичу»[1123].

В феврале 1411 г., почти два года спустя после смерти Арсения[1124], в Твери был посвящен новый епископ. Если прежде поставление епископа осуществлялось только лишь решением митрополита[1125], то на сей раз был использован другой метод: митрополит Фотий приказал суздальскому епископу Митрофану тянуть жребий. Выбор при этом пал, однако, не на Парфения, настоятеля тверского монастыря св. Федора, а на московского настоятеля Антония, которого тверичи не желали[1126]. Это известие сохранилось только в западнорусской Супрасльской летописи. Однако Антонин в конце концов показал себя в ходе своего служения (а занимал кафедру он в течение долгого времени) достойным представителем своей епархии; представителем промосковской политики он отнюдь не был[1127]. Все же в момент избрания тверичи явно были не довольны его кандидатурой. Недовольство это, правда, могло относиться и к способу избрания, о котором речь уже шла[1128]. Помимо того, отношения между Москвой и Тверью в это время явно вновь стали напряженными, что превращало избрание московского настоятеля епископом тверским в важную политическую акцию. Впрочем, таковой акцией оно являлось бы в любом случае.

Наследник тверского престола Александр Иванович в 1411 г. ездил в Литву и встречался в Киеве с Витовтом. В этом древнем русском городе пребывали тогда также польский король Ягайло и сын умершего в 1406/1407 г. и еще ранее изгнанного из Орды Тохтамыша царевич Джелал-ад-Дин. В сентябре 1411 г. Александр вернулся в Тверь[1129]. Кроме того, осенью 1411 г. было воздвигнуто новое тверское укрепление на границе с Торжком; поскольку новоторжские земли принадлежали Великому Новгороду, они находились тем самым в московской сфере влияния[1130]. Во второй раз за несколько месяцев события приобрели острый характер. Зимой 1411/1412 г. Джелал-ад-Дин на короткое время сместил Едигея и взял власть в Орде. В 1412 г. в Тверь от нового хана прибыл «посол лют» и вызвал великого князя тверского в Орду. К этому времени уже снова открылась «вражда великая» между Иваном Михайловичем и его младшим братом Василием Кашинским. Люди Ивана взяли Василия в плен, но потом ему удался отчаянный по смелости побег в Москву. Рассказав об этом. Никоновская летопись говорит далее:

«Того же лета взяша велиции князи единачество межи собою, князь велики Витофтъ Кестутьевичь Литовский и князь велики Иванъ Михайловичь Тферский, быти имъ всюде заединъ».

После этого Василий Михайлович отправился из Москвы в Орду, а 1 августа 1412 г. туда же выехал великий князь московский Василий вместе с князем Иваном Васильевичем Ярославским «со множьствомъ богатства и со всеми своими велможами»[1131]. Мнение В. С. Борзаковского о том, что великий князь тверской мог рассчитывать на благосклонное отношение Джелал-ад-Дина, поскольку последний состоял в добрых отношениях с Витовтом[1132], выглядит не вполне убедительно: соперник Джелал-ад-Дина Едигей враждовал с Москвой, Москва же, в свою очередь, предоставляла убежище сыновьям Тохтамыша, о чем уже говорилось ранее. Великий князь московский прибыл к хану со звонкой монетой, что уже и раньше не раз оказывалось залогом успеха московской политики[1133]. Прибытие «посла люта» в Тверь также не говорит о том, что тверичи могли быть довольны подобным развитиям событий. Лишь 15 августа 1412 г., спустя две недели после отъезда великого князя московского, в Орду выехал Иван Михайлович; значительная задержка явно была связана с необходимостью принять татарского посла. Никоновская летопись живо изображает сцену расставания Ивана с епископом и тверичами, завершая ее следующим сообщением:

«А въ то время во Орде до его (Ивана) прихода, Божиею милостию и пречистыа Его Богородицы владычици нашея заступлениемъ, той злый нашь недругъ царь Зелени-Салтанъ Тахтамышевичь умре, застреленъ на войне отъ своего брата Киримъ-Бердея»[1134].

Представляется, что до гибели Джелал-ад-Дина судьба Ивана висела на тонком волоске.

В конце октября или середине ноября 1412 г.[1135] на Русь вернулись великий князь московский и Василий Михайлович. Они явно добились у новых властителей Орды хотя бы частичного успеха, поскольку 24 декабря 1412 г. Василий Михайлович «со татарами» сделал попытку пробиться в Кашин. Однако второй кашинский князь Иван Борисович вместе с тверским гарнизоном не подпустил Василия к городу[1136].

Во время отсутствия великого князя Ивана Тверью правил Александр Иванович. Когда осенью 1412 г. сгорело тверское укрепление Городня. бывший Вертязин городок, Александр в марте 1413 г. повелел срочно восстановить его и снабдить сильным гарнизоном из Твери и Кашина[1137]. Эта крепость защищала дорогу из Москвы в Тверь[1138] — обстоятельство весьма показательное с учетом ее быстрого восстановления и введения туда сильного отряда. Все же тверской союз с Литвой вновь сыграл свою роль: московского нападения не последовало. 9 апреля 1413 г. воскресным утром в свою «вотчину» вернулся из Орды Иван Михайлович[1139].

4. Двенадцать лет внутреннего и внешнего мира. Тверь с 1413 по 1425 г

За многочисленными внутренними конфликтами и вовлечением Твери в борьбу между Москвой и Литвой в первые четырнадцать лет правления Ивана Михайловича последовали двенадцать лет внутреннего и внешнего мира[1140]. На это время пришлись, однако, опустошительные эпидемии, голодные-годы и сильные пожары[1141]. Тем самым военных и экономических предпосылок для начала нового витка борьбы между князьями явно недоставало. Но мир сохранялся не только по этой причине; его сохранению способствовала и политика отдельных личностей.

Поскольку младший брат великого князя тверского Василий Михайлович вновь упоминается в летописях лишь после смерти Ивана, до сих пор предполагалось, что Василий вернулся в Кашин лишь после смерти великого князя тверского[1142]. Выше уже говорилось о том, что 24 декабря 1412 г. Василий тщетно пытался вернуться в Кашин, опираясь на татарскую поддержку. После недавнего опубликования одной из вставок в некую кашинскую рукопись стало известно, что вставка эта была сделана 1 января 1415 г. «при благоверных князи Васильи Михайловиче и Иоанне Борисовиче, при священном епископе тферьском Антоньи»[1143]. Таким образом, до этой даты Василий должен был вновь примириться со своим старшим братом Иваном Михайловичем (можно предположить, что примирение это произошло на условиях, выдвинутых Иваном).

Осенью 1419 г. новгородцы приняли у себя тверского удельного князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского[1144]. Известий о противоречиях между Андреем и великим князем Тверским Иваном нет. Примерно двумя-тремя годами позже Иван приказал заключить в темницу некоего боярина из Торжка и его сына[1145]. Это могло быть связано с усилиями новгородцев сохранить добрые отношения с ливонскими орденскими рыцарями[1146]. В то же время Иван послал литовскому великому князю Витовту тверское войско на помощь против Ордена[1147].

Последние годы правления Ивана не сопровождались возникновением новых политических затруднений[1148]. Во время его двадцатишестилетнего правления в Твери поединок между великим князем и тверскими удельными князьями был выигран великокняжеской властью,

«и этот процесс внутренней концентрации ставил ее (т. е. Тверь) более независимо по отношению к Москве и великому княжеству всея Руси. Тверь при великом князе Иване Михайловиче стоит самостоятельной политической единицей между Москвой, татарами и Литвой»[1149].

Будущее должно показать, удастся ли тверским правителям сохранить политическое пространство, которое, казалось бы, не идет в сравнение с Москвой, Ордой и Литвой.

Представляется, однако, что самосознание тверских правителей было отнюдь не малым. Применительно к внуку Ивана Михайловича, Борису Александровичу, это еще будет показано. Сам Иван в 1408 г. внятно дал понять своему московскому соседу Василию Дмитриевичу, что он не ощущает себя второразрядным правителем по отношению к нему.

М. В. Рубцов в своем большом нумизматическом труде о тверских монетах приводит факт, как представляется, указывающий на то, сколь сильно Иван Михайлович умел придать символическое выражение своему самосознанию властителя. М. В. Рубцов упоминает найденные в Старице серебряные монеты, «совершенно схожие» с монетами Ивана Михайловича видом и формой. Наряду с нечитаемыми следами надписей на аверсе этих монет выбито изображение двуглавого орла с распростертыми крыльями[1150].

Глава VIII

Была ли Тверь державой, подобной Москвве или Литве? Борис Александрович (14251464) и политика Твери в период внутреннего ослабления Москвы и Литвы

1. Прекращение существования удельного княжества Кашинского и нарушение прав Ивана Юрьевича. Начало правления Великого князя Бориса Александровича

В мае 1425 г. в шестидесяти семилетием возрасте умер великий князь Иван Михайлович. 21 мая вступил после него на тверское княжение его сын Александр; Кашиным стал править дядя нового великого князя Василий Михайлович[1151]. В одном из сообщений сказано, что Иван «приказа княженне свое внуку своему Борису Александровичю, а Кашинъ брату своему Василью»[1152]. Упоминание Бориса Александровича в качестве прямого наследника великого князя Ивана опережает события. Заслуживает, однако, внимания указание на четкое обособление Кашина, как части наследства, отошедшей Василию.

Великий князь тверской Михаил Александрович, умерший в 1399 г., завещал Тверь и большую часть тверской территории своему старшему сыну Ивану и его сыновьям Александру и Ивану. Об этом уже подробно говорилось ранее. Между Иваном Михайловичем и его братом Василием в первой четверти XV в. не раз возникали конфликты. Наряду с вопросом о владельческих отношениях в Кашине, где помимо Василия держал свой удел второй удельный князь Иван Борисович, в основе этих распрей должна была лежать также проблема устранения Василия от наследования (по праву старшинства) великого княжения тверского. В конце концов Иван Михайлович и его брат Василий явно сошлись на том, что Василий будет уважать наследование тверского княжения по праву первородства, тогда как Иван с сыновьями признает права Василия на Кашин. В недалеком будущем Кашин все равно должен был оказаться в составе тверского княжения, поскольку ни Василий, ни второй кашинский князь Иван Борисович не имели мужского потомства[1153]. Однако и этому компромиссу суждено было просуществовать недолго.

Великий князь Александр Иванович умер 26 октября 1425 г., прокняжив, таким образом, всего несколько месяцев[1154]. Его преемником стал старший сын Александра Юрий. Юрий Александрович умер 26 ноября 1425 г., всего через четыре недели после своего восшествия на тверской великокняжеский стол. Вероятной причиной этих смертей, внезапно последовавших друг за другом, была чума, свирепствовавшая в это время на Руси. После смерти Юрия четвертым великим князем тверским 1425 года стал брат Юрия Борис Александрович. Уже вскоре после своего вокняжения Борис «поималъ» своего двоюродного деда Василия[1155]. Василий попал в плен, и о его дальнейшей судьбе летописи ничего не сообщают. Поскольку, помимо этого, уже в 1415 г. источники умолкают и об Иване Борисовиче, акции нового великого князя означали, по всей вероятности, весьма серьезные изменения во внутреннем устройстве Тверского княжества: удельное княжество Кашинское, источник конфликтов в сфере власти великого князя тверского на протяжении десятилетий, прекратило свое существование[1156].

Свой авторитет Борис укреплял твердой рукой не только в Кашине. Одни из летописных фрагментов рассказывает, что после смерти своего брата Юрия он

«сяде на его место… на великое княжение… а племяннику своему князю Ивану Юрьевичю дал в уделъ город Зупцов»[1157].

Михаил Александрович, как упоминалось, наряду с Иваном Михайловичем утвердил своими наследниками обоих его сыновей Ивана и Александра. Иван Иванович, очевидно, умер раньше своего отца, так же, как и третий, родившийся уже после смерти деда сын Ивана Михайловича по имени Юрий[1158]. Главный вопрос заключался теперь в том, останется ли в силе принцип совместного наследственного права на львиную долю великого княжества Тверского, сохраненный Михаилом Александровичем для Ивана Михайловича, Александра и Ивана Ивановичей и в следующем поколении, т. е. среди сыновей Александра Ивановича, к чему и Александр и Иван явно стремились. Если бы на этот вопрос был дан утвердительный ответ, то завещание Михаила Александровича было бы истолковано в смысле восстановления принципа старшинства для всех мужских потомков обоих старших сыновей Ивана Михайловича. В этом случае Борис Александрович после смерти своего старшего брата Юрия мог бы притязать на великое княжение тверское. Если же, напротив, рассматривать как решающую новацию, введенный Михаилом Александровичем в 1399 г. переход к наследованию по праву первородства (обход младшего сына Михаила в пользу сыновей Ивана Михайловича), то тогда в конце 1425 г. Иван Юрьевич, сын Юрия Александровича, мог бы требовать приоритета перед своим дядей Борисом. В своем завещании 1399 г., содержание которого мы знаем лишь в самых общих чертах, Михаил Александрович вряд ли мог предусмотреть эту сложную ситуацию, связанную с престолонаследием, — ведь она сложилась уже в поколениях его правнуков и праправнуков. Борис Александрович разрешил эту проблему по- своему: он поставил всех перед свершившимся фактом, заняв тверское великое княжение и удовлетворив Зубцовом своего, вероятно еще юного, племянника[1159]. Поскольку и в последующее время в источниках нет никаких указаний на напряженность в отношениях между Борисом и его племянником, последний, вероятно, удовлетворился Зубцовом.

В «Похвальном слове» тверского анонима, одном из важнейших источников для времени правления Бориса Александровича, автор следующим образом высказывается о начале правления Бориса: Борис, после того, как он

«власть приимше тферскаго чиноначальства, гордыя съ власти сверже, а смиренный на престоле со собою посади[1160], но и еще же и иная власти, не покоряящаяся ему, но покорны сотвори»[1161].

В связи с операцией, осуществленной Борисом в Твери против своего племянника Ивана Юрьевича, передача великого княжения по наследству потомкам Александра Ивановича, сыновьям или внукам, должна была теперь осуществляться по принципу старшинства.

В Москве в это время развитие шло в противоположном направлении, и это обстоятельство наверняка не осталось без последствий, воздействовавших на тверскую политику по отношению к Москве. Добавились к этому и другие факторы.

2. Тверь, Литва и Москва до смерти Витовта (1430 г.)

За несколько дней до смерти Ивана Михайловича, приходившегося Борису Александровичу дедом, в Москве в феврале 1425 г. умер великий князь Василий Дмитриевич. Хотя он из всех сил старался обеспечить передачу великого княжения своему малолетнему сыну Василию, положение последнего осталось непрочным: его дед Дмитрий Донской в своем завещании 1389 г. утвердил ближайшим наследником после Василия Дмитриевича своего второго сына Юрия Дмитриевича[1162]. Через несколько лет после смерти Василия Дмитриевича это обстоятельство привело к продолжавшейся свыше двух десятилетий (хотя и с перерывами) крупнейшей феодальной междоусобице, которая поставила Москву на грань катастрофы. Первое время Юрий Дмитриевич, однако, выжидал в своем удельном княжестве Галицком. В Москве бояре великого князя хранили верность юному Василию II Васильевичу. Юрий же более всего опасался литовского великою князя Витовта, который, будучи дедом Василия II[1163], был призван его отцом в качестве опекуна малолетнего правителя[1164]. Разумеется, роль защитника не следует объяснять исключительно родственными симпатиями Витовта. Московское государство не раз бывало главным соперником Литвы, и до тех пор, пока им управлял малолетний правитель или же его бояре, зависимые от защиты и покровительства Витовта, Литве нечего было опасаться со стороны Москвы.

Витовт, пребывавший в 1425 г. уже в преклонном семидесятипятилетнем возрасте, достиг в это время вершины своего могущества и стремился вновь оторвать Литву от Польши и сделаться королем независимой державы[1165]. При таких планах Литвы Борису Александровичу следовало позаботиться о том, чтобы его княжество не пало жертвой литовской экспансии. Помощи от Москвы ожидать было нечего: в 1426 г. бояре, занимавшиеся в Москве правительственными делами, заверили Витовта в том, что Москва не окажет поддержки против Литвы ни Пскову, ни Великому Новгороду[1166]. В следующем. 1427 г., Борис Александрович заключил с Витовтом договор[1167], который в этой опасной ситуации должен был защитить великое княжество Тверское от Литвы[1168].

Й. Пфитцнер называет договорную грамоту тверского великого князя «распиской в присяге на верность», считая, что Борис «подчинился» Витовту[1169], а X. Фляйшхакер полагает, что речь шла о «соглашении, устанавливавшем отношения, граничащие с удельно княжескими»[1170]. Вопреки этому, уже С. М. Соловьев установил, сколь сильно договор, заключенный Борисом Александровичем, отличается в этом отношении от соглашений с Витовтом великого князя рязанского и князя пронского[1171]. Обе грамоты были составлены в 1427 г.[1172]; оба князя объявляли в них:

«господину, осподарю моему, великому князю Витовтоу, со язъ… добилъ есми челом, далъся есми ему на слоужбоу…»[1173].

Борис Александрович также говорит о Витовте с почтением как о «господине» и, кроме того, — как о «деде»[1174]; все же он избегает титуловать его «господарем», и содержание соглашения ни в коем случае не было неблагоприятным для Бориса. Борис получил гарантию:

«А господину моему, деду, великомоу князю Витовту, мене, князя великого Бориса Александровичя тферьскова боронити ото всякого, думою и помочью. А в земли и в воды, и во все мое великое княженье Тферьское моему господину, деду, великому князю Витовту не вступатися».

Взамен Борис обязывается сохранять единство с Витовтом:

«Быти ми с нимъ заодинъ, при его стороне, и пособляти ми емоу на всякого, никого не вымая».

Формула «думою и помочью», относящаяся к поведению Витовта в его контактах с Тверью, имеет очевидные параллели в средне- и западноевропейском регионе, где даже ленные связи (конечно, не подразумевающиеся в данном случае) имели характер взаимных обязательств. В цитированных формулах договора вовсе не находит выражение «удельнокняжеское» подчинение Бориса Александровича Витовту. Прерогативы великого князя тверского еще отчетливее выступают в следующих статьях договора:

«А дядямъ моимъ[1175], и братьи моей[1176], и племени моему, княземъ, быти в моемъ послусе. Яз, князь велики Борисъ Александрович, воленъ, кого жалую, кого казню, а моему господину, деду, великому князю Витовъту, не вступатися».

Далее говорится, что Витовт не должен принимать к себе тверских удельных князей с их владениями-вотчинами:

«Поидетъ ли который к моему господину, деду, к великому князю Внтовту, и онъ отчины лишенъ…».

Эта статья имела ключевое значение, поскольку именно она обеспечивала в первую очередь существование Твери как хотя и небольшого, но все же сравнительно преуспевающего и сильного великого княжества. Тверские удельные князья, территории владения которых все более сокращались, перейдя на службу к столь могущественному правителю как Витовт, наверняка получили бы от него наместничества более доходные, чем их тверские уделы. На этот случай Борис Александрович позаботился о том, чтобы переход на службу к Витовту не дал им возможности перевести под литовскую власть часть тверской территории.

В связи со «свободой» великого князя тверского казнить и миловать по собственному усмотрению Б.А. Романов указывает на то, что данная статья согласуется с формулировкой, применявшейся позднее в Москве[1177]. Несомненно, что эта статья договора означала собой значительное усиление позиции великого князя Бориса Александровича, потенциальные противники которого среди тверских удельных князей не могли более рассчитывать на поддержку могущественных соседей: силы Москвы были связаны возрастающей напряженностью внутри княжества, а теперь в качестве возможной опоры для противников Бориса Александровича отпадала и Литва. Если учитывать это значение договора 1427 г., не забывая одновременно об обоюдных союзных обязательствах, которые, собственно говоря, в этой ситуации не были столь же необходимыми для обеих сторон[1178], то становится ясно, какие преимущества в соответствии с этим договором получал Борис Александрович как представитель слабейшей из договаривающихся сторон. Помимо этого, в пограничных вопросах это соглашение подтвердило старые договоренности о податных обязательствах населения пограничных районов между Тверью и Литвой или же Тверью и Смоленском. Явно предусматривая возможность возникновения спорных ситуаций в пограничных районах, договор устанавливал совместный суд, существовавший для решения подобных дел также между Тверью и Москвой. Обе стороны подтвердили, что торговля между Тверью и Литвой должна была быть свободной[1179].

На рубеже 1427/1428 г. Борис выполнил свое обязательство перед Витовтом об оказания ему помощи, послав тверское войско для поддержки литовского нападения на новгородский «пригород» Порхов[1180].

В 1429/1430 г. осуществление планов Витовта относительно коронации вступило в решающую фазу. Подобно московскому великому князю Василию Васильевичу, в Литву отправился и Борис Александрович; оба они намеревались принять участие в коронационных торжествах. Из-за польской интервенции реализацию замысла пришлось, однако, отложить, а после этого, так и не достигнув своей великой цели, Витовт умер в октябре 1430 г.[1181]

Смерть Витовта кардинально изменила политическую ситуацию. В Москве и Литве начались серьезные внутренние конфликты. Подобно островку внутреннего мира, между обеими великими державами располагалась маленькая, но «самодержавно» управляемая Борисом Александровичем Тверь.

3. Литовская политика Твери после 1430 г. и тверская позиция в начале большой династической войны в Московском государстве

Для Москвы уже сама по себе смерть Витовта означала конец внутренней стабильности. Юрий Галицкий перестал соблюдать заключенный в 1428 г. договор, в котором он отказывался от своих прав. После этого Юрий и Василий II обратились к Орде. Хотя хан и подтвердил положение Василия в качестве великого князя, однако после того, как Василий отнял у Юрия принадлежавший последнему Дмитров, Юрий решился на борьбу. Внешним поводом к этому стало оскорбление, нанесенное его сыну Василию Косому на свадебных торжествах молодого великого князя в феврале 1433 г., когда Василий II достиг восемнадцатилетнего возраста.

Еще в том же году Юрий Дмитриевич двинулся с войском из Галича на Москву и овладел городом. Когда после этого многие бояре и служилые люди покинули Москву и отправились к пребывавшему в Коломне Василию И, Юрию пришлось отказаться от великого княжения. Уже в 1434 г. он, однако, вновь победоносно вернулся в Москву, где и умер, будучи великим князем, 5 июня того же года. Его сыновья, которые в отличие от своего отца не могли использовать правом старшинства, продолжали вести борьбу против Василия II еще два десятилетия. Состав противников великого князя по ходу борьбы был различен, как отличались друг от друга и союзы, в которые они вступали[1182].

Не представлялся ли Твери шанс среди этих смут улучшить собственную позицию за счет Москвы? Такая возможность действительно существовала, но она не реализовалась из-за особого характера требований партикуляристских сил, «удельнокняжеской оппозиции» в великом княжестве Московском[1183]. Борьба шла там не «за» или «против» сильной Москвы или сильного великого княжества, а именно за обладание сильной Москвой и великим княжением[1184]. Таким образом, занять чью-либо сторону, т. е. способствовать решению борьбы в свою пользу, по существу вообще не соответствовало интересам Твери. Более того, пока в Москве было неспокойно, она не представляла опасности для Твери. Тверскую позицию по отношению к Москве в 1430-е гг. следует понимать, исходя из подобного политического расчета; далее еще будет показано, что политика Твери в отношении Москвы в целом определилась нейтралитетом, но время от времени она допускала неустойчивую склонность к обеим московским партиям.

На позицию Твери воздействовал и еще один фактор. Еще до того, как в 1433 г. в Москве впервые взялись за оружие, Тверь уже была вовлечена в события на Западе как на политическом, так и на военном уровне. После смерти Витовта польский король Ягайло поставил преемником умершего великого князя своего младшего брата Свидригайло. Однако вместо того, чтобы действовать в соответствии с возлагаемыми на него обязанностями, Свидригайло, как и Витовт. стремился сделать Литву независимым от Польши государством. Тогда поляки попытались заместить его Сигизмундом, младшим братом Витовта; в своей борьбе с Сигизмундом Свидригайло опирался прежде всего на восточных славян, живших в созданном литовскими правителями государстве[1185]. Таким образом, в Литве борьба началась уже в 1431 г. Недолго думая, Борис Александрович встал на сторону Свидригайло. Под воздействием открывающихся больших политических перспектив пренебрежительный тон, в котором тверские летописцы говорили ранее о приеме в Москве «ляха» Свидригайло (1407/1408 г.)[1186], был явно забыт. В 1431/1432 г. Свидригайло женился на тверской княжне Анне, дочери дяди Бориса Ивана Ивановича[1187]. Значение этой новой династической связи выявилось позднее, осенью 1432 г. когда Свидригайло начал собирать войска и

«князь велики тферъскыи Борисъ Александровичь дасть ему брата своего, князя Ярослава, со всею силою своею…»[1188].

Несмотря на это подкрепление, Свидригайло все же потерпел сокрушительное поражение 8 декабря 1432 г. при Ошмяне. Погиб в сражении и Семен Зобин, боярин тверского князя Ярослава. Свидригайло спасся бегством[1189] и не думал сдаваться: после того, как он вновь собрал многие русские войска, он еще раз пошел походом против Литвы зимой 1432/1433 г. и опустошал литовские земли[1190].

Между тем в Москве противоречия обострялись. Осенью 1432 г. от Василия II отъехал боярин Иван Дмитриевич Всеволожский, ранее успешно защищавший интересы великого князя перед ханом. Всеволожский явно добирался в Галич к Юрию Дмитриевичу и проездом был в Твери[1191]. Не могло быть и речи об открытом оказании милости противнику Василия II в Твери: когда 25 апреля 1433 г. великий князь московский был разбит войсками Юрия, он вместе с матерью и женой бежал сначала в Тверь, а уже оттуда уехал в Коломну, отведенную ему Юрием в качестве удела[1192].

Борис Александрович и впредь избегал активного вмешательства в любой форме в московские противоречия; вместо этого он очень внимательно относился к событиям на Западе. Летом 1433 г. Свидригайло стал собирать войска в третий раз. На этот раз он получил помощь от Немецкого Ордена; Борис Александрович также вновь послал ему на помощь тверское войско. Целью похода были центральные районы Литвы в округе Вильно. Войска Свидригайло стояли под Вильно, а в августе[1193] под Тракаем, но Сигизмунд не вступал в бой. Наконец, когда Свидригайло уже начал отход в юго-восточном направлении, состоялось сражение, из которого победителем вышел Свидригайло вместе со своими союзниками[1194].

Вполне понятен стратегический расчет, стоявший за поддержкой, оказанной Свидригайло Тверью. В отличие от ситуации с Москвой, Борис Александрович не мог равнодушно взирать на исход борьбы в Литве. Победа Сигизмунда в дальней перспективе еще теснее сблизила бы Литву с Польшей. Литва, союзная с Польшей и отмеченная воздействием «латинской» культуры и религии, естественно, была нежелательным союзником для Твери не только из-за религиозных расхождений, но и из-за того, что польское преобладание сместило бы польско-литовские интересы к Западу[1195]. Совершенно иные перспективы возникали бы, если бы Свидригайло на самом деле удалось создать самостоятельное литовско-западнорусское государство, опору которого составляли бы в первую очередь западнорусские князья и бояре. Это государство сохранило бы по преимуществу русско-православный характер. Союз между ним и великим княжеством Тверским давал бы выгоды обеим сторонам; может быть, он был бы даже необходим, чтобы защитить на длительное время и Тверь, и Литву от соседних Москвы и Польши. Таким образом, Борис Александрович по-прежнему держался пассивно по отношению к московским событиям и искал поддержки на западе.

20 марта 1434 г. Василий II потерпел серьезное поражение в районе Ростова. После этого сражения один из его союзников, князь Иван Андреевич Можайский, бежал в Тверь[1196]. Л. В. Черепнин считает его прием в Твери звеном в цепочке «враждебных Москве элементов» тверской политики, не упоминая при этом о том, что годом ранее Тверь принимала и Василия II, и не учитывая того, что в 1434 г. Иван Андреевич бежал в Тверь не как противник Василия II, а как его союзник, потерпевший поражение вместе с ним. Совсем другое дело — контакты с Юрием, позднее установленные из Твери Иваном Можайским, не раз переходившим со стороны на сторону во время запутанных династических междоусобиц в великом княжестве Московском[1197].

Оценивая позицию Твери, следует также принимать во внимание поведение другого соседа Москвы: великий князь рязанский поторопился заключить договор с Юрием Дмитриевичем во время его великого княжения в Москве, продолжавшегося не более двух месяцев[1198]. К моменту смерти Юрия 5 нюня 1434 г. он успел, помимо Ивана Федоровича Рязанского, признавшего великокняжеский титул Юрия, заключить договоры с московскими удельными князьями Иваном Андреевичем Можайским и Михаилом Андреевичем Белозерским[1199]; с Борисом Александровичем Тверским договор, однако, заключен не был. При этом у Бориса, получившего великое тверское княжение по праву старшинства, было достаточно причин поддержать Юрия Дмитриевича. Юрий также мог ссылаться на право старшинства или же на соответствующую статью в завещании Дмитрия Донского[1200] то время, как наследование великого княжения Василием основывалось на праве первородства, на которое в принципе мог бы опереться и племянник Бориса Александровича Иван Юрьевич Зубцовский. От активного вмешательства в московские дела Бориса Александровича удерживали как вовлеченность Твери в литовские события, так и опасность для Твери, проистекающая от сил, способных решить исход борьбы в Москве в свою пользу. Представляется, что в действительности Борис действовал первое время в соответствии с правилом, предписывающим оказание поддержки проигрывающей борьбу стороне; осуществлялась эта поддержка посредством приема разбитых или преследуемых князей в Твери. Таким образом, великий князь тверской естественным образом был заинтересован в продолжении московской смуты. По всей видимости, эту цель преследовало и первое крупное вмешательство Твери в династическую войну, имевшее место в начале 1435 г. 6 января этого года сын Юрия Дмитриевича Василий Косой проиграл Сражение войскам великого князя московского под Ярославлем. Василию удалось отступить к Кашину. В этом тверском городе он не только мог чувствовать себя в безопасности и недосягаемым для преследователей[1201], но имел возможность собирать новые силы:

«…а князь Василей бежаша в Кашинъ мимо Ростовъ. Князь же великый возвратився самъ к Москве, а за нимъ посла на Вологду воеводъ своихъ со всеми людми, мневъ его тамо бежавша. Ко князю же Василию Юрьевичю в Кашинъ присла князь великий Борисъ Александровиче Тферской кони и порты и доспехъ, и собрася к нему дружины его 300 человек.»[1202]

В великокняжеском московском своде конца XV в. об этой материальной поддержке, оказанной Василию Косому, ничего не говорится[1203]. Может быть, это связано с позднейшим заключением союза между Борисом Александровичем и Василием II, о котором еще следует поговорить.

Дальнейшее развитие событий в Литве оказало весьма существенное воздействие на переход великого князя тверского к дружественной политике по отношению к Василию II: впрочем, чрезмерно эту политику Борис Александрович не проводил. 1 сентября 1435 г. Сигизмунд нанес ощутимое поражение литовскому союзнику Твери Свидригайло. К Сигизмунду перешли Смоленск, Витебск и Полоцк[1204]. Хотя Свидригайло и смог бежать в орденские земли[1205], его политическая карьера на этом закончилась; то же можно сказать о его далеко идущих планах и связанных с ними перспективах его тверской политики[1206].

Таким образом, Тверь понесла двойной урон: во-первых, Борис

Александрович не мог более опираться на союз, который защитил бы Тверь от Москвы после окончания московских смут, во-вторых, тверское войско дважды сражалось против победоносного ныне Сигизмунда, так что опасность со стороны Литвы казалась отнюдь не малой.

Весной 1436 г. первая фаза московских «гражданских войн» (Дж. Алеф) закончилась ослеплением Василия Косого. Оба других сына Юрия Дмитриевича не поддержали своего брата и объединились с Василием II[1207].

4. Сближение с Василием II и собственные пути тверской политики (1438/39–1445/46 гг

В конце 1430-х гг. Борис Александрович заключил с Василием II союзный договор[1208]. Надежную датировку этого соглашения предложил А. А. Зимин, указывая при этом на статью договора, упоминающую о битве москвичей с татарами и высказывающую опасения перед новым походом хана[1209]. Это сочетание явно имеет отношение к битве между москвичами и татарами при Белеве и к московскому походу хана Улу-Мухаммеда в первой половине июля 1439 г. Именно этот татарский поход и выявляет расхождение между текстом договора и его осуществлением: во время десятидневной осады Москвы войсками Улу-Мухаммеда Борис Александрович не пришел на помощь москвичам. Только когда татары начали опустошать деревин и волости «до самого рубежа Тверского», «князь великий съехал»[1210] т. е. Борне приготовился к сражению, до которого дело не дошло из-за отступления татар.

В. С. Борзаковский полагал, что после победы в Литве Сигизмунда, а в Москве Василия II, тверской князь тесно примкнул к Москве. Однако с учетом времени заключения договора и его содержания этот вывод представляется малообоснованным[1211]. Во всяком случае, соглашение было заключено лишь три года спустя после успехов Сигизмунда и Василия. С учетом содержания договора Л. В. Черепнин высказывает обоснованное предположение, что «искать союза с Тверью» Василия II побудила «татарская опасность»[1212]. Л. В. Черепнин точно констатирует, что условия договора были исключительно благоприятными для Бориса. Вновь было восстановлено равенство московского и тверского великого князей, которого в 1399 г. добился Михаил Александрович, воспользовавшись тем, что Москва находилась в крайне стесненных обстоятельствах; в 1406 г. на Плаве москвичи, однако, отказали в признании этого равенства великому князю тверскому Ивану Михайловичу. В новом соглашении Борис Александрович был обозначен как «брат» великого князя московского. Помимо этого, Василий II обязался уважать как собственность тверского княжеского дома («дом святаго Спаса»), так и «нашу (т. е. Бориса и его «братьев молодших») отчину, великое княжение Тверь и Кашин», а также не принимать их от татар, подобно тому, как Василий Дмитриевич принял от татар Нижний Новгород в 1392 г. Партнеры по договору обещали друг другу единство против татар, поляков (ляхов) и немцев[1213]. В связи с этим Борису Александровичу пришлось отказаться от своего крестного целования великому князю Сигизмунду Литовскому. Это единственное указание в источниках на существование договора между Борисом и Сигизмундом, против которого тверской правитель еще несколько лет назад сражался вместе со своим союзником Свидригайло[1214].

Незадолго до заключения договора между Тверью и Москвой между обоими великими княжествами, вероятно, имело место военное столкновение, о котором ничего не сообщают летописи. В грамоте 1438/39 г. Борис Александрович обязался своему партнеру по договору:

«А полон ты, брате, нашъ тверьскы и кашинъскы отпустити без откупа. А кто купил полоняника, и он возмет цену по целованию.»[1215]

Составленное неизвестным тверским автором «Слово похвальное» великому князю Борису Александровичу содержит известие, которое, возможно, имеет отношение к конфликту, предшествовавшему заключению договора 1438/1439 г.[1216] Не приводя точных хронологических данных, тверской автор сообщает о нападении московского боярина Колычева, попытавшегося захватить в плен князя Ивана Юрьевича Зубцовского, сына брата Бориса — Юрия Александровича. Борис послал войска на помощь своему племяннику. Москвичи потерпели поражение; их преследовали вплоть до Сижешки[1217] к западу от Ржевы. Тверичи вернули себе всю добычу, захваченную агрессорами, и взяли более чем пятьсот пленных[1218]. Хотя речь здесь идет о московских, а не о тверских и кашинских пленниках, как в грамоте, это противоречие все же объяснимо характером «Слова похвального», автор которого обходит молчанием тверские неудачи и выставляет на первый план успехи великого князя Бориса.

Выше уже говорилось, что после заключения договора 1438/1439 г. при нападении хана Улу-Мухаммеда на Москву в июле 1439 г. помощь из Твери осажденному городу не поступила. Все же другие пункты соглашения Борис выполнял. В 1438/1439 г. некий князь по имени Александр Иванович, правнук Ольгерда, отправился из Твери в Псков, после этого псковичи посадили Александра княжить в своем городе и выслали князя Владимира Даниловича, пятью годами ранее прибывшего в Псков из Литвы[1219]. Хотя и нельзя утверждать с уверенностью, что Александр Иванович принадлежал к тверскому княжескому дому[1220] (возможно, он просто проезжал Тверь по пути в Псков), все же это известие косвенным образом указывает на антилитовский поворот в тверской политике. При этом ослабление литовского влияния в Пскове явно соответствовало московским интересам.

В Литве великий князь Сигизмунд 20 марта 1440 г. пал жертвой заговора литовской знати. После короткого периода непосредственного правления польского короля Владислава III новым великим князем был поставлен 29 июня 1440 г. тринадцатилетний брат польского короля Казимир. Власть фактически находилась в руках знатных магнатов, и на протяжении многих лет в Литве не прекращались внутренние междоусобицы[1221]. Десять дней спустя после убийства Сигизмунда в Смоленске простой народ, «черные люди», изгнал воеводу[1222], поставленного Сигизмундом, Андрея Саковича и стоявших на его стороне бояр. Новым воеводой восставшие сразу же поставили князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского. Однако еще в том же году они призвали к себе на княжение князя Юрия Лингвеиневича[1223]. Недолгое правление тверского удельного князя в Смоленске[1224] является еще одним указанием на аитилитовский поворот в тверской политике около 1440 г. Источники не дают оснований для заключения, преследовал ли при этом Борис Александрович цели, схожие с целями первой половины тридцатых годов, а именно — способствовать образованию на западе независимого от Польши, союзного с Тверью литовско-западнорусского государства, может быть, со Смоленском во главе.

Конфронтации с Литвой соответствовало сближение с Москвой. Когда Василий II в 1441 г. предпринял поход против Великого Новгорода, чтобы вновь поставить торговый город под свой контроль, ему помогало войско великого княжества Тверского[1225]. Возможно, между Василием и Борисом в это время существовало негласное соглашение, в соответствии с которым Великий Новгород относился к московской сфере влияния, в то время как Тверь переняла на себя обеспечение безопасности северо-западной Руси в Пскове[1226].

Когда осенью 1441 г.[1227], или весной 1442 г.[1228] в Москве возобновилась династическая война, Василию II все же пришлось обходиться без тверской поддержки. Новый противник Москвы Дмитрии Шемяка отказался выплачивать дань и по этой причине подвергся нападению со стороны великого князя московского. Между сентябрем 1441 г. и концом февраля 1443 г. Василий II заключил с князем Дмитрием Галицким (Шемяка был вторым сыном Юрия Дмитриевича) новое соглашение[1229]. Тем самым конфликт был внешне улажен; стоит, однако, отметить, что новые столкновения начались довольно скоро после его урегулирования. По мнению Д. Алефа, Дмитрий Шемяка выполнял свои обязательства по отношению к Василию II до середины 1445 г.[1230], что подтверждается дошедшими до нас источниками. Таким образом, пограничная война против Новгорода, начатая Борисом Александровичем в 1443/1444 г., не может быть объяснена тем, что Тверь

«могла на некоторое время выдвинуться только в разгар борьбы между Василием II и Шемякои.»[1231]

Осенью 1443 г.[1232] тверские войска под предводительством князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского опустошили двадцать пять волостей к северу от границы между Новгородом и Тверью. К затронутым нападением местностям и территориям относились Бежецкий Верх, Заборовье[1233] и все новоторжские волости[1234]. Ни Новгород, ни Москва не прореагировали на это нападение. Городская республика находилась в это время в стесненном положении из-за нападения орденских рыцарей на новгородскую пограничную крепость Ям и из-за требования великого князя литовского Казимира принять в Новгороде его наместника; Москва же была отвлечена походом татарского царевича Мустафы, шедшего на Рязань[1235].

Зимой 1444/1445 г. войска великого князя тверского вновь пошли походом на близлежащие новгородские области. Волости Бежецкого Верха и Торжка были разграблены, Торжок захвачен тверичами[1236]. Этой зимой новгородские послы старались добиться заключения мира с Орденом, и Новгород вновь не продемонстрировал никакой ощутимой реакции на тверское нападение[1237]. Василин II при поддержке Дмитрия Шемяки предпринял этой зимой поход против хана Улу-Мухаммеда; он также не воспротивился акциям великого князя тверского[1238].

Примерно полгода спустя Василий II вторично оказался перед перспективой военной конфронтации с татарским войском Улу-Мухаммеда. Не говоря уже о Борисе Тверском, который и в предшествующие годы держался в стороне от московских столкновений с татарами, на этот раз Василию не оказал поддержки и Дмитрий Шемяка. В битве под Суздалем, превратившейся для слабого войска Василия II в военную катастрофу, великий князь московский попал в руки хана. Это случилось 7 июля 1445 г[1239].

В августе того же года Борис Александрович вторично послал свои войска на Торжок:

«…останокъ людей розгна и пограби, а иныя погуби, а иныя на окупъ полая…»[1240]

Сорок кораблей с товарами и другим добром, принадлежавшим торговым людям из Москвы, Новгорода и Торжка, были уведены в Тверь; остальные суда вместе со всем грузом были затоплены в Тверце[1241].

Акции, предпринятые Тверью против Новгорода, вызывают немало вопросов. Какую цель преследовал Борис, опустошая пограничные волости? Почему Москва не вмешалась уже осенью 1443 г., когда ее силы еще не были связаны татарами? Почему в летописных сообщениях ничего не говорится о реакции новгородцев? То, что новгородцы со своей стороны также начали грабежи, становится ясно только из договорного соглашения между Великим Новгородом и Борисом, заключенного в начале 1447 г., о котором в другом месте еще будет сказано более подробно. Невозможно установить, когда и почему это произошло.

Поведение Москвы столь же неясно. Если в 1444 г. и в 1445 г. вмешательство москвичей оказалось затрудненным, то их пассивность в начальный период действий великого князя тверского осенью 1443 г. вряд ли может быть понята. Неужели уже к этому времени Василий II до такой степени потерял твердую почву под ногами, что не мог отважиться на наступательные действия против Твери? Слабость великого князя московского стала очевидной впоследствии в битве при Суздале. Неясными для нас, с другой стороны, остаются и тверские планы. Затевал ли Борис Александрович всего лишь пограничную войну, целью которой было возмездие за осуществленные новгородцами грабежи (хотя от действий тверского великого князя пострадали, впрочем, и московские торговые люди), или же, учитывая слабость Москвы, Борис Александрович задумывался о новгородском княжении? Обрывочный характер сохранившихся источников не дает возможности ответить на эти вопросы. Если у тверского великого князя действительно были далеко идущие замыслы, то ему явно пришлось уже вскоре отказаться от их осуществления. Московский конфликт развивался таким образом, что в последующее время Тверь оказалась вовлечена в него намного сильнее, чем это было до сих пор. Помимо этого, вскоре возник конфликт с Литвой, сам по себе представлявший серьезную опасность для Твери.

5. Вокняжение Дмитрия Шемяки в Москве и активная поддержка Василия II Тверью (1446/1447 г.)

Казалось, что поражение при Суздале ввергло великое княжество Московское в подлинную агонию. За освобождение Василия II хан Улу-Мухаммед требовал огромный выкуп. Одновременно хан и Дмитрий Шемяка пытались установить взаимные контакты, сулившие выгоды обеим сторонам: Улу-Мухаммед получил бы серебро и верного соратника. Дмитрий — великое княжение. Между тем планам этим не суждено было осуществиться. Пообещав хану выплатить большой выкуп, Василий II 17 ноября 1445 г, вновь появился в Москве. Дмитрий Шемяка бежал в Углич[1242]. При этом Д. Алеф констатирует, что Дмитрий бежал «в направлении Твери»[1243]. Эта фраза нужна автору цитированной работы, чтобы обосновать свою точку зрения на тверскую политику с момента выступления Твери на стороне Дмитрия Шемяки. Такое заключение не имеет, однако же, под собой совершенно никаких оснований даже с учетом того, что многие летописи проводят связь между великим князем тверским и последующим драматическим обострением событий в Москве. Если исходить из фактов, то в первую очередь следует констатировать, что после своего возвращения в Москву Василий II беспрепятственно правил в ней на протяжении примерно трех месяцев, и мы не знаем ни о каких инициативах Василия II, предпринятых им против Твери или в пользу сильно притесняемых тверичами новгородцев. С другой стороны, совершенно ясно, что положение Василия II в течение этих трех месяцев становилось все хуже в результате создания тайного заговора, душой которого был Дмитрий Шемяка в заговоре, помимо Ивана Андреевича Можайского, участвовали также московские бояре, торговые люди и монахи. Причиной этих интриг в конечном счете были обещания, данные Василием хану, и предполагаемые противниками Василия тайные договоренности великого князя московского с татарами. 13 февраля 1446 г. Иван Андреевич застиг великого князя врасплох и захватил его в плен в Троицком монастыре к северо-востоку от Москвы. Тремя днями позже по приказу Дмитрия Шемяки Василий II был ослеплен и позднее отправлен в изгнание в Углич. Великим князем московским стал теперь Дмитрий Шемяка.

Новгородские летописи сообщают, что Борис Александрович был в союзе с заговорщиками и нес свою долю ответственности за ослепление Василия[1244].Московский свод конца XV в. рассказывает, что перед нападением в Троицком монастыре Дмитрий Шемяка сообщил великому князю тверскому об обещаниях Василия хану взамен своего освобождения передать ему власть над Москвой «и на всех градах Русских и на наших отчинах», т. е. над уделами Дмитрия и Ивана Можайского. Сам Василий якобы намеревался удовлетвориться Тверью. Поэтому Борис, как сказано далее, из опасения за свои владения стал сообщником заговорщиков[1245]. В других летописях (и при этом далеко не в одном пристрастном Тверском сборнике), напротив, невозможно найти ни малейшего указания на участие Твери в заговоре против Василия II[1246].

Большинство историков до сих пор следовало новгородской или московской версии событий[1247]. Сомнения на сей счет, однако, высказывал уже В. С. Борзаковский. Он указывал при этом в первую очередь на то, что вслед за описанными событиями в Москве Борис Александрович однозначно встал на сторону Василия[1248]. В. В. Мавродин вообще не сомневается в том, что Тверь поддерживала Василия II[1249]. А. В. Экземплярский отмечает в своем двухтомном труде свойственную источникам противоречивость и следует то одной, то другой версии[1250].

Мы согласны со скептической оценкой В. С. Борзаковским упомянутых летописных известий; действительно, великий князь тверской после ослепления Василия II на протяжении 1446 г. перешел от нейтральной позиции к враждебной по отношению к Дмитрию Шемяке политике. Поводом к этому повороту явно стали успешные контакты Шемяки с Великим Новгородом[1251].

Вскоре после своего вокняжения в Москве (середина февраля 1446 г.) Дмитрий Шемяка отправил послов в Новгород. Новгородцы со своей стороны поручили двум своим посадникам отправиться к Дмитрию. В Твери, однако, задерживали это посольство на протяжении четырех месяцев, прежде чем послам разрешили ехать дальше в Москву[1252]. Контакты между новгородцами и новым великим князем московским тревожили Тверь. Правление Шемяки пока еще было относительно спокойным. Внешних врагов у него не было, и теперь он собирался вдобавок к московскому приобрести еще и новгородское княжение. Очевидно, что новгородцы рассчитывали получить от Шемяки защиту от Твери. С их точки зрения, лучше было принять князем правителя географически удаленной Москвы, чем великого князя тверского. Поэтому договор между Великим Новгородом и Тверью не был заключен ни в течение четырехмесячного пребывания новгородского посольства в Твери, ни на протяжении всего 1446 г.[1253] Когда послы были наконец отпущены, с начала лета 1446 г. отношения между Новгородом и Тверью находились в подвешенном состоянии. Твери следовало опасаться враждебности со стороны Новгорода и Москвы. И в Москве неопределенность была не меньшей, поскольку Дмитрий Шемяка все более терял опору среди бояр и служилых людей.

Из-за насильственной задержки новгородского посольства в Твери Шемяка не смог укрепить свои позиции Дж. Алеф точно обозначает это происшествие как «косвенный выпад против Шемяки»[1254]. Сторонники Василия явно поняли акцию великого князя тверского схожим образом. Большое количество людей из свиты лишенного власти и ослепленного великого князя договорились освободить Василия из его угличского заточения. Заговорщики собирались съехаться с разных сторон к Угличу на Петров день, 29 июня, чтобы осуществить переворот. Их план, однако, открылся, и многие после этого не отважились ехать в Углич. Хотя остальные заговорщики и смогли разбить один из посланных Дмитрием Шемякой отрядов[1255], освобождение Василия оказалось теперь невозможным, и участникам заговора пришлось позаботиться о собственной безопасности. Об их скитаниях по Руси рассказывает Ермолинская летопись:

«…и поидоша из Мурома к Молозе, а из Мологи по Заволжью[1256], по Тферьскому рубежу и Литовьскому, а пограбили много воотчины Шемякины.»[1257]

Хотя у сторонников Василия II была прекрасная возможность разграбить заодно и тверские пограничные области, делать этого они, однако, явно не стали.

Если исходить из этих фактов, то вопрос об участии Бориса Александровича в заговоре против Василия II приобретает еще один дополнительный аспект. Почему Борис должен был поддерживать низложение и ослепление Василия, если отношения между великим князем тверским и Дмитрием Шемякой с самого начала правления последнего были отмечены соперничеством? Новгородские летописцы, которые сильнее всего подчеркивают соучастие Бориса в заговоре против Василия II, имели все основания после тверских акций, направленных против Великого Новгорода, не приписывать великому князю тверскому ничего хорошего, подрывая, таким образом, союз между Борисом Александровичем и Василием, возникший в конце 1446 г. Возможно, что соответствующие сообщения попали в московские летописи лишь при позднейшей компиляции; при этом они, как уже упоминалось, были «расширены» за счет приписывания Борису Александровичу опасений перед притеснениями со стороны татар или же Василия II. С учетом тогдашней реальности представление о том, что в середине XV в. татарский хан хочет сам править в великом княжестве Московском, наделив при этом великого князя московского Тверью, было, во всяком случае, не более, чем «нелепым слухом»[1258]. Хотя отдельные татарские походы по-прежнему могли наносить Руси немалый ущерб, у татар, без всякого сомнения, уже недоставало сил для установления на Руси своего непосредственного господства на длительное время[1259].

Та часть летописи, что заключает собою «Слово похвальное» тверского анонима о великом князе Борисе Александровиче и охватывает время с 1446 г. по 1452/1453 г.[1260], позволяет заметить, что Борис Александрович не очень-то позволял запугать себя татарской угрозой; при этом, конечно, следует учитывать пристрастный характер источника, местного, тверского происхождения. Текст тверского анонима начинается с описания нападения на Василия II в Троицком монастыре и с самого начала выказывает резкую тенденцию, направленную против Дмитрия Шемяки. О последнем сказано, что он состоял в договорных отношениях не только с Василием II, но и с Борисом Александровичем: от обоих великих князей, московского и тверского, принял он «честь великую и многие дары». Дмитрий Шемяка в качестве «младшего брата» великого князя московского действительно принял участие в договоре, заключенном друг с другом Василием и Борисом в 1438/1439 г. (ДДГ. № 37). Таким образом, Борис мог рассматривать насильственное изменение ситуации в Москве Шемякой и как нарушение договора по отношению к себе самому. Во всяком случае, прежде чем открыто стать на сторону Василия. Борис выждал месяц. Тверской аноним сообщает далее, что Шемяка скрепил свои отношения с Василием II клятвенной грамотой, которую он нарушил, напав на великого князя в Троицком монастыре[1261]. Здесь явно подразумевается договор, заключенный Василием II и Дмитрием Шемякой в 1441–1443 гг. (ДДГ. № 38). Вскоре после своего вокняжения в Москве Дмитрий послал епископа Иону Рязанского и епископа Варлаама Коломенского к бежавшим в Муром малолетним сыновьям Василия. При посредничестве епископов Дмитрий заверил княжичей, что он даст им уделы при условии их возвращения в Москву. Когда оба сына великого князя Василия согласились на это предложение, Шемяка велел схватить «простосердечных отроков» и бросить их в темницу в Угличе. По существу, соответствует этой версии и изложение московского летописца[1262]. Тверской же аноним объясняет поведение Шемяки тем, что он

«…всъхоте быти одинъ самодержец…»[1263].

Эта цитата представляет собой ключ к пониманию растущего тверского недоверия к Дмитрию Шемяке. На протяжении двух десятилетий «московская угроза» была для Твери сравнительно неощутима из-за внутренней напряженности в великом княжестве Московском и фактического раздробления власти в нем. Теперь же следовало опасаться стремления Дмитрия Шемяки править великим княжеством Московским твердой рукой. Наверняка это и было причиной, побудившей Бориса Александровича поддержать формирующуюся группу сторонников Василия II.

Изменения произошли, когда осенью 1446 г. Дмитрий выполнил просьбу епископа Ионы и освободил слепого Василия из его угличского заточения. В качестве удела он выделил ему город Вологду, расположенный к северо-западу от собственного галицкого удела Дмитрия[1264]. Тверской аноним ошибочно комментирует эти события, утверждая, что Василий был отправлен в Вологду в «большее заточение»[1265]. На самом же деле освобождение Василия давало его сторонникам (а также и тверичам) возможность установить с ним контакты. Прежде же, в Угличе, низложенный великий князь находился под надзором соглядатаев Дмитрия.

Вероятно, лишь теперь в Твери появился посланец Дмитрия и представил в качестве объяснения произошедших в Москве событий «слухи о татарах», впрочем, в слегка видоизмененной форме. Дмитрий Шемяка повелел своему послу передать следующее:

«И сталося, брате, в нашей земли, но что же братъ нашь, князь великий Василей, целовал тотаромъ, но что же твою отчину, великое княжение тферьское, да и наши отчины хощет предати тотаромъ. Но и мы же то одумавъ со своею братиею и со всею землею, но великого же князя Василий поймали. И того ради и тобе възвещаемъ, но да и ты бы ecu намъ способъствовалъ по христианстве, но и и аще же и по своей отчине»[1266].

В этом варианте слуха, используемого Дмитрием Шемякой, нет речи о передаче Твери Василию. Более того, Тверь, так же, как и Москва, должна была пасть жертвой татар. Тверской аноним не оставляет никаких сомнений в том, что Шемяка не смог произвести должного впечатления на Бориса:

«…И князь же великий Борисъ Александровичь в той час посла своего воеводу, князя Ондрея Дмитриевича[1267], а веля ему известно опыт ять о великомъ князе Василии…»[1268].

Борис, как сказано далее в «Слове похвальном»,

«въсхоте же стати по своемъ брате по великомъ князе Василии, но яко же Ярославъ[1269] тако же и сотвори. И той же зимы послал князь великий Борисъ на Вологду наместника своего кашинскаго, князя Феодора Шуйского[1270] по своего брата, по великого князя по Василиа. А слово же свое рекъ въ слухъ всемъ человекомъ: «Но буди вамъ ведомо, оже нам богъ даст но хощемъ быти за един, Борис — Василей, а Василей и Борис.» И промчися слово то и до Московские земли, но слышав же людие, князе и боляре, от великихъ даже и до простых…».

В результате

«от всехъ странъ стицахутъся людие в дом святого Спаса и к великому князю Борису Александровичю, но и онъ же приимаа их, и упокоиваа ихъ, и утешая ихъ, и подмагаша ихъ иже кто чимъ скуденъ… Но и всех ихъ отпущаше ко своему брату, к великому князю Василию.»[1271]

Не упоминая о роли Твери в сборе сторонников Василия, московский летописец показывает лишь, как люди из окружения ослепленного великого князя шли напрямую к Василию, когда тот пребывал в Кирилловом монастыре на Белом озере, к северо-западу от Вологды[1272]. В Новгородской четвертой летописи говорится, что князья, бояре и татары[1273] приходили к Василию, когда он уже был в Твери[1274]. Три эти различающиеся версии, естественно, не исключают друг друга. Вероятно, каждый из названных источников представляет ход событий лишь частично. Вполне достоверно выглядит предположение, что решение великого князи тверского поддержать Василия ободрило многих людей из свиты Василия и побудило их к открытому противостоянию Дмитрию Шемяке; то же можно сказать и о роли Твери как сборного пункта и материальной базы сопротивления правящему великому князю московскому. Летописному тексту тверского анонима самым наглядным образом соответствует здесь и сообщение Тверского сборника[1275].

Если сделать поправку на стремление тверских источников приписать Твери исключительную роль в организации борьбы против Шемяки, то из имеющихся сведений можно получить в целом весьма близкую к истине картину событий зимы 1446–1447 г. Мало доверия вызывает лишь высказывание Ермолинской летописи о том, что Василий II предложил Борису альтернативный выбор: либо встать на его сторону, либо подвергнуться отмщению. При этом подразумевается, что Василин угрожал великому князю тверскому опустошением его вотчины и захватом Твери[1276]. С учетом ограниченных возможностей слепого Василия, власть которого и в лучшие времена не представляла опасности для Твери, это летописное известие не производит убедительного впечатления.

Две другие летописи сообщают, что условием своей поддержки Василия Борис поставил женитьбу старшего сына и наследника московского престола Ивана (будущего великого князя московского Ивана III) на дочери Бориса Марии[1277]. Тверской аноним, напротив, изображает обручение семилетнего московского наследника с тверской княжной как акт, скрепивший союз Василия и Бориса, не представляя это событие как исполнение поставленного Тверью условия[1278].

После того, как Василий прибыл в Тверь, согласно сообщению, в «Слове похвальном», Борис отправил своего посла Ивана Давыдовича к Дмитрию Шемяке, приказав последнему:

«ступити великого княжаниа и великому князю Василию отдати да и сыну его, князю Ивану, а великую княгиню Софию веля ему выпустити и казнь от даты.»

Дмитрий, как говорится далее, хотя и был готов освободить мать Василия II Софью и вернуть сокровища

«а великого княжения отпуститися не хотя».

Это явно было частью тактики проволочек, применявшейся Шемякой. «По малехъ днех» он собрал свои войска и пошел на Волок Ламский, расположенный не посредственно к югу от тверской границы. Своим людям ему пришлось заявить следующее:

«Иду на великого князя Василий. И аще ли станет за него князь Борис, то и на Бориса иду.»

Над этими словами Шемяки иронизирует тверской аноним:

«Но кто сему велеречию не удивиться, но и единому не одолевъ, а на другого хвалиться? А княгиню же свою посла в Галичь, а Москву осадилъ.»[1279]

Поход Шемяки на Волок Ламский вместе с Иваном Можайским, не упоминаемым тверским анонимом[1280], подтверждается также и московским летописцем[1281]. Далее в «Слове похвальном» говорится, что Борис Александрович после этого также направил в Волок Ламский посла Александра Садыка, который объявил князю Дмитрию:

«Поветвует князь великий Борис: «Но что стоишь въ отчине брата моего, великого князя Василий, а мою пустошишь! Но и ты бы пошел въ свою отчину и да оттоле билъ челомъ брату моему. А не пойдешь прочь, ыно азъ готов со своимъ братом на тобя»; а срок ему положил в неделю.»[1282]

В идеале великий князь тверской видел ситуацию так: на московский великокняжеский престол вновь восходит слепой Василий, сам Борис становится тестем московского наследника, при этом, однако, надежность установления нового баланса сил в великом княжестве Московском обеспечивается тем, что Дмитрий Шемяка вновь получает свой родовой удел. Осуществить эти планы на практике Борису все же не удалось, поскольку Василий горел желанием отомстить, а Дмитрий еще долгие годы пытался вновь захватить власть в Москве.

Как представляет это Тверской сборник, в Волоке Ламском Шемяку покинули все бояре; они перешли на сторону Василия II[1283]. На самом же деле люди из Галича и Можайска не покинули своих предводителей[1284]. Когда Дмитрий Шемяка увидел свое «безсилие» и свою «неправду», он вместе с Иваном Андреевичем бежал в Галич[1285]. Тверской аноним вновь повествует об этом весьма обстоятельно: Дмитрий не дождался поставленного ему срока и

«побеже не готовыми дорогами. А посла великого князя Бориса со собою взял и последи же отпусти его с честию и с челобитиемъ к великому князю, чтобы самъ пожаловал а у брата бы ся печаловал.»[1286]

Вскоре после этого, продолжает тверской аноним, Борис и Василий послали войска в Москву, где еще удерживали позиции люди Дмитрия. Занять Москву оказалось не слишком сложным делом. Небольшой отряд сторонников Дмитрия числом в 90–100 человек был обращен в бегство[1287]. Московский летописец сообщает, что еще во время пребывания Шемяки в Волоке Дамском Василий посылал в Москву с небольшим поручением своего боярина Михаила Борисовича Плещеева. Московские источники умалчивают о тверском участии в отвоевании Москвы[1288]; независимая летопись подтверждает, однако, сведения тверского анонима[1289].

В то время как Дмитрий Шемяка бежал сначала в Галич, оттуда еще севернее — в Чухлому, а позднее — в Каргополь, Василий II выступил против Углича. Московский летописец увязывает эту акцию с преследованием Шемяки[1290]; тверской же аноним говорит о личной мотивации похода: Василий хотел

«поити ко граду Углечю, и иде же было княжение Дмитреево[1291] жилище, а его узилище».[1292]

Углич был в конце концов взят Василием с помощью тверских войск и тверской артиллерии[1293].

Тем самым слепой великий князь в значительной степени восстановил свою власть. Однако беглец Дмитрий Шемяка, владения которого были разграблены, неизменно представлял собой скрытую опасность для Василия. Нельзя сказать, что это обстоятельство доставляло неудобства Борису Александровичу. Теперь он мог пожинать плоды, которые принесла его политика. Правда, вскоре плоды эти принесли с собой новые проблемы.

6. Тверь, Москва и Литва после изгнания Шемяки из Москвы (зима 1446/47–1461 гг.)

Из Углича Василий II вернулся в Москву

«а князю великому Борису Александровичу далъ Ржеву.»[1294]

Город Ржева и прилегающие к нему территории, расположенные к юго-западу от тверской границы в районе, где граничили земли Литвы, Москвы и Твери, был частью платы, взятой Борисом за поддержку Василия. Тверской аноним разъясняет в связи с этим:

«…той же зимы государь нашь князь великий Борисъ Александрович восхоте поискати изгыбшей драгмы, и собрать расточенный, и совокупити во едино стадо, и да будет един пастырь, но еже восхоте пойти ко граду Ржеве».[1295]

Сначала Борис послал двух воевод, князя Дмитрия Федоровича[1296] и некоего боярина по имени Григорий Никитич[1297], которые должны были принять Ржеву под его власть. Жители города, однако, отказались принять их. Тогда воеводы попросили (так в сообщении тверского анонима) своего князя прибыть в Ржеву. После этого Борис послал к горожанам боярина и велел объявить им:

«Прадедина есть наша, а коими се было делы досягли были наши братиа, великие князи московские[1298]. А нынеча милостию божиего нашего ся намъ отступают. Но вы на кого держите град сий?»[1299]

Все же слова великого князя тверского не возымели действия. Аноним жалуется:

«Они же, смердове[1300], аки аспиди глухии, затыкающе ушеса свои…»[1301]

После этого Борис приказал взять город приступом. Битва описана в «Слове похвальном» очень детально[1302] и с хорошим знанием местности[1303]. Когда люди Бориса прервали снабжение ржевской крепости водой, горожане наконец уступили, и великий князь отказался от штурма города, к которому все уже было готово. Борис не хотел вступать в Ржеву в тот же день и потому направился в тверское пограничное укрепление Опоки, расположенное в двух километрах от Ржевы. По пути туда к нему прибыл

«посолъ от его брата, от великого князя Казимира королевича,[1304] именем Давъкши, и принесе ему дары велични от злата, и от камок драгых, и от сосудов златых, и от оружиа, и от коней борзых и иноходых.»[1305]

Борис же Александрович

«самъ ни о чемъ же о томъ не брегоша. Но егда же подаде ему меч, а молвячи от него ему брата (т. е. от Казимира), но веля ему темъ мечемъ непокорящаяся ему казнити, а покорящаяся ему честь им въздаяти, и тогда князь великий Борне своима рукама приимъ меч той. И ржевичи же видевъ той пролыслъ и храбрость славного государя, но велми устрашишася, и ркущи в собе: «Но храбръ съй князь. Но ни о чемъ же не обрежет[1306], а меч любит»»[1307].

Представляется, что подарками Казимир хотел побудить великого князя тверского уступить ему Ржеву. Литовскими претензиями на владение Ржевой можно было бы объяснить и сопротивление горожан. Двумя годами позже тверской наместник был изгнан из Ржевы в результате заговора, организованного литовцами месте с ржевскими людьми. В начале же 1447 г. Казимир публично отказался от Ржевы, что символизировалось передачей меча, после того, как Борис показал, что не намерен уступать город Литве; поэтому и горожанам пришлось пока принять власть Бориса.

С середины XIV в. Москва и Литва много раз вели войны за этот город. Трудно оценить, насколько соответствует истине уже цитировавшееся высказывание тверского анонима о том, что Ржева была «прадединой» великого князя Бориса. Слово «Прадедина» может означать и конкретно «наследие прадеда». Прадедом Бориса был Михаил Александрович (1368–1399 гг.). Его предшественник на тверском княжении, Василий Михайлович, будучи союзником Москвы, в 1358/1359 г. отправил в поход тверское войско, захватившее Ржеву совместно с можайскими, т. е. московскими отрядами[1308]. В. С. Борзаковский предполагал, что город перешел в совместное владение Москвы и Твери. Если это так, то становится понятным обозначение Ржевы как наследия прадеда Бориса. Впрочем, Ржева была в этом случае потеряна Тверью еще до того, как прадед Бориса смог вступить во владение этим наследием; уже в 1359/1360 г. литовцы отвоевали город. С 1380-х гг. Ржева вновь находилась в составе московских владений[1309]. При этом старые права Твери снова не уважались, так что тверской аноним вполне мог позволить себе говорить о том, что Борис Александрович собирал «потерянные драхмы».

После того, как великий князь тверской вступил во Ржеву[1310] и посадил в ней двух наместников[1311], он возвратился в Тверь. В первую неделю пасхального поста, т. е. между 20 и 26 февраля 1447 г., в Тверь вернулись и двое посланных в Углич воевод[1312].

Еще той же зимой, говорится в «Слове похвальном», в Тверь пришли послы из Новгорода,

«и добиша челом великому князю Борису Александровичю на всей воле, но как положи богъ по сердцу великому князю Борису Александровичю, как и пожаловати. И тако они челомъ добили и поруб тферской весь от дата; а что воеводы тферскиа ходив повоевали землю ихъ и что иное у них поймали, и тому всему погреб.»[1313]

Поскольку до нас дошел лишь новгородский проспект договора[1314], а не текст реально заключенного соглашения, невозможно проверить истинность этого высказывания тверского анонима. Неясным остается все же, чего смог добиться Борис Александрович от новгородцев. Новгородского княжения Борис явно не добился. Возможно, что он смог добиться небольших территориальных уступок в пограничных областях[1315]. Очень вероятно, что условия договора подразумевали значительные материальные издержки для новгородской стороны[1316]. Если Борис в дальней перспективе стремился поставить Новгород под свой контроль (а эта гипотеза уже высказывалась выше), то у него, однако, были могущественные конкуренты: в 1443 г. Казимир Литовский безуспешно требовал от новгородцев принять его наместника, обещая им взамен свою защиту[1317]. Москва впредь также не собиралась надолго мириться с уменьшением своего влияния в Новгороде, обусловленном династическими междоусобицами. В. Гёрке точно констатирует, что в середине XV в. новгородская политика еще основывалась на надеждах на возможность удачного лавирования между Литвой и Москвой. Подобную политику «затягиваний и проволочек»[1318] Новгород, как представляется, проводил и по отношению к Твери.

Дмитрий Шемяка и далее был активным возмутителем спокойствия. После заключения мира между Тверью и Новгородом Василий II послал состоявших на его службе царевичей Касима[1319] и Агуба вместе с князем Михаилом Андреевичем в Кострому, поскольку в бежавшем Дмитрии он видел угрозу своим северным владениям[1320]. Вскоре после этого Василий предпринял усилия для дальнейшего улучшения отношений с Тверью:

«Той же зимы послал князь великий Василей к великому князю Борису помыслы свои постраивати мира, но наипаче же собе взяти любовъ сердечную.»[1321]

В начале июля Дмитрий Шемяка и Иван Можайский заключили с Василием перемирие. Два московских удельных князя, заключавшие соглашение с противниками Василия II от его имени, настояли на включении в грамоту следующей статьи:

«А князь велики Борис Александрович с нашимъ братом съ старшим, с великим княземъ, один человекъ. а нам (т. е. Дмитрию Шемяки и Ивану Андреевичу) с ним любовь и докончанье взяти по старине.»[1322]

Прошло немного времени и мир был нарушен. Поводом к этому стала одна из литовских акций. 4 февраля 1448 г.[1323] воевода князя Ивана Бельского неожиданно напал на Ржеву. «Крамолою и советом ржевским»[1324] ему удалось занять город. Борис Александрович, (случайно?) находившийся в это время во Ржеве, все же смог спастись в отстоящей на два километра от Ржевы пограничной крепости Опоки.

Белая, родина агрессора, находилась на восточных окраинах литовских владений. Зависимый от Литвы князь из района окских княжеств Феодор Львович Воротынский 5 февраля 1448 г. (через день после взятия Ржевы!) отправил письмо великому князю литовскому Казимиру, а немного позже — еще одно. Князь Воротынский выступал перед Казимиром в качестве посредника от имени своего зятя Ивана Андреевича Можайского, сообщая великому князю литовскому о следующем предложении: если Казимир поможет князю можайскому обрести московское великое княжение, то последний уступит за это Литве области Ржевы и Медыни[1325]. Поскольку половину обещанного вознаграждения литовцы и без того забрали собственными силами, Иван Андреевич в конце концов отказался от осуществления своих амбициозных планов. Между концом марта и концом августа 1448 г. этот известный своим вероломством князь заключил договор с Василием II, в котором он обещал уважать его права великого князя[1326]. Одновременно он получил — во всяком случае, по условиям договора — прощение Василия за соучастие в его свержении и ослеплении. Борис Александрович и тверская великая княгиня Настасья, сестра Ивана Андреевича, выступили в качестве гарантов соглашения. После этого Борис должен был, точно так же. как и московские удельные князья Михаил Андреевич Белозерский и Василий Ярославич Серпуховско-Боровский, выступить против виновной стороны в случае нарушения договора.

Благодаря своей роли посредника[1327] при заключении этого соглашения Борис смог устранить по крайней мере одну опасность на западе своих владений и, помимо того, добиться принятия князем Иваном Можайским определенных обязательств в свой адрес. В другом отношении он был менее удачлив: тверские войска тщетно пытались отвоевать Ржеву на протяжении 1448 г.[1328] Осенью 1448 г., сообщает далее тверской аноним, польский король[1329] и литовский великий князь Казимир собрали войска против Твери[1330]:

«И слышав же сие князь великий Борис, и поиде противу, и събра своя силы многы, и еще же прииде к нему на помощь князь Иван Ондреевич Можайский. И слышавъ же сие король, но яко князь великий. Борис глядет противу со многою силою, и начаста межи себя послы ссылати, и в той час взяста межи себе миръ и възвратистася коиждо во свояси. А Ржевы отступися король великому князю Борису. В лето 6957 князь великий Борис Александрович посла свои наместникы опять на Ржеву.»[1331]

Однако Казимир заключил мир лишь для вида. 25 марта 1449 г. город Тверь полностью выгорел от пожара[1332]. Тверской аноним представляет дело так, что между этим катастрофическим пожаром и вторым походом литовцев существует взаимосвязь. Неизвестный автор «Слова похвального» сообщает, что после пожара Борис Александрович пришел «в бывший градъ къ святому Спасу», к тверскому епископскому собору, построенному из камня и поэтому, вероятно, уцелевшему от огня.

«И по скорбни же дний техъ, минувшимъ днемъ двема или трема, прииде весть таковая, яко же и не хотехом и слышати, но что же король великопольский и краковьский и великий князь литовъский Казимиръ съ всеми силами, и еще же и многыхъ земль с нимъ люди, идетъ на домъ святого Спаса но и на великого князя Бориса Александровича. И тогда бу сущу в Новегороде надругъ бысть великому князю Борису и князю Дмитрею, зовомому Шемяце.»[1333]

Далее говорится, что Шемяка хотел в это время захватить тверскую пограничную область, т. е. северные районы Твери. В это время Шемяка вновь вступил в конфронтацию с Василием II, войска которого захватили Галич. После этого Дмитрий бежал в Новгород, куда он прибыл 2 апреля 1449 г.[1334] В Твери явно считались с возможностью нападения Дмитрия Шемяки. На самом же деле 13 апреля он напал на московский город Кострому[1335]. Борьбой между Дмитрием Шемякой и москвичами объясняется также отсутствие помощи Борису Александровичу со стороны Москвы.

Понятно, что положение Твери было неблагоприятным. Те, кто спаслись от пожара, раздумывали над тем, чтобы «во иныя грады… ити, а иные на бегъство готовляхуся»[1336]. Бориса тоже уговаривали не оставаться в Твери. Однако великий князь никуда не уехал, (как подчеркивает, восхваляя его, в соответствии со своим лейтмотивом тверской аноним) и приказал своим людям воздвигнуть оборонительные сооружения. Потом он снарядил свое войско к бою, послал за «все свои князи и бол яре», а также «по брата по своего по молодшаго, по князя Ивана Андреевича. И той к нему прииде въборзе со многыми людьми»[1337]. Тем самым можайский князь повел себя по отношению к Твери иначе, чем в отношениях со своими часто меняющимися московскими союзниками, и показал себя надежным партнером. Иван Андреевич преследовал при этом и свои собственные интересы: Борис Александрович был надежным гарантом его мира с великим князем московским. После того, как внезапное нападение на Тверь не удалось, и тверичи приготовились к открытому бою, Казимир явно решил отступить — так, во всяком случае, рассказывает тверской аноним:

«И слышавъ же сие король литовский Казимиръ, но яко же грядетъ к нему великий князь Борись въ сретение, но не боящеся козней его ни лаанца, но хотяй гордыню его попрати милостию и его пречистыя матере молитвами. И король же повели воеводамъ своимъ порубежнымъ с воеводами великого князя Бориса Александровича мирствовати, и воеводы же великого князя Бориса с воеводами литовскыми ночаша миръ соеждати.»[1338]

С учетом реального соотношения сил тверской аноним усматривает здесь промысел Божий:

««…О дивная и преславная дела: пастухъ молчитъ, а овцы волковъ одолевають!» Но князь же великий Борись Александровичь против въоружашеся, а воеводы миръ взяша. Ни оружиемь бо прогнаны волци, ни стреляны, и въ свояси возвратишася.»[1339]

По всей видимости, Казимир рассчитывал легко справиться с Тверью. Когда он осознал свою ошибку, то испугался и отказался от своих намерений. Нежелание Казимира рисковать во время военных действий, впрочем, выявится еще не раз[1340].

Действительно, от этого времени до нас дошел договор, заключенный между Казимиром и Борисом[1341]. Вопреки мнению А. В. Экземплярского, это соглашение нисколько не похоже на договор, заключенный Борисом с Витовтом двадцатью годами ранее[1342]. Почтительным обращением к Витовту как к «господину» и «деду» нет никаких соответствий в новом соглашении с Казимиром Более того, в вводной части грамоты Борис Александрович заявляет:

«…взяли есмо любовъ такаву з братомъ своимъ Казимиромъ, королемъ полскимъ и великимъ княземъ литовъскимъ, и рускимъ, и жомоитским, и иныхъ, што жъ пособляти ему намъ везде, где будете ему надобе.»

Иначе, чем в 1427 г., Борис обязуется оказывать лишь ограниченную поддержку:

«А только жъ некоторыми делы будете намъ недосугъ помочы послати к тобе на немъцы, занужъ земля далече, то намъ не вызмену.»

Литва же, напротив, обязана оказывать помощь в любом случае:

«А где будеть мне, великому князю, обида или немиренъ с кимъ буду, и Казимиру, королю полскому и великому князю литовъскому, мне пособляти думою и помочъю. А будеть мне его самого надобе, а будеть ему досугъ, и ему самому поити. А только ему нешто заидеть, самъ не възможеть поити, и ему ко мне послати помочъ по силе, без хитрости. А с нами ти стояти заодно протцву всих сторонъ, никого не выимуючы, хто бы коли немиренъ был.»[1343]

О Ржеве в этом договоре сказано, что город с прилегающей к нему территорией в границах, существующих по старому обычаю, возвращается Борису. Помимо этого, договаривающиеся стороны взаимно сошлись на том, что при условии отъезда от одного из великих князей зависимые князья теряют свои отчины. При этом — в отличие от договора 1427 г. между Борисом и Витовтом — наряду с «молодшими братьями» подразумевались и «князья служебные»[1344].

В конце лета 1449 г. Василий II вступил в союз с Казимиром, скрепив этот союз договором[1345]. По замечанию М. Хелманна, взятое в ретроспективе, это соглашение означало собою конец восточной экспансии Литвы[1346]. Можно заподозрить, что договор этот мог и не быть заключен, если бы предшествующая неудача похода на Тверь не побудила Казимира к этому шагу. Содержание соглашения со всей отчетливостью показывает, что отношение обеих договаривающихся великих держав к Твери было двойственным. В грамоте, составленной 31 августа 1449 г., Василий II следующим образом формулирует одно из обязательств своего партнера по договору:

«А тобе, Казимиру, королю полскому и великому князю литовскому, не въступатисе в мою отчыну, ни во все мое великое княженье, ни в мое братьи молодшое отчыну, и во Ржеву з волостьми…»[1347].

Перечислив отдельные волости, Василий II объявляет:

«…тых ти, брате, местъ всих подо мною блюсти, а не обидити, а не въступатисе в тые места»[1348].

Василий действовал так, как если бы он вообще не уступал Ржеву Борису Александровичу (а Казимир, как если бы он незадолго до этого не отнял эту землю у великого князя тверского), вновь признав в договоре, заключенном впоследствии, права Твери на владение ею. Статья о невмешательстве давала Москве возможность позднее вновь включить Ржеву в состав своих владений, не опасаясь нападения со стороны Литвы[1349].

Другая часть договора между Василием и Казимиром касается положения великого князя тверского. Этот раздел гласит:

«А князь великий Борысъ Алексанъдровичъ тферскии, и со своею братьею[1350], и з братаничы своими, въ твоеи стороне, а со мною, з великимъ княземъ э Васильемъ, в любви и въ доконъчаньи. А суд о земли и о воде мне с нимъ держати во всихъ обидных делех по старыне. А о чемъ ся судьи нашо сопрут, и они поломать на третей, хто будеть обема сторонамъ любъ.

А з новгородцы великому князю Борысу жыти по старыне, а всим обиднымъ деломъ давати имъ межы собою суд и исправа на обе стороне, без перевода. А о чемъ се судьи ихъ сопруть, и они зложать на митрополита, кто будеть обема нама любъ, и митрополит на кого помолвит. Помолвить ли на новгородца, а не исправитца, и ему послати ко мне, к великому князю к Василью, и мне то оправити. А помолвить ли на тферытина, и не исправитъца и ему послати до тебе, короля и великого князя Кaзимера, и тобе то оправити.»[1351]

При таких условиях договора Москва и Литва выступают как державы-гегемоны, вмешивающиеся в урегулирование конфликтов между третьими сторонами. На фойе предшествующих тверских акций против Новгорода складывается впечатление, что Василий II и Казимир стремились любой ценой предотвратить запоздавший, подъем Твери до положения равной Москве и Литве державы. В двусторонних договорах с Тверью оба правителя ранее признали великого князя тверского своим «братом». В договоре, который Василий II и Казимир заключили друг с другом, они тщательно избегают подобной характеристики великого князя тверского. Особенно это бросается в глаза потому, что великий князь рязанский отчетливо обозначен в этом документе как «младший брат» Василия II. Осуществляя политическую изоляцию и подавление Твери, Василий и Казимир нашли парадоксальное решение ситуации: Борис считался стоявшим «на стороне» Казимира, но все же находился при этом «в мире и согласии» с Василием. Это, конечно, было возможно лишь пока Москва и Литва поддерживали друг с другом мирные отношения. Поскольку мир между ними действительно сохранялся до конца 1470-х гг., ситуация складывалась так, что на протяжении долгого времени Тверь не стояла перед необходимостью выбора, заставившего бы ее принять сторону одного из своих великих соседей.

Уже цитированные пассажи договора, посвященные Великому Новгороду, показывают, до какой степени соглашение между Василием II и Казимиром основывалось на фикциях, имеющих своей целью затушевать урон, понесенный Москвой за время династических междоусобиц. Во время заключения договора Василий вообще не контролировал город-республику; более того, новгородцы приняли у себя его злейшего врага Дмитрия Шемяку. А Шемяка, обосновавшись в Новгороде, готовил все более крупные неприятности Василию, титулованному в грамоте 31 августа 1449 г. «великим князем Новгородским»[1352]. В середине июля 1450 г. Шемяка напал на Устюг и захватил этот город[1353], расположенный на крайнем северо-востоке московских владений поблизости от границы находящегося под властью Новгорода Заволочья. В марте 1451 г. Дмитрий Шемяка укрепился в Заволочье, которое вплоть до зимы 1452/1453 г. стало базой для его последующих операций[1354]. Василий II не мог немедленно предпринять какие-либо шаги против своего врага, поскольку он сам находился в стесненном положении из-за татарского набега на Москву. Не сумевший собрать никаких войск против татар, Василий в конце июня 1451 г. бежал перед приближающимся войском царевича Мазовши к тверской границе[1355]. Однако после ухода татар Василий II вновь перешел в наступление. На рубеже 1451/1452 г. он снова поставил Устюг под свой контроль, а в начале 1452 г. московские войска опустошили Заволочье[1356]. Ответное новгородское нападение весной 1452 г. вынудило к бегству князя Ивана Дмитриевича Можайского[1357]. Удивительно при этом, как новгородцам удалось выступить против можайского князя, не столкнувшись при этом с тверскими войсками. Новгородцы могли обойти Тверскую землю стороной, лишь воспользовавшись дальними обходными путями, идущими по литовской или московской (!) территории. В период после заключения договора между Василием II и Казимиром (договора, который наводит на весьма существенные размышления) летописи молчат о тверском отношении к Дмитрию Шемяке и новгородцам, как и об отношениях между Тверью и Москвой в целом. Занял ли Борне Александрович вновь пассивную позицию, которой он придерживался до 1446 г.?

4 июня или 4 июля 1452 г.[1358] московский наследник Иван Васильевич женился на дочери Бориса Александровича Марии. Ивану шел в это время тринадцатый год. В соответствии с каноническим правом, вступающему в брак мужчине должно было быть не менее четырнадцати лет[1359]. Похоже, что великому князю московскому пришлось заключать обещанный брак в большой спешке, чтобы приобрести активного союзника в лице Твери[1360]. Вписывается в эту картину и отданное Борисом Александровичем распоряжение о прорытии рва вокруг Твери[1361].

10 сентября 1452 г. Дмитрий Шемяка действительно напал на великое княжество Тверское, но напал он не на его столицу Тверь, а на Кашин[1362]. В «Слове похвальном» об этом вновь сообщается гораздо более подробно, чем в лаконичном известии Тверского сборника. Тверской аноним сообщает:

«В лето 6961 приходил князь Дмитрей Шемяка под град Кашинъ. Ио прииде бо не яко есть обычен есть князем или воеводам мужествовати яве, но я ко есть хищникъ тайно прииде и никому же есть ведущи; но не бе бо сынъ свету, не ходить въ дне, но прииде в нощи до звону заутреняго. И людемь же тогда всемъ по божественым церквам мoлитву творящим, но бяше день неделный[1363], Нача же и посады зажигати.»[1364]

Далее говорится, что наместники тверского князя, бояре Иван Яковлевич, Константин Федорович и брат его Федор Федорович, посовещавшись с «тысяцкими земскими», решили, несмотря на то, что кашинцы уступали противнику числом, сделать вылазку из города.

«И помощиею же божиею и частиюм государя нашего, великого князя Бориса Александровича, но овех беша, а о вех живых поимаше, а инии явленнии зле живот свой скончаша.»[1365]

Дмитрий Шемяка, сообщается далее, бежал с уцелевшими людьми в местечко под названием Квасово. Возможно, речь идет о пустоши Киясово в районе Углича[1366], в его прежнем уделе, где местные условия были хорошо знакомы Дмитрию. В своем убежище он потерпел еще одно поражение:

«Не токмо ти умирающи зле, но и еще и здравыхъ болши 500 человекъ отступиша от него. Но ведущи, я ко надежда его обетшевает и съесты его богъ разссыпает…»[1367].

Шемяка бежал из Квасово. Тверское войско, посланное Борисом Александровичем, искало его, но не могло найти, поскольку он скрывался «в пустых и непроходимых местех»[1368].

Тем самым Дмитрию Шемяке в роли возмутителя спокойствия пришел конец. 17 июля 1453 г. он умер в Новгороде. Человек, принесший эту весть Василию II, тут же получил от великого князя московского награду[1369].

Хотя подлинная причина союза между Василием II и Борисом Александровичем теперь и отпала, оба великих князя между летом 1454 г. и 10 июля 1456 г. скрепили свои дружественные отношения новым договором[1370]. Московский великий князь еще не чувствовал себя в полной безопасности от своих противников внутри княжества. Сын Шемяки Иван Дмитриевич переселился в Литву. Когда Василий II решил покончить с можайским князем, бежал в Литву и князь Иван Андреевич. Эти события также давали очевидный повод к заключению нового договора между Москвой и Тверью: тогда как Борису было особенно важно вновь подтвердить свой статус «брата» Василия II, для самого Василия первостепенное значение имело обязательство его партнера по договору не принимать у себя бежавших в Литву противников великого князя московского. На тот случай, если одни из «младших» или «меньших» братьев великого князя тверского захочет восстать против Бориса, его сына Михаила или других, еще не родившихся сыновей, соответствующие обязательства возлагались и на Василия II.

Хотя в Твери на протяжении всего времени правления Бориса Александровича, длившегося уже три десятилетия, не было никаких признаков существования внутренней оппозиции, Борис имел достаточно оснований принять на всякий случай меры предосторожности. Его первая жена Настасья умерла 12 февраля 1451 г.[1371], не родив ему наследника. От первого брака у Бориса осталась лишь дочь Мария, вышедшая замуж за московского наследника Ивана Васильевича[1372]. Сколько лет было Борису к этому времени, мы можем лишь предположить. Его отец Александр Иванович женился в 1398 г.[1373] Как второму по времени рождения сыну Александра, в момент смерти отца (1425 г.) Борису могло быть самое большее двадцать пять лет. Впрочем, тверской аноним сообщает, что Борис потерял отца будучи молодым[1374]. Но поскольку Борис при своем вокняжении, в отличие от Василия II, как кажется, уже не был малолетним[1375], его возраст в 1425 г. следует оценивать, как примерно двадцатилетний. Поэтому в момент смерти его первой жены Борису было около сорока пяти лет.

Осенью 1452 г. Борис отправил послов в Суздаль и обручился с дочерью князя Александра Суздальского[1376], которую, как и его первую жену, звали Настасьей. 4 февраля 1453 г. состоялась свадьба. Тверской аноним отчетливо показывает, какое значение это событие имело для Бориса:

«И венча их Илиа, владыка тферский въ святом Спасе; и народу же ту сущи многу, не токмо ихъ церкви не местити, но ни граду. Но бысть радость и веселие велие, но не токмо, но и на многы дни.»[1377]

Осенью 1453 г. Настасья произвела на свет сына Михаила[1378]. Второй сын Александр (тоже богатое традициями имя в тверском княжеском доме) умер уже вскоре после рождения в 1454/1455 г.[1379] Возможно, что Михаил тоже умер, и это же имя получил позднее еще и третий сын: по сведениям Тверского сборника, Михаилу было четыре с половиной года, когда умер его отец (1461 г.)[1380]. Либо это ошибка летописца или сводчика, либо наследник был младшим братом первого Михаила. Во всяком случае, власть малолетнего наследника тверского княжения была неустойчивой. Все же среди тверских удельных князей у наследника не было ни одного противника, который бы уже успел привлечь к себе внимание; потенциальных же конкурентов у Михаила хватало. Перед глазами Бориса Александровича должен был стоять как предостережение пример Москвы. Дополнительный вес приобретало при этом то обстоятельство, что маленькое Тверское государство могло справляться с подобными междоусобицами намного хуже, чем великое княжество Московское, как раз к этому времени решившее свои проблемы и находившееся на пути к восстановлению своей прежней выдающейся мощи. С этой точки зрения понятно, почему Борис Александрович в середине 1450-х гг. предпринял попытку обеспечить наследование княжения своим сыном, завязав дружеские отношения с Москвой. Забота Василия о судьбе своего единственного сына Ивана, естественно, преувеличенная в силу печального личного опыта слепого правителя, нашла точки соприкосновения со страхом Бориса перед отстранением от власти его малолетнего наследника Михаила. Потому-то Борис и Василий в договоре 1454–1456 гг. и обещали друг другу «добра… хотети во всем» и постановили:

«А отъимет Богъ которого из нас, и вам, брате, печаловатися нашими княгинями[1381] и нашими детми.»[1382]

7. Тверь и большая династическая война в Великом княжестве Московском (резюме)

С момента смерти Василия I (1425 г.) силы Москвы были связаны тяжелым внутренним кризисом, повлекшим за собой целый ряд военных столкновений между Василием II и его противниками. Поэтому у историка может возникнуть вопрос о том, почему Тверь не воспользовалась этой ситуацией в своих интересах. Ответ на этот вопрос, с учетом изложенных выше фактов и взаимосвязей между ними, нужно начать со следующей констатации: Борис Александрович на самом деле попытался, насколько мог, использовать московские междоусобицы. Совсем другое дело, что в конце концов он не смог добиться успеха вопреки весьма перспективному характеру своей политической концепции. Исходным пунктом планов, составлявшихся в Твери, была, вероятно, убежденность в том, что поддержка одной из конфликтующих в Москве сторон была лишена смысла для Тверского княжества. В конечном счете борьба в Москве шла не в связи с альтернативой централизованной власти и партикуляризма; главный вопрос, решавшийся борющимися партиями, заключался в том, кто из московских Рюриковичей взойдет на великое княжение и лишит власти своих соперников. В этой ситуации для Бориса Александровича была наиболее приемлема роль пассивного наблюдателя, взирающего на то, как все более истощаются силы его соседа, и стимулирующего этот процесс упадка предоставлением убежища, поочередно терпящим поражения и преследуемым московским князьям, как это многократно случалось в тридцатые годы.

Эти соображения дополнялись вторым, не менее важным моментом: с начала тридцатых годов Тверь была вовлечена в противоречия, начавшиеся в Литве после смерти Витовта (1430 г.) Тверь не могла позволить себе риск войны на два фронта, а выше уже было показано, что в борьбу в Литве Тверь оказалась втянута уже осенью 1432 г., прежде чем в 1433 г. воина разразилась в Москве. По существу, «литовская карта», на которую поставил Борис Тверской, сулила гораздо лучшие шансы на выигрыш, чем возможная ставка на Москву: если бы под властью Свидригайло возникло независимое от Польши литовско-русское государство, то это могло бы привести к складыванию чрезвычайно выгодных для Твери вариантов политических союзов. Однако в середине тридцатых годов дело Свидригайло было проиграно, а в Москве Василий II одолел Юрия Галицкого и Василия Косого. То обстоятельство, что впоследствии в конце 30-х гг. Борису Тверскому удалось заключить с Василием договор на основе равноправия (вспомним об обозначении «брат»; в 1406 г. Василий I отказал великому князю тверскому в признании за ним равного себе ранга!), дополнительно подчеркивает, в какой степени тверскому правителю удалось улучшить свою позицию; особенно очевидным это становится с учетом относительного упрочения положения Василия II к моменту заключения договора. Несомненно, что продолжение династического кризиса в Москве в 40-е гг. было бы благоприятным для Твери; при этом подразумевается сохранение ситуации, в которой ни одна из борющихся московских партий не могла добиться окончательного перевеса. До тех пор, пока великий князь московский был ограничен в своих политических акциях (и не в последнюю очередь-в плане возможной агрессии против Твери) сравнительно сильными удельными князьями, Твери было нечего бояться. Однако в 1445/1446 г. борьба в Москве казалась законченной: после возвращения из татарского плена Василий II был низложен и ослеплен Дмитрием Шемякой и его сторонниками. Теперь Шемяка хотел быть в Москве «единоличным самодержцем», как выразился тверской аноним. Контакты Шемяки с Великим Новгородом, на который Тверь до сей поры неоднократно нападала, должны были встревожить великого князя тверского и его советников: это стало достаточным основанием для того, чтобы при первой же представившейся возможности Тверь поддержала Василия II и позаботилась об изгнании из Москвы откровенно опасного Дмитрия Шемяки.

Таким образом, во время большого династического кризиса в Москве в Твери проводили разумную и целеустремленную политику. То, что эта политика не привела к повышению безопасности Твери и приросту ее могущества, следует объяснять воздействием трех основных факторов:

1) В Литве и западной Руси победил не Свидригайло, но союзный полякам Сигизмунд (1435 г.).

2) Московские события 1445/1446 г. фактически привели к прекращению внутренней раздробленности Московского княжества.

3) Вновь взошедший с тверской помощью на московское великое княжение Василий II вместе со своим сыном Иваном III стремился как можно скорее восполнить потерю сил в предшествующие десятилетия.

Предлагаемая здесь интерпретация событий естественным образом основывается на представлении о том, что во второй трети XV в. Тверь уже ни в коем случае не могла перенять у Москвы роль наиболее могущественного из русских владений. Для Твери эта цель стала недосягаемой с 1327 г., самое позднее — с 1339 г. Даже полное отделение от великого княжества Московского враждебных Василию II удельных княжеств (а к этому, впрочем, противники Василия II вовсе и не стремились, о чем уже говорилось выше) не ослабило бы Москву до такой степени, чтобы Тверь смогла превзойти ее в силе. Тверь смогла использовать московский династический кризис для достижения всего лишь одной цели: устойчивой и длительной стабилизации великого княжества Тверского в качестве третьей силы наряду с Москвой и Литвой. Эта цель была достигнута как благодаря внутренним противоречиям в великом княжестве Московском, так и благодаря союзам, самостоятельно заключавшимся Тверью с другими силами (Свидригайло).

8. Идеология власти и региональное сознание

В источниках, относящихся к времени правления Бориса Александровича, идеология власти и тверское региональное сознание находят особенно характерное выражение. Заметны они прежде всего в двух литературных произведениях: в так называемом «Предисловии летописца княжения Тверского Благоверных великих князей Тверских», представлявшем собой одну из версий жития Михаила Александровича, возникшую во время правления Бориса Александровича; особенно же-в «Слове похвальном» тверского анонима, летописная часть которого уже неоднократно цитировалась.

«…слышаша велиции рустни князи и вельможии премудрость и крепость великого князя Бориса Александровича, въ богомъ обетованной той земли царствующа, и приидоша от конець земли не токмо премудрости слышати, но и видети славного того государя и питатися от царскыя тоя и сладкоядныя тоя трапезы.

И что же нареку тя, великого кьнязя Бориса Александровича? И и а реку его Тивириа кесара правосудна. Ио Тиверии не повели людемъ своимъ въ красныхъ ризахъ и в златыхъ блистаниихъ предъ собою ходити. И сий же самодержавный государь, великий князь Борись Александровичъ, не такъ, но бесчисльно даа людемъ своимъ, и повелевая въ своей полате въ красныхъ блистаниихъ пред собою ходити, а самъ же царскымъ венцемъ увязеся…»[1383].

Проявляющееся в этих речах высокое самосознание сначала кажется странным с учетом того, сколь тихо и бесславно исчезло с политической карты четырьмя десятилетиями позже великое княжество Тверское. Поэтому естественной была и первая реакция исследователей на «Слово похвальное», опубликованное Н. П. Лихачевым в 1908 г.: А. А. Шахматов назвал этот источник памятником призрачной славы, искусственных попыток придать блеск угасающему организму, оживить труп цветами красноречия[1384]. «Слово похвальное», завершенное около 1453 г.[1385], относится, однако, ко времени, когда сосед и соперник Твери, великое княжество Московское, на два долгих десятилетия было ослаблено внутренним расколом. Хотя Москва сравнительно быстро оправилась от этого периода слабости, недооценивать его все же не следует. Хотя и не каждое слово тверского анонима можно принять за чистую монету, что вполне допустимо применительно к источникам подобного типа, все же это произведение позволяет сделать важные ретроспективные выводы в связи с политическими тенденциями, получившими распространение в Твери во время московских междоусобиц. Внешние условия возникновения и внутреннее содержание тверской «публицистики» явно находятся во взаимосвязи. Я. С. Лурье удалось сформулировать позицию, прямо противоположную шахматовской: он подчеркивает выступление Твери против Москвы и Литвы, самостоятельную позицию Твери по отношению к объединительному Флорентийскому собору, а в первую очередь — политическую терминологию тверских источников. В «Слове похвальном» Я. С. Лурье насчитывает семикратное употребление титула «царь»; десять раз использовано слово «самодержец»; еще чаще при обозначении великого князя Бориса применяется слово «государь»[1386].

«Предисловие» содержит список земель, находившихся под властью последнего великого князя владимирского, происходившего из Твери, Александра Михайловича (1326/1327 г.); список этот охватывает «землю русскую» с Владимиром, Великим Новгородом, вплоть до земель «измаильтян» (татар) и расположенных на северо-востоке регионов, граничащих с уральскими реками и Северным Ледовитым океаном[1387]. Я. С. Лурье полагает, что в период между 1434 г. и 1447 г. правившие Тверью политики хотели объединить эти земли в единое русское государство с центром в Твери[1388]. Как полагает Я. С. Лурье, Тверь поторопилась сыграть ту роль, которая позднее была предназначена Москве, первой поставив на повестку дня устремление к национальной независимости и выдвинув лозунги национального единения[1389].

В результате подобных истолкований свидетельства тверских источников без каких-либо затруднений вводятся в национальный образ русской истории, предваряя собою определенную московскую тенденцию, в соответствии с которой объединение отдельных княжеств в единое государство было своего рода «целью» средневековой русской истории. Поэтому точка зрения Я. С. Лурье нашла широкое признание и в советской историографии периода, последовавшего за научной деятельностью М. Н. Покровского[1390].

Рассуждая на эти темы совсем иначе, У. Филипп демонстрирует гораздо большую осторожность. У. Филипп констатирует, что тверской аноним представляет своего правителя наиболее выдающимся князем Руси и предлагает сопоставлять Тверь и ее великого князя с Византией и византийскими императорами. Многочисленные сравнения с ветхозаветными, античными и русскими образцами объясняются тем, что православная теология основывалась на неоплатоническом принципе мышления вокруг пары понятий «прообраз — отображение». В отличие от более раннего жития Дмитрия Донского, также обозначающего в отдельных случаях великого князя московского как «царя», «Слово похвальное» выказывает иное, программное, употребление этого титула[1391].

Это отчетливо видно уже и в цитировавшемся выше в несколько иной связи фрагменте. Тверской аноним постоянно стремится восславить своего правителя, даже превосходящего прежние достохвальные образцы. Почему же он ставит перед собой эту цель? Недавно Ч. Дж. Хальперин опубликовал достойную внимания небольшую работу, ориентированную в ином направлении, чем статья Я. С. Лурье[1392]. Частота употребления понятия «тверская земля» в «Слове похвальном» намного выше, чем понятие «русская земля» — в количественном выражении они относятся как 7:3; к тому же «русская земля» употребляется в чисто географической или культурной взаимосвязи как синоним «Руси». Согласно Ч. Дж. Хальперину, уникальным в своем роде является обозначение в этом тверском источнике в качестве «московской земли» великого княжества Московского; ни одно «идеологическое» произведение из Москвы ни разу не употребляет этого словосочетания, характерного только для тверского анонима. Так Ч. Дж. Хальперину удается весьма остроумно показать контуры региональной тверской «идеологии», в рамках которой превознесение князя Бориса и восхваление Тверской земли представляет собой две стороны одной медали. Наглядность этой концепции лишь увеличится, если обратить внимание на некоторые фрагменты «Слова похвального», мимо которых проходит Ч. Дж. Хальперин или же не рассматривает их в соответствующем контексте.

При отвоевании Москвы воеводами Василия II и Бориса Тверского, тверской аноним объясняет, что на Москве никто не отважился

«руки подняти противу такых дву государей»[1393].

С точки зрения тверского анонима, на Руси есть не только одни «государь». Борису Александровичу этот титул подобает точно так же, как и великому князю московскому. Подчеркивая равенство тверского и московского великих князей, тверской аноним ни в коем случае не изобретает здесь чего-либо нового: уже дед Бориса Иван Михайлович указывал Василию I на прежнее первенство Твери, когда в 1406 г. москвичи заключили на Плаве унизительное для великого князя тверского перемирие с Литвой. Превознесение Бориса Александровича в «Слове похвальном», представление его первым среди равных в круге русских князей[1394] преследует, собственно, лишь одну цель — сравняться с Москвой, ликвидировав преимущество, которого Москва добилась за последние сто лет. Помощь Бориса Василию II изображается как пример самоотверженности, и «доблесть» великого князя тверского приобретает даже слегка покровительственный оттенок.

Аноним рассказывает, что когда Василий II узнал о предложении помощи со стороны Твери, то прореагировал следующим образом:

«…князь великий Василей и въздохнувъ из глубины сердца своего, и прослезися, и рече: «Похвалю убо всещедрого и милостивого бога и его пречистую матерь от добродители своего брата, великого князя Бориса, и яко не остави мене в скорби сей пребывати. Но понеже бо некогда пришедшу на меня дяде моему, князю Юрию[1395] с тыле же съ своимъ сынол, со кияземъ съ Дмитреемъ, изгонивъ мене со стола моего и отечества, и аз же не обретохь обиталища ни у кого же, но развее в дому у святого Спаса и у съвоего брата, у великого князя Бориса Александровича. И онъ же преупокоил мя»…»[1396].

Когда Василий II появился в Твери, Борис увидел его «уничижиниа и нищевидна, но от своей братии поруганниа»[1397]. После бегства Шемяки из Волока Ламского оба великих князя преследовали беглеца. Когда выяснилось, что Шемяка ускользнул от погони, скрывшись на дальнем северо-востоке, Василий намеревался отказаться от дальнейшего совместного преследования, удовлетворившись захватом Углича, и собирался вернуться в Москву. И Борис Александрович

«отпусти его на первое его государство»[1398].

По поводу обручения Ивана Васильевича и дочери Бориса Марии тверской аноним высказывает восторг:

«…И москвичи же родовашеся, яко учинися Москва Тферь, а тферичи радовашеся, яко же Москва бысть, но и два государя воедино совокупишася. Но той зимы прииде князь (так!) Василей со Тфери на Москву и седе на великое княжение владимирское помежениемъ и любовию брата своего великого князя (так!) Бориса»[1399].

Становится ясно, что же за «первое государство» было у великого князя Василия: это — великое княжество Владимирское. Борис доказал свои собственные мощь и величие тем, что он помог Василию вновь осуществить свои права в этом его владении. Сам же великий князь тверской не выказал, однако, притязаний на великое владимирское княжение. Более того, в цитируемом тверским анонимом послании к византийскому императору Иоанну VIII Борис Александрович определил свое положение следующим образом:

«Князь великий Борисъ Александровичь всея державы Тверьскиа земля»[1400].

По всей видимости к представлениям о наличии двух правителей на Руси некоторое время прислушивались и в Москве; их принимали там, по меньшей мере, в тех случаях, когда Москве необходимо было получить тверскую поддержку. В 1452 г. митрополит Иона направил послание тверскому епископу Илье, в котором он просил содействия Бориса Александровича в запланированном Москвой походе против татар. Что хорошо для порядка и спокойствия среди христиан, то будет также «этим обоим правителям великим и всему христианству православному общее благо»[1401].

Усвоив идею «земли русской», Москва переняла важную часть киевской традиции. Это был краеугольный камень московских представлений о «translatio imperii»[1402] Киев-Москва[1403], концепции, получившей полное развитие впоследствии в XVI в. Теперь уже тверским авторам в свою очередь пришлось искать пути обоснования значения Твери и «земли Тверской» как одного из «государств» Руси. Среди церковных построек, осуществленных по распоряжению Бориса Александровича[1404], был также и храм Божий «на вратехъ богомъ спасенаго града Тфери», который он нарек Входоиерусалимской церковью[1405]. «Крестниками» храма при этом были соответствующие прообразы в Иерусалиме, Константинополе, Киеве и Владимире; здесь также дает о себе знать мышление по схеме «прообраз — отображение»[1406]. Согласно У. Филиппу, вовлечение города-резиденции в прославление великого князя является «абсолютным новшеством». В «Слове похвальном» Тверь неоднократно наделяется эпитетами, которые, собственно, подошли бы императорской столице Византии. Тверь — «Богом спасаемый град», «Богом хранимый град»[1407].

Все же, когда аноним составлял около 1453 г. свое произведение, совершенно новой для Твери эта фразеология не была. В текстах церковного происхождения она частично фигурировала уже тремя десятилетиями ранее. Дьяк Илья[1408] 7 мая 1418 г. (6926 г.) отметил в Евангелии:

«Сие Еуангелиие списано бысть въ богоспасаемемъ и преславнемъ граде Тфери въ дому великого Спасо при благоверномъ и бог…[1409] и христолюбивомъ великом князи Иване Михайловиче…»[1410].

Другой пример: иеромонах[1411] Афанасий Русин в 1429/1430 г. (6938 г.) купил в одном из афонских монастырей сборник, содержащий теологические произведения, и привез его «от гречьскаго царства на Русь богоспасаемого и богом возлюбленнаго града Тфери»[1412].

В одном из церковных литургических уставов, который датируется 1437/1438 г., тверской дьяк Андрей также говорит о «Богом спасаемом граде Твери», в котором исполнял свою должность епископ Илья[1413].

«Тверской патриотизм» далеко не впервые нашел свое выражение при Борисе Александровиче. Автор жития Михаила Александровича показывает, как после смерти Михаила тверичи славили «Тверскую великую свободу», которую хранил покойный великий князь. Эта цитата из Никоновской летописи, основывающейся в данном случае на кашинской летописной редакции 1425 г., отражает тверские представления времени правления Ивана Михайловича (1399–1425 гг.). Представляется, что именно в этот период постепенно возникает политическое сознание, позднее полностью проявившееся в «Слове похвальном» тверского анонима. И апелляция к «отечеству», к которой прибег в своем обращении к бежавшему в Москву удельному князю Холмскому Юрию Всеволодовичу великий князь Иван Михайлович, также отчетливо указывает на рост местного самосознания. Не следует недооценивать здесь и того, что время от времени появлялись реальные шансы укрепления Тверского государства наряду с гораздо более развитым Московским государством. Как события, развернувшиеся в Литве после смерти Витовта, так и внутренние распри в великом княжестве Московском могли подкрепить тверские надежды консолидироваться в качестве «третьей силы» между Литвой и Москвой.

Поражение Свидригайло и связанный с ним крах концепции независимого от Польши литовско-западнорусского государства (1435 г.) означали первый удар по этим надеждам. В Твери не могли заводить дружбу с Сигизмундом н, более того, — с Казимиром, в 1446 г. получившим еще и польскую корону. Оба они представляли польскую, т. е. католическую Литву из которой православная аристократия отъезжала в Москву; процесс этот шел все более быстрыми темпами[1414]. Вторым ударом по этим надеждам стало быстрое восстановление Москвы после большой династической войны. Москва преодолела последствия кризиса уже в течение 1450-х гг. Василий II, и его сын Иван извлекли из смут уроки, повлекшие за собой значительное усиление власти московских великих князей[1415].

Наряду с возможностями для развития Тверского государства, сложившимися в результате событий в Литве и Москве, существовали и внутренние предпосылки, благоприятствовавшие «подъему Твери» во время правления Бориса Александровича. Выше уже говорилось о ликвидации удельного княжества Кашинского и о самодержавном правлении, установленном Борисом в Твери[1416]. Истоки осознания себя «самодержцем» могли состоять для великого князя тверского в том, что он правил в Твери без ханского ярлыка[1417]. Во всяком случае, наиболее поздние по времени известия о татарских грамотах, подтверждающих права тверских правителей, мы имеем от времени правления Ивана Михайловича (1399/1400 г.); сведения подобного рода о позднейших великих князьях тверских отсутствуют. С учетом краткосрочности правлений обоих его предшественников, Борис Александрович был первым великим князем тверским, у которого сознание независимости от верховной власти Орды смогло перерасти в политическую «идеологию».

Конкретное основание «самодержавия» Бориса все же явно заключалось в методах его правления Тверью. Источники дают здесь целый ряд надежных точек опоры.

Уже в договоре с Витовтом в 1427 г. Борис Александрович сформулировал основной принцип своего господства в великом княжестве Тверском:

«Яз, князъ велики Борисъ Александрович, воленъ, кого жалую, кого казню…»[1418].

Эта «самодержавная» независимость последовательно и четко реализуется в актовых документах. Родной брат Бориса Ярослав, командовавший вспомогательными тверскими войсками у Свидригайло, не упоминается по имени ни в одной тверской грамоте. Оттеснение родного брата на второй план будет понятно, если исходить из долгое время не осуществлявшейся надежды Бориса заиметь сына, которому он в дальнейшем сможет передать великое княжение. Следует, однако, зафиксировать и значительные изменения, произошедшие среди «младших братьев», т. е. обозначаемых подобным образом представителей боковых линий тверского княжеского дома. Эти князья с очевидностью постоянно перемещались из этой группы в другую, обозначаемую как «братья меньшие»[1419], члены которой вообще не упоминались в документах по именам. Так, холмский удельный князь Дмитрий Юрьевич, сын того Юрия Всеволодовича, которого послы тверского князя побуждали в 1407 г. в Москве вернуться в «отечество», упомянут впервые в договоре Бориса Александровича с Василием II 1454–1456 гг. (ДДГ. № 59) как «младший брат» великого князя тверского, хотя и поставлен он там на первое место, до племянника Бориса, Ивана Юрьевича Зубцовского. Этот удельный князь Зубовский, который при строгом соблюдении права первородства должен был бы в конце 1425 г. занять тверской престол вместо Бориса Александровича, играет роль «вечно второго» среди «младших братьев» своего дяди Бориса. Это видно и по жалованной грамоте Отрочу монастырю, датированной ее издателями 1434–1437 гг., но на самом деле составленной уже в первые годы правления Бориса[1420], и по первому договору между Борисом Александровичем и Василием II 1438/1439 г. (ДЦГ. № 37). Обе эти ранние грамоты сходны тем, что в них первым из «младших братьев» назван Федор Федорович Микулинским. Ни он, ни другой князь микулинских не фигурируют среди «младших братьев» ни в договоре 1454–1456 гг., ни в позднейших договорах между Михаилом Борисовичем Тверским и Иваном III Московским (1462–1464 гг. и 1484/1485 г.)[1421]. Схожим образом с конца 1430-х гг. из тверских грамот исчезают и удельные князья дорогобужские. Андрей Дмитриевич Дорогобужский, несколько раз исполнявший обязанности тверского воеводы[1422], упомянут как «младший брат» Бориса Александровича только в жалованной грамоте Отрочу монастырю. В договоре 1438/1439 гг. его имя уже отсутствует, и ни он ни его сыновья[1423] не возвращаются позднее в круг привилегированных тверских удельных князей. Подобно Андрею Дмитриевичу Дорогобужскому, Федор Александрович Телятевский, первый представитель боковой микулинской линии, упомянутый в качестве «младшего брата» великого князя тверского в грамоте Отрочу монастырю, является одновременно первым и последним представителем этой ветви тверского княжеского дома, занимавшим подобное положение[1424]. Трудно определить, кем был князь по имени Андрей Иванович, упомянутый только в договоре Бориса Александровича с Василием II 1438/1439 г., но не в грамотах и не в летописях. Он мог быть сыном Ивана Ивановича, второго сына великого князя Ивана Михайловича, или же сыном князя Ивана Еремеевича. Иван Еремеевич был младшим братом Дмитрия Еремеевича; последний же, в свою очередь, — отцом князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского[1425]. Андрей Иванович явно не имел потомства — редкий случай в плодовитом тверском княжеском роде. Еще одна боковая линия — князья чернятинские[1426] — согласно имеющимся источникам никогда не входила в число «младших братьев» великого князя тверского.

В договоре Бориса с Казимиром (1448/1449 г.; ДДГ. № 54) и в его договоре с Василием II 1454–1456 гг. содержатся определения о служилых князьях. В том случае, если такой князь переходил на службу ко второй из договаривающихся сторон, то его отчина оставалась недосягаемой для нового господина, т. е. в тверском случае — переходила во владение Бориса. По мнению В. С. Борзаковского, князья небольших тверских уделов явно деградировали до ранга служилых князей[1427], не предполагавшего свободы отъезда с сохранением земельной собственности, которой традиционно пользовались бояре[1428]. Хотя Борис и причислил таким образом группу своей мужской родни к служилым князьям, все же важные дела он доверял служилым князьям неместного происхождения. К примеру, князь Федор Шуйский, принадлежавший к боковой линии суздальского княжеского дома[1429], был послан зимой 1446/1447 г. Борисом Александровичем к Василию II в Вологду, причем тверской аноним называет его кашинским наместником. Осенью 1452 г., когда Шемяка неожиданно напал на Кашин, наместником там были, однако, три боярина.

На службу к великому князю Борису поступил и князь, принадлежавший к боковой линии князей ярославских, Борис Львович (или же, по другой генеалогии — Андрей Львович) Дуло, подробности о положении, которого на тверской службе неизвестны[1430].

Во время правления великого князя Бориса Александровича в тверских удельных княжествах Кашинском, Микулинском и Дорогобужском прекратилась чеканка монеты[1431]. Монеты других удельных княжеств неизвестны и применительно к более раннему времени. Что касается Микулина и Дорогобужа, то прекращение чеканки собственной монеты лишь подчеркивает уже выявленную нами на основе актовых источников тенденцию к «упадку» удельных княжений в этих землях. Кашинский же удел Борис и без того ликвидировал в начале своего правления.

Среди монет Бориса некоторые экземпляры имеют надпись «денга Тверская» или же «денга Городенская», «денга Городецкая». Д. Алеф неубедительно увязывает этот чекан с московскими монетами, на которых после аннексии Можайска выбивалась надпись «денга Можайская»[1432]. Согласно представлениям, Дж. Алефа, в Твери применяли монеты типа денги в ранее самостоятельных уделах для того, чтобы выразить тем самым власть великого князя над этими землями. В Москве же стали впоследствии подражать этому приему. Это подражание могло бы иметь место лишь при том условии, что тверские монеты несли бы имя Бориса Александровича и надпись, к примеру, «денга Кашинская», но именно этого мы и не наблюдаем. Более того, Борис Александрович повелел чеканить в Кашине медные, а не серебряные монеты, несшие на одной стороне традиционно употребляемую в Твери надпись «печать великого князя… (имя)», а на другой стороне — «пул Кашинский»[1433]. Не ясно, почему в Твери должны были употреблять формулу денги для монет особого рода; подобное употребление подразумевает наличие особых коннотаций слова «денга»[1434], выходящих за рамки его основного значения «серебряная монета»[1435]. Что касается монет типа «денга Тверская», то из двадцати семи различных типов монет, относящихся ко времени правления Бориса Александровича, это обозначение несут лишь четыре типа[1436]. Вопреки мнению Дж. Алефа[1437], надпись «денга Тверская» отнюдь не исключает при этом употребления традиционной формулы «печать князя великого…»; дело обстоит как раз наоборот. Монеты с надписями «денга Городенская» или же «денга Городецкая», на которые ссылается Дж. Алеф, вовсе не имеют отношения к только что подчиненному уделу, что верно для монет «денга Можайская» Василия II. Городня и Новый Городок/Старица — оба места, которые могут подразумеваться в этих надписях[1438], уже с давних пор принадлежали великому князю тверскому; Михаил Александрович завещал их своему старшему сыну и обоим его сыновьям Александру и Ивану в 1399 г.

Один из типов тверских монет — «денег» представляет собой особый случай. Эти монеты демонстрируют в целом обычное для времени правления Бориса Александровича изображение крылатого дракона и несут надписи: А) «печать великого князя Бориса Александровича»; Б) «денга, Борис подписал»[1439]. Речь здесь явно идет о гарантии, выданной определенному платежному средству. Может быть, эти монеты предназначались для торговли с Псковом, где монеты — «денги» чеканились уже с 1420-х гг.[1440]

9. Великий князь Тверской как «поборник веры отеческой»

Когда Константинополь оказался под все более усиливающимся давлением турок, византийский император Иоанн VIII ухватился за последнее спасительное средство: он стремился получить поддержку против османов ценой церковной унии с «латинским» Западом. На Руси, где пост митрополита был в это время вакантным, в 1437 г. появился поставленный патриархом митрополит Исидор; новый митрополит был греком и еще до своего прибытия на Русь был известен как сторонник идеи церковной унии[1441]. Исидор прибыл в Москву 2 апреля 1437 г. и 8 сентября того же года выехал из Москвы в Италию, где должен был состояться объединительный собор[1442]. В Твери к сопровождению Исидора присоединился посланец великого князя Бориса Александровича. В «Слове похвальном» четко зафиксировано имя посланца — Фома и его положение в качестве доверенного лица великого князя тверского[1443]. Резко антилатинская и полемизирующая с униатами «Повесть о восьмом соборе» суздальского монаха Симеона превращает Фому в посланца московского великого князя Василия[1444], но два других источника подтверждают сведения тверского анонима. В путевых заметках неизвестного автора, входившего в сопровождение Исидора, человека явно несведущего и незаинтересованного в теологических вопросах, однозначно говорится о Фоме как о «после тверском»; при этом митрополит Исидор характеризуется в этом источнике совсем иначе («русский Исидор»)[1445]. Рассказ о чуде, совершенном Сергием Радонежским, также упоминает о некоем тверском после[1446]. В отличие от более ранних взглядов на этот предмет[1447], в современной историографии существует широкое единство среди исследователей, признающих в Фоме после великого князя тверского[1448].

То, что посол был отправлен не из Москвы, а из Твери, послужило для Я. С. Лурье существенным доказательством в пользу его тезиса о стремлении Твери между 1434 г. и 1447 г. к национальному руководству Русью[1449]. Вл. Водов полагает, что византийцы были осведомлены о существовании на Руси большого количества политических центров и целенаправленно отбирали участников будущего собора. Наряду с митрополитом, представлявшим Москву, это были представители из Твери (Фома) и Суздаля (епископ Авраамий)[1450]. В. Водов увязывает эту ситуацию с «каким-либо образом осуществленным» Борисом Александровичем и Василием II «разделением» общерусской власти «между обоими великими князьями»[1451]. Если допустить, что Борис осуществлял таким образом функцию басилевса по отношению к русской церкви[1452], то в таком случае именно отсутствие посла-мирянина из Москвы ставит под сомнение столь акцентируемый В. Водовым «дуализм» (диархию)[1453] на Руси: видимое двоевластие разрешается тогда в пользу Твери. Почему же Москве пришлось предоставить своему соседу право единолично представлять на Флорентийском соборе светские власти Руси?

Большая московская династическая воина не может служить здесь объяснением, поскольку после ослепления в 1437 г. своего соперника Василия Косого Василий II преодолел первую фазу междоусобиц, и возобновление борьбы несколькими годами позже отнюдь не следует представлять, как проявление общего упадка Москвы. Василий II показал себя вполне дееспособным по отношению к татарам, Твери и Великому Новгороду (хотя нигде, за исключением Великого Новгорода, ощутимых успехов он так и не добился). Таким образом, отсутствие московского представителя на соборе следует объяснять иначе. При этом нужно вспомнить о предыстории поставления Исидора: после смерти митрополита Фотия (1431 г.) московский кандидат на пост митрополита епископ Иона Рязанский вновь остался ни с чем. В качестве кандидата Свидригайло во время короткого периода правления последнего в Литве, еще до того, как Иона смог заявить о своих претензиях в Константинополе, митрополитом был поставлен епископ смоленский Герасим. После же смерти Герасима (1435 г.) в Константинополе поторопились в лице грека Исидора поставить митрополитом надежного сторонника унии. Хотя Исидор, став митрополитом, и пользовался расположением в Москве, все же то обстоятельство, что Иона дважды оставался с пустыми руками, должно было вызывать у москвичей недоверие, равно как и замысел церковной унии в целом[1454]. К тому же Москва была представлена на соборе достойными доверия духовными лицами из сопровождения Исидора, более компетентными в обсуждаемых вопросах, чем миряне[1455]; в связи с этим отсутствие светского посла из Москвы на соборе, может быть, следует рассматривать как одно из ранних проявлений осознанного выделения Москвы из прочих русских земель. В свете вышесказанного представление о том, что Тверь взяла на себя представительство всей Руси от лица светской власти из-за слабости Москвы, кажется гораздо менее достоверным, чем предложенная здесь гипотеза[1456].

С Тверью дело обстояло совсем иначе. Великий князь вроде Бориса Александровича, чувствовавшего дуновение благоприятных политических ветров и желавшего играть равноправную роль с великим князем московским, наверняка должен был видеть шанс, который предоставляло ему командирование на собор тверского боярина: подобная ситуация позволяла значительно повысить престиж великого князя тверского. В Константинополе вряд ли не знали о том, что тверской правитель отнюдь не склонен подчиняться распоряжениям своего московского соседа. Поэтому сам факт посольства императора Иоанна VIII, доставившего в Тверь приглашение на собор, вполне достоверен. Еще более убедительной представляется реакция Бориса Александровича при получении императорского послания, как ее изображает «Слово похвальное»:

«…и сихъ прочетъ предъ всим народомъ, и многыя радости душею и телом исполнися, из глубины сердца въздыхая, и велми благодаря бога, и глаголя: «Боже великий, сподоби мя приобещнику быти святому сему и Вселеньскому собору и еще же и по отеческой вире поборнику быти»[1457].

Далее говорится, что Борис устроил «праздник светел», на который он пригласил своего отца, боголюбивого епископа Илию», весь клир, поместных своих[1458], князей и бояр. За праздничным столом он почтил императорских послов и дал им много даров, прежде чем отпустить в Константинополь. Очевидно, что Борис отлично знал, как следует производить впечатление на своих людей и людей императора! Рассказав о том, как Борис отпустил послов, аноним продолжает:

«И скоро своего посла устрояетъ ко Вселеньскому собору, именем Фому, и повели ему прилежно смотрити, и аще ли что от седмаго собора приимутъ или приложат, «того слышати и не хотим…»»[1459].

Самому же императору Борис впоследствии направил послание, цитируемое в «Слове похвальном». Борис объявлял, что он принял императорское послание «любовно». Он прочел то, что

«писано о соединении святыя божиа Христовы церкви, но яко да будетъ святый вселеньский соборъ по первому преданию святыих правилъ и по чину святыхъ седми соборъ»[1460].

На Флорентийском соборе произошло как раз то, что великий князь тверской объявлял в своем послании неприемлемым. Представителям восточной церкви пришлось капитулировать во всех теологических спорах. Ч. Дж. Хальперин справедливо указывает на то, что тверской аноним замалчивает развитие основных событий; вместо этого он красноречиво живописует чествование великого князя тверского на соборе[1461]. Составитель «Слова похвального» пытается вложить в уста каждого из участников Флорентийского собора, имеющего сан митрополита, прославляющие Бориса Александровича слова. Поскольку с богословской точки зрения собор завершился крайне неудачно для восточной церкви, миссию Фомы оставалось лишь использовать в пропагандистском ключе, продемонстрировав, сколь почтительно значительные персоны из разных стран отзывались о не менее значительном великом князе тверском. При этом одни из фрагментов текста еще раз показывает, что тверичи вовсе не присваивали себе права говорить от имени всей Руси. Митрополит Никейский Виссарион якобы заявил следующее:

«…есть бо мнозии велицеи князи на Руси, но не доспеша таковаго тщаниа и труда, еже послати и видети святый сей соборъ, и яко же сей великий князь Борис».[1462]

Подобный пассаж находится в соответствии с концепцией тверского регионализма, о котором шла речь в предшествующем разделе: на Руси есть не один великий князь или государь, но больше (в приведенной цитате речь даже идет с преувеличением о «многих»)[1463], и Борис Александрович по понятным причинам фигурирует в тексте лишь как наиболее выдающийся из этих великих князей. Таким образом, приписываемое тверскому правителю величие в глазах современников явно должно было нивелировать преимущество, на которое мог претендовать московский правитель в качестве великого князя владимирского.

Сообщение тверского анонима о том, что Борис ощущал себя «поборником веры отеческой», находит свое подтверждение в том, как вел себя на соборе его посланец Фома. Еще до того, как Исидор с большей частью своего сопровождения тронулся в обратный путь, Фома вместе с суздальским монахом Симеоном расстался со своими прежними спутниками[1464]; отметим при этом, что именно Симеон составил позднее уже упоминавшееся полемическое писание о соборе.

Когда Исидор в ранге папского кардинала-легата 19 марта 1441 г. появился в Москве и вознамерился начать практическое осуществление унии. Василий II спешно заключил его в московский Чудов монастырь. 15 сентября 1441 г. Исидору удалось бежать, причем возможность бегства ему явно не затрудняли. Сначала Исидор направился в Тверь. Тогда как летописи, наиболее сильно отмеченные влиянием тверских оригиналов, умалчивают об этом эпизоде, псковский летописец дает весьма подробные сведения о пребывании Исидора в Твери:

«Убежа митрополитъ Сидоръ с Москвы на Тферъ; и князь тферьскыи его Борисъ приа, и за приставы его посади, и по томъ его отпоусти в великии постъ на средокрестнои недели. И онъ поеде в Литвоу к великомоу князю Казимироу и Новый Городець».[1465]

Средокрестная неделя, третье воскресенье великого поста, приходилась в 1442 г. на 12 марта. Вследствие этого пребывание Исидора в Твери должно было продолжаться почти полгода. Тверичам явно потребовалось время, чтобы определить свою позицию по отношению к Исидору. С учетом линии поведения, разработанной Борисом еще до собора, и единодушного неприятия идеи церковной унии на Руси, никакая иная позиция по отношению к митрополиту была в конце концов попросту невозможна. Даже в Литве Исидору отказали в исполнении им своей должности[1466].

Если даже охрану, под которой Исидор находился в Твери, рассматривать как очевидное доказательство сдержанности тверской позиции в данном вопросе[1467], осуждение Исидора в Твери все же не было таким поспешным, как в Москве. Из одного послания Василия II к патриарху, датированного 1441 г.[1468], следует, что в Москве состоялся епископский съезд, на который великий князь московский призвал епископов «отечества нашего». И «всем любезным Богу нашему епископам русским» и другим присутствовавшим духовным лицам учение Исидора показалось ересью. Василий II называет при этом шестерых епископов: Ефрема Ростовского, Авраамия Суздальского, Иону Рязанского, Варлаама Коломенского, Иова Сарайского и Герасима Пермского. Епископ тверской Илья отсутствовал на этом съезде, равно как и архиепископ новгородский[1469]. Новым митрополитом 15 декабря 1448 г. был посвящен Иона: кроме него самого на церемонии присутствовали всего лишь три епископа: Ефрем Ростовский, Варлаам Коломенский и Питирим Пермский[1470]. Впрочем, архиепископ новгородский Евфимий и епископ тверской Илья дали свое письменное согласие на избрание Ионы, означавшее шаг русской церкви в направлении автокефалии[1471]. Ни полугодичное пребывание Исидора в Твери, ни отсутствие епископа тверского Ильи при постановлении Ионы не говорят в пользу предположения, что в Твери рассматривали основные богословские вопросы, выступавшие как предмет спора, иначе, чем в Москве. Основанием для известных колебаний по отношению к Исидору и для сохранения известной дистанции по отношению к Ионе было то политическое значение, которое, несомненно, имели перемены в русской церкви. Отослав Исидора (а отсылки этой все равно было не миновать), Тверь окончательно передала все козыри в московские руки: впредь в Москве будет сидеть митрополит, поставляемый, в отличие от прежнего, не константинопольским патриархом, а собором епископов Руси, большая часть которых уже в это время происходила из епархий, либо прямо находящихся под московской властью, либо входящих в сферу политического влияния великого князя московского. Зависимость митрополита от московского правителя тем самым неизбежно дополнительно возрастала. Борису пришлось отказаться от видов на самостоятельную роль «поборника веры отеческой»; более того, если он не хотел выглядеть «врагом» этой веры, ему приходилось держаться в стороне от Исидора, предоставив на будущее эту важную роль «поборника» Василию II. Только так Борис мог сохранить хотя бы часть своего престижа. Подробную ситуацию и имел в виду митрополит Иона, призывая Бориса в 1452 г. выступить совместно с Москвой против татар[1472].

О последних годах правления Бориса Александровича сохранилось на удивление мало известий. Может быть, в Твери осознали, что далеко идущие планы 1430-х — 1440-х гг. не осуществились. Единственным их воплощением осталось лишь признание великого князя тверского «братом» великого князя московского.

Но как можно было доверять написанному черным по белому, если за тверской стороной не стояло никакой силы, способной обеспечить соблюдение договорных соглашений? Василий II методично и последовательно восстанавливал власть великого князя московского. В 1454 г. он изгнал из Можайска князя Ивана Андреевича[1473]. В январе 1456 г. он вновь восстановил московскую власть над городом на Волхове; это стало результатом похода против Великого Новгорода[1474]. Осуществлен этот поход был без тверской поддержки, и неизвестно, просил ли Василин о ней вообще. С военной точки зрения тверская помощь не была необходимой; это наглядно показывает успех московских войск. Если принять во внимание предшествующие тверские акции против Новгорода, то нельзя отрицать, что возвращение городской республики de facto под верховную власть Москвы также означало собой еще один тяжелый удар для Твери. Сомнительно, что Тверь в ответ на этот шаг никак не прореагировала; некоторые указания, относящиеся к сфере церковной истории, говорят об обратном.

30 декабря 1456 г. умер тверской епископ Илья[1475]. Прошло больше года, прежде чем в Тверь прибыл митрополит Иона и посвятил новым епископом Моисея, архимандрита тверского Отроча монастыря; произошло это 29 января 1458 г.[1476] В последний раз русский митрополит отправился в Тверь, чтобы посвятить там епископа[1477]. Моисей, новый наместник тверской кафедры, пользовался, по всей вероятности, доверием со стороны Бориса Александровича. Если бы сын Бориса Михаил по малолетству был отстранен от тверского великокняжеского престола, очень многое зависело бы в подобной ситуации, как можно предполагать, от поведения епископа. Подобные соображения являлись достаточным основанием для Бориса предпочесть того из кандидатов, который представлялся ему наиболее надежным.

В 1458 г. преемник неудачливого Исидора, митрополит Григорий, прибыл в Литву для осуществления церковной унии[1478]. Этот факт вызвал определенную реакцию со стороны восточной церкви: тверской епископ, однако, занял здесь позицию, отличную от своих коллег. Московский митрополит Иона в 1459 г. направил Моисею послание, в котором ссылался на прежние свои требования, предъявляемые к тверскому епископу:

«…чтобы ecu былъ къ намъ, церковныхъ ради великыхъ делъ, и ты къ намъ не поехалъ; а нынеча втретии по тебя есмь послалъ, и сию свою грамоту къ тебе пишу, чтобы ecu, по сей нашей грамоте, къ намъ былъ, безо всякого перевода какого: занеже пришли, сыну, великия дела церковные, занеже твоя братия, архиепископъ ростовьскый[1479] и иные все владыкы здесь у насъ благословилися, и наказали есмо ихъ духовне о всемъ. И ты бы также, безъ всякого перевода, былъ къ намъ, къ тому сроку, какъ тебе пишу, а того бы ecu собе не поплошилъ; а не будешь и свое исповедание въ свое ставление позапомнишь: инок о намъ тебе написати и послати, и то бы тебя было ведомо. А и съ посломъ есмь, сыну, сына своего великого князя Бориса Александровича, съ Васильемъ съ Карабузинымъ, своими усты тоже приказалъ. А милость Божья да есть съ твоимъ боголюбиемъ…»[1480]

Мы не знаем, был ли призыв Ионы успешным. Все же лишение Моисея епископской кафедры вскоре после смерти великого князя Бориса указывает на то, что тверской епископ и впредь продолжал противопоставлять себя митрополиту. Все же предположение о том, что тверская политика в это время вновь проявляет тенденцию к пролитовской ориентации[1481], вызывает сомнения, хотя полностью отвергать его с учетом представленных фактов и не следует. В период, предшествовавший заключению церковной унии, политическое сотрудничество между Тверью и Литвой ни разу не влекло за собой установления церковно-политических связен. Почему же в таком случае единственное указание на новое сближение Твери и Литвы во время, последовавшее за объединительным собором, должно относиться именно к церковной сфере? Может быть, отказ Моисея ехать в Москву имел другие причины. Может оказаться и так, что Борис не хотел, чтобы под московское влияние попал именно тот человек, которому он доверил столь важную роль на случай регентства при малолетнем княжиче. С учетом все ширящегося на Руси неприятия церковной унии и одновременного усиления Москвы союз Твери с Литвой и без того был бы политической авантюрой; если же вспомнить о том, что дни Бориса были в это время уже сочтены, то подобная перемена политического курса покажется и вовсе невероятной.

Рогатина великого князя Бориса Александровича. XV век

Глава IX

Упадок Твери при Михаиле Борисовиче (1461–1485 гг.)

1. Рост московского влияния или политика тверских бояр. Перемена на тверской епископской кафедре и первые годы правления малолетнего Великого князя Михаила Борисовича

Великий князь тверской Борис Александрович умер 10 февраля 1461 г. Пятью днями позже на отцовский престол взошел его сын Михаил. Михаилу было четыре с половиной года или же семь с половиной лет.

Кто определял теперь от его имени тверскую политику? Мать Михаила, великая княгиня Настасья, вообще не упоминается в источниках в период малолетства своего сына; по всей видимости, она не пользовалась политическим влиянием. Когда Борис умер, пробил час тверских великокняжеских бояр, московские собратья которых в аналогичной ситуации сыграли существенную роль в Москве в 1425 г. Два тверских боярина, определявших судьбы Твери после смерти Бориса, известны нам по именам — это братья Семей и Борис Захариничи. Оба они, обозначенные тверским анонимом как «крепчайшие воеводы» своего великого князя[1482], водили тверские войска на Углич в начале 1447 г. Тогда как Борис упоминается лишь через несколько лет после вокняжения Михаила Борисовича[1483], Семен появляется на страницах источников уже вскорости после этого события. Тверской летописец сообщает, что епископ Моисей был лишен кафедры, не уточняя сначала персональный состав его противников:

«…A Моисеа владыку свели съ владычества въ Огрочь монастырь, а поставили Генадъя Кожу на владычство; а ставили его на Москве, а съ нимъ былъ бояринъ Семенъ Захарииничь. а ставилъ его митрополитъ Иона месяца марта 22.»[1484]

Напряженность в отношениях между Моисеем и митрополитом существовала с 1458/1459 г. Однако тверской епископ потерял кафедру только вскоре после смерти Бориса Александровича. Он явно находился под защитой покойного великого князя. На самом ли деле смещение Моисея представляло собой что-то вроде «захвата власти» в Твери москвичами? Я. С. Лурье склоняется к этой точке зрения, полагая, что Моисей был заменен в качестве «фактического правителя» Твери неким московским боярином[1485]. Выше уже говорилось о том, что предположительно Борис Александрович отводил епископу роль регента при своем малолетнем сыне. Может быть, Я. С. Лурье приписывает тверскому епископу чрезмерно большой политический вес. С определенными поправками покровительство, оказанное Борисом Александровичем Моисею, может быть истолковано в этом направлении. Остается неясным, кто же оказывал основное влияние на политику Твери после смещения Моисея: Москва, как полагает Я. С. Лурье, или же тверские бояре, воспринимавшие установленную Борисом Александровичем политическую роль епископа, как бельмо на глазу? Поскольку летописные известия о времени правления Михаила Борисовича в целом крайне скудны и разъяснений на сей счет в них не содержится, ответ следует поискать в личности нового епископа Геннадия Кожи. Я. С. Лурье именует его «московским боярином», что не соответствует истине. Геннадий происходил из боярского рода, корни которого восходили частью к Твери, частью — к Суздалю[1486]. Важнее, однако, то, что до посвящения Геннадий был архимандритом тверского Отроча монастыря. Кроме того, и его брат Макарий занимал важный духовный пост в тверских владениях, будучи настоятелем Троицкого монастыря в Калязине[1487]. Семейное происхождение Геннадия и его личная биография указывают скорее на связи с Тверью, а не с Москвой. Впрочем, его действия на тверской епископской кафедре не следует истолковывать столь однозначно. Вскоре после своего поставления Геннадий направил митрополиту Ионе послание, в котором обещал уважать его сан и не поддерживать никаких контактов с униатским митрополитом Григорием[1488]. После смерти Ионы 31 марта 1461 г. схожее послание от тверского епископа получил и митрополит Феодосий. Однако, в соответствии с дошедшим до нас списком, в нем появился новый пассаж, упоминающий

«господние нашего, великого князя всея Руси, Василия Васильевича и сына его великого князя всея Руси Ивана Васильевича»[1489].

С другой стороны, этому признанию московских притязаний на господство над «всею Русью», которое имело далеко идущие последствия и, вероятно, стало роковым для Твери, противостоят факты, свидетельствующие об обособленной позиции тверского епископа по отношению к все возрастающему политическому влиянию Москвы на митрополию. По всей видимости, Геннадий продолжал линию своих предшественников: он не присутствовал на поставлении преемника Ионы Феодосия, ограничившись составлением грамоты, подтверждающей его согласие с этим актом. Точно так же поступил и архиепископ новгородский[1490]. Повторилась подобная ситуация и в 1464 г. при поставлении преемника Феодосия Филиппа: «неких ради нужд» Геннадий и его новгородский коллега не поехали в Москву[1491]. В 1473 г. эти два иерарха в третий раз не присутствовали при поставлении митрополита[1492]. Как согласовать реальное поведение Геннадия с характеристикой великих князей московских в его послании к Феодосию? Возможно, что цитированное место из послания представляет собой позднюю интерполяцию. Сохранившийся список происходит из Великих Миней Четьих митрополита Макария, собрания церковно-религиозных писаний, составленного около середины XVI в. Если исходить из того, что титулование Василия II и Ивана III «великими князьями всея Руси» отсутствовало в оригинале документа, то все начинает говорить против представления о Геннадии как о поборнике промосковской политики. Тогда смещение Моисея можно понимать двояко: либо его мотивация имела «внутренний» характер и была связана со стремлением тверских бояр устранить своего конкурента, либо это смещение следует истолковывать как «жертву», принесенную для завоевания московского благоволения. Можно предполагать, что подобной же жертвой было и возвращение ржевской территории Москве. После смерти Василия II 27 марта 1462 г. Ржева вместе с Волоком Ламским и Рузой перешла по наследству к одному из его младших сыновей Борису Васильевичу[1493]. Новый великий князь московский Иван III вскоре после своего вокняжения заключил договор со своим малолетним деверем Михаилом Борисовичем[1494], возобновлявший соглашения их отцов, заключенные в 1454–1456 гг. Иван III и Михаил Борисович фигурировали в этом договоре как равноправные «братья»[1495]. Если исходить из текста этого соглашения, то московскому правителю было еще очень далеко до признания его Тверью в качестве «великого князя всея Руси».

Иван III приступил к завершению «собирания русских земель» с разумной осторожностью[1496]. Эта особенность политики Ивана и политика тверских бояр, явно ориентированная на компромисс и умиротворение Москвы, были причиной того, что Михаил Борисович еще на протяжении двух десятилетий смог беспрепятственно править в Твери, прежде чем стал намечаться финал тверской политической независимости.

2. Отъезд тверских удельных князей и бояр в Москву: внутреннее разложение власти Великого князя Тверского

Первым из тверских удельных князей, перешедших в московский лагерь, стал Даниил Дмитриевич Холмский. Брат Даниила, Михаил Дмитриевич, обозначен в договоре между Иваном III и Михаилом Борисовичем как «младший брат» великого князя тверского. Выделенный таким образом Михаил Дмитриевич сохранял верность великому князю тверскому вплоть до самого плачевного конца; Даниил же, по всей видимости, поступил на московскую службу уже в 1460-х гг. В конце 1467 г. и весной 1469 г. он действовал в качестве воеводы, приняв участие в московских походах против Казани[1497], а в 1471 г. он был воеводой московского правителя во время войны с Великим Новгородом[1498]. В 1473/1474 г. московский боярин Иван Никитич Воронцов подписал поручительство за Даниила Холмского. Воронцов обязался выплатить великому князю московскому 250 рублей в случае «отъезда и измены» тверского удельного князя[1499]. Эта сумма, однако, не понадобилась; Даниил остался вереи Москве.

30 апреля 1476 г. «многие бояре и дети боярские»[1500] пришли из Твери в Москву, чтобы служить Ивану III; Григорий Никитич[1501], Иван Жито[1502], Василий Данилов[1503], Василий Бокеев[1504], трое Карповичей[1505], Дмитрий Киндырев[1506] и многие другие[1507]. Свобода отъезда бояр, отрегулированная также договором между Иваном III и Михаилом Борисовичем[1508] и соответствовавшая обычному праву бояр, однозначно работала теперь против Твери. Поскольку отъехавшие в Москву люди из окружения великого князя сохраняли свою земельную родовую собственность, т. е. унаследованные или же приобретенные иными путями вотчины, великий князь тверской все менее мог теперь рассматривать свою собственную землю в качестве надежной опоры: посреди тверской территории располагались области, хозяева которых состояли на московской службе.

Помимо этого, незадолго до конца тверской независимости еще два тверских удельных князя использовали последний шанс, дававший им возможность отделить себя от Михаила Борисовича. Весной 1485 г., за несколько месяцев до включения Твери в Московское государство, на московскую службу поступили князья Андрей Борисович Микулинский и Иосиф Андреевич Дорогобужский. Два эти удельных князя, предки которых были исключены из круга «младших братьев» великого князя Тверского еще в конце 1430-х гг., получили в Москве весьма значительные и к тому же явно доходные посты: Андрей Микулинский стал наместником в Дмитрове, Иосиф — в Ярославле[1509].

Переход в московский лагерь был явным следствием политического оппортунизма[1510]. Поскольку Москва значительно превосходила Тверь в военном отношении, положение Твери в длительной перспективе могло быть обеспечено только за счет поддержки извне. Обе силы, выполнявшие эту функцию в прошлом или же удерживавшие Москву от агрессии против Твери самой возможностью своего вмешательства, теперь по различным причинам были уже не в состоянии играть свою прежнюю роль. Распад Орды невозможно было не заметить[1511], а Польско-Литовское королевство было столь сильно ориентировано на западные цели ягеллонской политики в Богемии и Венгрии[1512], что теперь оно тоже не могло быть надежным союзником для Твери. Когда Михаил Борисович в последнюю минуту все же сделал ставку на литовскую помощь, его с неизбежностью должно было постигнуть горькое разочарование.

Таким образом, отъезд тверских князей и бояр определенно следует рассматривать как следствие представлений о невозможности сохранения политической независимости Твери в дальней перспективе. Воздействовали на эти процессы, вероятно, и экономические рычаги. За исключением короткого эпизода со Ржевой, Тверь со второй половины XIII в. (!) не осуществляла никакой территориальной экспансии, в то время как московская территория постоянно увеличивалась. Соответственно великий князь московский мог наделять своих приверженцев большим количеством доходных мест. Хотя размеры непосредственных владений Ивана III и были ограничены наделением землями четырех его младших братьев[1513], все же именно при Иване III к ним добавились новые земли: в 1463 г. ярославские князья передали свою отчину великому князю московскому[1514], а зимой 1473/1474 г. подобное же произошло с Ростовом[1515]. Хотя правившие этими землями князья и не были ущемлены в своих владельческих правах в результате подобной передачи, государственный суверенитет над их территориями перешел, однако, впредь к московскому правителю. С этой поры в Ярославле и Ростове правили наместники Ивана III.

Существуют некоторые указания на то, что князья и бояре, отъехавшие из Твери в Москву, могли быть подвигнуты на этот шаг и перспективами получения доходной службы, связанной с материальным обогащением. Уже Дж. Альф указывал на исключительно интенсивный количественный рост московской знати во второй половине XV в.[1516] Эпидемии чумы, посещавшие Русь на протяжении около ста лет с 1352 г. и повлекшие за собой значительное снижение численности населения, постепенно становились все более редкими. В результате снижения смертности происходило все большее дробление владений, принадлежавших знати; тем самым все более острой становилась борьба за получение должностей от великого князя[1517]. Нет никаких оснований предполагать, что в Твери эти процессы шли не так, как в Москве — напротив, их последствия были для Москвы, вероятно, даже более безболезненными благодаря территориальной экспансии Московского государства.

Тенденция к дроблению владений хорошо демонстрируется примером князя Даниила Дмитриевича Холмского, в 1470 г. перешедшего на московскую службу. Холм, уже и сам по себе представлявший лишь часть удела[1518], принадлежал Всеволоду Александровичу (ум. 1365 г.). Точные размеры этого удельного княжества неизвестны. При сыновьях Всеволода Иване и Юрии удел пришлось разделить. Иван Всеволодович умер бездетным и в 1402 г. завещал свою половину удела тверскому наследнику Александру Ивановичу, так что половина холмского удела досталась великим князьям тверским. У брата Ивана Юрия Всеволодовича был лишь один сын Дмитрий, имевший в свою очередь двоих, а по некоторым генеалогиям даже четырех сыновей: Михаила, Даниила, а вдобавок к ним, возможно, еще и Василия с Иваном[1519]. Если исходить из того, что наследство было разделено между ними поровну, то Даниил Дмитриевич располагал в лучшем случае четвертью, а предположительно еще меньшей частью удельного княжества Холмского, первоначально находившегося во владении его предка Всеволода Александровича. Даниил, собственно, только улучшил свое положение отъездом в Москву. Свой удел в районе Холма он и без того сохранял за собой[1520]. Андрей Микулинский и Иосиф Дорогобужский вне всякого сомнения получили материальное вознаграждение за переход на сторону Ивана III, оказавшись в 1485 г. на наместничестве в Дмитрове и Ярославле. Если уж те, кто перебегал в московский лагерь в последний момент, вознаграждались столь значительными и явно доходными постами, то оправданным выглядит предположение о том, что великий князь московский схожим образом выказывал свое благоволение и в предшествующих случаях.

Хотя экономическое развитие Твери, судя по археологическим находкам[1521], протекало благоприятно, все же материальные ресурсы, находившиеся в распоряжении Михаила Борисовича, явно были ограниченными. Это доказывается грамотой, которую великий князь тверской дал весьма почитаемому Кириллову монастырю, расположенному на Белом озере, между 1471 г. и 1475 г. Тогда как в московских владениях транспортировка и реализация товаров, принадлежавших этому монастырю, не облагались пошлинами в принципе, в великом княжестве Тверском свобода монастыря от налогообложения имела ограниченный характер[1522]. Однако княжество, правитель которого не мог проявить щедрость в достаточном объеме, а земельные владения и земельная собственность удельных князей и знати в котором имели постоянную тенденцию к уменьшению, не могло похвастаться хорошими видами на будущее.

В то время, как основа власти великих князей тверских становилась все более хрупкой, высокое самосознание тверского правителя не подвергалось, однако, каким-либо изменениям: вполне в духе «самодержавного» идеала своего отца Михаил Борисович повелевал чеканить монеты с изображением двуглавого орла[1523]. С политической точки зрения символика двуглавого орла часто истолковывается в историографии (применительно к Москве) в связи с византийским наследием. Однако Дж. Алеф смог убедительно обосновать иную точку зрения; он полагает, что Иван III в конце XV в. перенял символ двуглавого орла, чтобы встать на равную ногу в дипломатических контактах с германским императорским домом[1524]. То, что Тверь была пионером в употреблении этого символа на Руси[1525], дополнительно должно предостеречь нас от поверхностных заключений в духе некоего византийского континуитета, поскольку Тверь, и это совершенно естественно, не могла связывать с символом двуглавого орла какие-либо имперские цели. Более того, применительно к Твери речь может идти об имеющей подражательный характер[1526] символизации власти тверского правителя, не связанной с далеко идущими политическими претензиями[1527].

Тверской купец Афанасий Никитин, предпринявший между 1466 г. и 1472 г. увлекательное путешествие в Индию, зафиксировал в своей повести своеобразную смесь местного тверского патриотизма с признанием приоритета Москвы. Отсюда можно сделать заключение о размывании опоры властного самосознания великого князя тверского. Хотя Афанасий Никитин описывает свой отъезд

«от святаго Спаса златоверхого съ его милостью, от великого князя Михаила Борисовича[1528] и от владыкы Генадия Тверъскых»[1529],

все же одновременно он говорит (судя по наиболее ранней рукописи его повести) об Иване III как о «великом князе всея Руси»[1530].

В другом, впрочем, сравнительно позднем списке (XVII в.) «Хождения за три моря» Афанасия Никитина сказано, что на речном судне плыли шестеро москвичей и шестеро тверичей[1531]. Согласно Б. А. Романову, в этом могло отразиться стремление Афанасия подчеркнуть равное участие тверских купцов в торговле с дальними восточными странами[1532]. Тверское региональное сознание было в это время столь же живым, как и прежде, но базы в политической реальности оно более не имело- Михаилу Борисовичу оставалось править лишь считанные годы.

3. Последние годы тверской автономии

Осенью 1477 г. Иван III осуществил окончательное включение Великого Новгорода в Московское государство[1533]. Как и во время похода против Новгорода в 1471 г.[1534], и на этот раз он получил поддержку от Твери. Михаил Борисович обеспечивал снабжение московских войск, шедших на Новгород через тверские земли. Кроме этого Михаил Борисович пригласил Ивана III «хлеба есть» — традиционный жест гостеприимства. После этого москвичам пришло на помощь и тверское войско. Московский летописец показывает, как Иван включил тверской отряд, во главе которого стоял князь Михаил Федорович Микулинский, в основную массу своих войск; в войско это входили также Григорий и Иван Никитичи[1535], служившие великому князю, с дмитровцами и кашинцами[1536].

Число представителей кашинской знати, перешедших на службу к Ивану годом ранее, явно было настолько велико, что они смогли образовать отдельный воинским отряд.

С 1477 г. Тверь была со всех сторон окружена московскими владениями. Возрастало влияние Москвы и внутри самого княжества. 6 декабря 1477 г. митрополит Геронтий посвятил в Москве нового епископа тверского Вассиана, сына князя Ивана Васильевича Оболенского-Стригина[1537]. Отец Вассиана был одним из наиболее влиятельных московских бояр[1538]. Если не принимать во внимание общий процесс втягивания Твери в сферу московского политического влияния, который становился все более очевидным, то явных признаков, позволявших бы ожидать скорого конца тверской независимости, мы в это время все же не наблюдаем. А. А. Зимин, напротив, придерживается мнения, что Москва и Тверь, готовясь к «решительной борьбе», в конце 1470-х гг. должны были укреплять свои позиции в пограничных районах; именно поэтому великий князь московский стал инициатором основания новой «пустыни» между Волоком Ламским и Клином[1539]. На это следует возразить, что Иван III попросту стремился сохранить за собой контроль над этим районом: младший брат Ивана Борис, удельный князь волоколамский (волоцкий), стремясь укрепить свою власть, способствовал до этого, основанию известного Волоколамского монастыря. Вряд ли стоит здесь говорить о «решительной борьбе» между Москвой и Тверью; вопрос стоял иначе — способно ли в перспективе независимое княжество сохраниться посреди «моря московских владений»[1540]. Не менее существенно и полное отсутствие каких-либо сведений о предполагаемых А. А. Зиминым тверских приготовлениях к столкновению. Когда Борис Васильевич, князь волоколамский (волоцкий), и его брат Андрей Старший зимой 1479/1480 г. восстали против великого князя московского, в Твери не было сделано никаких попыток использовать этот конфликт в своих интересах. Вероломные московские удельные князья установили контакты даже с Казимиром Литовским, предоставившим Витебск в качестве убежища для их супруг, прежде чем в конце концов они все же замирились с Иваном III[1541]. Князь Борис Васильевич был женат на дочери князя Михаила Дмитриевича Холмского[1542], которому вскоре суждено было проявить себя наиболее преданным человеком из окружения великого князя тверского Михаила Борисовича. Если бы тверичи стали способствовать разгоранию новой междоусобицы в великом княжестве Московском, то они смогли бы значительно улучшить исходные позиции, позволявшие утвердить тверскую независимость. Альянс между обоими московскими удельными князьями, Тверью и Литвой мог бы изменить соотношение сил на Руси. Но этого не случилось.

Прекрасное взаимное согласие между Иваном и Михаилом Борисовичем проявилось и в 1480 г., когда татарский хан Ахмат предпринял последнюю попытку вновь поставить Русь под верховную власть татар. На реке Угре на литовско-московской границе (Ахмат рассчитывал на поддержку Литвы, но, однако, не получил ее) татары и русские стояли друг против друга на протяжении недели до тех пор. пока река не замерзла и страх перед атакой со стороны противника заставил обе армии отступить[1543]. Это бесславное «стояние на Угре», так называемое «свержение татарского ига»[1544], отмечено участием в походе, наряду с мощными московскими подразделениями, и тверского войска[1545].

И в начале 1482/1483 г. отношения между московским и тверским великими князьями кажутся еще вполне безоблачными. 12 января 1483 г. московский наследник Иван Иванович Молодой, единственный сын, родившийся от брака Ивана III с Марией Борисовной[1546], женился на дочери молдавского воеводы Стефана[1547]. По этому поводу

«Прииздилъ Григориевь сынъ Заболотского Петръ отъ великого князя Ивана Васильевича, съ радостию его, къ великому князю Михаилу Борисовичу мехь вина, великой княини Настасий Борисови мехь вина, а великой кмяини Софни мехь вина; великому князю Михаилу Борисовичу два убрусца жемчугомъ сажены, великой княины Настасий Борисове два убрусца жемчугомъ сажены, великой княины Софии Михаилови два убруца жемчугомъ сажены»[1548].

Осенью 1483 г. после рождения сына у Ивана Молодого, получившего в 1478 г. великокняжеский титул, в Тверь снова прибыл посол Владимир Елизарьевич из Москвы:

«Прииздилъ… съ поклономъ Володимеръ Елизариевъ сынъ; и князь великий Михайло Борисовиче поклоне не приаль, и выслалъ его вонъ изъ избы, и къ матери ему ити не велель къ великой княгины Настасий»[1549].

Хотя в этом известии и не сказано прямо, с каким поручением Владимир Елизарьевич прибыл из Москвы в Тверь, вероятно все же, что он должен был передать весть о рождении Дмитрия Ивановича Внука. Резкий прием, которым в Твери встретили посла, выявляет, таким образом, новое нарастание напряженности в отношениях между Тверью и Москвой, приведшее впоследствии к ликвидации независимости Твери[1550]. Указанием на подготовку к столкновению с Москвой может служить поэтому и поездка в Кашин, предпринятая Михаилом Борисовичем и его матерью между 7 февраля и 31 августа 1483 г.[1551] Как уже упоминалось, с кашинских земель на московскую службу перешло особенно много бояр и детей боярских[1552].

Издатели текста договора между Михаилом Борисовичем и Казимиром Литовским, который призван был в последнюю минуту остановить упадок Твери, но на самом деле лишь ускорил этот процесс, осторожно датирует его заключение «около 1483 г.»[1553] Наиболее вероятно, что договор следует относить к тому году, когда Москва прореагировала на его заключение применением военной силы: к 1484 г.

Судя по содержанию соглашения, речь идет по существу о кальке договора, заключенного Борисом Александровичем с Казимиром в 1449 г. Отсутствуют лишь статьи, касающиеся Ржевы, вернувшейся тем временем под московскую власть. De jure этот договор не содержал в принципе ничего нового, но соображения такого рода уже не принимались во внимание. Иван III продемонстрировал, что он не намерен позволять Твери поддерживать договорные отношения с Литвой и идти по стопам своего отца, допускавшего подобные связи.

Источники противоречат друг другу при определении момента, когда произошло столкновение между Москвой и Тверью. Согласно одной небольшой летописи, составленной в конце XV в. на северо-восточной окраине Суздальской Руси, сражения, сопровождающиеся обильными потерями, имели место уже в сентябрьском году 6992 (1483/1484 г.):

«Того же лета второе князь велики рать посылал ко Твери, и много воеваша и плену много взяша, и много крови от обою страну излияся. И князь велики Тверской добил челом но всей воли великого князя»[1554].

Степень достоверности этих сведений нуждается в осторожной оценке. Другие летописи первый раз сообщают о московском походе на Тверь зимой 1484/1485 г.; при этом создается впечатление, что Москва вовсе не встретила достойного отпора[1555]. Договор между Иваном III и Михаилом Борисовичем, определенно отражающий то обстоятельство, что мир был заключен «целиком по воле» московского правителя, с уверенностью может быть датирован декабрем 1484 г.[1556], так что московский поход против Твери состоялся либо в этом же, либо в предыдущем месяце.

Как следует из одной летописи, в качестве повода для начала войны против Твери Иван III использовал крестное целование Михаила Казимиру и намерение великого князя тверского «жениться у короля»[1557]. Казимир же обвел своего тверского союзника вокруг пальца (подобно тому, как он отказал в своей поддержке Великому Новгороду в 1471 г. и татарскому хану Ахмату — в 1480 г.); тем самым Михаилу Борисовичу не оставалось ничего иного, кроме капитуляции.

В новом договоре с великим князем тверским Иван III обозначен как «великий князь всея Руси»[1558] — в соглашении с немосковским князем этот титул фигурирует впервые. В соответствии с этим договорным соглашением как Иван III, так и Иван Молодой как «старшие братья» стояли выше Михаила Борисовича, который был приравнен в качестве «брата» к московскому удельному князю Андрею Васильевичу[1559]. Михаилу Борисовичу пришлось объявить о расторжении договора с Казимиром; великому князю тверскому было отказано в праве проводить самостоятельную «внешнюю политику». Без ведома своего московского партнера по договору Михаил Борисович не мог отправлять послов ни в Литву, ни в Орду.

Весной 1485 г.[1560] два тверских удельных князя, Андрей Борисович Микулинский и Иосиф Андреевич Дорогобужский, использовали, как уже говорилось выше, последний шанс перейти на сторону сильнейшего и были вознаграждены за это наместничествами в Дмитрове и Ярославле[1561]. Во второй Софийской летописи далее сказано, что «все бояре тверские» перешли тогда к великому князю московскому[1562].

На самом же деле были люди, не покинувшие Михаила Борисовича до самого горького конца; число их явно все уменьшалось и уменьшалось. В упомянутом источнике далее сообщается, что в тех случаях, когда возникали юридически спорные ситуации вокруг прав на владение землей, тверичи несли большой ущерб от действий Москвы. Там, где закон нарушали москвичи, дело попросту закрывалось, в тех же случаях, однако, когда законы начинали нарушать подданные Твери,

«…а то князь велики (т. е. Иван III) съ поношениемъ посылаетъ и съ грозами къ Тверскому, а ответомъ его веры не иметъ, а суда не дастъ»[1563].

Представляется, что подобные инциденты могли побудить Михаила Борисовича сделать отчаянный шаг: он направил в Литву гонца с посланием Казимиру, призывающим его сразиться с Москвой[1564]. Однако этот посол был перехвачен москвичами. Позже, в начале июля 1485 г., в Москве пребывало тверское посольство, состоявшее из епископа Вассиана, князя Михаила Дмитриевича Холмского и двух бояр[1565], но Иван III «их на очи не пустил?» — он отверг возможность нового примирения и приказал готовить войска к походу[1566]. Новгородский наместник Иван также получил от Ивана III приказ выступить с войском против Твери; после этого 21 августа великий князь московский с большим войском выступил из своей столицы. 8 сентября москвичи стояли под Тверью. Они поджигали тверские посады и обстреливали кремль из артиллерийских орудий[1567]. В воскресенье 11 сентября 1485 г. к Ивану III перебежали новые тверские князья и бояре, «крамольники тверские», как называет их летописец[1568]. На следующую ночь Михаилу Борисовичу в сопровождении небольшой свиты[1569] удалось бежать из осажденного города. На тверского князя была открыта «погоня великая», но преследователи смогли захватить только его казну[1570]. Михаил Борисович ушел от погони в Литву.

На следующий день к Ивану III отправились Михаил Дмитриевич Холмский «с братьями своими и с сыном и иные князья и бояре, и земские люди все», а с ними и епископ Вассиан. Это была капитуляция. Все тверичи должны были присягнуть на верность Ивану. 15 сентября после вечерней службы в храме Спаса московский правитель передал «ту землю», великое княжество Тверское, своему наследнику Ивану Молодому. Три дня спустя Иван III вернулся в Москву[1571]. Посадив в Твери своего наместника, боярина Василия Федоровича Образец-Добрынского, он обеспечил, сверх того, и свой личный контроль над Тверью[1572]. Тверь теперь стала частью Московского государства[1573].

Михаил Дмитриевич Холмский, до последнего державшийся в Твери на стороне Михаила Борисовича, но не последовавший за ним в Литву, очень скоро начал ощущать изрядное недоверие со стороны Ивана III, подозревавшего его в организации заговоров и предательстве, — эта черта характера явно сформировалась в то время, когда Иван, будучи еще ребенком, переживал злоключения своего отца. По приказу Ивана Михаил Дмитриевич Холмский вместе с женой и сыном 29 сентября 1485 г. был взят под стражу и заключен в темницу в Вологде[1574]. Согласно В. Н. Татищеву, цитирующему, возможно, несохранившуюся рукопись какой-то летописи, подобный поворот судьбы заставил холмского князя решиться на следующий шаг:

«…отступил князя своего Михаила тферскаго и, целовав ему крест, изменил, а великому князю на него лгал, рекучи: «Недобре вериги тому, кто богу лжет»»[1575].

Мать Михаила Настасья, также оставшаяся в Твери, была отправлена в заключение в Переяславль после того, как она попыталась спрятать от Ивана III свои драгоценности[1576].

До конца XV в. Тверь сохраняла политико-административное единство в рамках ранее независимого великого княжества; имела она и своего князя — Ивана Молодого, а после его смерти (1490 г.) — Василия Ивановича (позднее — великий князь Василий III). Однако постепенно остатки тверской независимости исчезли. В 1491 г. тверская земельная собственность была записана в новый кадастр, составленный по московскому образцу[1577]. Примерно с 1497 г. судебные дела, связанные со спорами о владении тверскими землями, перешли в ведение московского великокняжеского суда[1578], члены которого происходили из родовитых московских боярских семей[1579]. В 1504 г. Иван III разделил в своем завещании тверскую землю среди многих наследников. Тем самым перестало существовать и территориальное единство прежнего великого княжества Тверского[1580].

4. Литовские годы изгнания Михаила Борисовича

После бегства последнего великого князя тверского ушли в прошлое дни тверской независимости. В сентябрьском году 1485/1486 Михаил Борисович подошел к литовской границе, но посланные Иваном III войска, возглавляемые воеводой Иваном Юрьевичем Патрикеевым, «прогнаша его навадъ»[1581]. Поиски Михаила на московско-литовской границе, на которые до сих пор не обращали внимания исследователи, осуществлялись, как кажется, без литовского прикрытия. По меньшей мере, Казимир постарался, чтобы его мероприятия не отождествляли с методами действий Михаила Борисовича. 25 сентября 1486 г. великий князь литовский направил Ивану послание, в котором он официально объявил о бегстве Михаила в Литву:

«И билъ (Михаил Борисович) намъ чоломъ, абыхмо ему помогли. И мы обмыслили есмо о томъ, какъ бы онъ къ отчине своей прийшолъ добрымъ койцемъ, безъ кровопролитья; а посмотрели есмо въ докончаньи оти, а твоего, какъ есмо съ нимъ докончали, ино на васъ помочи есмо не дали ему, а хлеба и соли есмо ему не боронили: покуль была его воля, покуль у насъ былъ; а какъ къ намъ въ нашу землю добровольно приехал, такъ есмо его добровольно отпустили»[1582].

Ссылка на соглашение Казимира с Василием II 1449 г. (последний из договоров, заключенных между Москвой и Литвой) показывает, что великий князь литовский и не думал помогать Михаилу Борисовичу. Теперь выяснилось со всей отчетливостью, насколько двусмысленным было прежнее соглашение, в соответствии с которым великий князь тверской (тогда — Борис Александрович) стоял «на стороне» Казимира, но одновременно жил «в мире и согласии» с великим князем московским. Теперь для Михаила Борисовича бесполезен был и договор, заключенный с Казимиром в 1483/1484 г. и устанавливавший между обоими великими князьями союзные отношения-ведь Михаил разорвал «дружбу и согласие» с Иваном III. Отказ великого князя литовского помогать бежавшему к нему союзнику соответствовал интересам Польско-Литовского государства. Время восточной экспансии Литвы уже несколько десятилетий как миновало, а вскоре после описываемых событий, напротив, Москва стала за счет Литвы расширять свою границу в западном на правлении. Уже во второй половине 1480-х гг. дело дошло до пограничной войны. После смерти Казимира и начала правления его младшего сына Александра (1492 г.), временно возобновившего унию между Польшей и Литвой, Иван III перешел в наступление еще более энергично. В результате мира, заключенного в 1494 г. (в тексте документа Александр назвал своего московского партнера «государем всея Руси»), Литва утратила влияние на приокские княжества и должна была уступить Москве пограничную крепость Вязьму[1583]. Среди отдельных великокняжеских титулов Ивана III в договоре 1494 г. назван также и тверской. Упомянут в этом договоре и бывший великий князь тверской Михаил Борисович: он назван в числе многих князей, бежавших из московских владений, или же их потомков, которых Александр не должен был «во вред» Ивану III высылать из Литвы. Если же кто из них покинет владения Александра на свой страх и риск, то великий князь литовский обязывался не принимать его к себе вновь[1584].

После заключения мира великий князь Александр женился на дочери Ивана III Елене. При этом тесть Александра добивался гарантий, что уже названные в договоре князья, а также их супруги, не будут вступать в контакты с Еленой[1585].

Хотя Казимир и отказал Михаилу Борисовичу в поддержке, на которую тот надеялся после своего бегства в Литву, бывший великий князь тверской все же нес не столь тяжкий крест, как немногие верные ему люди, оставшиеся в Твери[1586]. Казимир сделал ему ряд подарков[1587]; прежде всего он передал ему два большие имения: «двор» Лососиная в Смоленском округе[1588] и имение Печихвосты в Волынском округе Луцка[1589]. Если судить по грамотам, фиксирующим передачу имений следующим владельцам после смерти Михаила Борисовича, речь шла об обширных земельных владениях с лесами, водами и доходами от податей. Хотя это и не могло компенсировать потерю славного великого княжества Тверского[1590], дары Казимира все же обеспечивали приемлемый жизненный уровень изгнанника. Поскольку владения Михаила Борисовича позднее были переданы третьим лицам, он явно не оставил наследников. Уже его первый брак остался бездетным[1591]. Неясно, женился ли он вообще во второй раз[1592]. Неизвестна и дата смерти Михаила. Его имение Лососиная перешло к очередному владельцу 13 декабря 1505 г. Вероятно, последний великий князь тверской умер примерно в то же время, когда закончил свою жизнь его могущественный соперник Иван III, умерший 27 октября 1505 г.

За двадцать лет, проведенных Михаилом Борисовичем в литовском изгнании, у него было достаточно времени поразмыслить о случившемся. Бездействие Литвы при ликвидации автономии Великого Новгорода и при последнем возмущении Орды, способствовавшее при данных обстоятельствах успехам Москвы, должно было бы, собственно говоря, стать для него предостережением еще задолго до постигшего его краха. Но какие альтернативы союзу с Литвой вообще были в распоряжении тверского правителя? Разумеется, он мог удовлетвориться ролью «низшего» великого князя по рязанскому образцу[1593] (Рязань попала под сильное московское влияние уже к середине XV в.). Он мог бы выбрать также положение землевладельца, сохранявшего княжеский титул, как это сделали князья ярославские и ростовские. Большего он все равно бы не смог добиться. То обстоятельство, что Михаил Борисович явно не обладал замечательным политическим талантом, свойственным многим из его предков, не играло здесь решающей роли. О личных качествах последнего великого князя тверского откровенно сообщает одна из княжеских генеалогий, составленная в 1490-е гг., в которой каждый из называемых правителей получает краткую характеристику. Составитель этой генеалогии пишет:

«Борисович Михаило. Играл в дуду. И предал Тверь[1594]. Бежал в Литву.»[1595]

Безнадежное сопротивление, к которому в конце концов (слишком поздно) перешел Михаил, после того, как он сам же помог Москве подчинить Великий Новгород и отбить нападение хана Ахмата, демонстрирует все же, возможно, не только неспособность к адекватной оценке реальности и дефицит политических дарований. Может быть, мысли Михаила блуждали далеко от уже упоминавшихся рязанской или ростовской альтернатив, и его поведение в заключительный период существования независимого Тверского государства отражало то гордое самосознание, которое в результате более чем двухсот прошедших лет тверской истории не без оснований было развито в Твери более, чем в других русских княжествах, вошедших в состав Московского государства.

Заключение

Тверь стала центром самостоятельного княжества лишь в 1247 г., но значение ее во второй половине XIII в. быстро возрастало. Молодое княжество усиливалось благодаря своей привлекательности для переселенцев; их потомки потянулись сюда со времени монгольского нашествия (1237/1238 г.), привлеченные сравнительной безопасностью Твери от татарских набегов и расположением Твери на Волге, важнейшем из торговых путей для Великого Новгорода. В течение последних трех десятилетий XIII в. тверским князьям удалось даже встать в оппозицию по отношению к великим князьям владимирским (впрочем, довольно слабым) и их союзникам.

Еще более юное Московское княжество, первоначально союзное Твери из-за совпадения интересов, благодаря мощной территориальной экспансии смогло на рубеже XIV в. догнать Тверь, отыграв таким образом преимущество, полученное Тверью из-за более раннего начала политического развития. Представляется, помимо этого, что дальнейшему подъему Москвы способствовал сам принцип старшинства князей, сидевших в городе. Однако смерть Даниила Александровича Московского (1303 г.), уже в 1304/1305 г. дала тверскому князю Михаилу Ярославичу шанс обеспечить господствующее положение Твери на Руси; при этом в качестве великого князя владимирского он мог опираться на объединенные силы мощного собственного Тверского удела, великого княжения и на ресурсы, находившиеся в его распоряжении как князя Великого Новгорода. Однако Михаилу Ярославичу оказали сопротивление князья московские, лишившиеся великокняжеского престола, который они уже считали своим, и Великий Новгород, ограниченный в своих привилегиях (надо сказать, что сам Михаил Ярославич поступал по отношению к предшествующим великим князьям точно так же). Неловкие действия Михаила к тому же превратили его во врага нового митрополита Петра и, тем самым, значительной части русской церкви. Решающей для последующего падения Михаила стала потребность татар в получении все новых и новых даней; и после того, как Михаил уже осуществил значительные выплаты, в 1317 г. хан Узбек поставил новым великим князем московского князя Юрия Даниловича. Когда впоследствии в ходе начатой Юрием войны Тверь показала свое военное превосходство, для татар это стало решающим моментом, определившим их дальнейшую поддержку Москвы. Так дело дошло до казни Михаила Ярославича в Орде в 1318 г. Это, однако, не означает, что татары полностью отвернулись от Твери;

против этого весьма убедительно свидетельствуют последовавшие друг за другом поставления великими князьями владимирскими двух сыновей Михаила, Дмитрия и Александра (1322 г., 1326 г.). Дмитрий стал великим князем, когда Юрий Московский занялся действительными или предполагаемыми махинациями при выплате дани, утаивая ее часть. Здесь отчетливо видно, сколь существенное воздействие на татарскую политику оказывала выплата дани Дмитрий в свою очередь также допустил «промашку», собственноручно убив Юрия при ханском дворе; за это ему пришлось заплатить не только великокняжеским столом, но и жизнью. Ставшему после него великим князем Александру Михайловичу не повезло: вскоре после его восшествия на великокняжеский престол в Тверь прибыл татарский посол Чолхан, который вел себя вместе со своими людьми настолько бесцеремонно, взимая дани и осуществляя реквизиции, что тверичи восстали против него (1327 г.). В результате этого восстания и Александр потерял великое княжение во Владимире; ретроспективный взгляд позволяет именно с этого времени говорить об укреплении господства Москвы над Русью. В последующее время великое владимирское княжение остается за московскими правителями, если не считать кратковременных попыток потеснить своих московских противников, предпринятых князьями Нижнего Новгорода и Твери (еще раз) во второй половине XIV в.

Иван Калита смог воспользоваться тверским восстанием 1327 г. для того, чтобы обеспечить подъем Москвы; он пошел полным ходом, поскольку предпосылки его были гораздо более благоприятными, чем в случае с Тверью. Время, когда перевод стрелки на тверские рельсы был еще возможен, пришлось на эпоху, в которую Орда при хане Узбеке достигла наивысшей точки своего могущества. Татары могли в это время навязывать свою волю зависимым русским княжествам в любом отношении: для этого достаточно было послать на Русь войска или же просто пригрозить карательной экспедицией. Уже во второй половине XIV в. положение изменилось: Орда была ослаблена внутренними противоречиями, в то время как власть Москвы на Руси возросла благодаря значительным территориальным приобретениям. Татары были больше не в состоянии на длительное время изменить соотношение сил на Руси. Поэтому неоднократно применявшийся в первой половине XIV в. прием убийства русских князей татарскими властителями впредь более не практиковался. Тех, кто готов был оплачивать свою безопасность от все еще грозных татарских набегов, по возможности оставляли в живых. А между тем Москва превратилась в наиболее платежеспособное из русских владений, значительно выделяясь в этом отношении из всех остальных.

Изменилась ситуация и в другом отношении. Прежде русские безнадежно уступали татарам в военном отношении, теперь же они догнали их и в силе. В первую очередь это продемонстрировала победа Москвы на Куликовом поле (1380 г.), значительно повысившая престиж великого князя московского. Отказ Москвы от тверской помощи, но время похода Едигея (1408 г.) тоже показывает, до какой степени изменилось общее соотношение сил. В XV в. превосходство Москвы в силе над Тверью было настолько велико, что хан Улу-Мухаммед, пленивший в 1445 г. великого князя московского, явно и не помышлял о том, чтобы извлечь из этой ситуации для себя выгоду, облагодетельствовав великого князя тверского. Вместо этого печальную судьбу Василия II попытался обернуть в свою пользу второй московский князь, Дмитрий Шемяка. с которым, со своей стороны, намеревался установить контакт и хан. В XIV в. в подобном случае претендентом на великокняжеский престол наверняка выступил бы князь тверской или нижегородский.

Был и второй фактор, по существу и приведший на протяжении 1300–1330 гг. к тому, что господствующая роль в северо-восточной Руси досталась не Твери, а Москве. Твери оказали сопротивление мощные силы, в первую очередь — Москва и Великий Новгород. После утраты великого княжения Александром Михайловичем Тверским в 1327/1328 г. у Москвы не было впоследствии ни одного соперника и ни одной соответствующей ей по силе коалиции противников, противостояние которых могло бы ввести Москву в определенные рамки столь же удачно, как это было проделано с Тверью в более раннее время. Хотя в 1340-е гг. и имело место сотрудничество многих «держав средней руки» (при участии Твери), из числа русских княжеств, создававших некий противовес Москве, просуществовал этот альянс совсем недолго. В то же самое время Москва продолжала начатую ею еще в первые годы XIV в. политику аннексий малых владений. Москва добивалась все более подавляющего территориального перевеса над теми княжествами, которые сохраняли свою независимость.

С середины 1340-х гг. Тверь испытывала серьезные трудности из-за внутренних конфликтов. Из-за них тверские князья перестали быть конкурентами московских в широком смысле этого слова. Более того, в ходе этих конфликтов не раз было поставлено под вопрос само существование сильной княжеской власти в Твери, равно как и существование «местного» тверского великого княжения, разваливающегося в результате внутренних столкновений. Внутренняя борьба за власть резко обострялась из-за вмешательства татар, литовцев и, в первую очередь, Москвы. Фазу агрессивного вмешательства в московской политике следует отличать при этом от другой: в ходе этой второй фазы поддержка, оказываемая Москвой отдельным тверским князьям, не влекла за собой начала военных действий.

Эти перемены в московской политике могли быть вызваны тем, что великий князь тверской Михаил Александрович нашел с литовской помощью настолько удачное противоядие на прямую интервенцию Москвы, возобновив в связи с этим (хотя и безуспешно) тверские притязания на великокняжеский стол во Владимире, что Москва даже после благоприятного с московской точки зрения мирного договора 1373 г. воздерживалась от военного вмешательства в тверские дела. Таким образом, 1375 г. представляет собой веху, отмечающую изменения в методах, которыми пользовалась Москва, но не в целях, которые она ставила перед собой. Одной из этих целей было использование внутренних тверских конфликтов. Вплоть до времени правления великого князя тверского Ивана Михайловича (1399–1425 гг.) эти опасности, проистекавшие как изнутри, так и извне, значительно связывали свободу действий тверских правителей. На протяжении XIV в. становилось все более явным, что, начиная с 1327/1328 г. главный вопрос для Твери заключался уже не в том, сможет ли она занять место Москвы, а окажется ли она в состоянии утвердиться в качестве самостоятельного государства наряду с Москвой. Попытки Михаила Александровича приобрести владимирский стол были в этом смысле скорее исключением, и привели они по существу лишь к тому, что Москва при Дмитрии Донском первое время оказалась не готова к сосуществованию с независимой от нее и объединенной при великом князе Михаиле Александровиче Твери. Когда попытки Михаила не дали никаких результатов, а Москва, со своей стороны, отказалась от агрессивного вмешательства в тверские дела, политика Твери и при этом правителе свелась к обеспечению независимости Твери, существующей наряду с Москвой. «Тверская великая свобода», которую, по словам жития Михаила Александровича, славили тверичи после его смерти в 1399 г., указывает на осознание сосуществования Московского и Тверского государств, из которых последнее окончательно оформилось уже при Борисе Александровиче (1425–1461 гг.). Во время правления Бориса сошлись воедино три фактора, которые способствовали концепции тверской самостоятельности: прекращение внутренних междоусобиц в Твери после установления Борисом Александровичем «самодержавного правления»; внезапное начало большой династической воины в Московском государстве; внутренняя борьба в Литве. В Литве энергично поддержанный Тверью Свидригайло проиграл борьбу уже в середине 1430-х гг. Представляемая им концепция независимого от «латинской» Польши литовско-западнорусского государства, которое могло бы стать идеальным союзником для Твери, тем самым оказалась неосуществимой. Эго в значительной степени выбило почву из-под ног Бориса Александровича применительно к тем политическим целям, которые он ставил перед собой. Когда впоследствии, в 1446 г. в Москве прочно встал на ноги выступивший в качестве «самодержавного» правителя Дмитрий Шемяка, Борис Александрович, долго занимавший выжидательную позицию и даже отчасти стимулировавший продолжение московских распрей, решился активно поддержать ослепленного Василия II. Если принять во внимание слепоту Василия, малолетнего московского наследника Ивана и выгоды, которые Борис Александрович действительно извлек из возвращения Василия II на московский великокняжеский престол, прежде всего — передачу ему Ржевы, то это решение, исходя из тогдашней ситуации, воспринимается как исключительно рациональное, оптимально соблюдающее тверские интересы.

Основу тверских представлении о равноправной с Москвой роли Твери окончательно разрушило поразительно быстрое восстановление Москвы в 1450-е гг., которое с учетом размаха предшествующих войн следует рассматривать как знак выдающейся мощи, уже достигнутой к этому времени Москвой. Упадок Твери при Михаиле Борисовиче был предрешен и его малолетством в начале правления (1461–1485 гг.), но в первую очередь — отъездом тверских бояр и удельных князей в Москву. Частично их отъезд был связан с общим упадком тверского могущества и его следует понимать, как своевременный переход на сторону сильнейшего, частично же он был явным следствием количественного прироста знати после прекращения эпидемий чумы. Московское государство, в отличии от Твери, сделавшее ставку на экспансию, предлагало лучшие возможности для, обогащения — Когда Михаил Борисович, почувствовав упадок своей власти, стал в конце концов искать в 1480-е гг. помощи Литвы, то выяснилось, что он не только попал в сферу московского политического влияния, но и не имел достаточной опоры в собственных землях. Поэтому ему пришлось в 1485 г. бежать в Литву, и его великое княжество было для него потеряно навсегда.

Тверские отношения с Литвой вообще играли в тверской политике важную роль. До конца XIII в. тверские «контакты» с Литвой представляли собой по преимуществу военные столкновения. В первые Три десятилетия XIV в. завязывающиеся первые позитивные отношения с западным соседом Твери явно никак не сказались на поражении Твери в борьбе за великое владимирское княжение. Стремление обезопасить западную тверскую границу от Литвы, энергично расширяющей свои пределы со времени правления Гедимина (1316 г.), в 1320/1321 г. привело к заключению брака между Дмитрием Михайловичем Тверским и дочерью Гедимина Марией. Уже говорилось, что этот брак не помешал татарам сделать Дмитрия в 1322 г. великим князем владимирским. Только при убийстве в Орде Александра Михайловича (1339 г.), бежавшего после восстания против Чолхана в Псков, а позже на некоторое время в Литву, его связи с литовцами явно сыграли свою роль. При этом вплоть до 1360-х гг. Литва была лишь убежищем, в котором тверские князья или удельные князья Тверской земли искали защиты от татар, от Москвы, или (в случае с удельными князьями) от тверского правителя. До военного сотрудничества и прямого вмешательства Литвы в пользу одного из тверских князей дело дошло впервые в конце 1360-х гг. Тогда Михаил Александрович (сначала как князь Микулинский, а потом как законный князь тверской) получил поддержку от своего родственника великого князя литовского Ольгерда. До этого Ольгерд уже поддержал старшего брата Михаила Всеволода против великого князя тверского Василия Михайловича, дяди Всеволода и Михаила, пригрозив своим военным вмешательством.

То, что союз Михаила Александровича с Литвой был заключен в изменившейся ситуации, можно заметить уже по наделению Михаила ярлыком на великое владимирское княжение со стороны хана Мамая, несмотря на сотрудничество тверского князя с Литвой.

Рассматривая вопрос о дальнейшем оформлении отношений между Тверью и Литвой, но время правления Михаила Александровича, можно указать на определенные противоречия, существовавшие как в отношении обоих союзников к Москве, так и в плане церковной политики. Так называемая тверская «ориентация» на Литву (понятие, применяемое Дж. Феннеллом, к примеру, уже для первой половины XIV в.) при более внимательном рассмотрении ограничивается стремлением Твери иметь Литву своим союзником. Весьма показательно, что это стремление постоянно усиливалось именно в те моменты, когда Тверь находилась в Трудном положении из-за ожидаемого или уже осуществившегося московского нападения. С этими устремлениями Твери не было связано культурное или церковное сближение ее с Литвой. Более того, интенсивные контакты между Тверью и афонскими монастырями показывают, что Тверь оставалась твердо связанной с православным миром. Но одновременно мы сталкиваемся с очевидным стремлением Твери идти собственным, независимым от Москвы путем благодаря церковным и культурным стимулам, доходящим до Твери из греческого православного центра. В конце 1390-х — начале 1400-х гг. выяснилась готовность великих князей тверских Михаила Александровича и Ивана Михайловича к сотрудничеству с Москвой в политической сфере: Тверь готова была совместно с Москвой бороться против Литвы в обмен на московский отказ от вмешательства в тверские дела. Разрыв союза между Москвой и Тверью, произошедший при заключении перемирия на Плаве в 1406 г., был обусловлен в конечном счете неготовностью москвичей признать Тверь равным себе партнером. Москва после этого вновь начала поддерживать строптивых тверских удельных князей, а великий князь тверской, придерживавшийся определенное время политики нейтралитета, вновь стал искать союза с Литвой, уже доказавшего свою действенность, причем союз этот обеспечивал Твери защиту такого рода, которая не влекла за собой автоматически начало войны с Москвой.

Когда после смерти Витовта (1430 г.) в Литве разгорелась борьба за власть, Борис Александрович поддержал Свидригайло; о причинах этого выбора уже говорилось. После того, как Свидригайло уступил поддерживаемому Польшей Сигизмунду, отношения Твери с Литвой значительно ухудшились. В конце 1440-х гг. Казимир, великий князь литовский и король польский, попытался возобновить политику восточной экспансии, переживавшую затишье со дней Витовта. Силы Москвы в это время еще были связаны противостоянием Василия II и Дмитрия Шемяки, так что Твери пришлось отражать литовскую угрозу, будучи в основном предоставленной самой себе. Лишь князь можайский, один из московских удельных князей, пришел на помощь тверичам. Тверская готовность противостоять литовскому войску в открытом бою заставила литовцев отступить и заключить мирный договор. В последующие десятилетия интересы Казимира и всего Ягеллонского дома во все большей степени направлялись к целям, лежащим на западе. Неготовность Казимира к участию в крупных военных столкновениях на востоке была еще раз продемонстрирована впоследствии (на сей раз Тверь понесла от этого ущерб), когда последний великий князь тверской Михаил Борисович сделал ставку и, а помощь Литвы, гарантированную договором 1483/1484 г. Казимир же, предоставил Тверь самой себе, а фактически — значительно превосходящим ее в силе москвичам. Таким образом, для Михаила Борисовича Литва вновь сыграла ту же роль, что и для тверских князей полтора столетия назад: роль убежища.

События 1483 г. показали, что Михаил Борисович утратил поддержку влиятельных кругов тверского населения. По сути дела, в источниках содержится поразительно мало указаний на позицию, занимаемую тверичами по отношению к политике своих князей. К тому же все сохранившиеся сообщения выражают лишь то, что хотели сказать летописцы: историк весьма ограничен при вынесении суждения о «популярности» политических решений тверских князей и при оценке силы и распространенности тверского регионального сознания очень узкой и к тому же проблематичной источниковой базой. Все же тезис о том, что тверские правители вплоть до Бориса Александровича, а, скорее всего, до первых лет правления Михаила Борисовича, могли положиться на окружение из своих подданных, представляется справедливым. При Михаиле Ярославиче Тверь стала наиболее значительным княжеством северо-восточной Руси. Наверняка можно предполагать, что жители Твери извлекли выгоды из ее подъема. Поездка Михаила в Орду в 1318 г. на самом деле могла предотвратить татарский карательный поход. Это делает вполне достоверным участие тверского населения в похоронах Михаила, о чем рассказывает повесть об убиении тверского князя. Сила традиции, связывавшей народ со своим князем, была подкреплена и дополнительно усилена его практическими действиями как защитника своей земли.

Быстрый подъем Михаила Александровича в 1360-е гг. также вряд ли можно было себе представить без его опоры на тверское население. В ходе столкновения Михаила с его дядей Василием Михайловичем это выявилось в том, что Василий в конце концов предпочел жить в своем Кашинском уделе, несмотря на то, что он был великим князем тверским. Особенно явной поддержка Михаила Александровича тверичами становится во время его правления в качестве великого князя тверского. Еще сильнее держаться за своего князя тверичей явно побуждали все новые и новые нашествия московских войск, сопровождавшиеся грабежами тверских волостей, пожарами в деревнях и городах и убийствами или угоном их жителей; отношение тверичей к своему князю не менялось от того, что он много раз вынужден был оставлять свою землю. Различия между Тверью и другим (не менее значительным) «местным» великим княжеством — Нижегородским, в этом плане особенно показательно. В 1392/1393 г. правление великого князя нижегородского Бориса Константиновича закончилось в результате боярского заговора, так что в этом случае Москве даже не пришлось предпринимать никаких военных усилий. Тверь пала лишь примерно век спустя и лишь после неоднократных военных акций Москвы. В 1375 г. Тверь выдержала месячную осаду, причем жители города не поддались соблазну и не изменили своему князю. В XV в. источники все более рельефно выражают специфическое тверское региональное сознание. Это относится и к восхвалению «Тверской великой свободы», прославляемой в житии Михаила Александровича, и к призыву «отечества держаться», обращенному к вероломному удельному князю Юрию Всеволодовичу Холмскому, и, наконец, к словам тверского купца Афанасия Никитина, вспоминавшего свой отъезд «от святого Спаса златоверхого». Эмоциональная привязанность тверичей к своему городу и своей земле явно не прекратила существовать в 1485 г. и была замещена самоидентификацией с широко понимаемой «землей русской». Осознание своей причастности к Руси и ее культуре, насколько мы в состоянии увидеть, ощущалось в Твери постоянно. Подобному осознанию соответствовало также обособление себя от «иноплеменных» и «иноверных». В 1485 г. в процессе внутреннего развития и в результате общих изменений в политической среде была разрушена только властно-политическая база тверской самостоятельности.

Одно место из московской «Степенной книги», выражающей «официальную» точку зрения на русскую историю, принятую в Москве середины XVI в., показывает, сколь значительной продолжала представляться москвичам Тверь спустя много десятилетий после ее присоединения. Составитель «Степенной книги» прославляет великого князя Ивана III:

«И тако Божиимъ поспешениемъ тогда и преже сихъ и по сихъ къ самодержавному тому государю, бог охранимому великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии, мнози царые и крали и велицыи князи и прочий государствующий и властодержателие отъ старого Риму отъ папы и отъ цесаря и изъ Царя града отъ Турского салтана и изъ Казани и Цвенецеи, изъ Меди. олама, изъ Датския земьли и изъ Мазовеуъкия, изъ Волохъ, изъ Тверьскыя земьли, и съ Чагадай[1596] и отъ иных многихъ земель и присылаху къ нему, овни о мире и о любви, овни же о дружбе и о братстве, инни же покаряющеся и служити ему тьщахуся.»[1597]

Как точно констатирует Г. Штекль, в атом перечислении фигурирует пестрая смесь географических названий[1598]. Для нас же важно, однако, что Тверь упомянута здесь в качестве единственной из русских земель. Даже в середине XVI в. еще явно было живо ощущение, что некогда Тверь представляла собой самостоятельное политическое образование, превосходившее в этом смысле все иные русские территории, включенные Иваном III в Московское государство[1599].

Карты

(Великое) княжество Тверское в XIV–XV вв.

Город Ржев и прилегающая к нему область принадлежали по большей части то Москве, то Литве и (в XV в.) на короткое время Твери. (Источник при составлении карты: Рапопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества северо-восточной и северо-западной Руси X–XV вв. М.-Л., 1961. С. 189)

План города Твери

Согласно попытке реконструкции Э. А. Рикмана (Рикман Э. А. Новые материалы по топографии древней Твери // КСИИМК. Вып. 49. 1953. С 47)

Пояснения

1 — княжеский дворец

2 — собор Спаса

3 — епископское подворье

4 — Отроч монастырь (XIII в.)

5 — Афанасьевский монастырь (перв. упомин. в 1375 г.)

6 — Федоровский монастырь (перв. упомин. в 1317 г.)

7 — Афанасьевский монастырь (перв. упомин. в 1297 г.)[1600]

8 — мост у Тьмацких ворот

9 — мост у Васильевских ворот

10 — Васильевские ворота

11 — мост у Владимирских ворот

12 — мост к Волжским воротам (по Э. А. Рикману «мост к торгу»)

13 — Никольский монастырь (перв. упомин. в 1386 г.)

А — кремль, «город»

В — расширение («больший град кремль») в 1317 г.

С — укрепление посада. 1452 г.

М — торги

Примечания к плану города Твери

«Больший град кремль», созданный в 1317 г. в результате расширения старых оборонительных сооружений, охватывал площадь примерно в 19 га (протяженность стен 1 600 м)[1601].–

Если исходить из плотности населения в 80–100 жителей на гектар[1602], то число жителей в этой части города следует оценивать в 1520–190 человек. Сверх того с течением времени значительная и все возрастающая часть населения могла жить на посадах. Однако, численность посадского населения не поддается цифровому выражению, поскольку неизвестно, какова была плотность населения на посадах и площадь застройки[1603].

В первой половине XVII в. для Твери зафиксировано число в 907 дворов[1604]. Даже если не принимать во внимание хронологический разрыв этих данных от эпохи независимости Твери, приведенные цифры все равно не являются надежной основой для подсчетов, поскольку остается неясным, шла ли здесь речь, как, к примеру, в Великом Новгороде, по преимуществу о небольших строениях, в которых, как правило, обитала лишь одна семья[1605]. Число жителей Великого Новгорода для середины XIV в. оценивается самое меньшее в 24 000 человек[1606]. Тверь в это время явно имела значительно меньшее население, вероятно, порядка 5 000 человек. Число жителей могло оставаться ниже 10 000 и при дальнейшем разрастании посадов в XV в.

Генеалогические таблицы

I. Тверские князья и Великие князья XIII–XIV вв.

II. Тверские Великие князья XV в. и другие потомки Михаила Александровича

III. Князья Холмские

IV. Князья Дорогобужские и Чернятинские

V. Князья Микулинские и Телятевские (после смерти Михаила Александровича в 1399 г.)

Список сокращений

АЕ Археографический ежегодник

АЗР Акты, относящиеся к истории Западной Руси, собранные и изданные Археографическою комиссиею

АН Академия наук

АСЭИ Акты социально. экономической истории Северо. Восточной Руси конца XIV — начала XVI в.

ВИРА Вопросы истории религии и атеизма

ГАКО Государственный архив Калининской области (Калинин)

ГВНнП Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949

ГИМ Государственный исторический музей (Москва)

ГПБ Государственная публичная библиотека им. М. Е, Салтыкова-Щедрина (Ленинград)

ДДГ Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв М.; Л., 1950

ЖМНП Журнал Министерства народного просвещения

ИФСП Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче (см. в указателе источников под: Лихачев Н. П.)

КСИИМК Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры АН СССР

ЛГУ Ленинградский государственный университет

Н1Л Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950

ст. изв. старшего извода

мл. изв. младшего извода

Н2Л Новгородская вторая летопись

Н4Л Новгородская четвертая летопись

ПИДО Проблемы истории докапиталистических обществ

ПЛ I Псковские летописи, вып. I.

ПЛ II Псковские летописи, вып. II.

П1Л Псковская первая летопись

П2Л Псковская вторая летопись

ПЗЛ Псковская третья летопись

ПРП Памятники русского права

ПСРЛ Полное собрание русских летописей

РИБ Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею

РФА Русские феодальные архивы XIV–XV веков (см. в указателе литературы под ред.: Черепнин Л. В.)

С1Л Софийская первая летопись

С2Л Софийская вторая летопись

ТОДРЛ Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкннский Дом) Академни наук СССР

УЛС Устюжский летописный свод

ЦГАДА Центральный государственный архив древних актов (Москва)

Чтения ОИДР Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете

FzoG Forschungen zur osteuropâischen Geschichte

HGR Handbuch der Geschichte Rufilands

JGO N.F. Jahrbiicher lür Geschichte Osteuropas Neue Folge

LUB Liv., est. und kurtàndisches Urkundenbuch nebst

ООН Regesten Ôsterreichische Osthefte

Список источников и литературы

Источники

1. Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1841. T. I (1334–1598 гг).

2. Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1846–1848 T I–II.

3. Акты социально. экономической истории Саверо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. М., 1952–1964. Т. I–III.

4. Будовниц И. У. Повесть о разорении Торжка в 1315 г. // ТОДРЛ. XVI. 1960. С. 446–451.

5. Бычкова М. Е. Докончальная грамота великого князя Василия Васильевича с галицкими князьями // АЕ за 1977 год. М., 1978 С. 353–356.

6. Грамоты Великого Новгорода и Пскова. Под ред. С. Н. Валка. М.; Л. р 1949.

7. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М; Л., 1950.

8. Журнал 115-го заседания Тверской ученой архивной комиссии 23 декабря 1912 г. Тверь, 1912. (Там же. приложение. С. 12–55. Выдержки из летописной рукописи XVII в.)

9. Иоасафовская летопись. Ред. А. А. Зимин, С. А. Левина. М., 1957.

10. Казакова И. А. Первоначальнав редакция «Хождения на Флорентийский собор» // ТОДРЛ. T. XXV. 1970. С. 60–72.

11. Клосс Б. М Вологодско. Пермские летописцы XV в. // Летописи и хроники. 1976 г. М. Н. Тихомиров и летописеведение. М., 1976. С. 264–282.

12. Костюхина Л. М. Записи XIII–XVII вв. на рукописях Воскресенского монастыря // АЕ за 1960. М., 1962. С. 273–290.

13. Лихачев Н. П. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. СПб., 1908.

14. Лурье Я С. Краткий летописец Погодинского собрания // АЕ за 1962 год. М., 1963. С. 431–444.

15. Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901.

16. Мансикка В. Житие Александра Невскаго. Разбор редакции и текст. // Общество любителей древней письменности. Вып. СХХХ. СПб., 1913.

17. Меховский Матвей. Трактат о двух Сарматиях. Введ., перевод и комм. С. А. Акиннского. М.; Л., 1936.

18. Новгородские летописи. Изд. Археографической комиссии. СПб., 1879.

19. Новгородская летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.

20. Охотникова В. И. Повесть о Псковском князе Довмонте (к вопросу об источниках и авторе распространенной редакции). // ТОДРЛ. XXXIII. 1979. С. 261–278.

21. Памятники русского права. Вып. 2. Памятники права феодально раздробленной Руси XII–XV веков. Сост. А. А. Зимин. М., 1953.

22. Полное собрание русских летописей. T. 1 Лаврентьевская летопись и Суздальская летопись по Академическому списку. 2.е издание. Л., 1928 (переиздано: М., 1962).

T. 2 Ипатьевская летопись. 2.е изд. СПб. Р 1908 (переиздано: М., 1962). Т. 4 Новгородская четвертая летопись. СПб., 1848.

Т. 5 Псковские и софийские летописи. СПб., 1851.

Т. 6 Софийские летописи. СПб., 1853.

Т. 7–8 Воскресенская летопись. СПб., 1856–1859.

Т 9–14 Патриаршая или Никоновская летопись (Т. 14: указатели). СПб., 1862–1910 (переиздано: М., 1965).

Т. 15 Летописный сборник, именуемый Тверскою летописью (Тверской сборник). СПб., 1863.

Т. 15. 1 Рогожский летописец. Пг. р 1922. (ТТ. 15 и 15. 1 перепечатаны вместе: М., 1965).

Т. 16 Летопись Авраамки. СПб., 1889.

Т. 18 Симеоновская летопись. СПб., 1913.

Т. 20, 1 Львовская летопись (часть 1). СПб., 1910.

Т. 21. 1–2. Книга Степенная царского родословия. СПб., 1908–1910.

Т. 22, 1 Русский хронограф. Ч. 1: Хронограф редакцни 1512 года. СПб., 1911.

Т. 23 Ермолинская летопись. СПб., 1910.

Т. 24 Типографская летопись. Пг., 1921.

Т. 25 Московский летописный свод конца XV века. М.; Л., 1949.

Т. 26 Вологодско. Пермская летопись. М.; Л., 1959.

Т. 27 Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV века. М.; Л., 1962.

Т. 28 Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г. (Уваровская летопись). М.; Л., 1963.

Т. 30 Владимирский летописец. Новгородская вторая летопись (Архивная). М., 1965.

Т. 33 Холмогорская летопись. Двинский летописец. Л., 1977.

Т. 35 Летописи белорусско. литовские. М., 1980.

23. Полоцкие грамоты XIII — начала XVI вв. Сост. Хорошкевич А. Л., М. 1977–1982. Вып. 1–4.

24. Псковские летописи. М.; Л., 1941 Вып. I.

25. Псковские летописи. М., 1955. Вып. II.

26. Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею. СПб., 1880. Т. 6; М., 1910. Т. 27 (Литовская метрика).

27. Сборник Императорского русскаго историческаго общества. СПб., 1892. Т. 35 Памятники дипломатических сношений московского государства с польско-литовским государством. T. I. 1487–1533. Изд. 2.е. 28. Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел. М., 1813. T. I.

29. Тиганова Л. В. Повесть о Софье Ярославне Тверской // Записки отдела рукописей. М., 1972. Вып. 33. С. 253–264.

30. Тихомиров М. И Забытые и неизвестные произведения русской письменности // АЕ за 1960 год. М., 1962. С 234–243.

31. Троицкая летопись. Реконструкция текста. Ред. М. Д. Приселков. М.; Л., 1960.

32. Устюжский летописный свод (Архангелогородский летописец). Ред. К. Н. Сербина. М.; Л., 1950.

33. Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473 // Насонов А. Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII в. // АЕ за 1957 год. М.,1958. С. 33–40.

34. Хожение за три моря Афанасия Никитина., 1466–1471. 2.е изд., дополн. перераб., М.; Л., 1958.

35. Щамбиного С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906.

36. Altéré Hochmeister Chrоnik // Scrip tores rerum Prussicarum. Die Ge.schichtsquellen der preufiischen Vcrzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Hrg. v. Th. Hirsch, M. Тбрреп. E. Strehlke. Lipsiae, 1866 Bd. III.

37. Darrouzès J. (Ed). Les regestes des actes du patriarcat de Constantinople. P., 1977. Vol. 1. Les actes des patriarches. Ease. V. Les regestes de 1310 à 1376.

38. Der Aufstieg Moskaus. Auszüge aus einer russischen Chronik. Übers. eingeleit., erklàrt von P. Nitsche. Graz, Wien. KÔln., 1966–1967. Bd. I–II (Slavische Geschichtsschreiber 4, 5).

39. (Dlugosz Jan) loannis Dlugossii Historiae Polonicae, Libri XII. Ed. A. Przezdziecki. Cracowiae, 1876. Vol. III. Lib. IX, X

40. Europa im XV. Jahrhunderl von Byzantinern gesehen (Byzantinische Geschichtsschreiber II). Graz, Wien. Koln, 1957.

41. Herberstein S. von Rerum Moscovitarum commentarii. Frankfurt am Main, 1964.

42. (Hermann von Wartberg) Hermanni de Wartberge Chronicon Livoniae // Scriptores rerum Prussicarum. Lipsiae, 1863. Vol. II

43. Krajcar J. (Ed.) Acta Slavica Concilil Florentini, narrationes et documenta. Romae, 1976.

44. Liv., est., und kurlândisches Urkundenbuch nebst Regesten. Hrg. v. Fr G von Bunge u. a. Aalen, 1971. Abt. 1. Bd. 4; Aalen, 1974. Bd. 8; Aalen. 1981. Bd. 10.

45. Muller L. (Ed.) Die Legenden des Heiügen Sergij von Radonez (Slavische Propylaen), München, 1967.

46. Turyn A. Codices graeci Vaticani saeculis XIII et XIV scripti annorum.que notis Instructi. Vatican, 1964.

Литература

1. Адрианова-Перетц, В. П. Историческая литература XI — начала XV в. и народная поэзия // ТОДРЛ. VIII. 1951. С. 95–137.

2. Айналов Д. Летопись Георгия Амартола (Криница). Выставка бывшей Троице-Сергиевой Лавры № 100 // Deuxieme congrès international des études byzantines. Beograd, 1927. C. 127–135

3. Баженов H. Благоверная княгиня Анна Кашинская // Странник. 1900. СПб. Т. 2.

4. Базилевич К. В. К вопросу об исторических условиях образования Русского государства (по поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Вопросы истории 1946. № 7. С. 26–44.

5. Базилевич К. В. Опыт периодизации истории СССР феодального периода //Вопросы истории. 1949. № 11. С. 65–90,

6. Беляев И. Д. Михаил Александрович, великий князь Тверской // Чтения ОИДР. 1861. Т 38. № 3. С. 1–44.

7. Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963.

8. Вернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; А, 1961.

9. Бочкарев В. Н. Политические итоги феодальной войны в удельно. княжеской Руси XV века // Ученые записки Московского городского педагогического института им. В. П. Потемкина, 1947. Т. 2. Кафедра истории СССР. № 2. С. 51–77.

10. Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876.

11. Будовниц И. У. Поддержка объединительных усилий Москвы населением русских городов // Академику Борису Дмитриевичу Грекову ко дню семидесятилетия. Сборник статей. М., 1952. С. 117–122.

12 Будовниц И. У. Отражение политической борьбы Москвы и Твери в тверском и московском летописанни XIV века // ТОДРЛ. XII. 1956. С. 79–104.

13. Будовниц И. У. Общественно. политическая мысль древней Руси (XI–XI V вв.) М., 1960.

14. Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV–XVI вв. М., 1969.

15. Бычкова М. Е. Родословные книги XVI–XVII вв. как исторический источник. М., 1975.

16. Вершинский А. И. Возникновение феодальной Твери // ПИДО. 1935. 5. № 9–10. С. 109–125.

17. Виноградов И. Новые данные по истории Тверского княжества. Княжение Бориса Александровича (1425–1461 гг.). Тверь, 1908.

18. Воронин И. И. «Песня о Щелкане» и тверское восстание 1327 г. // Исторический журнал. 1944. № 9. С. 75–82.

19. Воронин И. И. Тверское зодчество XIII–XIV вв. // Иввестия АН СССР. Серия истории и философии. 1945. T. II. № 5. С. 373–386.

20. Воронин И. И. Тверской кремль в XV веке // КСИИМК. 1949. Вып. 24. С 84–91.

21. Воронин И. И. Раскопки в Старице. // КСИИМК. 1951. Вып. 38. С. 42–47.

22. Воронин И. И. Литературные источники в творчестве древнерусских зодчих // ТОДРЛ. XIII. 1957. С. 364–374.

23. Вздорнов Г. И. Из истории русской рукописной книги XIV века // Древнерусское искусство. Рукописная книга. М., 1972. С. 140–171.

24. Вздорнов Г. И. Искусство книги в Древней Руси. Рукописная книга Северо-Восточной Руси XII — начала XV веков. М. 1980.

25. Голубев И. Ф Собрания рукописных книг г. Калинина // ТОДРЛ. XI. 1955. с. 440–463.

26. Голубев И. Ф. Рукописные книги бывш. Тверской ученой архивной комиссии // ТОДРЛ. XII. 1956. С. 518–521.

27. Голубинский Е. Е. История русской церкви. М., 1900. T. II. Ч. 1.: М., 1911. T. II. Ч. 2.

28. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в русской церкви. 2-ое изд. М., 1903.

29. Горский А. В. Исвоструев К. И. Описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки. Отд. 1. Священное писание. М., 1855.

30. Гарский А. В., Невеструев К. И. Описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки. М., 1869. T. V. Отд. III. Ч. 1. Книги богослужебные.

31. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950.

32. Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы. XIV–XVI вв. М., 1963.

33. Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975.

34. Данилова Л. В. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской земле XIV–XV вв. М., 1955.

35. Дьяконов М. А. Кто был первый великий князь «всея Руси»? // Библиограф. Вестник литературы, науки и искусств. СПб., 1889. № 1. С. 11–17.

36. Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских. М.; Л., 1955.

37. Дубенцов Б. И. К вопросу о так называемом «Летописце княжения Тверскаго»// ТОДРЛ. XIII. 1957. С 118–157.

38. Дубенцов Б. И. «Повесть о Плаве» и «Летописец княжения Тверского» // ТОДРЛ. XIV. 1958. С. 176–182.

39. Дубина К. К. и др. (Ред.) История Украинской ССР в двух томах. Киев, 1969. T. 1.

40. Егоров В. Л. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде // Вопросы истории. 1974. Кв 8. С. 36–50.

41. Жизневский А. К. Портрет тверского великаго князя Михаила Борисовича. Тверь. 1889.

42. Жизневский А. К. Городенские монеты // Журнал 40.го заседания Тверской ученой архивной комиссии. Тверь. 1892.

43. Жизневский А. К. Сведения по истории нумизматики и археологии в Тверской губернии // Журнал 41.го заседания Тверской ученой архивной комиссии. Тверь, 1893.

44. Зимин А. А. Народные движения 20-х годов XIV века и ликвидация системы баскачества в северо. восточной Руси // Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1952. Т. 9. № 1. С 61–65.

45. Зимин А. А. О хронологи договорных грамот Великого Новгорода с князьями XIII–XV вв. // Проблемы источниковедения. 1956. 5. С. 300–327.

46. Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот великих и удельных князей XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. 1958. 6. С 275–324.

47. Зимин А. А. Песня о Щелкане и возникновение жанра исторической песни//История СССР. 1963. Ne 3. С. 98–110.

48. Зимин А. А. Феодальная знать Тверского и Рязанского великих княжеств и московское боярство конца XV — первой трети XVI века // История СССР. 1973. Ne 3. С. 124–142.

49. Зимин А. А. Крупная феодальная вотчина и социально. политическая борьба в России (конец XV–XVI в.). М., 1977.

50. Ильин М. А. Тверская литература XV в. как исторический источник // Труды историко. архивного института. М., 1947. T. III. Кафедра истории СССР.C. 1–68.

51. Ильин М. А. Собрание рукописей архива Калининской области // АЕ за 1960 год. М., 1962. С 209–215.

52. Иноземцев А. Д. Удельные князья Кашинские. Эпизод из политической истории Руси XIV и XV столетий. // Чтения ОИДР. 1873. № 4. С. 31–58.

53. Каменцева Е. И., Устюгов И. В. Русская метрология. М., 1965.

54. Каменцева Е. И. Хронология. М., 1967.

55. Карамзин Н. М. История государства Российскаго. 4-е иэд. СПб., 1834.Т. 4. 5, 6.

56. Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967.

57. Карманов Д. И. Собрание сочинений, относящихся к истории Тверскаго края. Приготовил к изданию В. Колосов. Тверь, 1893.

58. Казакова И. А. Русско-ливонские и русско. ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. А. 1975.

59. Кирпичников А. И. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. А, 1976.

60. Клибанов А. И. К истории русской реформационной мысли. Тверская «распря о рае» в середине XIV в. // ВИРА. 1958. 5. С. 233–263.

61. Клибанов А. И. Свободомыслие в Твери в XIV–XV вв. // ВИРА. 1958. 6. С. 231–260.

62. Клибанов А. И. К изучению еретических движений в России // ВИРА.1959. 7. С. 186–217

63. Клибанов А. И. Реформационные движения в Россни в XIV — первой половике XVI в М., 1960.

64. Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871.

65. Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1957. Ч. 2. (Он же. Сочинения в восьми томах. T. II.). М., 1957.

66. Колосов В. И. Родина Святителя Арсения, епископа Тверского (1390–1409). Тверь. 1904.

67. Колосов В. И. Прошлое и настоящее Твери. Тверь, 1917.

68. Колотилова С. И. К вопросу о положении Пскова в составе Новгородской феодальной республики // История СССР. 1975. № 2. С. 145–152.

69. Комаров Б. Д. Чертеж города Твери до перепланировки XVIII века // Архитектурное наследство. 1956. 6. С. 150–155.

70. Копанев А. И. О «куплях» Ивана Калиты // Исторические записки. 1946 20. С. 24–37.

71. Красносельцев И. Сведения о некоторых литургических рукописях Ватиканской библиотеки. Казань, 1885.

72. Кучкин В. А. О тверском летописном материале в составе двух рукописных сборников // Проблемы источниковедения. 1961. 9. С. 341–349

73. Кучкин В. А. Сказание о смерти митрополита Петра // ТОДРА XVIII, 1962. С. 59–79.

74. Кучкин В. А. Источники «Написания» мниха Акиндина // АЕ за 1962 год. М., 1963. С. 60–68.

75. Кучкин В. А. Роль Москвы в политическом развинти Северо. Восточной Руси конца XIII в. // Новое о прошлом нашей страны. Памяти академика М. Н. Тихомирова. М., 1967. С. 54–64.

76. Кучкин В. А. Особая редакция «Наказания» Симеона Тверского // Изучение русского языка и источниковедение. Отв. ред. В. Ф. Дубровина. М., 1969. С. 243–251

77. Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском. Историко. текстологическое исследование. М., 1974.

78. Кучкин В. А. Арсений Николаевич Насонов. Биография и творческий путь//Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 5–26.

79. Кучкин В. А Тверской источник Владимирского Полнхрона // Летописи и хроники. 1976 г М. Н. Тихомиров и летописеведение. М., 1976. С. 102–112.

80 Кузьмин А. Г. Рязанское летописание. М., 1965.

81. Квашнин-Самарин И. Д. Исследование об истории княжества Ржевского и Фоминского. Тверь. 1887.

82. Квашнин-Самарин И. Д. Замечания на труд Экземплярскаго // Журнал 40.го заседания Тверской ученой архивной комиссии. Тверь, 1892. С. 3–6.

83. Лаптю И. Л. Тверской уезд в XVI в., его население и виды земельного владения. (Этюд по истории провинции Московского государства) // Чтения ОИДР. 1894. № 4. С. 1–238.

84. Лихачев Д. С. Культура Руси плохи образования русского национального государства. (Конец XIV — начало XVI в.), Л., 1946.

85. Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно. историческое значение. М; Л., 1947.

86. Лимонов Ю. А. Культурные связи Россни с европейскими странами в XV–XVII BB. А, 1978.

87. Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. Изд. 3-е. M., 1918.

88. Любавский М. К Образование основной государственной территории великорусской народности. А, 1929.

89. Ловмяньский X. Русско. литовские отношения в XIV–XV вв. // Феодальная Россия во всемирно. историческом процессе. Сборник статей, посвященный Льву Владимировичу Черепнину. М., 1972. С. 269–275.

90. Лурье Я. С. Роль Твери в создании русского национального государства // Ученые записки ЛГУ. Л., 1939. Вып. 3. № 36. Серия исторических наук. С. 85–109.

91. Лурье Я. С. Из истории политической борьбы при Иване III // Ученые записки ЛГУ. Л., 1941. Вып. 10. № 80. Серия исторических наук. С. 75–92.

92. Лурье Я. С. Афанасий Никитин и некоторые вопросы русской общественной мысли XV в.// Хожение за три моря Афанасия Никитина. 1466–1471. М.; Л., 1958. Изд. 2-е допол. и перераб. С. 126–142.

93. Лурье Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV — начала XVI в. М.; Л., 1960.

94. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976.

95. Макарий. История русской церкви в период монгольский. СПб., 1886. Кн. I. (История русской церкви. T. IV).

96. Маеродин В. В. Искажение М. Н. Покровским вопросов истории образования русского государства // Ученые записки ЛГУ. Л., 1938. Вып. 17. № 19.С. 163–185.

97. Мавродин В. В. Несколько замечаний по поводу статьи П. П. Смирнова «Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв.» // Вопросы истории. 1946. № 4. С. 45–54.

98. Мавродин В. В. О появлении огнестрельного оружия на Руси // Вопросы истории. 1946. № 8/9. С. 98–101.

99. Мавродин В. В. Предпосылки возвышения Москвы // Вестник Ленинградского университета. 1947. 2. С. 52–62.

100. Мавродин В. В. Образование единого Русского государства. Л., 1955.

101. Мец И. Д. Монеты удельного княжества Кашинского. // КСИИМК. 1956. Вып. 65. С. 55–67.

102. Милонов И. П. Археологические разведки в Тверском кремле // ПИДО. 1935. 5. № 9— Ю. С. 145–155.

103. Муравьева Л. Л. Проблема общерусского летописания Северо. Восточной Руси XIV в. // Летописи и хроники. 1976 г. М. Н. Тихомиров и летописеведение. М., 1976. С 148–171.

104. Насонов А. Н. Летописные памятники Тверского княжества. Опыт реконструкции Тверского летописания с XIII до конца XV в. // Известия АН СССР. Серия VII. Отд. гуманитарных наук. Л., 1930. № 9. С. 709–738, № 10. С. 739–773.

105. Масонов А. И. Монголы и Русь. М.; Л., 1940.

106. Масонов А. Н. Летописные памятники хранилищ Москвы // Проблемы источниковедения. 1955. 4. С. 243–285.

107. Насонов А. Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII в. // АЕ за 1957 год, М., 1958. С 26–40.

108. Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. Очерки и исследования. М., 1969.

109. Назаров В. Д. Дмитровский удел в конце XIV — середине XV в. // Историческая география России. XII — начало XX в. Сборник статей к 70-летию профессора Любомира Григорьевича Бескровного. М., 1975. С. 46–62,

110. Никитский А. И. Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873.

111. Николаева Т. В. О сюжете изображений на рогатине тверского князя Бориса Александровича // Памятники культуры. Новые открытия. 1975 г., М., 1976.

112. Очерки истории СССР. Период феодализма. IX–XV вв., в двух частях. Ред. Б. Д. Греков, Л В. Черепнин, В. Т. Пашуро. М, 1953.

113. Орешников А. Русские монеты до 1547 г. М., 1896.

114. Остроумов С. Вопрос о симонии в историческом прошлом и в современной русской церковной жизни // Христианское чтение. 1907. 223. С. 892–911.

115. Овсянников H. Н. О Новгородском и Московском культурном влиянии на Тверь в эпоху самостоятельности Тверского княжества. // Труды второго областного Тверского археологического съезда. Тверь, 1906. Отд. И. С. 29–66.

116. Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950,

117. Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век). М., 1956.

118. Пашуто В. Т. Образование литовского государства. М., 1959.

119. Пашуто В. Т. «И в текиле земля Руская…» К 600.летию Куликовской битвы. // История СССР. 1980. № 4. С 66–91.

120 Первухин Г. П. О тверских иерархах. Тверь. 1901.

121. Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Л., 1961, 1965. Ч. I–II.

122. Подвигина Н. Л. Очерки социально. экономической и политической истории Новгорода Великого в XII–XIII вв. М., 1976.

123. Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке // Он же. Избранные произведения. М.,1967 Т. 3.

124. Попов Г. В. О художественных связях Твери с Афоном (выносная икона первой четверти XV века Тверского происхождения) // Старинар. Нова серjа. Београд, 1970. Кн. XX (1969). С. 315–322.

125. Попов Г. В., Рындина А. В. Живопись и прикладное искусство Твери XIV–XVI века. М., 1979.

126 Пресняков А. Е. Образование великорусскаго государства. Очерки по истории XIII–XV столетия. Пг., 1918.

127. Пресняков А. Е. Лекции русской истории. М., 1938. T. 1. Киевская Русь; 1939. T. II. Вып. 1. Западная Русь и литовско. русское государство.

128. Приселков М. Д. Летописание XIV века // Сборник статей по русской истории, посвященных С. Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 24–39.

129. Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940.

130. Прохоров Г. М. Исихазм и общественная мысль в Восточной Европе в XIV в. // ТОДРЛ. XXIII. 1968. С. 86–108.

131. Прохоров Г. М. Избыточные материалы Рогожского летописца//Вспомогательные исторические дисциплины. 1976. 8. С. 185–203.

132. Прохоров Г. М. «Летописец Великий Руський». Анализ его упоминания в Троицкой летописи // Летописи и хроники. 1976 г. М. Н. Тихомиров и летописеведение. М., 1976. С. 67–77.

133. Путилов Б. Н. Песня о Щелкане // Русский фольклор, 1958. T. III. С 46–68.

134. Путилов Б. Н. Русский историко. песенный фольклор XIII–XVI векоз. М.; Л., 1960.

135. Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества Северо-Восточной и Северо-Западной Руси X–XV вв. М.; Л., 1961 (МИА № 105).

136. Рикман Э. А. Топография Кашина XIV–XV вв. // КСИИМК_ 1949.Вып. 30. С 62–69.

137. Рикман Э. А. Обследование городов Тверского кияжества // КСИИМК. 1951. Вып. 41. С 71–84.

403

138. Рикман Э. А. Новые материалы по типографии древней Твери // КСИИМК. 1953. Вып. 49. С 39–50.

139. Рикман Э. А. Города Тверского княжества и сухопутные дороги // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 228–232.

140 Романов Б. А. Родина Афанасия Никитина // Хожение за три моря Афанасия Никитина. М., 1948. С 80–106.

141. Рубцов М. В. Деньги великого княжества Тверского. Археолого-нумизматический опыт из истории Тверской культуры XIII–XV в. // Труды второго областного Тверского археологического съезда. Тверь, 1906. Отд. II. С. 83–314.

142. Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948.

143. Сахаров А. М. О политическом развинти северо-восточных русских городов после татаро-монгольского нашествия // Вестник Московского университета. 1956. Серия истории. № 2. С. 3–18.

144. Сахаров А. М. Города Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. М.,1959.

145 Сахаров А. М. Церковь и образование Русского централизованного государства // Вопросы истории. 1966. № 1. С. 49–65.

146. Свердлов М. Б. Дворяне в Древней Руси // Из истории феодальной России. Статьи и очерки к 70-летию со дня рождения проф. В. В. Мавродина. А, 1978. С 54–59.

147. Седельников А. Д. Песня о Щелкане и близкие к ней по происхождению // Художественный фольклор. М., 1929. Т. 4–5. С. 36–52.

148. Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1975.

149. Смирнов И. И. О путях исследования Русского централизованного государства. (По поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Вопросы истории. 1946. № 4. С. 30–44.

150. Смирное П. П. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. // Вопросы истории. 1946. № 2/3. С 55–90.

151. Соколов И. И. К вопросу о Тверских берестяных грамотах // Советская археология 1971 № 3. С. 268 и след.

152. Соколов Пл. П. Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV века. Киев, 1913.

153. Соловьев С. М. История России с древнейших времен в пятнадцати книгах. М., 1962–1966. Ки. I–XV (T. 1–29).

154. Спасский И. Г. Русская монетная система. Историко. нумизматический очерк. 4.е изд. Л., 1970.

155. Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусскаго языка по письменным памятникам. СПб., 1893–1906. T. I–III.

156. Строев П. М. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской церкви. СПб., 1877.

157. Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. М.; Л., 1935.

158 Татищев В. Н. История Российская. М.; А., 1964–1966. T. III–VI.

159. Тихомиров М. И. Исследование о Русской Правде. Происхождение текстов. М.; Л., 1941

160. Тихомиров М. Н. Куликовская битва 1380 года // Вопросы истории. 1955. № 8. С. 11–25.

161. Тихомиров М. И. Древнерусские города. М., 1956.

162. Тихомиров М. Н. Средневековая Россия на международных путях (XIV–XV вв.) — М. 1966.

163. Тихомиров М. Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969.

164–165. Тихомиров М. И. Феодальный порядок на Руси // Он же Российское государство XV–XVII веков. М.,1973. С 314–341.

166. Федоров Г. Б. Деньги Московского княжества времени Дмитрия Донского и Василия I // Материалы и исследования по археологии СССР. М.; Л., 1949. N» 12 С. 144–185.

167. Флор» Б. И. О путях политической централизации Русского государства (на примере Тверской земли)//Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 281–290. Сборник статей, посвященный семидесятилетию академика Льва Владимировича Черепнина. М., 1975. С 281–290.

168. Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV— начала XVI в. М., 1980.

169. Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV веков. М.; Л., 1948. 1951. Ч. I–II.

170. Черепнин Л. В. Источники по истории антимонгольского восстания в Твери в 1327 году. // АЕ за 1958 год. М., 1960. С. 37–53.

171. Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М. 1960.

172. Черепнин Л. В. К вопросу о роли городов в процессе образования Русского централизованного государства // Города феодальной России. Сборник статей памяти Н. В. Устюгова. М.р 1966. С. 105–124.

173. Шахматов А. А. Общерусские летописные своды XIV и XV вв. // ЖМНП. 1900. Ч. СССХХХП. № 11 С 135–200.

174. Шахматов А. А. Отзыв об издании Н. П. Лихачева «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче». СПб., 1909 // Отчеты о заседаниях Ими. общества любителей древней письменности. Памятники древней письменности и искусства. № 176.

175. Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л… 1938.

176. Шамбинаго С. К. Литература Тверского княжества XIII–XIV вв. // Исто. рия русской литературы. T. II. Ч. I. С. 97–100.

177. Шамбинаго С. К. Литература Тверского княжества конца XIV–XV в. //История русской литературы. T. II. Ч. I. М.; Л., 1946. С. 241–244.

178. Щапов Я. И. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси XI–XIV вв. М., 1972.

179. Шеляпина И. С. К истории изучения Успенского собора Московского Кремля // Советская археология. 1972. № 1. G 200–213.

180. Штыхов Г. В. Древний Полоцк IX–XIII вв. Минск, 1975.

181. Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимоотношениях в Московском государстве от Флорентийской унии до учреждения патриаршества Киев, 1904. Ч. 1. Княжение Василия Васильевича Темного.

182. Экземплярский А. В. Великие и удельные князья северной Руси в татарский период. СПб., 1889, 1891. T. I–II.

183. Ючос М. А. Русские летописи XIV–XV вв. как источник по истории Литвы // Труды Академии наук Литовской ССР. Вильнюс, 1958. Серия А. № 2(5). С 69–82.

184. Юшков С. В. К вопросу об образовании Русского государства в XIV–XV веках. (По поводу статьи проф. П. П. Смирнова)//Вопросы истории. 1946, № 4. С. 55–67.

185. Янин В. А Новгородские посадники. М., 1962.

186. Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. М… 1970. T. 1 II.

187. Alef G. A History of the Muscovite Civil War: The Reign of Vasili II (1425–1462). Ph. D. Diss. Princeton, 1956.

188. Alef G. The Political Significance of the Inscriptions on Muscovite Coinage in the Reign of Vasili II // Speculum. 1959. 34. P. I. 19.

189. Alef G. Muscovy and the Council of Florence // Slavic Review. 1961. 20. P. 389–401.

190. AIef G. Das Erloschen des Abzugsrechls der Moskauer Bojaren // FzoG. 1965. Bd. 10. S. 7.74.

191. Alef G. The Adoption of the Muscovite Two.Headed Eagle: A Discordant View // Speculum. 1966. 41. P. I–21.

192. Alef G. The Crisis of the Muscovite Aristocracy: A Factor in the Growth of Monarchical Power // FzoG. 1970. Bd. 15. P. 15–58.

193. Alef G. The Battle of Suzdal’, in 1445. An Episode in the Muscovite War of Succession // FzoG. 1978. Bd. 25. P. 11–20.

194. Arndt M. Die biographische Literalur des Tverschen Furstentums im 14–16. Jahrhundert. Phil. Diss. Heidelberg, 1968.

195. Backus О. P. Motives of West Russian Nobles in Deserting Lithuania for Moscow, 1377–1514. Lawrence (Kansas), 1957.

196. Biskup M. Die dynastische Politik der Jagellonen um das Jahr 1475 und ihre Ergebmsse // OOH. 1976. Bd. 18. S. 203–217.

197. Byckova M. E. Legenda о pochodzeniu wielkich ksiazal iitewskich // Studia zrodloznawcze. 1976. T. 18. S. 183–199.

198. Dworzaczek W. Genealogia. Pril. Genealogia. Tablicy Warszawa, 1959.

199. Fennell J. L. I. The Tver Uprising of 1327: A Study of the Sources // JGO N. F. 1967. 15. P. 161–179.

200. Fennell J. L. I. The Emergence of Moscow, 1304–1359. Berkeley, Los-Angeles, 1968.

201. Fennell J. L.I. Ivan the Great of Moscow. New York, 1963.

202. Fennell J. L. I. Andrej Jaroslavid and the Struggle for Power in 1252. An Investigation ol the Sources // Russia medieval is. 1973. Vol. I. P 49–63.

203. Fennell J. L. I. The Struggle for Power in North-East Russia, 1246–9. An Investigation of the Sources // Oxlord Slavonic Papers. N.S. 1974. Vol. VII. P. 112–121.

204. Fennell J. L. I. Rec. on: Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском… // Russia mediaevalis, 1977. Vol. III P. 93–99.

205. Ferluga J. Archon // Lexlkon des Mittelalters. München, Zurich, 1980. Bd I. S. 911.

206. Fleischhacker H. Die staats und vôlkerrechllichen Grundlagen der moskauischen Aubenpolitik. Breslau, 1938 (Würzburg. 1959).

207. Gill J. Konstanz und Basel-Florenz. Mainz, 1967.

208. Goehrke C. Einwohnerzahlen und Bevclkerungsdichte allrussîscher Stâdte. Methodische Môglichkeilen und vorlâufige Ergebnisse // FzoG. 1973. Bd. 18 S. 25–53.

209. Goehrke C. Zum Problem des Regionalismus in der russischen Geschichte. Vorüberlegnngen fur eine künftige Un1ersuchung // FzoG. 1978. Bd. 25. S. 75–107.

210. Goehrke C. Gros-Novgorod und Pskov/Pleskau // Handbuch der Geschichte RusIands. Stuttgart, 1981. Bd I/I. Bis 1613. Von der Kiever Reichsbildung bis zum Moskauer Zartum. Hrg. von M. Hellmann. S. 431 483.

211. Goetz L. K. Deutsch-russische Handelsvertrëge des Mittelalters. Hamburg, 1916.

212. Gottlob A. Aus den Rechnungsbücher Eugens IV, zur Geschlchte des Florentinus // Historisches Jahrbuch, 1893. 14. S. 39–66.

213. Grabmûller H. J. Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischen Regionalchronistik im 13–15. Jahrhunderl (Schriften zur Geislesgeschichle des ôsllichen Europa, 10). Wiesbaden. 1975.

214. Grabmûller H. J. Die russischen Chroniken des 11–18. Jahrhunderts im Spiegel der Sowietîorschung (1917–1975). I. Allgemeine Problème — Hilfsmittel — Methoden // JGO N.F. 1976. Bd. 24. S. 394–416.

215. Graus Fr. Volk, Herrscher und HelIIger im Reich der Merowlnger. Studien zur Hagiographie der Merowingerzeit. Prag, 1965.

216. Halperin Ch. J. Tverian Political Thought in the Fifteenth Century // Cahiers du monde russe et soviétique. 1977. 18. P. 267–273.

217. Halperin Ch. J. Kiev and Moscow: An Aspect of Early Muscovite Thought // Russian History. 1980. 7. P. 312–321.

218. Haupt H. Neue Beilràge zu den Fragmenlen des Dio Cassius // Hermes. Zeitschrilt fur classische Philologie. 1879. XIV. S. 431–446

219. Hellmann M. Moskau und Byzanz // JGO N.F. 1969. 17. S. 321–344.

220. Hellmann M. Grundzüge der Geschichte Litauens und des lilaulschen Volkes. Darmstadt, 1976.

221. Hellmann M. Das Grosfürstentum Lilauen bis 1569 // HGR. Stuttgarh 1981. Bd. t. II. Lfg. 10. S. 717–780; Stuttgart, 1982. Lfg. 11. S. 781–851.

222. Hoffmann E. Die heitigen Kônige bei den Angetsachsen und den skandtnawischen Vôlkern. Kônigsheilïger und Kônigshaus (Quetlen und Forschun gen zur Geschichte Schteswig-Holsleins, 69). Neumünster, 1975.

223. Hosch E. Orlhodoxie und Hâresie im alten Rufiland (Schriflen zur Geistesgeschichte des ôsllichen Europa, 7). Wiesbaden, 1975.

224. Kirchner W. The Voyage of Athanasius Nikitin to India 1466–1472 //American Slavic and East European Review, 1946. 5. P. 46–54.

225. Knackstedt W. Moskau. Studien zur Geschichte einer mitlelalterllchen Stadt (Quellen und Sludlen zur Geschichte des ôstlichen Europa, 8) Wiesbaden. 1975.

226. Koîogriwow I. Das andere Rufiiand. Versuch einer Darstellung des Wesens und der Eigenart russischer Heiligkeit. München, 1958.

227. Kosman M. Historia Biatorusi. Wroclaw, Warszawa, Krakow. Gdansk. 1979.

228. Leilsch W. Einige Beobachtungen zum politischen Weltbild Aleksandr Nevskijs // FzoG. 1978. Bd. 25. S. 202–216.

229. Lunl H. G. Concise Dictionary of Old Russian (11th — 17th Centuries). München, 1970.

230. Lure Ja. S. Rez. zu: Grabmûller H. J. Die Pskover Chroniken. Wies baden, 1975 // Russia mediaevalis, 1977. Vol. HI. S. 83–92.

231. Martinov I. Annus ecclesiasticus graeco-slavlcus edltus anno millenario sanctorum CyrilII et Methodii slavicae gentis apostolorum, etc. Brussel, 1863

232. Mayer H. E. Staufische Weltherrschaft? Zum Briel Heinrichs II. von England an Friedrich Barbarossa von 1157 // Friedrich Barbarossa. Hrsg. V. G. Wolf (Wege der Forschung, 390). Darmsladt, 1975. S. 184–207.

233. Meyendorff J. Byzantium and the Rise of Russia. A Study ol Bvzantine-Russian Relations in the Fourteenth Century. London. New York, 1961.

234. Nitsche P. Die Kinder Ivans III. Beobachtungen zur Genealogle der Rjurikiden // JGO N.F. 1969. Bd 17. S. 345–368.

235. Nitsche P. Grofilürst und Ttironfolger. Die NachfolgepoIItlk der Moskauer Herrscher bis zum En de des Rjurikldenhauses (Kôlner Historische Abhand Iungen, 21). Koln, Wien, 1972.

236. Nitsche P. Die Mongolenzeit und Aulstleg Moskaus (1240–1538) // HGR. Bd. I/I. S. 534–715.

237. Noonan Th. S. Suzdalia's Eastern Trade In the Cenlury Before the Mongol's Conquesl // Cahiers du monde russe et soyiétique. 1978, 19. P. 371–384.

238. Onasch K. Einführung in die Konlessionskunde der orthodoxen Kir.chen (Sammlung Gôschen, II97/II97a). Berlin, 1962.

239. Ostrogorsky G. Byzanz und die Kiever Fûrstin Olga // Idem. Byzanz und die Welt der Slaven. Darmstadt, 1974. S. 35–52.

240. Paszkiewicz H. O genezie I wartosci Klewa. Warszawa, 1938.

241. Pawlowski I. Russïsch.Deutsches Wôrterbuch. Leipzig, 1960.

242. Plilzner J. Grofifûrst Witold von Litauen aïs Staatsmann. Brünn, Prag, Leipzig, Wien, 1930.

243. Philipp W. Ein Anonymus der Tverer Publizisllk im 15. Jahrhundert // Festschrift für Dmytro tyïevskyi zum 60. Geburlstag am 23. Màrz 1954 (Verôffentlichungen der Abteîlung für Slavische Sprachen und Literaluren des Osteuropa-Inslituts (Slavisches Seminar) an der Freien Unlfersitàt Berlin, 6). Berlin, Wiesbaden, 1954. S. 230–237.

244. Philipp W. Die religiose Begründung der altrussischen Hauptstadt // FestschrIII fur Max Vasmer zum 70. Geburlstag (Verôflentlichungert der Abteilung Iûr slavisches Sprachen und Literaluren des Osteuropa-Instituts (SlavI sches Seminar) an der Freien Universîtàl Berlin, 9). Berlin, Wiesbaden, 1956. S. 375–387.

245. Raba J. The Moscow Kremlin: Mirror of the Newborn Muscovite State (Slavic and Soviet Studies Series. 2/1976). Tel Aviv, 1976.

246. Riasanovsky A. V. A 15th.Century Russian Traveller in India. Comments in Connection With A New Edition ol Athanasy Nikitin’s Journal // Journal of the American Oriental Society. 1961 81 P. 126–130.

247. Roublev M. Le tribut aux mongols d’après les testaments et accords des princes russes // Cahiers du monde russe et soviétique. 1966. 7. P. 487–530.

248. Russisches geographischcs Namenbuch. Berg v M. Vasmer. Hrg. v. H. Brauer. Wiesbaden, 1971. Bd. V; 1975. Bd. Vil.

249. Rüfi H. Der Kampf um das Moskauer Tysjackij-Amt im 14. Jahrhundert // JGO N.F. 1975. 22 S. 481–493.

250. Rüfi H. Das Reich von Kiev // HGR Bd. 1/1. S. 199–429.

251. Schulz W. Die Iminunitat im nordôstlichen Russland des 14, und 15. Jahrhunderts. Untersuchungen zu Grundbesitz und Herrschaftsverhâltnissen // FzoG. 1962. Bd 8. S. 26–281

252. Schulz W. Zur Problematik der Entstehungsgeschichte des Moskauer Staates // JGO N.F. 1965. Bd 13. S. 381–410.

253. Schulz W. Die urkundlichen Quell en zur Geschichte des. Nordôstlichen Rufiland. Anlafilîch der Publikation von: Акты социально-экономической истории северо-восточной Руси конца XIV — начала XVI в. Т. 3. Сост. Голубцов И. А. Ред. Л. В. Черепнин. АН СССР. Институт истории. М., 1964 // JGO N.F. 1967. Bd 15. S 241–250.

254. Soloviev А. V. «Reges» et «regnum Russiae» au moyen âge // Byzan tion. 1966. 36. P. 144–173.

255. Spuler B. Die Goldene Horde. Die Mongolen in Rufiland 1223–1502. 2-e Aufl. Wiesbaden, 1965.

256. Stokl G. Das Bild des Abendlandes in der altrussischen Chromken (Arbeitsgemeinschalt für Forschung des Landes Nordrhein-Westfalen. Geisteswissenschaften, 124). Kohn, Opladen, 1965.

257. Stokl G. Die Entstehung der russîschen Nation // ООН 1966. Bd. 8. S. 261–276.

258. Stokl G. Russische Geschichte von den Anfângen bis zur Gegenwart (Krôners Taschenausgabe 244). 3.te Aufl. Stuttgart, 1973.

259. Stokl G. Das Fürsentum Gahzien.Wolhynien // HGR, Bd. 1/1 S. 484–533.

260. Stokl G. Rez. zu: Miller D. B. The Velikie Minei Cetii and the Stepennaja kniga of Metropolitan Makarij and the Origins of Russian National Conscious ness // JGO N.F. 1981. Bd. 29. S. 264.

261. Stokl G. Staat und Kirche im Moskauer Rufiland. Die vier Moskauer W under tater // JGO N.F. 1981. Bd. 29. S. 481–493.

262 Szeftel M. Les principautés russes avant l’ascension de Moscou (IX–XVe siècles) // Recueils de la Société Jean Bodin. Bruxelles, 1969. 22. P. 613–636.

263. Tinnefeld F. Byzantinisch.russische Kirchenpoütik im 14. Jahrhundert // Byzantinische Zeitschrift. 1974. Bd. 67. S. 359–384.

264. Vasmer M. Russisches etymologisches Wôrterbuch. Heidelberg. 1953 Bd. 1.

265. Vernadsky G. The Mongols and Russia New Haven, 1953.

266. Vodoff Wl. A propos des «achats» (kuph) d’Ivan Ier de Moscou // Journal des Savants fondé en 1665. Paris, 1974. P. 95–127.

267. Vodoff Wl. Remarques sur la valeur du terme «tsar» appliqué aux princes russes avant le milieu du XVe siècle // Oxford Slavonic Papers N.S 1978 Vol. XI. P. 1–41.

268. Vodoff Wl. Les transports dans la vie économique des grandes monastères de la Russie du nord.est au XVe siècle // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 1978. Vol. 85. S. 315–336.

269. Vodoff Wl. La place du grand.prince de Tver dans les structures politiques russes de la fin du XIVe et du XVe siècle // FzoG. 1980. Bd. 27. P. 32–69.

270. Wilinbachow W. B. Rus a niemiecki podboj inflant // Zapiski histo ryczne. 1971 T. 36. S. 555–581.

271. Worn D. Studien zur Herrschaftsideologie des Grofifùrsten Vsevolod III. «Bol’soe gnezdo» von Vladimir (1176–1212) Ein Bcitrag zur Erforschung der histonographischen und künstlerischen Formeri der Herrscherverherrlichung im russischen Hochmittelalter // JNO N.F. 1979. Bd 27. S. 1–40

Иллюстрации

Браслеты-наручи из тверского клада 1906 г. (XII–XIII вв.)

Тверская берестяная грамота № 2 из раскопок 1985 г. Л. А. Поповой на Тверском кремле (из фондов Тверского музея)[1607]

Большой пожар 1298 г. в Тверском кремле. Миниатюра на Лицевого летописного свода XVI в.

Краткие сведения об авторе

Приват-доцент, доктор Эккехард Клюг

— родился 3 июня 1956 года в Киле (Северная Германия, земля Шлезвиг-Гольштейн);

— осенью 1974 года поступление в университет;

— изучение истории восточно-европейских стран, истории средних веков и нового времени, славистики и социологии в университете Киля;

— защита докторской диссертации в феврале 1983 года. Представление к степени доктора философии по результатам защиты. Тема диссертации: «Сосед и соперник Москвы: Тверское княжество 1247–1485»;

— с 1983 года научный сотрудник Кильского семинара по истории Восточной Европы (кафедра профессора доктора Петера Ниче);

— в июне 1991 года получение доцентуры в связи с исследованием «Между самодержавием и анархией. Социальные слои Московского царства во время «великой смуты» около 1600 г.»;

С этого времени — приват-доцент;

— с мая 1992 года временный перерыв в работе в связи с избранием депутатом парламента.

Примечания

1

Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876. 421 с.

2

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 145–198.

3

Geschichte Osteuropas: Zur Entwick Tung einer hislorischen Disziplin in Deutshland. Osterreich und der Schweiz. 1945–1990 / Hrsq. E. Oberlànder, Stuttgart, 1992. S. 146.

4

Klug E. Das Fürstcntum Tver (1247–1485) // Ferschungen zur osteurcpaische Geschiehte. Osteuropa-lnstitut an den Frein Universitat Berlin. Historische Verôïfentlchungen. Bd. 37, Berlin. 1985. S. 7–355

5

Жилина Н. В. Тверь в период XII–XV вв.: Автореф. дис. канд. ист. наук / Институт археологии АН СССР. М., 1987; Попова (Царькова) Л. А. Исследования в Твери // Археологические открытия 1985 года. М., 1987. С, 93; Малыгин П. Д. Тверь и Новоторжско-Волоцкие земли в XII–XIII вв. // Становление европейского средневекового города М., 1989. С 149–158.

6

Михаил Иванович Калинин, родился в 1875 г. на территории бывшей Тверской губернии; с 1919 г. до своей смерти в 1946 г. был главой Советского государства.

7

См. прежде всего Goehrke С. Zum Problem des Regionalismus in der russischen Geschichte. Vorüberlegung fur eine künftige Untersuchung // FzcG. 1978. 25. S. 75–107.

8

Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876.

9

В качестве вводных обзоров см.: Crabmûller Н.-J. Die Pskover Chroniken. Untersuchungen zur russischcn Chroniken des 11. 18. Jahrhunderts. Wiesbaden, 1975. S. 11 sq. Idem Die russischen Chroniken des 11–18 Jahrhunderts im Spiegel der Sowietlorschung (1917–1975). Bd. 1 // JGO N. F. 1976. 24. S 394–416: Nitsche P. Die Mongolenzeit und der Aufstieg Moskaus (1240–1538)//Handbuch der Gerschichte Russlands. Stuttgart. 1981 Bd. 1/1. S. 542 sq.

10

Сохранившиеся рукописи обработаны еще не полностью; ср.: Grabmüller H.-J. Die russischen Chroniken… S. 398 sq.; Насонов A. H. Летописные памятники хранилищ Москвы // Проблемы источниковедения. Вып. № 4 1955. С. 243–285. А. Н. Насонов насчитывает более тысячи рукописей только в московских хранилищах. Несколько рукописей часто содержат один и тот же свод, поэтому количество сводов следует считать меньшим.

11

Ср.: Насонов А. Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII века // АЕ за 1957 год. М., 1958. С. 26 и след.

12

ПСРЛ 15, I. С. 1.

13

Древнерусские источники следуют за византийским летоисчислением, но до конца XIV в. с довольно существенным отличием. В Византии время считали по сентябрьским годам, т. е. год начинался 1 сентября и заканчивался 31 августа. На Руси этот стиль датировок применялся приблизительно с начала XV в. До этого события датировались в византийском летоисчислении, но в мартовском стиле (год — с 1 марта до конца февраля), таким образом, начало года отставало на шесть месяцев от соответствующей даты по сентябрьскому стилю; в определенные периоды применялся помимо этого еще и ультрамартовский стиль, когда начало года на шесть месяцев опережало соответствующую дату по сентябрьскому стилю. Ср.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 28–32. В связи с переводом в даты от P. X. ср.: Каменцева Е. И. Хронология. М., 1967. С. 77–105.

14

Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 36 и след.

15

ПСРЛ 15. Стб. 142: «от веси Ростовских областей».

16

Насонов А. Н. Летописные памятники Тверского княжества. Опыт реконструкции тверского летописания с X до конца XV в. // Известия АН СССР. Отделение гуманитарных наук. 1930. № 9. С. 709–738 (особенно с. 710); № 10. C. 739–773; ср.: ПСРЛ 15. Стб. 398 и след.

17

ПСРЛ 15. Стб. 400 и след.

18

Лурье Я. С. Роль Твери в создании русского национального государства // Ученые запаски ЛГУ. Серия исторических наук. № 36. Вып. 3. Л, 1939. С. 87.

19

ПСРЛ 25. С. 161–166 (6826 г.). Ср. примечание П. Ниче в: Der Aufstieg Moskaus. Auszüge a us ei пег russîschen Chronik. Graz, Koln, Wien, 1966. Bd. 1. S. 224. Anm. 19.

20

К примеру. Первая Новгородская летопись: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 1950. Об этих отдельных изданиях и изданиях в ПСРЛ ср.: Grabmüller H.-J. Die russischen Ch гоп ikon… S. 402 sq.

21

В качестве важнейших публикаций здесь следует назвать Археографический ежегодник. (АЕ); Труды отдела древнерусской литературы (сокр.: ТОДРЛ) Ленинградского Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР.

22

Шахматов А. А. Отзыв об издании Н. П. Лихачева «Инока Фомы слово похвальное о благоверном и великом князе Борисе Александровиче». СПб. 1909. С. 2.

23

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 769; Шамбинаго С. К. Литература Тверского княжества ХIII–XIV в в. // История русской литературы М. Л. 1946. Т. 2. Ч. 1. С. 100; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение М.; Л. 1947. С. 287.

24

В тех случаях, когда точных дат (числа, дня недели и месяца) нет или же их невозможно восстановить (по церковным праздникам, поминальным дням святых и т. д.), невозможно определить, идет ли речь о мартовском или ультрамартовском стиле. В основном предполагается более употребимый мартовский стиль. Впрочем датировка некоторых тверских сообщений конца XIII — начала XIV вв. может быть доказана; см, Бережков и Г. Указ. соч. С. 34.

25

Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв Л., 1940. С. 106 и след.

26

Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 52. Прим. 109.

27

Лихачев Д. С. Указ соч. С. 280 и след.; Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси: Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. С. 188 и след.

28

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 765.

29

Grabmüller H.-J. Pskover Chroniken… S. 163 sq.

30

Приселков M. Д. Указ. соч. С. 110.

31

ПСРЛ 15. Стб. 405 (6784 г).

32

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 736 и след. М. Арндт, пренебрегая ростовскими сообщениями, полагает, что заметка сводчика связана с переходом к тверскому оригиналу летописи: Arndt M. Die biographische Lileratur des Tverschen Fürstentums. Diss. Heidelberg. 1968. S. 10.

33

Троицкая летопись. M.; Л., 1950. C. 339 (6790 r.).

34

Шахматов A. A. Общерусские летописные своды XIV и XV вв. // ЖМНП Ч. CCCXXXII. № 11 Отд. 2 (1900). С. 149 и след.

35

ПСРЛ 5 (С1Л). С. 204 (6813 г.).

36

Троицкая летопись… С. 352 (6816, 6817 гг.).

37

Муравьева Л. Л. Проблема общерусского летописания северо-восточной Руси XIV а. // Летописи и хроники. 1976. М., 1976. С. 153.

38

ПСРЛ 1. Стб. 485 (6808 г); Троицкая летопись… С. 348 и след. (6807, 6808 гг.).

39

Cp.: Nttsche R. Mongolenzeit… S. 592 sq.: см. также далее: С. 102–105.

40

Пресняков А. Е. Образование великорусского государства Очерки по истории ХIII–XV столетий. Пг., 1918. С. 106 и след.; а также: Stôkl G. Russische Geschichte. Stuttgart. 1973. S. 158. Г. Штекль считает автором общерусского «свода 1305 г.» Максима.

41

Троицкая летопись… С. 344 и след. (6797 г.).

42

ПСРЛ 25. С. 161.

43

Приселков М. Д. Летописание XIV века // Сборник статей по русской истории, посвященных С. Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 36.

44

ПСРЛ 1. Стб. 485 (6808 г.)

45

Троицкая летопись… С. 349 (6808 г.)

46

Приселков М. Д. Летописание… С. 36. и след.; Он же. История… С. 106 и след. Позицию М. Д. Приселкова поддержали помимо Я. С. Лурье (см. прим 41) С. К. Шамбинаго и Д. С. Лихачев; см.: Шамбинаго С. К. Указ. соч. С. 100; Лихачев Д. С. Указ соч. С. 287.

47

Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 20.

48

Приселков М. Д. История… С. 109.

49

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 765.

50

Это прежде всего известия о сопротивлении Твери великому князю Дмитрию Александровичу (6796 — мартовский год 1288/89) и об укреплении некоего города на юго-западе Тверского княжества (6805 — мартовски и год 1297/98); ср.: ПСРЛ 15.1. Стб. 34 и след.; а также; ПСРЛ 15. Стб. 406 и след.

51

ПСРЛ 5 (С1Л). С. 204 (6812 г).

52

Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 30 и след.

53

Приселков М. Д. Летописание… С. 37; он же. История… С 108 и след.

54

Он же. Летописание… С. 37.

55

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 765.

56

М. Д. Приселков также предполагает существование тверского свода 1327 г., хотя и в отличном от вышеупомянутого обличии. Согласно М. Д. Приселкову, в 1319 г. возник свод, имеющий своей целью изображение последнего периода правления Михаила Ярославича (погиб в 1318 г.). Помимо того, сыновья Михаила позднее повелели составить дополнение, относящееся ко времени С 1319 по 1327 гг. См.: Приселков М. Д. История… С. 113.

57

Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 49.

58

Насонон А. Н. Летописные памятники… С. 763. 770. То же: Шамбинаго С. К. Указ. соч. С. 100. О тверской летописи, доходящей до 1374 г., говорят А. А Шахматов и М. Д. Приселков. Шахматов А А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв М., Л., 1938. С. 312: Приселков М. Д. История… С 312.

59

Насонов А. Н. Летописные памятники С. 763.

60

ПСРЛ 15.1. Стб. 113 (6883 г.) — в той же летописи (стб. 111) прослеживается мартовский стиль (воскресенье, 5 августа 1375 г.).

61

Каменцева Е. И. Указ соч. С. 98 и след.

62

ПСРЛ 15.1. Стб. 132 (6886 г.).

63

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 763.

64

ПСРЛ 15. Стб. 441 (6890 г.).

65

ПСРЛ 15,1. Стб. 143 (6890 г.).

66

Ср. отсутствующие в Тверском сборнике сообщения под годами: 6892, 6901 6902 (ПСРЛ 15. Стб. 443. 447).

67

В Рогожском летописце можно обнаружить лишь московское сообщение о Куликовской битве: ПСРЛ 15.1. Стб. 139 и след. Как уже упоминалось, с 1375 г. эта летопись в основном согласуется с московской Симеоновской летописью.

68

Ср. также: Lure Ja. S. Rezensicn zu: Grabmüüer H.-J. Pskover Chroniken… // Russia mediaevalis. München. 1977 Bd. 111. S. 87.

69

Насонов A. H. Летописные памятники… С. 727.

70

Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 36. 49.

71

Прохоров Г. М. Избыточные материалы Рогожского летописца // Вспомогательные исторические дисциплины. М., 1976. Т. 8. С. 185–203.

72

Ср., к примеру: ПСРЛ 15,1. Стб. 70 и след., где о поездке тверского князя в Орду рассказывают два различных сообщения.

73

Насонов А. Н. Летописные известия… С. 727 и след.

74

Прохоров Г. М. Указ. соч. С. 187 и след.

75

Там же. С. 194.

76

Там же.

77

Время осуществления компиляции отдельных сводов можно установить лишь посредством более тщательного источниковеднического исследования.

78

Насонов А. Н. О тверском летописном материале… С. 33–40 (издание рукописи ГИМ. Муз. собр. № 1473 из архива Исторического музея в Москве; далее цитируется как: Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473).

79

Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 51.

80

Это замечание не соответствует историческим фактам; см, далее: С. 120 и след.

81

Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 51. Прим 105, 106.

82

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 38.

83

ПСРЛ 15.1. Стб. 42 и след.; ПСРЛ 15. Стб. 415 и след. (6834 г.).

84

Насонов А. Н. О тверском летописном материале… С. 33.

85

Лихачев Д. С. Указ. соч. С. 477 и след.

86

Г. М. Прохоров пытается доказать «провинциальный» характер Фрагмента ГИМ. Муз. собр. № 1473 И, тем самым, «провинциальность» тверского летописания в целом. На самом же деле фрагмент содержит многочисленные известия из русских земель за тверскими пределами. Ср. сообщения о Великом Новгороде (6822, 6836, 6848 гг.), Владимире (6832 г.), Москве (6834, 6847, 6851 гг.). Брянске (6822 г.), Ярославле (6834 г.). Суздале (6839 г.), Пскове (6840 г.), Смоленске (6841, 6848 гг.), Галиче (6843 г.) и Костроме (6851 г.). «Общерусский» характер этого тверского источника очевиден.

87

Этот «Владимирский полихрон не следует смешивать с великокняжеским тверским сводом конца XIV в., который Я. С. Лурье именует подобным же образом; См.: Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 53. Против такого наименования и связанных с ним суждений о тверском своде выступил Г. М. Прохоров: Прохоров Г. М. «Летописец Великий Руський»: Анализ его упоминания в Троицкой летописи // Летописи и хроники. 1976. М., 1976. С. 69 и след.

88

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 760 и след.

89

Кучкин В. А. Тверской источник Владимирского полихрона // Летописи и хроники. 1976… С. 102–112.

90

ПСРЛ 15.1. Стб. 186 (6920 г).

91

Приселков М. Д. История. С. 116 и след, (возникновение редакции — «около 1413 г.»); Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 36 и след.

92

Шахматов А. А. Отзыв… С. 3. А. Н. Насонов, напротив, отвергает эту точку зрения: Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 758. Он полагает, что оригиналом Рогожского летописца и Симеоновской летописи был некий источник, близкий к упоминаемой далее кашинской редакции 1425 г. При этом остается неясно, почему Рогожский летописец завершается 1412 г., хотя рукопись этого свода относится к 1440-м гг. (см.: ПСРЛ 15,1. С. VIII).

93

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 753 и след.

94

Там же. С. 756 и след.

95

Василий Михайлович (ум. 1368 г.) и его потомки. После смерти его внука с таким же именем в 1382 г. старшая кашинская линия прервалась. С 1399 г. по 1425 г. в Кашине сидели потомки великого князя тверского Михаила Александровича.

96

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 737–751. 771 и след.

97

Ср. анализ Н. П. Лихачева в предисловии издателя: ПСРЛ 15, 1. С. V–VIII; а также: Кучкин В. А. Арсений Николаевич Насонов: Биография и творческий путь // Летописи и хроники. 1973. М., 1974. С. 12. Во всяком случае, палеографическая датировка рукописи Рогожского летописца Н. П. Поповым (конец XV — первая четверть XVI вв.) существенно отличается от утверждения Н. П. Лихачева. См.: ПСРЛ 15.1. С. III–V.

98

Lure Ja. S. Op. cil. S. 85. sq.

99

ПСРЛ 15. Стб. 463.

100

Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 746.

101

ПСРЛ 15. Стб. 495.

102

Михаил Александрович обозначен как «благочестивый самодержец» и «великий самодержец». См.: ПСРЛ 15. Стб. 463.

103

На самом деле составителем «Слова похвального» был не монах Фома, а неизвестный автор.

104

Лихачев Н. П. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. СПб., 1908. (Далее: ИФСП). С. 39 и след. — «слово о томъ же великомъ князе… от летописца вкратце».

105

Ср. об этом: Шахматов А. А. Отзыв… С. 22; Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 746; Лихачев Н. П. ИФСП. С. XXXVI и след.

106

Дубенцов Б. И. К вопросу о так называемом «Летописце княжения Тферскаго» // ТОДРЛ. Т. 13. 1957. С. 147.

107

Он же. «Повесть о Плаве» и Летописец княжения Тверского // ТОДРЛ. Т. 14. 1958. С. 182.

108

Там же. С. 179 и след.

109

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 98 и след. Прим. I; Дубенцов Б. И. «Повесть…» С 182.

110

Оценку этих источников см. далее: С. 296 и след. Поскольку составитель «Слова похвального» лишь упоминает о присутствии тверского посла на объединительном соборе во Флоренции и Ферраре (1438/39 гг.), не одобряя итогов деятельности собора, а сообщение о пребывании митрополита Исидора в Твери (1441 г.) не содержит никаких антикняжеских тенденции по отношению к Борису Александровичу, тем самым исчезает основание для предположения о существовании третьего источника Тверского сборника с усматриваемой Я. С. Лурье и Б. И. Дубенцовым антикняжеской тенденцией. Что касается сообщения под 1446/47 г., согласованность «Слова похвального» и Тверского сборника здесь очевидна.

111

ИФСП. С. 39.

112

ПСРЛ 15. Стб. 466 и след.

113

Насонов А. Н. Летописные памяники… С. 741.

114

Nitsche Р. Grossf first und Thronfolger. Die Nachfolgepolitik der Moskauer Herrscher bis zum Ende des Rjurikidenhauses Koln. Wien, 1972. S. 126, sq. Anm. 230.

115

ПСРЛ 15. Стб. 500 (6994 г).

116

Кучкин В. А. О тверском летописном материале в составе двух рукописных сборников // Проблемы источниковедения. Т. 9. 1961. С. 341–349. Выдержки из обеих рукописей были опубликованы: Журнал 115.го заседания Тверской ученой архивной комиссии. Тверь. 1913. С 12–55.

117

Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871. С. 181 и след.

118

Тиганова Л. В. Повесть о Софье Ярославне Тверской // Записки отдела рукописей. М., 1972. Вып. 33. С. 253–264.

119

Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском. М., 1977.

120

Эта тенденция вполне ощутима даже в великокняжеском московском «своде конца XV в.»; см.: ПСРЛ 25. С. 161–179.

121

Fennell J. L. I. The Tver Uprising of 1327: A Study of Sources // Y GO N. F 1967. IS. P. 161–179.

122

Cp.: Шамбинаго С. К. Литература Тверского княжества конца XIV–XV вв. // История русской литературы. Т. 2. Ч. 1. С. 245 и след.; Ильин М. А. Тверская литература XV в. как исторический источник // Труды историко. архивного института. М., 1947. Т. III. С. 6 и след.; Дубенцов Б. И. К вопросу… С. 118 и след.

123

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 180.

124

ПСРЛ 15. Стб. 474 и след.; ср.: Дубенцов Б И. «Повесть…» С. 176 и след.

125

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 181 и след.

126

Philipp W. Ein Anonymus der Tverer Publizistik im 15. Jahrhunderl // Festschrift für Dmytro fyzevskij zum 60: Geburtslag. Berlin. Wiesbaden. 1954. S. 230–237.

127

Падение Константинополя (конец мая 1453 г.) и смерть Дмитрия Шемяки (июль 1453 г.) уже не упоминаются в заключительной летописной части. См.: Лихачев Н. П. ИФСП. С. IV. А. А. Шахматов подозревал, что отдельные части «Слова» возникли между 1446 г. и 1453 г.: Шахматов А. А. Отзыв… С 11 и след.

128

Хожение за три моря Афанасия Никитина. 1466–1472. М.; Л., 1958.

129

Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV веков. ML; Л., 1948, 1951. Ч. 1, 2. Здесь прежде всего: Ч. 1. С. 224 и след, (далее. РФА).

130

Там же. Ч. 1. С. 227.

131

Новгородские грамоты были наконец опубликованы: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. (далее ГВНиП).

132

В 1316 г. перед поездкой в Орду Михаил Ярославич составил завещание. См. об этом: ПСРЛ 5. (С1Л). С. 210 (6827 г.) Содержание завещания Михаила Александровича также изложено в основных чертах в летописном сообщении: ПСРЛ 5. (С1Л). С. 252 (6907 г.); ПСРЛ 11. С. 180 (6907 г.).

133

Ср.: Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950 (далее ДДГ).

134

ДДГ. № 54. С. 164. Об аннексии Смоленска Литвой см.: ПСРЛ 35. С. 230 (6913 Г.); ПСРЛ 15. Стб. 471 (6912 г.).

135

Опубликовано: Акты социально. экономической истории Северо. Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. М., 1964 (далее: АСЭИ). Т. 3. С. 152 и след.

136

Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссией). Спб., 1880. Т. 6. № 16. Стб. 147–158.

137

Там же. Приложения. № 13–20. Стб. 69–120: Ne 24–29. Стб. 135–166. Ср. здесь: Darrouzes J. (Ed.) Les regestes des astes du patriarcat de Constantinople. P., 1977. Vol. I. Les actes des patriarches. Fasc. V. Les regestes de 310 â 1376. P. 528 sq.

138

Русская историческая библиотека (далее РИБ). Т. 6. № 50. Стб. 421–426

139

Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1841. T. 1 (1334–1598 гг). № 51. Стб. 99–102.

140

РИБ. Т. 6. № 82. Стб. 625 и след.; № 91. Стб. 679 и след.: № 92 Стб. 681 и след.; № 93. Стб. 685 и след.

141

Сводный обзор см.: Вздорнов Г. И. Искусство книги в Древнем Руси: Рукописная книга Северо. Восточной Руси XII — начала XV веков. М., 1980. С. 41–60; табл. 18–28.

142

Шамбинаго С. К. Литература Тверского княжества XIII–XIV вв., С. 98.

143

Так, к примеру, в именовании Переяславля «Залесским», т. е. буквально «Переяславль за лесом».

144

Stôkl G. Die Entstehung der russishen Nation // ООН. 1960. 8. S. 273.

145

Cp.: ПСРЛ 25. C 130 (6746 r.)

146

Этот путь шел через систему рек Волхов — Лозать — Днепр, доступную благодаря большому количеству волоков.

147

Noonan Th. S. Suzdalia's Eastern Trade in the Century Before the Mongols Conquest // Cahiers du monde russe et soviétique. 1978. 19. P. 371–384.

148

Рикман Э. A Новые материалы по топографии древней Твери // КСИИМК. 1953. Вып. 49. С. 46 и след. См. также прилагаемый к данной работе план Твери: С. 388–389.

149

Милонов Н. П. Археологические разведки в Тверском Кремле // ПИДО. 1935. Т. 5. № 9–10. С. 150 и след. К еще более раннему времени — вплоть до VIII в. — восходят найденные в Твери и ее округе куфические (арабские) дирхемы и булгарские монеты. См. об этих находках: Рубцов М. В. Деньги великого княжества Тверского: Археолого-нумизматический опыт из истории Тверской культуры XIII–XV вв. // Труды второго областного Тверского археологического съезда. Тверь, 1906. Отд. II. С. 102.

150

Вершинский А. Н. Возникновение феодальной Твери // ПИДО. 1935. Т. 5. С. 114 и след.

151

Н1Л. Приложение третье. С. 560. Бежицы и Дерева — принадлежащие Новгороду области. Поместье, т. е. земли на Мете, также принадлежало Новгороду.

152

Рубцов М. В. Укаа. соч. С. 147; Вершинский А. Н. Указ. соч. С. 118; Воронин H. Н. Тверское зодчество XIII–XIV вв. // Известия АН СССР. Сергия истории и философии. 1945. T. II. № 5. С. 373; Рикман Э. А. Указ, соч. С. 46 и след.

153

Памятники русского права. М., 1953. Вып. 2. Памятники права феодально-раздробленной Руси XII–XV вв. (далее: ПРП). С. 182.

154

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 18 и след.

155

ПРП. Вып. 2. С. 175.

156

Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 86. В рецензии на этот труд А. А, Зимин все же остался верен своей позиции. См.: Советская археология. 1963. № 3. С. 274.

157

Бежицы и Дерева также принадлежали Новгороду — см. выше.

158

ПСРЛ 15. Стб. 264 и след. (6686 г.).

159

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 15 и след.

160

ПСРЛ 7. С. 96 (6688 г.).

161

Н1Л ст. изв. С. 36 (6688 г.): «…и съяшася на Вьлзе устье Тьхвери…»; схожим образом: ПСРА 10. С. 7 (6688 г.): «…и сняшася на Волзе усть Твери…»

162

ПСРЛ 15. Стб. 266 (6689 г.) — В. С. Борзаковский указывает здесь на схоже образованные топонимы Устюг и Усть-Молога (Борзаковский В. С. Указ, соч. Примечания. С. 17 и след. Прим. 85).

163

Вершинский А. Н. Указ. соч. С. 117.

164

ПСРЛ 15. Стр. 266 и след. (6688 г.).

165

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1964. Т. III. С. 127 (под 6690 г.)

166

Меховский Матвей. Трактат о двух Сарматиях. М.; Л., 1936. С. 189.

167

Ср.: Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Л., 1961. Ч. I. С. 261 и след.

168

ПСРЛ 1. Стб. 435 (6717 г.). О корректности датировки мартовским годом 6716 (1208/09 г.) см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 102.

169

Ср.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 17 и след.; Вершинский А. Н. Указ. соч. С. 117; Сахаров А. М. Города Северо. Восточной Руси XIV–XV веков. М., 1959. С 107; Nîtche P. Mongolenzeit… S. 579.

170

Н1Л ст. изв. С. 53 и след. (6723 г.).

171

«Волок» означает место, в котором корабли перетаскивали посуху. Волок Ламский, как уже упоминалось выше, принадлежал Новгороду. Об описываемом торговом пути см.: Мавродин В. В. Предпосылки возвышения Москвы // Вестник Ленинградского университета. 1947. Т. 2. С. 60.

172

Н1Л ст. изв. С. 55 и след. (6724 г.); ПСРЛ 15. Стб. 318 и след. (6724 г.).

173

В обратном направлении эту дорогу использовал в 1316 г. тверской князь Михаил Ярославич, попытавшийся добраться до Новгорода незаметно окольным путем. См.: Троицкая летопись… С. 355 (6824 г.).

174

ПСРЛ 7. С. 120 (6724 г.). П. А. Раппопорт в качестве пограничных укреплений Суздальской земли, позднее отошедших к Тверскому княжеству, называет лишь города Кашин, Кснятин, Микулин и, возможно. Зубцов. См.: Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества Северо. Восточной и Северо. Западной Руси X–XV вв. М.; Л., 1961. (МИА. № 105). С. 189 и след.

175

Борзаковский В. С. Указ соч. С. 20.

176

Будовниц И. У. Общественно. политическая мысль Древней Руси (XI–XIV вв). М., 1960. С 356.

177

В связи с ролью Волжского пути и ключевой позиции Твери в торговом обмене между Новгородом и Суздальской землей важно не только географическое расположение города Тверь, но и то обстоятельство, что второй торговый путь новгородцев по рекам Мете и Медведице в Волгу проходил через область Кашина, также относившуюся к возникшему в 1247 г. Тверскому княжеству.

178

Отправившись из Твери вверх по Волге и далее через Вазузу, можно Достичь Днепра, а вниз по Днепру — Смоленска и далее — Киева. Ср. также: Вершинский А. Н. Указ. соч. С. 115 и след., Fennell J. L. I. The Emergence of Mosckow, 1304–1359. Berkeley, Los Angeles, 1968. P. 56 sq.

179

В русских источниках завоеватели обозначаются как «татары». Это название первоначально относилось к одной из групп монгольских племен. Позднее оно было отнесено к смешанному в этническом отношении войску, двинувшемуся на запад под предводительством Чингисхана. Ср.: Nîtsche P. Mongolenzeit… S. 558. Anm. I

180

Насонов А. Н. Монголы и Русь: История татарской политики на Руси. М.; Л., 1940. С. 36 и след.

181

ПСРЛ 15. Стб. 369 (6746 г.).

182

Романов Б. А. Родина Афанасия Никитина — Тверь XIII–XV вв. (историко. политический очерк) // Хождение за три моря Афанасия Никитина. М., 1948. С. 94.

183

Каргалов В. В. Указ. соч. С. 95, 106 и след.

184

Там же. С. 184.

185

Квашнин-Самарин Н. Д. Замечания на труд Экземплярского // Журнал 40.го заседания Тверской ученой комиссии. Тверь, 1892. С. 3 и след. Автор указанной работы полагает, что убитого в Твери князя звали Афанасий. Действительно, имя Афанасия присутствует в перечислении сыновей Ярослава Всеволодовича в Тверском сборнике, относящемся, правда, к периоду после зимнего похода Батыя 1237/38 г. См.: ПСРЛ 15. Стб. 373 (6746 г.). В то же время в этом перечне отсутствует ИМЯ Ярослава Ярославича, позднее получившего Тверь в удел. Печать Ярослава Ярославича наряду с изображением святого патрона Ярослава Всеволодовича содержит изображение Св. Афанасия Александрийского. См.: Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. М.; 1970. T. II. С. 8 и след. Софья Ярославна, дочь Ярослава Ярославича, став монахиней, выказывала особое почтение Св. Афанасию. См.: Тиганова Л. В. Указ соч. С. 257, 263. Отсюда с большой уверенностью можно предположить, что Афанасий — крестильное имя Ярослава Ярославича.

186

ПСРЛ 15. Стб. 373 (6746 г.). Святослав получил Суздаль, Иван — Стародуб.

187

В соответствии с изложенными выше археологическими материалами возможность «переноса» города с левого на правый берег Волги следует исключить. О возможности такого «переноса» см, Сахаров А. М. Указ. соч. С. 107 и след.

188

В этом сообщении (ПСРЛ 7. С. 245 и след.) Ярослав Ярославич обозначен как «великий князь» тверской; в нем сказано также, что Ярослав Ярославич имел лишь одного сына. На самом деле у него было трое сыновей, двое из которых носили имя Михаил. Старшего сына Ярослава звали Святославом. Михаил Младший, только и упоминаемый в этом известии, имел четырех сыновей, причем последний из них, Василий, вовсе не был бездетным вопреки приводимым в этой летописи сведениям. Ср. здесь: Экземплярский А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. СПб., 1891, T. II. С 454, 525.

189

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 68. и след.

190

Ср. также: Пресняков А. Е. Указ. СОЧ. С. 54.

191

Татарская держава на нижней Волге, т. е. владения Батыя и его наследников обозначались в русских источниках как «Орда», в восточных источниках — как «синяя Орда» (kôk Orda), а западными хронистами — как «Золотая Орда». Ср. здесь: Spuler В. Die Goldene Horde. Die Mongolen in Russland 1223–1502. Wiesbaden, 1965. S. 274, 429.

192

Nîtsche P. Mongolenzeit… S. 558 sq.

193

ПСРЛ I. Стб. 471 (6755 г.).

194

В современной литературе принято рассматривать в качестве даты возникновения Тверского княжества 1247 г. Ср. здесь: Сахаров А. М. Указ. соч. С. 107; Nîtsche P. Mongolenzeit…S. 580.

195

Впрочем, В. С. Борзаковский, не формулируя окончательного вывода, пересказывает сообщение источника, которое, по его мнению, может говорить о занятии Ярославом киевского стола около 1250 г. (Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 241 и след.). Ипатьевская летопись (ПСРЛ 2. Стб. 806) под 6758 г., сообщает, что князь Даниил Галицкий на пути в Орду останавливался в Киеве, где «обдержащоу… Ярославоу бояриномъ своими Енковичемь Дмитромъ». Имеется ли здесь в виду умерший 30 сентября 1246 г. в Каракоруме Ярослав Всеволодович или же его сын Ярослав Ярославич? Этот вопрос тем более следует поставить, потому что указания на годы, когда произошли те или иные события, были добавлены в Ипатьевскую летопись позже, и ее даты могут отклоняться от подлинных на срок вплоть до четырех лет. См.: Stokl G. Das Fürstentum Galizien. Wolhynien // Handbuch der Geschichte Russlands… Bd. 1/1. S. 489. Anm. t4. В целом наиболее вероятно, что спорное известие подразумевает Ярослава Всеволодовича. В связи с этим следует указать на уже упоминавшуюся передачу Киева Александру Невскому (1249/50 г.), осуществленную в рамках раздела великого княжения; великий князь Ярослав Всеволодович, отец Александра, без всяких сомнений владел Киевом.

Короткое правление в Киеве Ярослава Ярославича якобы имевшее место сразу после получения Александром Невским великокняжеского ярлыка (см. об этом: История Украинской ССР в двух томах. Киев, 1969. T. I. С. 102.)а никак не подтверждается источниками, причем неясно, правил ли Ярослав в Киеве, по мнению авторов цитированной работы, по согласию с Александром или в качестве его противника. По всей видимости, авторы «Исторни Украинской ССР…» опираются в своих выводах на уже изложенные выше факты, но не принимают во внимание проблематичность их датировок.

Следует, наконец, указать и на ошибку Г. Штекля (Stôkl G. Fürstentum… S. 513, 518 Anm 8.): вместо «Михаил Всеволодович Тверской» в цитированной работе этого автора следует читать «Михаил Всеволодович Черниговский».

196

ПСРЛ 1. Стб. 472 (6757 г.); ср. далее подробный анализ летописных известий об изгнании великого князя Святослава: Fennell J. L. l. The Struggle for Power in North.East Russia 1246–9. An Investigation of the Sources// Oxford Slavonic Papers. N. S Vol. VII (1974), P. 112–121.

197

Н1Л CT. изв. C 80 (6758 r.).

198

Из московского свода конца XV в., составленного, таким образом, сравнительно поздно, следует, что Александр Невский ездил к сыну Батыя Сартаку, замещавшему отца в управлении Золотой Ордой, в то время как Батый сосредоточился на политической борьбе с новым великим ханом Мунке. Благодаря этому внутреннему конфликту между татарами Александру удалось изменить в свою пользу решение о выдаче великокняжеского ярлыка, принятое в 1249/50 г. в Каракоруме.

199

ПСРЛ 1. Стб. 473 (6760 г.); ср. далее. ПСРЛ 25. С 142 (6760 г.)

200

В отличие от Александра, Андрей вел (по крайней мере потенциально) антитатарскую политику: см.: Каргалов В. В. Указ. соч. С. 140 и след.

201

ПСРЛ 1. Стб. 473 (6760 г.).

202

Ср.: ПСРЛ 5 (CIЛ). С. 186 и след. (6759 г.). О значении этого известия как наиболее подробно излагающего события 1252 г. см.: Fennell J. L. I. Andrej Jaroslavic and the Struggle for Power in 1252 // Russia mediaevalis. 1973. Vol. I. P. 49–63.

203

ПСРЛ 25, C. 142 (6760 г.); схожим образом также в: ПСРЛ 20, 1. С. 163 (6760 г.).

204

Каргалов В. В. Указ, соч. С. 146; Fennetl J. L. I. Emergence… P. 39.

205

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1960. Кн. II (тт. 3–4). С. 157, 334. Прим. 300; Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 71; Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век), М., 1956. С. 210 и след.; Stokl G. Russische Geschichte… S. 131.

206

Ср. хотя бы: ПСРЛ 18. С 111 (6879 г.).

207

H1Л ст. изв. С. 80 (6761 г.); ПСРЛ 1. Стб. 473 и след. Согласно Н. Г. Бережкову, оба известия датируются в мартовском стиле и относятся таким образом к двум следующим друг за другом зимам (Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 89, 91, 263.).

208

Ср. здесь; Wilinbachow W. В. Rus a niemiecbi podbôj Inflant. Cz. Il // Zapiski historyzne. Torun, 1972 T. 37. S. 14 sq.

209

От более позднего времени известны многочисленные «кормления» на новгородских землях. Ср. также Данилова Л. В. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской земле в XIV–XV вв. М., 1955. С. 45; Goehrke С. Gross.Novgorod… S. 453.

210

Так в: Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 211.

211

Н1Л ст. изв. С. 80 и след (6763 г.). Из этого сообщения следует, что к оппозиции Александру Невскому особенно склонялись низшие слон населения Новгорода, «меньшие» (люди), в то время как верхушка новгородского общества («вятшие») стояла на его стороне См.: Янин В. Л. Новгородские посадники… С. 144 и след.

212

ПСРЛ 18. С. 71 (6765, 6766 гг.).

213

Это следует из промосковски окрашенного, т. е. явно не преувеличивающего роль тверского князя жития Александра Невского. См.: Мансикка В. Житие Александра Невского. Разбор сочинений и текст. (Б. м.), 1913. Примечания. С. 8. Сообщение летописи (ПСРЛ 15,1. Стб. 32 (6770 г.)), отводящее важную роль сыну Александра Дмитрию, не достоверно, поскольку Дмитрий еще в 1264 г. был изгнан из Новгорода по причине своей молодости (см. далее) — В новгородской летописи новгородцы появляются только как участники похода на Дерпт; см.: Н1Л ст. изв. С. 83 (6770 г.).

214

ГВНиП. № 29. С. 56 и след.; Черепнин Л. В. РФ А. Ч. I. С. 259; Янин В. Л. Актовые печати… T. II. С. 159 и след.

215

Н1Л ст. изв. С. 84 (6772 г.).

216

Там же (6771 г.).

217

Таким образом, новгородцы уже один раз выказали доверие Ярославу Тверскому в 1255 г. Когда в 1258/59 г. тверской князь вместе с Александром Невским и двумя другими князьями вернулся из Орды, он оказался единственный из этих князей, кто не принял участия в защите татарских должностных лиц, появление которых вызвало в Новгороде серьезные волнения; см.: ПСРЛ 1, Стб. 475 (6766 г.).

218

Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 451.

219

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 69 и след.

220

Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 5. С. 44. Как уже указывалось выше, советский историк С. Л. Пештич настаивает на необходимой осмотрительности при работе с подобными неподтвержденными «татищевскимн известиями»: см. выше С. 55. Прим. 26. Более ранние исследования, напротив, часто опираются на данные B. Н. Татищева; Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 74; Экземплярский А. В. Указ, соч. T. II. С. 450; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 72 (с некоторыми оговорками).

221

Ср.: Троицкая летопись… С. 328; ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 39; ПСРЛ 18. C. 72 (все под 6772 г.).

222

Поскольку эти события имеют отношение лишь персонально к тверскому князю, но не к истории Тверского княжества в собственном смысле слова, далее они излагаются вкратце.

223

ГВНиП. № 1. С 9 и след. О датировке этой грамоты мартовским годом 1264/65 см.: Зимин А. А. О хронологии договорных грамот Великого Новгорода с князьями XIII–XV вв. // Проблемы источниковедения. 1956. Т. 5. С. 302 и след. Л. В. Черепнин (Черепнин Л. В. РФА. Ч. I. С. 252) показывает, что новгородские привилегии уже и ранее фиксировались договорами между князем и городом.

224

Л. В. Янни неточно датирует это сообщение январем 1264 г.: Янин В. Л. Новгородские посадники… С. 150. Иначе в: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 272.

225

Троицкая летопись… с. 328 (6772 г.).

226

Н1Л ст. изв. С. 84 (6773 г.).

227

Там же. С. 85 (6774 г.).

228

Там же. С. 85 (6775 г.).

229

Возможно, наместником Ярослава в Новгороде какое. то время был и Дмитрий Александрович. См. об этом: Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 394 и след. Следует отметить, что Юрий Андреевич, также принимавший участие во втором ливонском походе в феврале 1268 г., был сыном Андрея Ярославича Суздальского: это можно рассматривать как еще одно доказательство лояльных отношений между Андреем и Ярославом в 1264 г.

230

Н1Л ст. изв. С. 85 и след. (6776 г.).

231

Н1Л ст. изв. С. 88 (6777 г.).

232

Там же. С. 88 и след. (6777 г.). Мнение Л. В. Черепнина о том, что эта договорная грамота в значительной своей части относится к 1270 г. (Черепнин Л. Ф. РФА. Ч. I. С. 264), уже было убедительно опровергнуто А. А. Зиминым: Зимин А. А. Указ. соч. С. 304 и след. В дополнение следует указать на то, что датируемая Л. В. Черепниным 1268/69 г. часть грамоты содержит статью о свободном транзите новгородских купцов из Костромы (город на Волге) в Новгород. Как уже говорилось, костромской князь в 1270 г. выступил на стороне новгородцев. Новгородская волжская торговля явно была пресечена Ярославом из Твери.

233

Н1Л ст. изв. С. 89 (6778 г.).

234

А. Никитский проявляет обоснованную осторожность, указывая на то, что характер отношений между Айгустом и Довмонтом остается нам неизвестным. См.: Никитский А. Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873. С. 101. В. Т. Пашуто допускает, что Довмонту пришлось покинуть Псков в 1270 г. (Пашуто В, Т. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 54); по его мнению. Айгуст был литовским противником Довмонта (Там же. С. 387).

235

Н1Л ст. изв. С. 90 (6807 г.).

236

Троицкая летопись… С. 331 (6779 г.).

237

Wilmbachow W. В Op cit. Cz. If. S. 19 sq. Существование взаимосвязи между признанием татарского господства и противостоянием экспансионистским устремлениям Запада оспаривает В. Лейч: Leitsch W. Einige Beobacht ungen zum politischen Weltbild Aleksandr Nevskijs // FzoG 25 1978 — S. 202–216. Cp., однако, критику этой точки зрения у H. Ниче: Nitsche P. Mongolenzeii. S. 561.

238

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 81. В этой работе высказывается предположение, что эта поездка Ярослава служила цели добиться наказания Василия Костромского, поддержавшего ранее новгородцев против Ярослава.

239

О смерти Берке см.: Spuler В. Op. cit. S. 51.

240

Ср. сообщение о переписи дворов («домов») в Новгороде в 1259 г. (HIЛ ст. изв. С. 82) и известие о «числе втором» на Руси и в Новгороде в 1275 г. (ПСРЛ 10. С. 152 (6783 г.)).

241

Н1Л ст. изв. С. 88 (6777 г.). Баскаки, вероятно, были должностными лицами татарского происхождения, в обязанности которых входил сбор дани; возглавлял их верховный баскак во Владимире. Под его началом явно не было регулярного татарского войска, но он определенно располагал небольшой вооруженной свитой. С конца XIII в. институт баскачества угасает, в XIV в. сбор даней для татар и отправка их в Орду входили в обязанности великого князя владимирского. Общее состояние исследований этой проблемы отражено в: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 562 sq.

242

Каргалов В. В. Указ. соч. С. 163 и след. К тому же договор Ярослава с Новгородом 1270 г. содержит примечание: «Се приехаша послы от Менгу Темеря цесаря сажать Ярослава съ грамотою Чевгу и Баиши» (ГВНиП. № 3. С. 11. Заметка на обратной стороне грамоты, см. также: Зимин А. А. Указ, соч. С. 306. Прим. 2). «Патриотическая» точка зрения H. М. Карамзина, согласно которой пытавшийся натравить татар на Новгород Ярослав не был «другом Отечества» (Карамзин H. М. История государства российского. СПб., 1834. Т. 4. С. 107), в связи с вышесказанным должна быть отнесена и к Александру Невскому.

243

Троицкая летопись… С. 331 (6779 г.).

244

ПСРЛ 10. C 150 (6779 г).

245

Насонов А. Н. Монголы… С. 68. Уже H. М. Карамзин установил, что Тверь стала епископской кафедрой при Ярославе Ярославиче (Карамзин H. М. Указ соч. Т. 4. С. 148).

246

РИБ. Т. 6. № 6 С 83 и след.

247

ПСРЛ 9. С. XIV. Предлог «из» однозначно указывает на переселение, к тому же Андрей, второй происходящий из Литвы тверской епископ, обозначен в том же месте как «Андрей из Литвы».

248

ПСРЛ I. Стб. 483 (6793 г.) Е. Е. Голубинский, напротив, полагает, что известие о присутствии Симеона на похоронах Ярослава представляет собой позднюю интерполяцию (Голубинский Е. Е. История русской церкви. М., 1911. Т. II.Ч. 2. С. 28 и след.). При этом Е. Е. Голубинский указывает на отсутствие подобного сообщения в Воскресенской летописи. Последняя, однако, относится к XVI в., и гораздо более падежным источником представляется здесь восходящая к 1408 г. Троицкая летопись (см. выше: прим. 50). Поскольку реконструкция этого свода была опубликована М. Д. Приселковым лишь в 1955 г., E. Е. Голубинский, естественно, исходил из иных источниковедческих представлений.

249

Первухин Г. П. О тверских иерархах. Тверь. 1901. С. 7 и след.

250

Сахаров А. М. Указ. соч. С. 108.

251

Кучкин В. А. Особая редакция «Наказания» Симеона Тверского // Изучение русского языка и источниковедение М., 1969. С. 243–251.

252

Это «Наказание» представляет собой часть тверской рукописи древнерусского правового сборника «Мерило праведное». Ср. также: Вздорнов Г. И. Из истории искусства русской рукописной книги X–XIV вв. // Древнерусское искусство. Рукописная книга. М., 1972. С. 164 и след.

253

Кучкин В. А. Особая редакция… С. 244.

254

Н1Л ст. изв. С. 84 (6771 г.).

255

Пашуто В. Т. Образование… С. 385.

256

Kosman М. Hisloria Biatonisi. Wroclaw. Warszawa, Krakow, Gdansk, 1979. S. 54; Heilman M. Das Grobffirstentum Litauen // NGR Bd. l/ll. S. 742.

257

Hellmann M. Grundzfige der Geschichte Litauens und des litauischen Volkes. Darmstadt, 1976. S. 18.

258

Штыхов Г. В. Древний Полоцк (IX–XIII вв.). Минск. 1975. С. 14 и след. Г. В. Штыхов упоминает также и еще одного князя по имени Изяслав, явно правившего в Полоцке короткое время до Герденя.

259

ПСРЛ 21, I. С. 255.

260

Карамзин H. М. Указ. соч. Т. 4. С. 107.

261

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 83.

262

Очерки истории СССР. Период феодализма. М., 1953. Ч. I. С. 880.

263

Ср.: Соловьев С. М. Указ соч. Кн. II. С, 338. Прим. 351: Vernadsky G. The Mongols and Russia. New Haven, 1953. P. 167; Szeftel M. Les principautés russes avant l’ascension de Moscou (IX–XV siècles)//Recueils de la Société Jean Bodin. 1969. 22. P. 631; Stëkl G. Russische Geschichte… S. 136 sq.

264

Н1Л ст. изв. C. 84 и след (6773 г.).

265

Там же. С. 85 (6774 г.).

266

ПСРЛ 20. I. С. 165. ПСРЛ 25. С. 146. ПСРЛ 10. С. 145 (все под 6774 г.).

267

ПСРЛ 10. С. 146 (6776 г.).

268

Н1Л ст. изв. С 66 (6776 г.).

269

Там же. С. 88 (6777 г.).

270

ПСРЛ 10. С. 147 (6777 г.).

271

Там же, с. 148 (6778 г.).

272

Н1Л ст. изв. С. 88; точно так же без указания места в: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 196; ПСРЛ 25. С. 149 (все под 6778 г.).

273

С. М. Соловьев, находясь, очевидно, под воздействием цитированных противоречивых сообщений, полагал, что Ярослав жил то в Твери, то в Новгороде, то во Владимире; см.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. II. С. 162. В одном из перечислений русских князей Ярослав представлен у него не больше и не меньше как первый великий князь, правивший из своего удела: Там же. С. 338. Прим. 351.

274

ПСРЛ 15. Стб 474 (6916 г.); подробно цитируется далее на С. 265–266. О рождении Даниила Московского см.: ПСРЛ 15. Стб. 401 (6769 г.).

275

Схожим образом это подчеркивает и Дж. Феннелл: Fennell J. L. I. Emergence… P. 29.

276

Защищаемая В. В. Мавродиным точка зрения о том, что Ярослав расширил границы Тверского княжества (Мавродин В. В. Образование единого русского государства. Л. 1951. С. 43), не подтверждается источниками. Вплоть до XV в. границы Тверского княжества оставались практически неизменными. См.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 20.

277

Второй сын Ярослава Михаил умер вскоре после смерти своего отца: см.: ПСРЛ 4. (Н4Л). С. 42: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 197 и след, (под 6780 г.). Чуть позже у Ярослава родился, однако, еще один сын, снова названный Михаилом; см, Троицкая летопись… С. 331; ПСРЛ 25. С. 150 (под 6779 г.): ПСРЛ 7 С. 171 (6780 г.). Михаил младший, наследовавший Тверское княжество своему брату Святославу около 1285 г., в летописных сообщениях почти постоянно фигурирует вместе со своей матерью Оксиньей, второй женой Ярослава Ярославича. О неоднократном примененни одного и того же имени см.: Nitsche Р. Die Kinder Ivans III. Beobachlungen zur Gerealogie der Rjurikiden // JGO. N. F. 1969. 17 S. 348 sq.

278

Н1Л ст. изв. C. 90 (6780 r.).

279

Никоновская летопись — единственная, сообщающая о вмешательстве татар (ПСРЛ 10. С. 151 (6781 г.)). Согласно этому источнику, Василий предпринял поход «съ велики мъ баскаком» Володимерскимъ Иаргамаиомъ, и со князем» Айдаром» и съ многими Татары царевыми». Святослав выступил к намеченным для нападения целям «с» Татары царевыми». На это сообщение опираются авторитетные работы: см., например: Каргалов В. В. Указ. соч. С. 165; и также: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 566. Anm. 4.

280

ПСРЛ 10. С. 151 (6781 г.); здесь сообщается, что в Новгороде подорожал хлеб.

281

В. С. Борзаковский также усматривает воздействие данного обстоятельства на тверскую политику: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 84 и след.

282

Каргалов В. В. Указ. соч. С. 184.,

283

Н1Л ст. изв. С. 322 (6781 г.).

284

ПСРЛ 5 (С1Л). С. 198 (6781 г.).

285

ПСРЛ. 10. С. 151 (6781 г.).

286

ПСРЛ 15. Стб. 405 (6784 г.).

287

Старший брат Дмитрия Василий Александрович умер уже в начале 1271/72 мартовского года: см.: ПСРЛ 10. С. 150 (6779 г.).

288

Троицкая летопись… С. 333 (6784 г.). Помимо Дмитрия Александровича, в Кострому прибыли также князья Борис и Глеб Ростовские. Михаил Иванович Стародубский и Феодор Ростиславич Ярославский.

289

Насонов А. Н. Монголы… С. 70 и след.; ср. также. Spliler В. Op cit. S. 70. sq.; а также: Егоров В. Л. Развитие центробежных устремлений в Золотой Орде // Вопросы истории. 1974. № 8. С. 40 и след.

290

Vernadskj G. Op. clt. P. 168 sq., Nitsche P. Mongolenzeit… s. 567 sq. Поддержка, оказанная Тверью и Москвой Дмитрию Александровичу, а позднее — и его сыну Ивану, о которой еще пойдет речь в этой работе, принесла свои плоды лишь в 1290-е гг. или же (в случае с Москвой) в конце 1280-х гг.

291

Троицкая летопись… С. 399 (6789 г.).

292

Это пришлось испытать на себе и тверскому князю Ярославу Ярославичу во время татарского похода против Андрея Суздальского в 1252 г.

293

Н1Л мл. изв. С. 325 (6791 г.) О датировке мартовским годом 6790 (1282/83 г.) см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 289.

294

Троицкая летопись… С. 339 (6790 г.).

295

Борзаковский В С. Укав. соч. С. 86; Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 456.

296

А. В. Экземплярский подозревает, что Святослав умер вскоре после войны 1282 г., может быть, еще в том же году (Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 457). В. Дворжачек (Dworzaczek W. Genealogïa. Tablicy. Warszawa, 1959. Tabl. 25) следует мнению В. С. Борзаковского (Борзаковский В. С. Указ, соч. С. 87), согласно которому Святослав умер между 1282 г. и 1285 г. Отсутствие сведении о смерти Святослава побудило сводчиков XV и XVI вв. отнести к Святославу Ярославичу более поздние сообщения. Так, Холмогорская летопись XVI века сообщает о том, что в 1283/84 г. Михаил Ярославич «э братом Святославом» повелел воздвигнуть тверской храм Спаса; см.: ПСРЛ 33. С. 76 (6791 г.). О событиях 1293 г. эта летопись говорит, что бежавший в Тверь великий князь Дмитрий Александрович наделил «князя Святослава Ярославича» посредническими функциями; см.: ПСРЛ 33. С. 76 (6801 г.). Другие летописи упоминают в этой связи князя Святослава, не называя его по отчеству: см.: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 202 (6801 г.); ПСРЛ 10. С. 170 (6802 г.). Новгородская первая летопись младшего извода говорит просто о «Святославе», даже не называя его князем; см.: Н1Л мл. изв. С. 328 (6801 г.). Мнимое существование тверского князя Святослава Ярославича продлевается до 1301 г.: плененный москвичами при взятни Можайска князь обозначается в Холмогорской летописи как Святослав, «брат Михаилу Тверскому»; см.: ПСРЛ 33. С. 77 (6809 г.) На самом же деле можайский князь Святослав происходил из смоленской княжеской линии; см.: Fennell J. L. I. Emergence… P. 50.

297

Fennell J. L. l. Emergence… P. 53.

298

Этим сообщением, как уже говорилось выше, начинается преемственная летописная традиция, связанная с историей Твери.

299

Вторая жена Ярослава Ярославича, на которой он женился в Новгороде в 1265 г., впервые названа здесь по имени.

300

Троицкая летопись… С. 343 и след.

301

H. Н. Воронин говорит о том, что в Москве первая каменная церковь (Успенский собор, т. е. храм Успения Богородицы) была воздвигнута лишь полувеком позже (Воронин H. Н. Указ. соч. С. 374). В ходе новых раскопок, однако, было установлено, что на том самом месте, где в 1326 г. был воздвигнут Успенский собор, в конце ХIII в. была построена каменная церковь св Дмитрия. Этот факт имеет особенное значение на фоне начинающегося противостояния Твери и Москвы. См.: Шеляпина H. С К истории изучения Успенского собора Московского Кремля // Советская археология. 1972. № 1. С. 200–214.

302

Cр.: ПСРЛ 10. С 167 (6795 г., 6796 г.); Троицая летопись… С. 345 (6798 г., 6800 г.).

303

H. Н. Воронин также упоминает о храме в Переяславле и о «связи Твери с Переяславлем-Залесским»: Воронин H. Н. Указ. соч. С. 374.

304

В сообщении, о котором идет речь в следующей сноске (Прим. 113), конкретно названа одна из епископских волостей — Олешня. Эта волость располагалась на юго. западе Тверского княжества в районе Холма; см.: Борзаковский B. С. Указ. соч. С. 29.

305

Троицкая летопись… С. 344 (6793 г.). В этом известии сказано далее, что русские убили литовского князя по имени Довмонт. В. Т. Пашуто не исключает. что речь здесь может идти о псковском князе Довмонте (Пашуто В. Т. Образование… С. 386. Прим. 129). Об этом свидетельствует и то, что убитый назван зятем Дмитрия Александровича (ПСРЛ 33. С. 76 (6791 г.)), каковым в действительности и был псковский Довмонт.

306

ПСРЛ 15.1. Стб. 34 (6796 г.); ср. здесь: ПСРЛ 15. Стб. 406 (6796 г.); а также сообщения под другими годами: Троицкая летопись… С. 344; ПСРЛ 25. C. 156 (6795 г.): Н1Л мл. изв. С. 326: ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 44: ПСРЛ 5 (С1Л). С 201 (6797 г.).

307

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. II. С. 196.

308

В цитированном сообщении сказано, что Михаил не пожелал «покориться». В известии Тверского сборника в этом месте стоит слово «поклонитися», что в широком смысле также подразумевает выражение покорности. См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1893–1906. T. II. Стб. 1107 и след., 1114.

309

Михаилу Ярославичу было в это время около шестнадцати лет, и вряд ли он мог поэтому действовать самостоятельно. А. Е. Пресняков придерживается мнения, что тверскую политику в это время определяла группа бояр (Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 86. Прим. I). Это предположение явно недалеко от истины, но на тверскую политику могли оказывать влияние также и епископ Симеон, и княгиня Оксинья. Из источников неясно, кто в Твери принимал политические решения.

310

Н1Л ст. изв. С. 326; ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 44: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 201 (все под 6797 г.).

311

Кашин, второй по значению город Тверского княжества, располагал исключительно сильными оборонительными сооружениями; См., Рикман Э. А. Топография Кашина в XIV–XV вв. // КСИИМК. 1949. Вып. 30. С. 69. Сожженный капавшими Кснятин, город, расположенный у места впадения Нерли в Волгу, напротив, не имел большого значения и не был сильно укреплен. См.: Он же. Обследование городов Тверского княжества // КСИИМК. 1951. Вып. 41. С. 82 и след.

312

По H. М. Карамзину, Дмитрий вынужден был заключить мир с Тверью, поскольку он не отваживался вступить в борьбу, тем самым он признал при этом независимость Тверского княжества. См.: Карамзин H. М. Указ. соч. Т. 4. С. 137. Этот вывод, однако, не имеет достаточной источниковой базы. В действительности конкретные условия мира неизвестны.

313

В. С. Борзаковский видит результат мира 1288/89 г. в том, что Михаил Ярославин сравнялся с другими князьями в своем отношении к великому князю: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 87.

314

ПСРЛ 10. С. 169 (6802 г.); ср. также: ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 44 (6801 г.).

315

«Черные люди» были обязаны выплатой податей в отличие от другой части населения, жившей прежде всего в церковных округах (приходах) и пользующейся в связи с этим налоговым иммунитетом. «Черные люди» были лично свободны. В городах под это обозначение попадали по преимуществу ремесленники, люди, занимающиеся промыслами, и мелкие торговцы. В деревнях так называли крестьян, сидевших на земле, не принадлежавшей частному владельцу, т. е. в соответствии с древнерусскими правовым» представлениями — на княжеской земле (отсюда и обязанность платить подати князю).

316

Троицкая летопись… С. 346. (6801 г.)

317

H. М. Карамзин полагал, что татары отошли, узнав о готовности к бою тверичей под предводительством Михаила. С учетом силы войска Тудана (Дюденя) в это верится с трудом. Помимо того, военные дарования двадцатилетнего князя еще не были засвидетельствованы.

318

Насонов А. Н. Монголы… С. 71 и след.

319

Vernadsky G. Op. cit. P. 185.

320

Очерки истории СССР. Период феодализма… Ч. 1. С. 881 Великий князь Дмитрий здесь тоже был назван вассалом Ногая; однако союзный Дмитрию и Михаилу московский князь Даниил (о союзе «Очерки…» упоминают) не ставится с ними в один ряд в этом отношении.

321

Каргалов В. В. Указ. соч. С. 193.

322

Spuler W. Op. cit. S. 73 sq.

323

Насонов А. Н. Монголы… С. 74 и след. В русских летописях победа Тохты над Ногаем датируется 1294/95 г; см.: Троицкая летопись… С. 347 (6801 г.). Датировку этого события 1297/98 г. см.: ПСРЛ 15.1. Стб. 35 (6805 г.).

По изложению Б. Шпулера, основывающегося на восточных источниках, Ногай достиг вершины своего могущества в 1296/97 г.: Spuler В. Op. CÎt. S 73 sq.

324

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950. С. 235.

325

Там же, С. 84.

326

ПСРЛ 10. С. 168. (6800 г.).

327

Егоров В. Л. Указ. соч. С. 40; с менее точными сведениями, по преимуществу ограничивающимися Крымом: Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Указ. соч. С 104; Vernadsky G. Op. cit. P. 185; Spuler В. Op. cil. S. 277.

328

И в XIV в. это был путь, ведущий из Суздальской Руси в Константинополь; см.: Тихомиров М. и Путь из Россни в Византию в XIV–XV вв. // Он же. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969. С. 70.

329

В житии Софьи (см. прим. 139) датой пострижения в монахини названа 10 февраля 6800 г.; в Троицкой летописи, напротив. 10 февраля 6799 г., обозначенное при этом как вторник первой недели великой масленицы (Троицкая летопись… С. 345). Совпадение дня недели, масленичного календаря и даты 10 февраля соответствует 1293 г. (мартовский год 6800).

330

Тиганова Л. В. Указ. соч. С. 262.

331

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 88; Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 458. Прим. 1308.

332

Spuler В. Op cit S. 73 sq.

333

В дополнение следует кратко сказать об одном сообщении источника, которое можно рассматривать в качестве аргумента против предлагаемой интерпретации. В одной из летописей (ПСРЛ 1. Стб. 483) под зимой 1293/94 г. сообщается, что в Тверь прибыл татарский хан Токтомер (может быть, Тоглук Бек, сын хана Тохты; см.: Spuler В. Op. CÏt. S. 85), который причинил людям много тягот и потом вернулся восвояси. Поздние летописи расцвечивают это сообщение рассказами об убийствах Токтомером тверичей или захвате их в полон (ПСЛР 18. С. 83 (6801 г.)). Поэтому многие авторы убеждены, что Токтомер осуществлял карательную экспедицию татар против Твери; ср.: Насонов А. Н. Монголы… С. 77. Пашуто В. Т. Героическая борьба… С 224; Vernadsky G. Op. cit. P. 186; Spuler В. Op. cit. s. 74. Б. Шпулер ошибочно полагает, что Токтомер «сильно угрожал» Твери еще во время присутствия Дюденева войска. Почему же тогда военные действия против Твери должен был вести Токтомер, если от этого отказался располагающий огромным войском Дюдень? В. С. Борзаковский. указывая на прибытие Токтомера как результат поездки Михаила в Орду, предлагает иное и вполне подходящее объяснение: наделение Михаила Ярославича ярлыком на княжение должно было быть оплачено особым побором, собрать который и был прислан Токтомер. См.: Борзаковский В. С. Укав. соч. С. 89.

334

Троицкая летопись… С. 347 (6802 г.); Н1Л мл. изв. С. 328 (6801 г.). 28 февраля 1294 г. Андрей Александрович взошел на новгородский стол. Удар был нанесен из Торжка, поэтому вполне вероятно, что река, о которой идет речь, — Тверца. О последующем заключении мира между Андреем и Дмитрием см. также: ПСРЛ 10. С. 170 (6801 г.).

335

В 1293/94 г. в Переяславле сначала сел княжить Феодор Ростиславич, князь ярославский. См.: ПСРЛ 25. С. 157 (6801 г.). Когда немного времени спустя Феодор вновь оставил этот город, он приказал его сжечь. См.: Троицкая летопись… С 347 (6802 г.). Татары Дюденя, побывавшие до этого в Переяславле, также произвели там разрушения.

336

Nitsche P. Mongolenzeit… S. 567.

337

Ср. Насонов А. Н. Монголы… С. 59 и след.; Vernadsky G. Op. cit. P. t68 sq.

338

Борис Андреевич умер 25 февраля 1303 г. в Костроме; см.; ПСРЛ 10. С. 174 (6810 г.).

339

Ср. здесь: Nitsche P Grofôfürst… S. 1 sq. В этой работе показано, как позднее в Московском государстве утверждалось право первородства. В связи с целями данного исследования к этому следует добавить, что и в Твери в конце XIV–XV вв. развитие шло в том же направлении.

340

ПСРЛ 25. С. 158 (6802 г.). Днем бракосочетания Михаила и Анны Троицкая летопись называет 8 ноября; см.: Троицкая летопись… С. 347 (6803 г.). Троицкая летопись явно датирует это событие, как и известия, связанные с походом Дюденя, в ультрамартовском стиле.

341

ПСРЛ 25 С. 158 (6805 г.).

342

Там же. (6804 г.).

343

О древнем византийском летосчислении по индиктам, основывающемся на пятнадцатилетием цикле индиктов, см.; Каменцева E. И. Указ. соч. С. 80 и след. Благодаря указанию индикта в данном случае можно установить, что заметка датирована в мартовском стиле и относится, таким образом, к 1296/97 г.

344

Новгородский княжий двор в трех километрах от города.

345

Это первое упоминание о будущем князе московском и великом князе владимирском Иване Калите.

346

Цит. по; Кучкин В. А. Роль Москвы в политическом развитии северо. восточной Руси конца XIII в. // Новое о прошлом нашей страны. Памяти академика М. Н. Тихомирова, М., 1967. С. 60. Когда известие о Данииле Московском обрывается, далее сообщается, что в Новгороде был построен большой мост через Волхов. Заканчивается заметка примечанием о том, что записал сие Скорей, дьякон св. Софии (епископский собор в Новгороде).

347

О датировке цитируемых далее грамот см.: Зимин А. А. Указ. соч. с. 306 и след.

348

ГВНиП. № 4. С. 13 и след.

349

Там же. № 5. С. 14 и след.

350

Борзаковский В. С Указ. соч. С. 90; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 88; Черепнин Л. В. РФА Ч, I. С. 267 и след.; Зимин А. А. Указ. соч. С 306 и след.

351

Н1Л ст. изв. С. 90 (6807 г.).

352

Троицкая летопись… С. 349 (6809 г.). О датировке этого сообщения в ультрамартовском стиле говорит следующее: княжеский съезд в Дмитрове упоминается после пожара в Торжке (пятница 3 июня 1300 г.) и перед рождением сына тверского князя Александра Михайловича (пятница 7 октября 1300 г.).

353

Н1Л ст. изв С. 91 (6809 г.). К датировке в мартовском стиле: день нападения русских (пятница 18 мая) приходится на 1302 г.

354

Троицкая летопись… С. 350 (6810 г.).

355

В. С. Борзаковский и А. В. Экземплярский истолковывают помощь, оказанную тверским князем, как выполнение им своих договорных обязательств по отношению к Новгороду; см.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 90; Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 459. При этом совершенно не учитывается, что договор 1296/97 г. содержал статью, направленную против великого князя Андрея. С новым вокняжением Андрея в Новгороде союз между Новгородом, Москвой и Тверью стал несостоятельным.

356

Троицкая летопись… С. 344 (6794 г.).

357

Пресняков А. Е. Указ. соч. С 87.

358

Там же. С. 117.

359

В. С Борзаковский задастся вопросом, имела ли отношение к Переяславлю вражда между Михаилом Ярославичем и Иваном Дмитриевичем. См.; Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 90 и след. При сопоставлении всей имеющейся информации это кажется единственным приемлемым объяснением конфликта.

360

ПСРЛ 25. С. 158 (6804 г.)

361

ПСРЛ 25. С. 393 (6810 г.): ср. также: Троицкая летопись… С. 350 (6811 г.). Дж. Феннелл полагает, что это сообщение летописца должно восприниматься с определенными поправками. На фоне ссоры, возникшей в 1300 г. между Иваном Переяславским и Михаилом Тверским, это сообщение кажется вполне достоверным; после 1300 г. Даниил был единственным близким Ивану человеком. См.: Fennell J. L. I. Emergence… P 49

362

ПСРЛ 1. Стб. 486 (6809 г.); Троицкая летопись… С. 350 (6809 г.) — К датировке: в погодных записях обеих летописей приведенные выше точные датировки 6809 г. относятся к 1300 г., т. е. датировка следует ультрамартовскому стилю (см. выше: С. 18. Прим. 5) В литературе же называется 1301 г.; ср.: Fennell J L. I. Emergence… P. 50; Nilsche P. Mongolenzeît… S. 580.

363

Cp.: Fenneli J. L. I. Emergence… P. 49 sq.; Nilsche P. Mongolenzeii… S. 590 sq.

364

Ср.: Каргалов В. В. Указ. соч. С. 177

365

Мавродин В. В. Образование… С. 42.

366

О закладке укреплении в 1297 г. см.: ПСРЛ 15. Стб. 407 (6805 г.). О названии города см.: Рикман Э. А. Обследование… С. 74 и след.

367

Рикман Э. А. Топография… С. 69.

368

Он же. Новые материалы… С. 48.

369

Ср.: Сахаров А. М. Указ. соч. С. 108; Fennell J. L. 1. Emergence… P. 57; Nîtsche P. Mongolenzeii… S. 579.

370

Nitsche P. Mongolenzeii.. S. 581

371

ПСРЛ 1. Стб. 486 (6812 г.). К датировке в ультрамартовском стиле см.: Бережков Н. Г. Указ соч. С. 123.

372

Н1Л ст. изв. С. 92 (6812 г.); ср. также явно дотированное в ультрамартовском стиле сообщение Троицкой летописи: Троицкая летопись… С. 351 (6813 г.); а также: ПСРЛ 18 С. 86 (6813 г.).

373

ПСРЛ 5 (С1Л). С. 207 (6827 г.); ПСРЛ 25. С. 161 (6826 г.). Дж. Феннелл склоняется к тому, чтобы рассматривать сообщение о вмешательстве Максима как вымысел составителя жития Михаила (Fennell J. L. I. Emergence… P. 61. Note 2). Аргументация Дж. Феннелла, однако, уязвима во многих отношениях. Далеко не очевидно, что в 1304 г. Юрий еще оставался в Переяславле (он был там годом ранее, когда умер его отец). Кроме того, московское летописное известие, согласно которому Юрий избежал засады, организованной ему тверичами у Суздаля (ПСРЛ 25. С. 393 (6812 г.)), отнюдь не говорит о том, что Юрий не ехал через Владимир: Суздаль расположен к северу от Владимира. Если Юрий отправился впоследствии в Орду из Владимира, то у него не было надобности ехать потом через Суздаль; он должен был выбрать путь по Клязьме, Оке и Волге.

374

Н1Л ст. изв. С. 92 (6812 г.); Троицкая летопись… С 351 и след. (6813 г., 6814 г.)

375

ПСРЛ 5 (С1Л). С. 207 (6827 г.).

376

ПСРЛ 10. С. 176 (6812 г.): Троицкая летопись… С. 352. Вторая из цитированных летописей сообщает о возвращении Михаила под 6814 г. (осень), первая — под 6815 г. (зима). В дошедших до нас источниках летописные известия о первом десятилетни XIV в. имеют сильно отличающиеся друг от друга датировки. Это может объясняться отказом от датировок в ультрамартовском стиле (ср.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 29). Автор предлагаемой работы следует в основном хронологическому порядку летописных известий, предложенному Дж. Феннеллом: Fennell J. L. I. Emergence…

377

Вскоре после того, как тверичами был пленен Борис Данилович, попытавшийся захватить для Москвы Кострому, жители Костромы восстали «на бояръ»; см.: Троицкая летопись… С. 351 и след. (6813 г.). В литературе преобладает мнение, что бояре эти были тверскими или склонялись на тверскую сторону. См. здесь: Пресняков А. Е. Указ соч. С. 103; Будовниц И. У. Поддержка объединительных усилий Москвы населением русских городов // Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. Сборник статей. М., 1952. С. 119; Сахаров А. М. О политическом развитии северо. восточных русских городов после монголо-татарского нашествия // Вестник МГУ. Т. 11 1956. № 3. С 10; Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С. 462; Fennell J. L. I. Emergence… P. 64. П. Ниче, напротив, обращает внимание на то, что из источников не следует антитверской характер восстания: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 593 sq.

378

Некоторые летописи сообщают, что при своем возвращении из Орды Михаил Ярославич наказал восставших нижегородцев. Другие источники упоминают в этой связи Михаила Андреевича, представителя суздальского княжеского дома. Анализ этих противоречивых версий см. в: Fennell J. L. l. Emergence… P. 64 sq.; Nitsche P. Mongolenzeit… S. 593 sq.

379

ПСРЛ 15. Стб. 407 (6815 г.); Троицкая летопись… С. 352 (6814 г.); ПСРЛ 25. С. 393 (6813 Г.) В следующем, 1306/07 г. два брата Юрия Московского, Александр и Борис (отпущенный тем временем из тверского плена) перешли на сторону Михаила Тверского; см, ПСРЛ 25. С. 393 (6814 г.). Александр умер в 1308/09 г., а Борис несколькими годами позже уже снова стоял на стороне своего старшего брата.

380

Троицкая летопись… С. 352 и след. (6816 г.).

381

Это следует из вставки в литургический текст, датированной 22 августа 6815 г. (1307 г. по мартовскому стилю). Ср.: Горский А. В., Невоструев К. И. Описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки. М… 1855. Отд. 1 Священное писание. С. 293 (№ 45). Та же ссылка и у А. Е. Преснякова; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 121. Прим. 1.

382

Н1Л CT. изв. С. 92 (6812 г.).

383

Там же (6816 г.) Здесь приведен день недели (воскресенье) и день святого— святого отца Халкедона (16 июля); таким образом, подразумевается 1307 г. Ср.: Fennell J. L. I. Emergence… P. 67. Note 2. Новгородская первая летопись под 9 декабря (по мартовскому стилю— 1305 г.) упоминает о строительстве в Новгороде храма «въ державу христолюбиваго князя Михаила»; см.; Н1Л ст. изв. С. 92 (6813 г.). Это сообщение следует однако, относить к мартовскому году 6816 (1308/09 г.); см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 280.

384

Черепнин Л. В. РФА. Ч 1. С. 270–282. В новом издании ГВНиП тексты грамот были опубликованы под номерами: № 6. С. 15 и след, (тверской проект договора); № 7 и № 8. С. 16 и след. (Ne 7 — новгородский проект договора. Ne 8 трактует актуальную проблему принятия мер против наместников двух новгородских «пригородов») и №№ 9–10 (договор, заключенный в 1307 г и подготовленный обеими сторонами). О датировке см.; Зимин А. А. Указ, соч. С. 309.

385

Под «поручником» явно подразумевался человек, подтверждающий своим поручительством чьи. либо притязания на собственность. Ср.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусскаго языка по письменным памятникам. СПб., 1893–1906. T. II. Стб. 1220 и след. Л. В. Черепнин не отмечает, что договор 1307 г. говорит о поручниках в том месте, которое вызывает некоторые сомнения; не называет он также и упомянутых в новгородском проекте 1304 г. «половников» (т. е. работающих по найму; см.: Срезневский И. И. Указ. соч. Т. 11. Стб. 1130 и след.).

386

Так, княжий «муж» должен был посылаться в Русу раз в год, а не раз в три года, как предусматривалось тверским проектом (это означало усиление княжеского контроля над Русой и, наверняка, более частое взимание податей). В богатое меховым зверьем Заволочье должен был посылаться не новгородец, как предусматривалось проектом 1304 г., а человек из княжеской свиты. Наконец, в 1307 г. новгородцам пришлось взять на себя обязательство не «таить» от князя подати.

387

Ср. Черепнин Л. В. РФА. Ч. I. С. 280 и след.

388

1. Новгородцы требовали, чтобы князь получал причитающуюся ему от Новгорода плату только в том случае, если он действительно пребывает в городе. Они не смогли этого добиться, более того — договор 1307 г. ввел упомянутое в примечании 15 определение, согласно которому новгородцы не могли «таить» от князя дань.

2. Равным образом в договорную грамоту 1307 г. не был включен и запрет князю сажать в Вологду своего тиуна (должностное лицо). Отсутствовали в ней и следующие требования, выдвинутые новгородцами в 1304 г.:

3. Отказ от введения судебной подати, которую в Новгороде считали не соответствующей старому обычаю.

4. Статья о судебно. правовом статусе торговых людей, которых нельзя было привлекать к суду в волостях.

5. Определение, касающееся налогообложения людей, живших в Торжке, но не плативших в этом городе податей (здесь явно подразумеваются налогоплательщики соседнего Тверского княжества).

6. Настоятельное требование к князю не доверять без расследования дела жалобам на любого из новгородцев, не составлять в подобной ситуации судебный документ («исправу»).

389

Так и в: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 94.

390

ПСРЛ 5 (С1Л). С 204 (6813 г.). Далее см.; Fennell J. L. I. Emergence… P. 68 sq.

391

Соколов П. русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV века. Киев. 1913. С. 218 и след.; Fennell J. L. I. Emergence… P. 68 sq.; Tinneleld F. Byzantinisch — russische Kirchenpolitik im 14. Jahrhundert // Byzantinische Zeitschrift. 1974. Bd. 67. S. 363.

392

РИБ. T. 6. № 16. Стб. 147–150.

393

На датировку указывает следующее: как следует из жития митрополита Петра (см. в издании: Макарий. История русской церкви в период монгольский. СПб.; 1886. Кн. 1. С. 314), в Переяславле присутствовал посланец патриарха Афанасия. Вопреки прежним представлениям, патриаршество Афанасия закончилось уже в сентябре 1309 г., а не в 1311 г. См.: Darrouzès J. (Ed.) Op. cit. P 9.

394

Ср.: Макарий. Указ. соч. С. 314 (житие Петра).

395

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 34. Здесь датой сложения Андреем С себя сана названо воскресенье 28 марта (1316 г.), а датой поставления его преемника Варсонофия — канун великой масленицы следующего года (13 февраля 1317 г.). Таким образом, митрополит оставил тверскую кафедру вакантной на год. Вопреки мнению Дж. Феннелла о замене Андрея кандидатом митрополита в то время, когда великий князь был вовлечен в конфликт с Великим Новгородом (Fennell J. L. I. Emergence… P. 72), следует исходить из того, что посвящение Варсонофия свершилось не вопреки воле великого князя Михаила (см.: Соколов П. Указ. соч. С. 250). Впрочем. Петр вынудил своего противника Андрея признать свои авторитет митрополита еще в 1311 г.: 20 и 21 марта этого года Петр посвятил в Твери двух епископов, причем Андрей помогал ему при свершении обряда. То, что обряд этот не был совершен ни в митрополичьей резиденции во Владимире, ни в епархиях новых епископов, а именно в Твери, явно выдает намерение митрополита продемонстрировать могущество своего сана во враждебной ему Твери. См. здесь.: ПСРЛ 15,1. Стб. 36 (6820 г.). 20 марта Петр вместе с Андреем посвятил в епископы Харламрия. епархия которого не названа. На следующий день. т. е. 21 марта, Прохор был посвящен в епископы ростовские. Эти сведения о датах соответствуют 1311 г., т. е. сообщение датировано 6020 г. в ультрамартовском стиле. Ср. здесь также (без указаний на воскресный день); ПСРЛ 15. Стб. 408 (6819 Г.).

396

Тверской монах Акиндин, бывший в Константинополе между осенью 1310 г. и весной 1311 г., в составленном нм «Написании» требовал от своего князя принятия мер против Петра:

«…Повелено и тобе, господине княже, не молчати о семь святителемъ своимъ… Или речеши. господине, кривымъ изветом: «сами ся управлять, како хотять, а язь въ се не въступлюся». Царь еси, господине княже, въ своей земли: ты истяэанъ имаши быти на страшнемъ и нелиуемернемъ судищи Христове, аже смолчиши митрополиту… Или помыслиши собе: «время не то, что стати за се»? — Всегда бо время доброму делу и Богь помощник.»

(РИБ Т. 6. № 16. Стб. 157 и след.).

Призыв Акиндина подразумевает, что Михаил, подобно константинопольскому императору, должен осуществлять верховный надзор за церковью в землях, находящихся под его властью. Обращение тверского монаха доказывает, впрочем, что позиция, занятая Михаилом, была (в то время?) колеблющейся и осторожной. Относительно датировки поездки Акиндина см.: Darrouzès J. (Ed.) Op. cit. P. 9.

397

E. E. Голубинский полагает даже, что в конце концов Михаил принял Петра «с открытым сердцем». См.; Голубинский E. Е Указ. соч. т. II. Ч. 1. С. 106. По мнению автора данной работы, это суждение бездоказательно. Поскольку тверские источники после 1311 г. не сообщают более о тверских акциях против митрополита, мы все же должны предполагать, что кампания против Петра была прекращена. Ср. здесь цитированное в прим. 25 замечание Акиндина о позицни великого князя Михаила.

398

В начале мартовского года 1311/12 тверское войско под номинальным предводительством тринадцатилетнего Дмитрия Михайловича намеревалось выступить в поход против Нижнего Новгорода и открыто укрепившегося в нем князя Юрия Московского, но Петр воспрепятствовал во Владимире продолжению похода, отказав тверичам в своем благословении. После трех недельного безрезультатного пребывания во Владимире тверское войско вернулось домой. См.: ПСРЛ 25. С. 159 (6819 г.).

399

Ср.: ПСРЛ 15,1. Стб. 42 и след.; ПСРЛ 15. Стб. 415 и след. Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 37 и след.

400

Голубинский E. Е. История канонизации святых в русской церкви. М., 1903. С. 67; Кучкин В. А. Сказание о смерти митрополита Петра // ТОДРЛ. 1962. Т. 18. С. 75 и след. Петра стали в конце концов почитать как чудотворца и защитника Московского государства; ср.: Stôkl G. Staat und Kirche itn Moskauer RuEland. Die vier Moskauer Wundertater // JGO N. F. 1981. 29. S. 485 sq. Похороны великих соперников, Михаила Ярославича и Юрия Даниловича, показывают, как распределялись симпатии Петра: при захоронении праха Михаила в 1319 г. присутствовал лишь тверской епископ Варсонофий, а на похоронах Юрия Даниловича в 1325 г. помимо митрополита Петра были еще четыре епископа, в их числе — и Варсонофий Тверской; ср.: Fennell J. L. I. Emergence… р. 102. Поскольку митрополит достаточно свободно мог по своему усмотрению замещать освободившиеся епископские кафедры, его сдержанное отношение к Твери в конце концов могло утвердиться в широких кругах русской церкви; ср.; Nitsche P. Mongolenzeit… S. 593.

401

РИБ. Т. 6. № 16. Стб. 147 и след.

402

Дьяконов М. Кто был первый великий князь всея Руси? // Библиограф СПб., 1689 № 1. С. 11–17; ср. также: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 109. Другую точку зрения на происхождение этого титула защищает X. Ловмяньский: Ловмяньский X. Русско-литовские отношения в XIV–XV вв. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. Сборник статей, посвященных Л. В Черепнину. М… 1970. С. 270 и след. X. Ловмяньский обосновывает его светское происхождение летописным известием, в котором подобным же образом титулован Владимир Мономах (великий князь с 1113 по 1125 гг.). Следует задаться вопросом. не идет ли здесь речь об интерполяции? Передача Киева и всей Руси Александру Невскому равным образом не может рассматриваться как аргумент в пользу X. Ловмяньского, поскольку при этом явно подразумевалась Русь в узком смысле слова, т. е. область Киева.

403

«Царь росов» — прим. переводчика (греч.).

404

Haupt Н. Neue Beitrage zu den Fragmenten des Dio Cassius // Hermes. Zeitschrift fur klassische Philologie. 1879. Bd. XIV. S. 445.

405

Ср. Здесь: Ferluga J. Archon // Lexikon des Mittelalters. München. Zurich, 1980. Bd. I. Sp. 911. Русские правители титуловались так в Константинополе со времен княгини Ольги. См.: Ostrogorsky G Byzanz und die Kiever Fürstin Olga // 1 dem. Byzanz und die Welt der Slawen. Darmstadt. 1974. S. 35–52.

406

Vodoff W. l. Remarques sur la valeur du terme «tzar» appliqué aux princes russes avant le milieu du XV e siècle // Oxford Slavonic Papers. N.S. 1978. Vol. XI. P. 7 sq.

407

РИБ. T. 6. № 16. Стб. 150.

408

Там же. Стб. 158.

409

Вслед за П. Соколовым исследователи имеют обыкновение рассматривать в качестве источника «Написания» Акиндина одну из новелл императора Андроника II. См.: Соколов П. Указ. соч. С. 242; ср. Hôsch E. Orthodoxie und Haresie im alten Rusland. Wiesbaden, 1975. S. 68. Иначе: Кучкин В. A. Источники «Написания» мниха Акиндина // АЕ за 1962 год. М., 1963. С. 60–68. Согласно В. А. Кучкину (С 68), источниками Акиндина были Священное писание, апостольские послания, решения вселенских и региональных соборов и трактаты отцов церкви по их изложению в Кормчей книге, древнерусском сборнике православного церковного права.

410

«Король, император в своем королевстве» — прим, переводчика (лат.).

411

На эту параллель указывает А. В. Соловьев: Soloviev А. V. «Reges» et «regrnum Russïae» au moyen âge // Byzantion. 1966. V. 36. P. 169. Ср. еще: Mayer H. E. Staufische Weltherrschaft? Zum Brief Heinrichs II. von England an Friedrich Barbarossa. Darmstadt, 1975. S. 188.

412

Ср. здесь. Vodoff W. l. Op. cit. P. 1 sq.; Worn D. Studien zur Herrschaftsideologie des Grosfürsten Vsevolod III. «BoTsoe gnezdo» von Vladimir // JGO N.F. 1979. Bd. 27. S. 1–40.

413

ПСРЛ 25. С. 163 (6826 г.). Ср. также: Зимин А. А. Народные движения 20.х годов XIV в. и ликвидация системы баскачества в северо. восточной Руси // Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1952. Т. 9. № 1, С. 61–65.

414

Этот шанс позднее использовала Москва: см.: Nitsche P Mongolenzeit… S. 595.

415

О князе Федоре Ржевском см: С. 105–106.

416

Скрытые причины беспорядков, возникших в 1305 г. в Костроме и Нижнем Новгороде, как уже говорилось, не вполне верны. Советские исследователи приписывают городскому населению северо. востока Руси в целом враждебную по отношению к Твери позицию. Ср. прежде всего: Будовниц И. У. Поддержка… С. 117 и след.; а также другие работы советских историков, указанные в прим. 6 и 7 к данной главе. Даже если и нельзя говорить в плане обобщения о сопротивлении русских городов Твери, следует все же отметить, что в 1311 г. Нижний Новгород стоял на стороне Юрия Московского. Нижний Новгород, подобно Костроме, стоял на Волге, на которой располагалась также и Тверь. Столкновение торговых интересов на важном пути могло привести именно здесь к возникновению в некоторых местах симпатий к расположенной поодаль Москве. B. Е. Сыроечковский подчеркивает большее торговое значение Твери по сравнению с Москвой в начале XIV в. См.: Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. М.; А., 1935. С. 18 и след. Тот же автор указывает в частности на строительную деятельность в Твери и на зафиксированных в 1327 г. в Твери «хопылских гостей», применительно к которым речь идет о волжско-булгарских или татарских купцах (см. 117–118). Заслуживает внимания и то обстоятельство, что после казни Михаила Ярославича в Орде, в конце 1318 г., когда его тело было перевезено на Русь, об атом узнали купцы в северокавказском городе Можджчары, которые были знакомы с ним. См.: ПСРА 5 (С1Л). С. 215.

417

Новгородская серебряная гривна в XIII–XIV вв. весила от 195 до 204,5 г. См.: Каменцева Е. И., Устюгов Н. В Русская метрология. М., 1965. C. 52 и след.

418

Н1Л ст. изв С. 94 (6820 г.); ПСРЛ 25. С. 159 и след. (6820 г.). Дж. Феннелл датирует конфликт между Михаилом и Новгородом началом 1313 г. (Fennell J. L. I. Emergence… P. 74 sq.). Однако распутье вряд ли уже наступило во время двух последних месяцев мартовского года 6820 (1312/13 г.), приходящихся еще на зимнее время. Наиболее точив датировка этих событии 1312 г.; она присутствует в следующих работах: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 98; Экземплярский А. В. Указ. соч. т. 11. С. 462; Пресняков А. Е. Укав, соч. С. 125.

419

«Приде с Москвы от великого князя Юрья Даниловича в Новъгород Великий князь Федор Ржевский.». См.: ПСРЛ 25. С. 160 (6822 г.). Источники не вполне проясняют позицию этого князя. Либо он находился в зависимости от Юрия, либо на сторону Москвы его толкал страх перед сильным соседом — Тверью (Ржева располагалась в непосредственной близости от тверской юго-западной границы). Князь Федор принадлежал к боковой линии смоленского княжеского дома. Во второй половине XIV в. многие представители этой боковой линии состояли на московской службе; ср.: Квашнин-Самарин Н. Д. Исследование об истории княжеств Ржевского и Фомииского. Тверь, 1687 С. 21 и след.

420

ПСРЛ 15,1. Стб. 36; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 33. Оба источника сообщают о разорении тверских деревень. См. также: ПСРЛ 25. С. 160; Н1Л от. изв. С. 94; здесь речь идет о заключении мира (без подробных сведений о его содержании). Все известия — под 6822 г.

421

ПСРЛ 25. С 160 (6823 г.).

422

Там же.

423

Здесь явно подразумеваются князья Суздальской земли (за исключением литовских), а не в узком смысле слова князья суздальские. В принципе все князья Суздальской земли обязаны были оказывать военную поддержку великому князю владимирскому, в особенности, когда он опирался на непосредственную поддержку татар. Любопытно, что об участии «суздальских князей» в походе Михаила на Торжок упоминают лишь летописи, находящиеся под наиболее сильным воздействием тверских оригиналов: ПСРЛ 15,1. Стб. 36: ПСРЛ 15. Стб. 408. фрагмент ГИМ. муз. собр. № 1473.С. 34 (все — под 6823 г.).

424

На новгородской стороне было более тысячи убитых; ср. сообщение в: ПСРЛ 15. Стб. 408; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 34 (6823 г.). В указанном месте «Фрагмент…» называет в качестве даты сражения несуществующее 30 февраля, но два других указания этого источника на дату (вторник третьей недели перед неделей мясопустной) соответствуют 10 февраля 1316 г., названному также в: ПСРЛ 15,1. Стб. 36 (6823 г.). Согласно другой летописи (ПСРЛ 10. С. 179 (6823 г.)), младший брат Юрия Московского Афанасий вступил в сражение вместе с новгородскими боярами «без черных людей». Хотя это сообщение и не подтверждается другими летописями, следует все же указать на то, что цитированная Никоновская летопись отражает среди прочего и кашинскую редакцию тверского свода. Это сообщение, противоречащее расхожему среди советских исследователей мнению о поддержке Москвы массами городского населения северо. восточной Руси и об их враждебном отношении к Твери (ср. прежде всего: Будовииц И. У. Поддержка… С. 117 и след.), заслуживает внимания даже при том, что оно находится в своде, составленном намного позднее описываемых событий.

425

Н1Л ст. изв. С. 94 и след. (50 000 гривен); ПСРЛ 10. С 179 (5000 Гривен); ПСРЛ 23. С. 98 (500 гривен). О различии в цифрах см. далее: прим. 63.

426

ПСРЛ 10. С. 179 (6823 г.). В этом известии сказано, что Торжок должен был быть разрушен. Согласно иным источникам, подразумевалось лишь разрушение городских укреплений: ПСРЛ 15,1. Стб. 36; ПСРЛ 15. Стб. 408; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 34.

427

ПСРЛ 25. С. 160 (6823 г.).

428

В. Л Янин не упоминает Михаила Клемянтьевича и Ивана Дмитриевича, которым великий князь дал посадничество «из своей руки». См.: ПСРЛ. 179; Янин В. Л. Новгородские посадники… С. 176 и след.

429

В соответствии с Новгородской первой летописью, наместники Михаила отъехали (Н1Л ст. изв. С. 95 (6824 г.)), по сообщению московской летописи, они были отосланы новгородцами (ПСРЛ 25. С. 160 (6824 г.)). Таким образом, нельзя определить однозначно, какая из сторон воспользовалась этим поводом для нового объявления войны.

430

Троицкая летопись… С. 355 (6824 г.). В другом источнике (Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 34) сказано, что тверичей завели в «злое место» «злые вожатые».

431

ПСРЛ 15. Стб. 408 и след. (6824 г.).

432

Н1Л ст. изв. С. 95 (6825 г.).

433

Там же; ПСРЛ 25. С. 161 (6825 г.).

434

ПСРЛ 15. Стб. 408 и след. (6824 г.).

435

ГВНиП. № 11. С. 22 и след. Ранее исследователи видели в этом договоре соглашение, достигнутое под Торжком в 1316 г; см.: Борзаковский В. С. Указ, соч. С. 101 (причем, битва при Бортенево ошибочно датирована 1315 г.); Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 127; из новых работ: Зимин А. А. О хронологии… С. 310 и след. Напротив, о датировке договора февралем 1317 г. см.: Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 282 и след.; Fennell J. L. I. Emergence… P. 80 sq Дж. Феннелл (Ibid. P. 77 Sq.) выяснеет соотношение между 12000 гривнами, которые Новгород должен был выплатить по договору 1317 г., и суммой, которой новгородцы были обложены в 1316 г. и о которой, как уже упоминалось (см. выше; прим. 52). в летописях можно найти очень противоречивые сведения. Сопоставляя эти данные. Дж. Феннелл забывает о том, что 12000 гривен отмеривались в «низовском весе», т. е. в рублях (1 рубль–1/2 гривны). Следовательно, сумма, которую полагалось выплатить по договору 1317 г., равнялась 6000 гривен.

436

Под «низовским весом», т. е. мерой, принятой в поволжских землях, несомненно подразумевался рубль, соответствовавший полугривне и весивший 97,5 г. Летописное сообщение, упомянутое в прим. 62, содержит наиболее раннее упоминание о рубле. Ср.: Федоров Г. Б Деньги Московского княжества времени Дмитрия Донского и Василия I (1359–1426) // Материалы и исследования по археологии СССР. № 12. М.; А, 1949. С 149.

437

Об идентичности соглашения 1307 г. и «грамоты Феоктиста», упомянутой в ГВНиП. № 11, см.: Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 282.

438

Время возвращения Юрия в летописях не уточняется; приводимое время года исходит из оценки, учитывающей последовавшие события.

439

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 34. Там же и приводимая далее цитата.

440

Во «Фрагменте…» сказано, что вражеские войска пробыли в Тверской земле три месяца вплоть до битвы при Бортенево, состоявшейся 22 декабря 1317 г.

441

В оригинале: «…а княгиню Юрьеву скончаша». Автор данной работы переводит эту фразу в соответствии с: ПСРЛ 15,1. Стб. 38; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 207. О Кончаке, сестре хана Узбека, см.: Spnler В. Op. cit. S. 88.

442

В оригинале: «…а Квагадый повеле дружиие своей и стяги поврещи…», О «стягах» (в переносном смысле это слово означало «войско») см.: Срезневский И. И. Указ. соч. Т. II. Стб. 590 и след. Слово «поврещи» может означать как го, что стяги были повергнуты, так и то, что они были свернуты. Ср.: Срезневский И. И. Указ. соч. T. II. Стб. 1004 и след. Таким образом, это место можно понимать как свидетельство объявления Кавгадыем о своем нейтралитете.

443

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 34 и след.

444

ПСРЛ 25. С. 162 и след. См. также: С. 111.

445

ПСРЛ 25 С. 162.

446

Текст грамоты см. в: ГВНиП. № 13. С. 25 и след.: о его реконструкции: Черепнин Л. В. РФА. Ч. I. С. 291 и след. Согласно некоторым летописям (ПСРЛ 23. С. 98; ПСРЛ 25. С. 162), перед заключением этого договора дело чуть снова не дошло до вооруженной борьбы. Ср. также: Fennell J. L. I. Emergence… P. 85 sq.

447

Н1Л CT. изв С. 96; ПСРЛ 5 (С1Л). С7 207 (6826 г.).

448

Об отравлении великой княгини сообщают многие летописи: Троицкая летопись… С. 356: ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 49; ПСРЛ 18. С. 161 (все — под 6825 г.). В составленной в Великом Новгороде Софийской первой летописи, напротив, внятно сказано, что тверичи не убивали Кончаку: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 207. (6826 г.). Любопытно, что в Новгородской первой летописи за сообщением об убийстве Кончаки следует известие о договоренности Юрия и Михаила об освобождении ее из плена: Н1Л ст. изв. С. 96 (6826 г.).

449

Nitsche P. Mongolenzeit… S. 584. Тверской историк XVIII в., современник Татищева, без ссылки на источник сообщает о том. что Кончака в Твери заболела и скончалась от болезни вопреки заботам князя Михаила Ярославича. Склонившись на уговоры Михаила, Кончака перед смертью крестилась. См.: Карманов Д. И. Исторические известия Тверского княжества, почерпнутый из общих российских летописцев, с приобщением новейших онаго приключений // Он же. Собрание сочинений, относящихся к истории Тверского края. Тверь, 1893. С 59 (эта работа была написана в 1775 г.). В связи со смертью Кончаки нужно указать и еще на одно загадочное обстоятельство: Кончака была похоронена не в Москве, а в Ростове. См.: Троицкая летопись…; ПСРЛ 18; ПСРЛ 25 (указания на страницы приведены в прим. 76).

450

ПСРЛ 15,1. Стб. 38 (6825 г., последнее из известий этого мартовского года). О годе рождения Константина см.: ПСРЛ 10. 176 (6814 г.).

451

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 35; ПСРЛ 15.1. Стб. 38 (6826 г.).

452

ПСРЛ 25. С. 162 (6826 г.) Согласно Д. И. Карманову, Кавгадый поджидал Юрия, направившегося к нему после заключения договора с Михаилом Ярославичем, во Владимире: Карманов Д. И. Указ. соч. С. 60 и след.

453

Дж. Феннелл в связи с упоминанием Владимира высказывает предположение, что Михаил Ярославич до этого момента не передал еще Юрию этот город: Fennell J. L. I. Emergence… P. 82. Note 1. Могло, однако, быть и так, что после Бортенево Юрий концентрировал свои силы в Москве. О годах рождения Дмитрия и Александра см.: ПСРЛ 1. Стб. 484 и след., 486 (6807. гг. — в ультрамартовском стиле).

454

ПСРЛ 25. С 162.

455

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 71 и след.; Голубинский Е. Е. История канонизации… С. 67.

456

Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском., С. 232 и след.

457

Там же. С. 252.

458

Упрек по этому поводу дает также в своей рецензии на работу В. А. Кучкина и Дж. Феннелл. См.: Russia mediaevalis. 1977. Т. III. P. 93–98. Дж Феннелл высказывает обоснованное предположение, что антитатарские элементы восходят к более поздним переработкам повести.

459

Подразумеваются соответствующие разделы в Рогожском летописце, Тверском сборнике, «Фрагменте…», а также цитированный выше отрывок из московского свода конца XV в (ПСРЛ 25). Ср здесь замечание П. Ниче: Nitsche P. Aufstieg… В. d. 1. S. 224. Anm. 197 (там же  на S. 99–113 — перевод этого отрывка).

460

ПСРЛ 15.1. Стб. 38; ПСРЛ 15. Стб. 410; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 35.

461

Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском., С. 152.

462

Там же. Очевидным исключением является отрывок в: ПСРЛ 25.

463

Stôkl G. Rezension zu: Miller D. B. The Velikie Minei and the Stepennaja Kniga of Metropolilan Makarij and lhe Origins of Russian National Consciousness // JGO N. F. 1981. Bd. 29. S. 264.

464

ПСРЛ 21.1. C. 333 и след.

465

Хотя летописи (ПСРЛ 25. С, 161 и след.; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 208) и ставят ужесточение татарской политики по отношению к Руси, а косвенным образом и вражду между Михаилом Тверским и Юрием Московским, в связь с принятием Узбеком ислама, вряд ли это следует рассматривать как мнение современников событий; на самом деле татарская политика претерпела изменения по другим причинам. См.: Spuler В. Ор. cil. S. 223 sq. Кроме того, конфликт между Михаилом и Юрием начался еще в 1304/05 г., при предшественнике Узбека Тохте.

466

ПСРЛ 25. С. 161 и след.; ср. также: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 208.

467

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 35; ПСРЛ 15,1. Стб. 38; ПСРЛ 15. Стб. 411.

468

Там же.

469

ПСРЛ 25. С. 162; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 210.

470

Там же.

471

ПСРЛ 15,1. Стб. 39; ср. также: ПСРЛ 15. Стб. 411; Фрагмент ГИМ Муз. собр. № 1473. С. 35.

472

ПСРЛ 25. С. 163: ср. также: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 210

473

Fennell J. L. I. Emergence… P. 87. Note l.

474

ПСРЛ 25. С. 163; ср. также: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 211.

475

Там же.

476

Под «немцами» в русских источниках в основном подразумевались народы Германии, хотя частично — иностранцы вообще. См.: Срезневский И. И. Указ. соч. T. II. С. 486 и след.

477

ПСРЛ 15,1. Стб. 38; ПСРЛ 15. Стб. 410 и след.; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 35. В одной из летописей (ПСРЛ 10. С. 183) излагается обвинение, согласно которому Михаил намеревался бежать к немцам с казной и отправить эту казну папе (не ясно, как могли сочетаться оба эти намерения). Дж. Мейендорф истолковывает это место в смысле уплаты «Петровой монеты», т. е. знака подчинения папе; см.: Meyendorfl J. Byzanlium and the Rise of Russia. Cambridge and oth., 1981 P. 60. Nole 33. В высшей степени невероятно, что Михаилу вообще приходили в голову подобные мысли. Это явный плод вымысла компилятора Никоновской летописи.

478

ПСРЛ 25. с. 164.

479

Fennell J. L. I. Emergence… P. 87.

480

Ср. здесь: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 591.

481

ПСРЛ 25. C. 162; ПСРЛ 5 (С1Л). C. 210; ср. также: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 109.

482

ПСРЛ 25. С. 165; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 213 и след. Главная жена хана Узбека принцесса византийского происхождения по имени Баялун, сохранила приверженность православной вере и тогда, когда Узбек стал мусульманином. Баялун имела влияние на политику Орды, см.: Spuler В. Ор. CÎt. S. 261 sq.; 370. Anm. 26. О ее смерти сообщается даже в русских летописях, что совершенно необычно. См.: Троицкая летопись… С. 357; ПСРЛ 10. С. 189 (6831 гг. — мартовский год 1323/24).

483

ПСРЛ 25. С. 165; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 214.

484

К примеру, новгородская повесть показывает, сколь беспощадно вели себя тверичи в 1316 г. при взятии Торжка. См.: Будоаниц И. У. Повесть о разорении Торжка 1315 г. // ТОДРЛ. 1960. Т. 16. С. 446–451. О правильной датировке этого события 1316 г. СМ. выше: Прим. 51 к данной главе.

485

Ср. также: Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 259 (здесь говорится об отсутствии публицистического обоснования московской политики в начале XIV в.).

486

Будовниц И. У. Отражение… С. 86; Он же. Общественно. политическая мысль… С. 376. О Михаиле Всеволодовиче см.: Spuler В. Ор. cil. S. 226 sq.

487

Ср.: Graus Fr. Volk, Herrscher und Heiliger im Reich der Merowinger. Studien zur Hagiographie der Merowinger zeit. Prag, 1965. S. 428 sq.; HoHmann E. Die heiligen Kônige bei den Angelsachsen und den skandinavi.schen Vôlkern. Konigsheiliger und Kônigshaus. Neumiinsler, 1975. S. 11 sq., 206 sq.

488

Cp.: Kologriwow I. Das andere Ruûland. Versuch einer Darstellung des Wesens und der Eigenart russiscber Heiligkeit. München, 1958. S. 25 sq, RüB H Das Reich von Kiev // I/1. S. 315.

489

Здесь явно подразумевается Михаил Ярославич и приближенные к нему представители духовенства.

490

От Иоанна: XV, 13.

491

ПСРЛ 15. Стб. 413: а также: ПСРЛ 15.1. Стб. 41; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С, 36. В выражении о том, что Михаил погиб «за род христианский», подразумевается Тверь. В цитированных источниках в другом месте сказано, что принял он мученическую смерть «за Христианы и за отчину свою». См.: ПСРЛ 15. Стб. 412; ПСРЛ 15,1. Стб. 40; фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 36.

492

О князе стародубском как о втором посреднике сообщается в: Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 36. В других источниках наряду с епископом упомянут князь Ярослав Стародубский. См.: ПСРЛ 13. Стб. 412: ПСРЛ 15,1. Стб. 40 (6627 г.). Л. В. Черепнин (Черепнин Л. В. Образование— С. 473) говорит о двух (!) епископах, в то время как Дж. Феннелл исходит из предполагаемой им ошибки переписчика, полагая, что Прохор был первоначально обозначен как епископ Ярославский и Стародубский (Fennell J. L. I. Emergence… P. 92 sq.). Политическое положение Стародубского княжества остается неясным. Следует предположить, что Юрий избрал посредником князя, сохранившего до сей поры нейтралитет.

493

ПСРЛ 15.1. Стб. 40 (6827 г.).

494

По каноническому праву вступающий в брак мужчина должен был достичь не менее, чем четырнадцатилетнего возраста.

495

Подробные данные о бракосочетаниях тверских князей содержит Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 37. Согласно этому тексту. Александр женился раньше своих братьев на великую масленицу (начало масленицы в 1320 году — 11 февраля).

496

Фрагмент ГИМ Муз. собр. № 1473. С. 37 (ошибочно датировано под 6833 г. ср.: ПСРЛ 15,1. Стб. 41; ПСРЛ 13. Стб. 414; оба — под 6829 г.). В. А. Кучкин предполагает, что Андрей вновь занял епископскую кафедру в Твери; см… Кучкин В А. Сказание о смерти митрополита Петра… С. 78. В это вряд ли можно поверить. Андрей скончался 14 февраля 1324 г. в монастыре св. Богородицы на Шоше, куда он удалился в 1316 г. Тело его было перевезено епископом Варсонофием в Тверь и захоронено в храме Спаса. См.: Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 37 (6834 г.); ПСРЛ 15.1. Стб. 42 (6831 г.).

497

ПСРЛ 25. С. 166 и след. (6829 г.). В этом известии следует отметить два отличия от тверских сведений: Юрий здесь сразу хочет двинуться на Тверь и посредником выступает епископ Варсонофий. Л. В. Черепнин (Черепнин Л В. Образование… С. 473) и Дж. Феннелл (Fennell J. L. I. Emergence… P. 93) связывают присутствие татарского сборщика дани в Кашине в начале 1321 г. (ср.: ПСРЛ 15,1. Стб. 41; ПСРЛ 15. Стб. 414 (оба известия под 6829 г.)) с осенним походом Юрия. Мы полагаем, что эта связь недоказуема. На Руси в эти гады часто появлялись татарские «послы» и сборщики дани. Схожие с кашинскими 1321 г. события имели место и в Ростове в 1316/17 г., а также Б 1320/21 Г. См.: ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 48 (6824 г.): ПСРЛ 25. С. 166 (6828 г.). Происходило подобное и во Владимире во время княжения здесь Юрия Московского зимой 1320/21 г. См.: Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 37 (последнее известие от этой зимы вслед за сообщением о бракосочетании Дмитрия Тверского и Марии Гедиминовны).

498

ПСРЛ 15.1. Стб. 41 (6829 г.).

499

К дискуссии о мотивах Юрия см.: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 585. Возможное объяснение его поведения вкратце может быть представлено таким образом, в 1322 г. на Руси появился «посол силенъ» хана по имени Ахмыл, прибывший в сопровождении брата Юрия, Ивана, и который «много зла сътвориша христианом») в низовских городах. См.: ПСРЛ 15. Стб. 414 (6830 г.). Ахмылом звали и того татарского посла, что предупреждал Михаила Ярославича против козней Юрия и Кавгадыя в 1318 г. Не от того ли самого Ахмыла Юрий и скрылся в Новгороде? Сторонника Юрия Кавгадыя в это время уже не было в живых; см.: ПСРЛ 5 (С1Л). С7. 214; ПСРЛ 25. С. 7. 165. Согласно этим источникам, Кавгадый умер менее, чем через год после гибели Михаила Ярославича. Поэтому предположение В. Н. Татищева о том, что в ходе излагаемых далее событий 1322 г. Дмитрий Тверской добился казни Кавгадыя, не соответствует действительности. См.; Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 5. С. 80 (6830 г.).

500

Как сообщает «Фрагмент…», Дмитрий выехал в Орду в воскресенье средокрестной недели (Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 37; с ошибочной датировкой под 6734 г.). В 1322 г. этот день приходился на 14 марта.

501

См.: ПСРЛ 15.1. Стб. 42; ПСРЛ 25. С. 167 (6830 г.).

502

ПСРЛ 15.1. Стб. 42; ПСРЛ 15. Стб. 414 (оба — под 6830 г.). Троицкая летопись сообщает, что Дмитрий вернулся зимой 1322/23 г. в сопровождении посла Севенчбуга. См.: Троицкая летопись… С. 357 (6830 г.).

503

Об активности Юрия в новгородских владениях и о его поездке в Орду см: Fennell J. L. I. Emergence… P. 96 sq.

504

Троицкая летопись… С. 357 и след. (6833 г); ПСРЛ 25. С. 167 (6833 г.).

505

ПСРЛ 15.1. Стб. 42; ПСРЛ 15. Стб. 415: Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 37 (все — под 6834 г.).

506

Там же.

507

ПСРЛ 10. С 190 (6834 г.).

508

См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. II. С, 225; Spuler В. Op. cil. S. 90; Nilsche P. Mongolenzeit… S. 586. Возможно, на решение Узбека повлиял Иван Данилович Московский. Как указывает В. А. Кучкин (Кучкин В. А. Сказание о смерти митрополита Петра… С. 69 и след.), младший брат Юрия (и его преемник на московском княжении) был в Орде между августом и декабрем 1326 г. Если Иван и смог добиться успеха, то лишь частичного, поскольку великое княжение, как уже говорилось, перешло к Александру Тверскому. Предположение Дж. Феннелла о возможной литовской подоплеке смертного приговора Дмитрию Михайловичу рассматривается на с. 126–128 в связи с тверскими контактами с Литвой. По нашему мнению, это объяснение применительно к судьбе Дмитрия не является ни необходимым, ни достаточным.

509

Н1Л ст. изв. с. 97 (6833 г.).

510

ГВНиП. № 14. С. 26 и след.

511

Fennell J. L. I. Tver Uprising… P. 161–179. Тверскую версию см.: ПСРЛ 15,1. Стб. 42 и след.; новгородскую версию и ее московскою переработку: Н1Л СТ. изв. С. 98; ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 50 и след.; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 217 и след.; ПСРЛ 23. С, 102; ПСРЛ 25. С. 168; ПСРЛ 10. С. 194 и след.

512

От отдельных отличиях разных версий «Повести о Чолхане» см. вышеупомянутое исследование Дж. Феннелла.

513

Так в: Черепнин Л. В. Источники по истории антимонгольского восстания В Твери В 1327 году // АЕ за 1958 г. М., 1960. С. 51

514

ПСРЛ 15,1. Стб. 43.

515

См.: Fennell J. L. I. Tver Uprising… P. 169.

516

Н1Л ст. изв. С. 98 (6835 г.). Более подробно о «хопыльских гостях», т. е. купцах см.: Fennell J. L. I. Tver Uprising… P. 170. Note 37. Понятно, что судьба торговых людей особенно интересовала новгородцев и что ход восстания издалека точно зафиксировать было невозможно.

517

ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 50 И след. (6835 г.).

518

Бычкова М. Е. Родословные книги XVI–XVII вв. как исторический источник М., 1975. С. 142. См. также: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 226.

519

Воронин H. Н. «Песня о Щелкане» и тверское восстание 1327 г. // Исторический журнал. М., 1944. № 9. С. 75–82.

520

В городах северо-восточной Руси должность тысяцкого замещалась по приказу князя, он ставил на нее своего доверенного боярина. В обязанности тысяцкого входили: руководство городским ополчением, поддержание в порядке оборонительных сооружений, сбор налогов и некоторые судебные функции. В. Москве, где эту должность длительное время исполняли представители одной и той же семьи Вельяминовых, она была упразднена в 1373 г., поскольку великий князь, по всей видимости, усматривал для себя опасность в ее сохранении. См. об этом: Rûfi Н. Der Kampf um das Moskauer Tysjackit — Amt im 14. Jahrhundert // JGO N.F. 1975. 22. S. 481–493. О конфликтах между князем и тысяцким в Твери нам неизвестно.

521

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 107; о генеалогии Шетневых см.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. II. С. 345. Прим. 460; Борзаковский В. С. Указ, соч. С. 222 и след.

522

См.: Лурье Я. С. Роль Твери… С. 102 и след.; Шамбинаго С. К. Литература Тверского княжества XIII–XIV вв., С. 103 и след.; Будовниц И. У. Отражение… С. 89. и след.; Черепнин А. В. Образование… С. 475 и след; Он же. Источники… С. 42 и след.; М. А. Ильин, напротив, понимает «Песню о Щелкане» как источник по истории политической мысли Твери XV в.: Ильин М. А. Указ, соч. С. 35 и след.

523

Будовниц И. У. Отражение… С. 89.

524

В одной из летописей сказано, что Чолхан сам хотел править в Твери. См.: ПСРЛ 25. С. 168. Кроме этого, ему приписывается стремление обратить население в мусульманскую веру. Подобные утверждения типичны для представлений русских о «татарщине» в XV в. См.: Адрианова. Перетц В. П. Историческая литература XI — начала XV в. и народная поэзия // ТОДРЛ 1951. Т. 8. С. 126.

525

Будовниц И. У. Отражение… С. 83

526

Седельников А. Д. Песня о Щелкане и близкие к ней по происхождению // Художественный фольклор. 1929. Т. 4–5. С. 36–52; Зимин А. А. Песня о Щелкане и возникновение жанра исторической песни // История СССР. 1963. № 3. С. 98–110.

527

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 102 и след.

528

Николаева Т. В. О сюжете изображений на рогатине тверского князя Бориса Александровича // Памятники культуры: новые открытия. Ежегодник 1975 г. М., 1975. С. 194–203. Т. В. Николаева истолковывает эти изображения как иллюстрации к повести об убиении Михаила Ярославича Критические суждения относительно точки зрения Я. С. Лурье высказывал уже Б. А. Рыбаков; Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. М., 1948. С. 653 и след. Впрочем, позицию Я. С. Лурье поддерживает А. В. Рындина: Попов Г. В., Рындина А. В. Живопись и прикладное искусство Твери XIV–XVI века. М., 1979. С. 510–524.

529

Т. е. времени пребывания Чолхана в Твери и восстания против него.

530

Путилов Б. и Песня о Щелкане // Русский фольклор. Материалы и исследования. T. III. 1958 С. 46–48; Он же. Русский историко. песенный фольклор XIII–XVI веков. М.; А, 1960. С. 116–131.

531

Fennell J. L. I. Emergence.. P. 105.

532

Ibid P. 109.

533

Кучкин В. А. Сказание о смерти митрополита Петра… С. 70; Fennell J. L. I. Tvef Uprising.. P 177.

534

ПСРЛ 25. С. 166 (6828 г.).

535

ПСРЛ 5 (С1Л). С. 217 и след (6835 г); ПСРЛ 25. С. 168 (6835 г.). В «Предисловии летописца княжения Тферскаго» сказано прямо, что татар привел в Тверь Иван Московский. ПСРЛ 15. Стб. 466.

536

Н1Л ст. изв. С. 98 (6835 г.).

537

Там же. Новгородская первая летопись сообщает, что Константин и Василий бежали в Ладогу, т. е. в новгородские земли, тогда как согласно другой летописи, Константин, подобно Александру, нашел убежище во Пскове. См.: ПСРЛ 25. С. 168 (6835 г.).

538

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 38.

539

Здесь в немецком оригинале книги Э. Клюга имеется ссылка (№ 172). которой нет соответствующей расшифровки. — Прим ред. и перев.

540

Константин женился в 1320 г. на племяннице Ивана Даниловича Софье. Софья, однако, скончалась между 1320 г. и 1339 г.: в 1339 г. упомянут второй брак Константина с Евдокией (Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 40), прожившей до 1365 г. (ПСРЛ 15,1. Стб. 79 (6873 г.)).

541

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 38 (6837 г.).

542

Cм. более подробное изложение в: Fennell J. L. I. Emergence… Р. III sq.

543

ПЛ I (П1Л). C. 16 и след. (6835 г.). Относительно датировки: за сообщением о тверском восстании 1327 г следует фраза о том, что на третий год князья выступили против Пскова. Первым годом здесь явно считается 1327 г. Сообщение о появлении князей Ивана Московского, Константина и Василия Тверских и Александра Суздальского (названных именно в таком порядке, несмотря на раздел великого княжения между московским и суздальским князьями) в Новгороде. откуда они выступили против Пскова, см.: Н1Л ст. изв. С. 98 (6837 г.). См. также: ПСРЛ 10. С. 196 (6836 г.).

544

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 38 (6839 г., 6840 г.). О совместной с великим князем Иваном поездке Константина в Орду см.: ПСРЛ 25. С. 170 (6839 г.).

545

ПСРЛ 10. С. 206 (6841 г.). Незадолго до этого псковичи при поддержке Литвы и Александра пытались организовать в Пскове особую епархию. Это явно противоречило интересам новгородского архиепископа, в епархию которого входил Псков. См.: Fennell J. L. I. Emergence… P. 131 sq.

546

Н1Л мл. изв. С. 346 и след (6843 г.).

547

По причине заключения мирного договора между Москвой и Новгородом вскоре после этого литовцы напали на новгородские земли. См.: H1Л мл. изв. С. 347. С учетом тесных отношений между Александром и Литвой заслуживает внимания тот факт, что новгородцы и после этого все же не изменили своей позиции. Об этой взаимосвязи см.: Fennell J. L. I. Emergence… P. 131 sq., 142 sq.

548

О встрече Феодора и Авдула на Руси еще под 6843 г. сообщается в: Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 38.

549

Там же (6844 г.); ПСРЛ 15. Стб. 418 (6844 г.); ПСРЛ 15.1. Стб. 47 (6844 г.).

550

Фрагмент ГИМ. Мув. собр. Ne 1473, С. 38 и след.; ПСРЛ 15,1. Стб. 48 (6845 г.) В Рогожском летописце под следующим годом вновь сообщается о поездке Александра в Орду: ПСРЛ 15,1. Стб. 48 (6846 г.). Из текста этого сообщения многие исследователи делают вывод о возвращении Александра от Узбека «великим князем Тверским». Эта проблема будет подробно рассмотрена далее, в связи с возникновением «местного» великого княжества Тверского. По нашему предположению, эта исследовательская позиция может быть опровергнута.

551

ПСРЛ 15.1. Стб. 48 и след. (6846 г.); см. далее: ПСРЛ 10. С. 208; ПСРЛ 25. С. 172 (начальная датировка отрывка — 6847 г.) — еще об одной поездке московского князя в начале 1339 г. О третьей поездке (сына Ивана Московского) см.: ПСРЛ 25. С, 172 (осень 1339 г.).

552

Троцкая летопись… С. 362 (6846 г.). Здесь подробно сообщается о том, что Иван и Александр не пришли к согласию.

553

ПСРЛ 10. С. 209; Троицкая летопись… С. 362 и след. (6847 г.). Иван Данилович незадолго до этого открыл своеобразную «охоту» на князя ярославского, нс Василий смог избежать плена; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 221; H1Л мл. изв. С. 350 (оба — под 6847 г.); Fennell J. L. I. Emergence… P. 166. Белоозеро вскоре утратило свою независимость; см.: Копанев А. И. О «куплях» Ивана Калиты // Исторические записки. 1946. Т. 20. С. 24–37.

554

ПСРЛ 15,1, Стб. 50 и след.; ПСРЛ 15. Стб. 420; фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 40.

555

Так в: Nîlsche P. Mongolerzeit… S. 588 sq. В прошлом исследователи объясняли гибель Александра тем. что хан хотел выдвинуть Москву в качестве противовеса постоянно усиливающейся Литве: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 157; Пашуто В. Т. Образование… С. 396; Fennell J. L. I. Emergence… P. 170 sq. Очевидно все же, что на протяжении некоторого времени Узбек преследовал иные цели, — иначе почему он «помиловал» Александра? Попытка Дж. Феннелла (Fennell J. L. I. Emergence… P. 164 sq.) истолковывать возвращение Александра на тверское княжение как результат сговора между великим князем Иваном и Ордой не убедительна. Хан мог бы приказать казнить Александра уже при первом его появлении в Орде: не нужно забывать при этом и о судорожных действиях москвичей после возвращения Александра на княжение.

556

ПСРЛ 10. С. 208 (6846 г.). Вскоре после казни Александра, в 1339 г., татары послали еще одно войско. На сей раз целью для татарского и русского войска стал находившийся под литовским влиянием Смоленск. Военачальником у татар был некий Товлубий, упоминавшийся ранее в связи с казнью Александра. О походе против Смоленска см.: ПСРЛ 10. С. 211 (6847 г.): ПСРЛ 25. С. 172 (6848 г.); о ситуации в Смоленске; Hellmann М. Orofiîürstentum… S. 744.

557

Попов Г. В., Рындина А. В. Указ. соч. С. 31 и след.

558

Н1Л ст. изв. С. 85 (6774 г.).

559

Первухин Г. П. Указ. соч. С. 12 и след.

560

Троицкая летопись… С. 344 (6793 г.).

561

ПСРЛ 15.1. Стб. 35; ПСРЛ 15. Стб. 407 (6805 г.).

562

См. здесь: Пашуто В. Т. Образование… С. 386 и след.; Kosman М. Op. cit. S. 54–56.

563

Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском., С. 234.

564

Попов Г. В., Рындина А. В. Указ. соч. С. 31 и след.

565

См. также: ПСРЛ 10. С. 183 (о предполагаемой связи между немцами и папой).

566

См.: Hellmann М. Grobfürstentum… S. 744 sq.

567

Мавродин В. В. Образование… С. 84.

568

Там же. С. 42.

569

См., к примеру: Воронин H. Н. Тверское зодчество… С. 375; Очерки истории СССР… Ч. II. С. 193 и след.; Будовниц И. У. Отражение… С. 94.

570

Fennell J. L. I Emergence… P. 103 sq.

571

Ibid. P. 89 sq.

572

Оценку Андрея Дж. Феннеллом см.: Fennell J. L. I. Emergence… P. 69.

573

Fennell J. L. I. Emergence… P. 103

574

SlokI G. Fürstentum… S. 529 sq.

575

Dworzaczek W. Op. cil. Tabl. 25.

576

Ibid.

577

Г. Штекль приводит обе даты: Stôkl G. Fürstentum… S. 529.

578

Будовниц И. У. Отражение… С. 94.

579

Hellmann М. Grobfürstentum… S. 744 sq.

580

M. Хелман рассматривает династические связи Литвы, которые, действительно, имели явные последствия для литовской политики, весьма обстоятельно, но брак Дмитрия и Марии он не упоминает. См.: Hellmann М. Grobfürstentum… S. 744 sq.

581

Черепнин Л. В. Образование… С. 473.

582

Троицкая летопись… С. 361 и след. (6841 г.).

583

Н1Л ст. изв. С. 98 (6834 г.).

584

Дж. Феннелл справедливо указывает на то, что содержание этого договора неизвестно: Fennell J. L. I Emergence… P. 104. От его внимания, однако, ускользнуло то, что речь идет не о союзном, а о мирном договоре.

585

См.: ГВНиП. № 14. С. 27. Fennell J. L. I. Emergence… P. 102 Как уже говорилось, Юрий Московский в 1321/22 г. отправился в Новгород. Уже после восшествия Дмитрия на великое княжение Юрий продолжает упоминаться в новгородских грамотах в качестве великого князя (после осени 1322 г.). См.: ГВНиП. № 38. С. 67 и след. (Ореховский договор между Новгородом и Швецией 12 августа 1323 г.). Норвежская грамота Новгороду, составленная 3 июня 1326 г., вообще не упоминает никакого новгородского князя. См: ГВНиП. № 39. С. 69 и след.

586

См.: ПСРЛ 10. С. 189 (6833 г.); Fennell J. L. I. Emergence… P. 104.

587

Fennell J. L. I. Emergence… P. 123.

588

РИБ. T. 6. Приложения. № 24, 9. Стб. 135 и след. Об этом документе 1371 г., исходящем от Ольгерда, согласно которому Новое иль находился в литовской сфере влияния, см. далее: С. 201–202.

589

См.: ПСРЛ 25. С. 168 (6835 г.); ПСРЛ 10. С. 215 (6851 г.)

590

См. об этом подробно: Fennell J. L. I.Emergence… P. 130 sq.

591

Ibid. P 122; Hellmann M. Grofifiirstentum… S. 744

592

ПСРЛ 4 (Н4Л). C. 52 и след.; ПСРЛ 5 (С1Л). С. 219 и след.: (6839 г.). Как уже упоминалось, на северо. востоке к началу XIV в. должность баскака была отменена, и сбор дани был передан великим князьям.

593

Пашуто В. Т. Образование… С. 396.

594

Об этом развитии см.: Nitsche P. GroBfiirst…

595

Любавский М. К. Образование основной государственной территории великорусской народности Л., 1929. С. 49.

596

Иначе: Ключевский В. О. Курс русской истории… Ч. 2 // Он же. Сочинения. T. II. М., 1957. С. 20; Воронин H. Н. Тверское зодчество… С. 375.

597

Черепнин Л. В. Образование… С. 455.

598

Разделяй к властвуй (лат.) — Прим. перев.

599

Утверждение Дмитрия (1322 г.), а потом — и Александра (1326 г.) великими князьями не следует однозначно понимать как результат татарской ориентации на поддержку более слабого княжества; более того, пятилетний возврат к поддержке Твери татарами объясняется, как уже говорилось, неаккуратностью Юрия Даниловича при выплате дани.

600

В этой связи следует назвать еще и цель достижения компромисса с Литвой при посредничестве Александра, о чем уже говорилось.

601

ПСРЛ 15 1. Стб. 49 (6847 г.): «…се есть наставникъ отчине нашей…»

602

Такую точку зрения высказывает Дж. Феннелл, особым образом Подчеркивая подчинение Константина Москве. См… Fennell J. L. I. Emergence… P. 169. Политика Константина по отношению к Москве была иной, чем у Александра, скорее по тактическим, а не стратегическим причинам.

603

После утверждения нового великого князя татарские послы явно требовали дополнительных сумм (к примеру. Чолхан). Может быть, речь при этом шла о заранее обещанных взятках.

604

Летописец смешивает Александра Михайловича с его сыном Михаилом Александровичем (род. в 1333 г., великий князь тверской с 1368 по 1399 г.)

605

Лурье Я. С. Краткий летописец Погодинского собрания // АЕ за 1962 год. М., 1963. С. 433.

606

ПСРЛ 25. С. 162 (6826 г.).

607

Ср.: Экземплярский А. В, Указ. соч. T, II. С. 538 и след. (Александр): С. 516 и след. (Константин); С. 524 и след. (Василий).

608

ПСРЛ 10. С. 218 (6854 г.).

609

О значении Кашина см.: Рикман Э. А. Топография Кашина… С. 62 и след.; а также: Сахаров А. М. Указ соч. С. 117.

610

Nitsche P. GroBfürst… S. 6, 18.

611

Экземплярский А. В. Указ соч. T. II. С. 468 и след. Автор этой работы в качестве наследника тверского престола рассматривает только Дмитрия.

612

Прежде всего, в Никоновской летописи, источником которой, по А. Н. Насонову, является кашинская летописная редакция 1425 г. В связи с попытками убедить Александра Михайловича оставить Псков (1329 г.) и в сообщении о свадьбе Василия (1330/31 г.) он обозначается как «Василий Тверский»; см.: ПСРЛ 10. С. 201, 203 (6837 г… 6838 г.). Ср. также: Н1Л ст. изв. С 98 (6937 г.), где упомянуты «тферьскыи князи Костянтинъ и Василии».

613

Иноземцев А. Д. Удельные князья Кашинские. Эпизод из политической истории Руси XIV и XV столетий // Чтения ОИДР. 1873. Т. 87. № 4. С. 38: см. также: Сахаров А. М. Города… С. 117; Dworzaczek W. Op cit. Tab!. 25

614

А. В. Экземплярский, который делает выводы об уделах отцов, исходя из владений сыновей, говорит только о Дорогобуже. От его внимания при этом ускользает следующее: Семен умер в 1365 г. во время эпидемии. Перед смертью он утвердил своим наследником не брата Еремея, а своего двоюродного брата Михаила Александровича Микулинского (ПСРЛ 15. I. Стб. 79 (6873 г.)). К оставленному Семеном уделу принадлежал позднее и Семенов городок (название укрепления), ставший в конце 1360-х гг. яблоком раздора между Михаилом Александровичем — с одной стороны, и Еремеем Константиновичем и поддерживавшими его москвичами — с другой. Это укрепление располагалось на одном из притоков Волги к северу от Старицы. См.: Раппопорт П. А. Указ соч. С. 59, Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 29–35. В данной работе проводится необходимое разграничение между: 1) Новым городком (позднее— Погорелое Городище) в районе Холма; 2) Новым городком (позднее — Старица) у места впадения Старицы в Волгу; 3) уже упоминавшимся Семеновым городком, причем В. С. Борзаковский в соответствии с источниками, рассказывающими о событиях XIV в., называет его «Гралок» или «Городок». Несмотря на то, что многие летописные сообщения подразумевают несколько вариантов прочтений, В. С. Борзаковскому удалось выделить Семенов городок из числа других укреплений еще до того, как это оборонительное сооружение было обнаружено советскими археологами. См. об этом: Раппопорт П. А. Указ. соч. С. 59. П. А. Раппопорт ошибочно относит Семенов городок к части Дорогобужского удела: на самом же деле удел Семена и удел его брата Времен (Дорогобуж) представляли собой две различные части, из которых складывался удел их отца Константина.

615

Кроме названных сыновей, у Александра был еще один сын по имени Лев или Леонтий, который явно умер вскоре после рождения (4 февраля 1322 г.); источники упоминают лишь о его рождении. См.: ПСРЛ 15, I. Стб. 41 (6829 г.); Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473.—С. 37.

616

Fennell J. L. I. Emergence… P. 237.

617

ПСРЛ 15. I. Стб. 48 (6846 г.).

618

Fennell J. L. I. Emergence… P. 161. Note 2. Дж. Феннелл вообще сомневается в том, что вторая поездка Александра в Орду имела место и называет ее «невероятной» без подробного обоснования своей точки зрения. Повторяющиеся поездки в Орду, предпринимаемые в это время также и московскими князьями, все же говорят в пользу достоверных данных цитированной летописи.

619

Насонов А. Н. Монголы и Русь… С. 101 и след.; см. также: Черепнин Л. В. Образование… С. 506; Nitsche P. Mongolenzeii… S. 588.

620

Fennell J. L. I. Emergence… P. 161. Noie 2. Впрочем, критика Дж. Феннелла относится к приукрашенному сообщению Никоновской летописи (ПСРЛ 10. С. 208), согласно которому Узбек пожаловал Александру его вотчину, великое княжество Тверское. А. Н. Насонов и Л. В. Черепнин ссылаются на цитированное выше сообщение Рогожского летописца.

621

См.: ПСРЛ 15, I. Стб. 47–50; ПСРЛ 15. Стб. 418–420; ПСРЛ 10. С. 207–210; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 39 и след.

622

ПСРЛ 10. С. 151 (6781 г.). 160 (6790 г.). 166 (6794 г.). А. В. Экземплярский называет «великими князьями» всех тверских правителей, что не верно. См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 444 и след.

623

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 195; см. также: Базилевич К. В. К вопросу об исторических условиях образования Русского государства // Вопросы истории. 1946. № 7. С. 39.

624

Ср. суждение В. Шульца: Schulz W Zur Problematik der Enlstehungs geschichte des Moskauer Staates // JGO N. F 1965. Bd. 13. S 405. Этот вопрос бyдет подробнее рассмотрен в последующих разделах.

625

Vodoff Wl. La place du grande prince de Tver dans le structures politiques russes de la fin du xive et du XVe siêcle // FzoG. 1980. V 27. P. 32 sq.

626

Любавский M. К. Лекцни по древней русской истории до конца XVI зека. М., 1918. С. 167 и след.

627

Так и в: Vodoff Wl. La place… P 34. Note 8.

628

АСЭИ. T. 3. № 116. C. 152. Эта грамота, ныне пропавшая, в более раннем издании была опубликована по оригиналу; см.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии наук. СПб., 1836. Т. 17. № 5.

629

ДДГ. № 15. С. 42 (1399 г.): ДДГ. № 59. С. 188 (1456 г.); ДДГ. № 63. С. 203 (1462–1464 гг).

630

Пресняков А. Е. Указ соч. С. 193. Прим. 1. А. Е. Пресняков, напротив, рассматривает ату грамоту как свидетельство особого «единодушия» тверских князей. Этой точке зрения противоречат многочисленные конфликты между ними в рамках княжества.

631

Наиболее раннее свидетельство о титуловании Александра великим князем относится к 1399 г.

632

Вероятно, так получилось из-за того, что Всеволод достиг возраста, когда он мог выступить соперником своего дяди, лишь к середине 1340-х гг. Год рождения Всеволода неизвестен, но если мы примем во внимание, что второй по старшинству из оставшихся в живых сыновей Александра Михаил Александрович родился в 1333 г. (ПСРЛ 10. С. 206 (6841 г.)), то вполне вероятно, что и Всеволод сразу после гибели отца был еще слишком молод, чтобы представлять опасность для своего дяди.

633

Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 40 (6847 г.); см. также: ПСРЛ 15, I. Стб. 52 (6847 г).

634

См.: Копанев А. И. Указ. соч. С. 24–37; VodoII WI A propos des achats (kupli) d’Ivan ler de Moscou // Joumal des Savanls fondé en  1665. Paris. 1974. P. 95–127.

635

На это указывает уже Дж. Феннелл: Fennell J. L. I. Emergence… P. 226. См. сообщение Троицкой летописи: Троицкая летопись… С. 363 (6847 г.). Войска из Ярославля и Белоозера, князья которых сопровождали Александра в 1339 г., также не приняли участия в этом походе.

636

Известия о смерти Ивана датированы двумя разными годами; под 6848 г. см.: Троицкая летопись… С. 364; ПСРЛ 10. С. 211 и след.; ПСРЛ 15, I. Стб. 52 и след.; Фрагмент ГИМ. Муз. собр. № 1473. С. 40; под 6849 г. см.; ПСРЛ 5 (С1Л). с. 222; ПСРЛ 15. Стб. 422; ПСРЛ 25. С. 172 и след. Данные для точного пересчета на дату от Рождества Христова отсутствуют; в литературе фигурируют обе возможные даты. См.: Fennell J. L. I. Emergence.. P. 212 (1340 г.); Nitsche P. Mongol en zeit… S. 715 (1341 r.).

637

ПСРЛ 7. C. 237 (ошибочно датировано под 6826 г.); Fennell J. L. I. Emergence… P. J 81. Note 2.

638

ПСРЛ 25. C 173 (6849 r.).

639

Троицкая летопись… C. 374 (6863 г.); ПСРЛ 15, I. Стб. 64 (6863 г.); ПСРЛ 10. С 228 (6863 г.).

640

Троицкая летопись… С. 364 (6848 г.).

641

Там же. С. 365 (6850 г.); ПСРЛ 15. I. Стб. 54 (6850 г.). См. также: Fennell J. L. I. Emergence… P. 213 sq.

642

Городец расположен поблизости от Нижнего Новгорода; он явно был частью нижегородских владений.

643

ПСРЛ 15, 1. Стб. 55 (6851 г.).

644

Там же. С. 132 (6886 г.). Это сообщение, имеющее отношение к смерти Василисы, называет годом ее рождения 6839 г. (1331/32 г.); помимо этого, в нем сказано, что Василиса вышла замуж в двенадцатилетнем возрасте, т. е. в 1343/44 г. В ПСРЛ 18. С. 125 и след. (6886 г.) назван отец Василисы — Иван Киасовский. В округе Радонежа было село Киясово, а в районе Углича — пустошь с таким же названием. См.: АСЭИ. T. I. С. 717 (регистр).

645

В какой степени в эту политику были вовлечены также Ярославль и Ростов, не ясно. Оба княжества вскоре после этого попали под московское влияние; о Ярославле см.: Копанев А. И. Указ. соч. С. 28 и след.; о Ростове: Fennell, J. L. I. Emergence… P. 177 sq.; Nitsche P. Mongolenzeil… S. 595.

646

Когда Дмитрий Константинович, брат женатого на Василисе Андрея, в 1360-е гг. стал на короткое время великим князем владимирским, Тверь оставалась нейтральной в противоречиях между ним и Москвой. Когда великий князь тверской Михаил Александрович в 1370-е гг. притязал на великое владимирское княжение, Дмитрий Константинович Суздальско. Нижегородский оказал москвичам военную поддержку в их походе на Тверь в 1375 г.

647

Троицкая летопись… С. 365 (6848 г.); Н1Л мл. изв. С. 353 (6848 г.); ПСРЛ 15, I. Стб. 53 (6848 г.). См. Насонов А. Н. Монголы и Русь… С. 102: Fennell J. L. I. Emergence… P. 227.

648

Выше уже говорилось, что архиепископ Василий приезжал в Псков в 1333 г. крестить Михаила (ПСРЛ 10. С. 206 (6841 г.)). См. также: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 223 (6849 г); ПСРЛ 25. С. 172 (6849 г).

649

См.: ПСРЛ 10. С. 217 и след. (6854 г.). Только в Рогожском летописце сообщается, что Константин умер в этом году (ПСРЛ 15, I. Стб. 57). Тверской сборник не содержит известий под этим годом (ПСРЛ 15. Стб. 422).

650

См.: Fennell J. L. I. Emergence… P. 229. Дж. Феннелл высказывает предположение об убийстве Константина по настоянию московского великого князя, чему источники, однако, не дают ни малейшего подтверждения.

651

Хотя этот термин часто относят к выплачиваемой татарам подати («выход»), нередко он обозначал и прямой подворный или поземельный налог. См. об этом: Schulz W. Die Immunitat im nordostlichen Rubland des 14. und 15. Jahrhunderts. Untersuchungen zu Grundbesitz und Herrschaftsverhaltnissen // FzoG. 1962 Bd. 8. S. 50. Дань татарам здесь, вероятно, не подразумевается, потому что ее присвоение Всеволодом означало бы утаивание дани. О доставке похищенного золота хану ничего не известно.

652

Беш Таг — летняя резиденция хана; см.: Spuler В. Ор. cît. S. 266.

653

ПСРЛ 10. С. 218 (6854 г.).

654

Целью этого умолчания тогда было бы стремление скрыть притязания потомков Василия и Всеволода на тверской великокняжеский стол.

655

ПСРЛ 15. 1 Стб. 57 (6885 г.).

656

Fennell J. L. I. Emergence… P. 230 sq. Дж. Феннелл тем самым превращает Феогноста в поборника сотрудничества Москвы с кашинской линией. В действительности же в связи с третьим браком Симеона великий князь и митрополит обсуждали некое духовное дело («посоветова нечто духовне» — ПСРЛ 10. С. 218 (6855 г.), прежде чем они обратились за патриаршим благословением: это, естественно, касалось расторжения брака Симеона с Евпраксией.

657

Троицкая летопись… С. 371 (6857 г.).

658

В связи с временем правления литовского великого князя Ольгерда (1345–1377 гг.) Г. Штекль слишком расплывчато говорит о «политическом смыкании с Литвой… которое Тверь практиковала уже на протяжении продолжительного времени». См.: Stokl G. Russische Gesehichte… S. 166.

659

Рогожский летописец ничего об этом не сообщает (ПСРЛ 15, I. Стб. 58 и след.), подобно другим «тверским» летописям и иным источникам.

660

ПСРЛ 10. С. 220. И след. (6856 г.).

661

Там же. С. 221 (6857 г).

662

Fennell J. L. I. Emergence… P. 233. Точка зрения Дж. Феннелла обусловлена многими факторами: тем обстоятельством, что епископ Феодор был монахом в Кашине и поставил его тверским епископом митрополит Феогност (Р. 227); а также сопротивлением Феогноста браку великого князя московского с сестрой Всеволода Марией, которое Дж. Феннелл считает обусловленным политически (Р. 230); наконец, смыканием кашинских князей с Москвой, действительно имевшим место в более позднее время, причем Дж. Феннелл склонен относить контакты подобного рода и к более раннему периоду.

663

Как уже упоминалось, Кашин был вторым по значению городом Тверского княжества.

664

Hôsch Е. Ор. Cil. S. 58 sq. Критика Э. Хеша направлена против А. И. Клибанова, к мнению которого примыкает Л. В. Черепнин. См.: Клибанов А. К истории русской реформационной мысли. Тверская «распря о рае» в середине XIV века. // ВИРА. 1958. Т. 5. С. 237 и след.

665

Л. В. Черепнин. Образование… С. 525 и след., 535 и след. Приводимое Л. В. Черепниным известие Рогожского летописца (ПСРЛ 15, I. Стб. 58 (6855 г.)) касается отливки колокола для храма Спаса князем Константином Васильевичем. Л. В. Черепнин истолковывает эту акцию как уступку князя притязаниям городского населения, политические права которого были связаны с вечевым колоколом. Вече, городская сходка, в это время уже не имело значения на северо. востоке Руси. В сообщении этом, однако, должен подразумеваться князь Константин Васильевич Суздальско. Нижегородский. Сын кашинского князя Василия Михайловича по имени Константин не зафиксирован; см.: Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 484; Dworzaczek W. Op. cit. Tab. 25.

666

Fennell J. L. I. Emergence… P. 232 sq.

667

У Василия Михайловича не было младших братьев; по праву старшинства ему должен был наследовать старший сын его старшего брата. Поскольку Дмитрий Александрович погиб бездетным, новым князем тверским после Василия Михайловича должен был стать старший сын Александра.

668

ПСРЛ 10. с 221 (6857 г); ПСРЛ 25. С. 177 (6858 г).

669

Вдова убитого в 1326 г. в Орде Дмитрия умерла в 1349/50 г. в промежутке между двумя событиями: примирением Василия и Всеволода и бракосочетанием Ульяны с Ольгердом. См. — ПСРЛ 10. С. 221 (6857 г.).

670

Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 481.

671

Есть параллельный эпизод: незадолго до этого брат Ольгерда Любарт обратился к великому князю Симеону с просьбой позволить ему жениться на ростовской княжне, приходившейся Симеону двоюродной сестрой.

672

Rüb Н. Op. cit. S. 486.

673

ПСРЛ 10. С 222 (6858 г.). Вторая летопись (ПСРЛ 25. С. 178 (6859 г)) снова сообщает об этом под датой, смещенной на год позже.

674

ПСРЛ 10. С. 223 (6860 г.).

675

Там же. По инициативе Ольгерда стороны заключили мир, не доводя дело до вооруженного столкновения. См. также: ПСРЛ 23. С. 178 (6860 г.).

676

По мнению Дж. Феннелла (Fennell J. L. I. Emergence… P. 234), передача ярлыка Василию зависела от связей Александровичей с Литвой и от вмешательства Симеона Ивановича в Орде в пользу Василия, которое также было обусловлено этими связями. На самом же деле этот тезис ничем не доказывается, и Василий в любом случае должен был быть утвержден ханом, поскольку в 1349/50 г. хан уже поставил тверским князем Всеволода.

677

ПСРЛ 15, I. Стб. 61 (6860 г.) Свадьба князя Бориса Константиновича в других летописях упоминается двумя годами позже: ПСРЛ 25. С. 180 (6862 г). ПСРЛ 10. С. 227 (6862 г).

678

ПСРЛ 25. С. 179 (6861 г.).

679

См. об этом: Fennell J. L. I. Emergence… P. 218. Лишь в начале 1360-х гг. князь суздальско. нижегородский Дмитрий Константинович вновь занял антимосковскую позицию.

680

Пресняков А. Е. Укав. соч. С. 170.

681

Следует предполагать, что конфликты между обоими соседями уже имели место до начала военных столкновений на протяжении определенного времени. Данное столкновение закончилось значительными территориальными приобретениями Москвы за счет Рязани.

682

ПСРЛ 10. С. 224 (6860 г.). О Противоречиях между Москвой и Рязанью см.: Fennell J. L. I. Emergence… P. 219 sq.

683

Пресняков A. E. Указ. соч. С. 170.

684

Уже Петр пребывал в основном в Москве, не перенося туда, однако, официальную резиденцию митрополита. См. об этом: Nitsche P. Mongolen. zeit… S. 593.

685

ПСРЛ 25. С. 179 (6861 г.).

686

ПСРЛ 10. С. 226 (6860 г.). См. здесь: Tinneleld F. Op. cit. S. 367 sq. Ф. Тиннефельд показывает на основании византийских источников, что Феодорит притязал на титул «митрополита русского». Поскольку свое местопребывание он хотел иметь в Киеве, возможно, что Феодорит сознательно намеревался опереться на традицию, согласно которой Киев был центром общерусской митрополии, поставив, таким образом, вне этой церковной структуры преемников Максима, переехавшего во Владимир в 1299/1300 г. О роли патриарха тырновского и поставлении Феодорита см. еще: Meyendorff J. Op. cit. P 115, 164 sq.

687

ПСРЛ 15, I. Стб. 61 (6860 г.).

688

ПСРЛ 10. С. 227 (6862 г.).

689

См. здесь: Meyendorll J. Op. cit. P. 168 sq. Власть Романа распространялась на Литву с епархиями Волынской, Туровской и местопребыванием митрополита в Новогрудке, а также — на «малую Русь» с Владимиром Волынским, Луцком, Холмом (на Волыни), Галичем (в юго-западной Руси) и Перемышлем.

690

В августе 1355 г. Роман засвидетельствовал и подписал соглашение между византийским императором и болгарским царем. Литовцы явно поддерживали добрые отношения с Болгарией: его явствует и из поставления Феодорита в 1352 г., которое можно было использовать и как средство давления на Константинополь.

691

Согласно одному византийскому источнику, Роман даже был родственником жены Ольгерда Ульяны; тем самым он находился в родственных отношениях с тверским княжеским домом. Cм.: Tinnefeld F Op. cit. S. 369. Это известие, передаваемое Никифором Григорой, не подтверждается, однако, русскими источниками.

692

В противном случае это должно было бы найти отражение в русских и византийских источниках. См. в связи с этим излагаемые далее события начала 1370-х гг.

693

НеНшапл М. Grolîfürstentum… S. 819.

694

Сын Василия Михаил в 1350/51 г. женился на дочери Симеона.

695

Третьей женой Симеона была Мария Александровна (с 1349/50 г. или 1350/51 г.).

696

Поэтому власть Литвы над Брянском до этого момента следует считать по меньшей мере неустойчивой.

697

ПСРЛ 10. С. 228 и след. (6864 г).

698

Экземплярский А. В. Указ соч. T. II. С. 482.

699

В источниках о предполагаемом вмешательстве Всеволода Холмского ничего не сообщается. То, что Холм, удел Всеволода, располагался в юго-западной части Тверского княжества, т. е. неподалеку от Ржевы, также ничего не доказывает в данной связи.

700

И в этом известии тверской правитель наделяется то княжеским, то великокняжеским титулом.

701

ПСРЛ 10. С. 229 (6865 г).

702

По всей видимости, Алексей вел переговоры со Всеволодом, Василием и епископом Феодором об отношениях между обоими князьями, но единство достигнуто не было. Об ином отношении Алексея к Михаилу Александровичу почти десятью годами позже см.: С. 178–180, 181 и след.

703

ПСРЛ 10. С. 229 И след. (6865 г).

704

Там же. С 230.

705

Там же. В этом известии Всеволод Александрович ошибочно назван Федором. Федор Александрович погиб в Орде вместе с Александром Михайловичем в 1339 г.

706

Там же.

707

Там же.

708

ПСРЛ 10. С. 231 (6867 г.); ПСРЛ 15. I. Стб. 67 и след. (6867 г).

709

ПСРЛ 10. С. 231 (6868 г.).

710

«Потребное» — т. е. подобающее. В другом значении также — желаемое, необходимое. См.: Срезневский И. И. Указ. соч. T. II. Стб. 1299.

711

ПСРЛ 10. С. 231 (6868 г.); ср. здесь также: ПСРЛ 15. 1. Стб. 69 (6868 г.).

712

Так и в: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 141; Соколов П. Указ. соч. С. 388; иначе считает А. Е. Пресняков: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 199. Прим. I. По его мнению, князь Василий вел себя по отношению к Роману так же, как и тверской епископ.

713

Из возможного участия Константиновичей исходит А. В. Экземплярский: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 11. С. 544. Как станет ясно из последующих событий, но меньшей мере Семен Константинович действительно стоял на стороне своего дяди — весь вопрос в том, можно ли относить это наблюдение уже к 1360/61 г.

714

В. С. Борзаковский предполагает, что Василий Михайлович уступил Александровичам треть самой Твери (т. е. города), и после этого все князья Тверской земли разделили между собой волости. См.: Борзаковский В. С. Указ, соч. С. 137. А. Е. Пресняков, напротив, придерживается мнения, что Василий уступил Александровичам ту часть тверских владений, на которую мог претендовать их отец как один из трех (после гибели бездетного Дмитрия в 1326 г.) тверских Михайловичей. См.: Пресняков А. Е. Указ соч. С. 199 и след. Это означает, что в формулировке «треть вашей вотчины» все Тверское княжество рассматривается как вотчина Александровичей, из которой им, однако, конкретно следует лишь треть. Василий Михайлович, в свою очередь, присвоил эту треть явно незаконно (?). При подобном истолковании все же остаются некоторые сомнения Нельзя ли понимать цитированную формулировку летописи также и в том смысле, что Василий отнял у Александровичей треть их уделов (таким образом, не всю их вотчину, под которой подразумевается причитающаяся их отцу треть тверских владений), и потом вернул их обратно?

715

Ср. здесь: ПСРЛ 15. I. Стб. 70 и след. (6869 г.). Эта погодная запись типична для Рогожского летописца, характерной особенностью которого является то, что нередко он содержит несколько известий об одном и том же событии (о чем уже шла речь в главе, посвященной источникам), и корректное хронологическое согласование различных исходных данных не всегда оказывается под силу сводчику. Так, в стб. 71 сказано, что князь Василий вернулся из Беш Тага (осень 1361 г.); стб. 72 же перед известием, датированным августом 1361 г., повествует о том, что князь Василий вместе со своим сыном Михаилом и племянником Семеном отдельно от Всеволода и Ахмата отправился в Орду. Перед этим в стб. 71 сообщалось о прибытии Уруз-Буга зимой 1361/62 г. Об особенностях Рогожского летописца см.: Прохоров Г. М. Избыточные материалы… С. 185–203.

716

В тексте стоит: «Уруз-Буга Бездешский», т. е. иначе «Уруз-Буга из Беш Тага», что позволяет прийти к заключению о ведущем положенни этого татарина в Беш Таге.

717

ПСРЛ 15, I. Стб. 72 (6869 г. — последнее известие под этим годом).

718

Cm.: Егоров В. Л. Указ. соч. С. 45 и след.

719

ПСРЛ 15, I. Стб. 73 (6870 г.).

720

ПСРЛ 11 (второй том Никоновской летописи). С. 2 (6871 г.; ПСРЛ 15. I. Стб. 75 (6871 г.).

721

Представляется, что текст здесь испорчен.

722

ПСРЛ 15. Стб. 468.

723

«Сладок всем» — весьма многозначное выражение именно в данном контексте. О значении слова «сладок» см.: Срезневский И. И. Указ. соч. Т III. Стб. 410.

724

ПСРЛ 15. Стб. 468 и след.

725

Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 484; Dworzaczek W. Op. cit. Tab. 25.

726

ПСРЛ 15. 1. Стб. 75 (6781 г.).

727

Вполне понятно, что текст «Предисловия» содержит высказывания о ранней популярности Михаила, поскольку его составитель стремился к превознесению Михаила Александровича. С другой стороны, намерение воспрепятствовать вокняжению Михаила в соответствии с правом старшинства, приписываемое Елене, является в источниках единственным объяснением шагов, предпринятых кашинским княжеским домом против Михаила с 1363 г.

728

Далее станет ясно, что Михаил Александрович и в тяжелые времена пользовался устойчивой поддержкой тверского населения.

729

АСЭИ. Т. 3. № 116. С. 152. Приведенную в данном издании датировку (1362–1364 гг.) следует откорректировать таким образом: осень 1363 г. — ноябрь 1365 г. Советский историк Я. Н. Щапов ошибочно говорит о грамоте «кашинского великого князя» Василия Михайловича. См.: Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в древней Руси XI–XV вв. М., 1972. С. 237.

730

Ср.: ПСРЛ 15. I. Стб. 79 (6873 г.)

731

Там же. Стб. 73 (6870 г.).

732

Там же. Стб. 75 (6871 г.).

733

Tinnefeld F. op. CÎt. S. 372. Там же, в примечании 76 Ф. Тиннефельд высказывает мнение, что, несмотря на объединение, Алексей фактически оставался митрополитом лишь восточной Руси. Упоминается также, что Алексей не отваживался посещать епархии, находящиеся во владениях Ольгерда. как того требовал последний. Как показывают изложенные события, это верно лишь для более позднего времени.

734

ПСРЛ 15, I. Стб. 76 (6872 г.).

735

На основании раздела волостей между Александровичами, о котором уже шла речь выше, оба младших брата также должны были получить определенные владения.

736

ПСРЛ 15. I. Стб. 78 И след. (6873 г.): ПСРЛ 11. С. 4. (6873 г.).

737

См. об этом: Экземплярский А. В. Указ. соч. T. II. С. 488; Греков И. Б. Очерки но истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963. С. 52.

738

ПСРЛ 15, I. Стб. 167 (6907 г.); Журнал 115.го заседания Тверской ученой архивной комиссии, 23 декабря 1912 г. Тверь, 1912. С. 30 и след.

739

В литературе понимается в основном как имя собственное, схожее с немецким «Neustadt». Топоним «Городок», относящийся, по всей вероятности, к Новому Городку (Старице), документально зафиксирован в 1427 г. (ДДГ. № 23. С. 63).

740

ПСРЛ 15. 1. Стб. 81 (6874 г.); ПСРЛ 11 С. 8 (6874 г.).

741

ПСРЛ 15. I. Стб. 81 (6874 г).

742

ПСРЛ 11. С. 6 (6874 г).

743

Черепнин Л. В. Образование… С. 557. У Л. В. Черепнина Василий Михайлович «деградирует» до князя кашинского.

744

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 144; Vodoff WI. A propos des «achats»… P. 113 sq.

745

Здесь снова фиксируется анахронистическое употребление великокняжеского титула применительно к Михаилу Александровичу.

746

ПСРЛ 15. I. Стб. 84 (6875 г.).

747

Там же.

748

Так в: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. II. С. 269; Борзаковский В. С. Указ соч. С. 144 и след.; Экземплярский А. В. Указ. соч. т. II. С. 487; Пресняков A. EL Указ. соч. С. 301. Л. В. Черепнин, напротив, точно говорит о походе на Новый Городок; Черепнин Л. В. Образование… С. 558. Л. В. Черепнин исходит при этом прежде всего из того, что сама Тверь еще до этого была занята кашинскими войсками. Все же из цитированного сообщения не следует, что Тверь была захвачена. Пожалуй, речь может идти о размещении в Твери кашинского гарнизона; сторонников у Василия в Твери было явно недостаточно. Дополнительные сообщения источников см. также: ПС РА 11. С. 8 (6875 г.); но прежде всего: Троицкая летопись… С. 384 (6875 г.). Сильно сокращенное изложение Троицкой летописи дает основание для ошибочных интерпретаций в указанном выше духе:

«…и приехаша въ Тферь, велику погибель сътвориша людемъ и къ городу ратью ходили…».

749

Волочане — войска из Волока. Дамского. Этот город принадлежал Великому Новгороду в качестве территориального анклава. Он располагался к югу от тверской границы неподалеку от Холма. Поскольку великий князь московский был одновременно князем и в Новгороде, он распоряжался также и людьми Волока Ламского.

750

ПСРЛ 15, I. Стб. 84 (6875 г.); ПСРЛ 11. С. 8. (6875 г.).

751

Как уже говорилось. Михаил Александрович, по всей вероятности, управлял удельным княжеством Холмским от лица своего малолетнего племянника, сына умершего Всеволода Александровича. О расположении в районе Холма епископских волостей см.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 29.

752

Епископ Василий был посвящен в сан митрополитом Алексеем лишь осенью 1361 г.: см.: ПСРЛ 15, I. Стб. 84 (6875 г.); ПСРЛ 11. С. 8 (6875 г.). Политические «предзнаменования» позволяли ожидать от него, скорее, обратного поведения. Вероятно, он ориентировался в своих действиях не на политические соображения, а на правомочность завещания князя Семена Константиновича.

753

Несколькими годами позже тверской клир вновь встал на сторону Михаила Александровича, когда митрополит Алексей отлучил его, ставшего тем временем великим князем тверским, от церкви.

754

ПСРЛ 11. С. 8 и след. Согласно Рогожскому летописцу (ПСРЛ 15, I. Стб. 84 (6875 г.)), Михаил пленил только жену Еремея (но не Елену) и боярина Семена Яму (умер в Москве в 1386/87 г.: см.: ПСРЛ 15, I. Стб. 151 и след. (6894 г.)) и других бояр и служилых людей.

755

Согласно цитированному известию, Михаил встретился с послами в селе Андреевском. О его местоположении см.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 81. Примечания. Прим. 654.

756

Троицкая летопись… С. 385 (6875 г.).

757

ПСРЛ 11. С 8 и след.

758

ПСРЛ 11. С. 9 (6875 г.) Михаил Александрович в этом тексте постоянно обозначается как «князь», иногда, впрочем, как «князь Тверской».

759

ПСРЛ 15. I. Стб. 87 (6876 г.).

760

Относительно анахронистического титулования Михаила Александровича «великим князем в Рогожском летописце» см. выше.

761

ПСРЛ 15, 1. Стб. 87 и след. (6876 г.).

762

ПСРЛ 15. Стб. 429 (6876 г.).

763

См.: Раппопорт П. А. Указ. соч. С. 59. 189.

764

ПСРЛ 11 с 1Q. Об аресте Михаила в «Гавшине Дворе» здесь сказано следующее:

«И потомъ не за долго время внезапу безвестно приидоша изо Орды Татарове, князь Карачь и Оайдаръ и Тютекашь; они же, слышавше она, усумнешася и тако, посоветовавше и помыеливше, попускашса ихъ во свояси».

765

ПСРЛ 15. 1. Стб. 87 (6876 г).

766

Черепнин Л. В. Образование… С 560.

767

ПСРЛ 11. С. 10 (6876 г.); о дате смерти Василия см.: ПСРЛ 15, 1. Стб. 87 и след. (6876 г.).

768

Поскольку ответный удар Ольгерда, как будет показано далее, был нанесен уже осенью того же года, московское вторжение в тверские земли должно было состояться сразу после смерти Василия Михайловича.

769

ПСРЛ 15. I. Стб. 88 (6876 г.).

770

ПСРЛ 25. С 184 (6876 г.); ПСРЛ 11. С. 10 (6876 г).

771

ПСРЛ 25. С. 184 (6876 г.): ПСРЛ 151 1. Стб. 88 (6876 г).

772

Черепнин Л. В. Образование… С. 563.

773

ПСРЛ 15. 1. Стб. 88 и след. (6876 г.). Приводимая далее датировка осады Москвы концом ноября также восходит к этому источнику. Предыдущая победа над московским сторожевым отрядом имеет в нем точную дату — вторник 21 ноября, праздник Введения Богородицы во Храм, приходящийся на филипповский пост. Неверную датировку 21 декабря см.: ПСРЛ 25. С. 185.

774

ПСРЛ 15, 1. Стб. 90 (6876 г.); а также: ПСРЛ 15. Стб. 429 (6876 г.).

775

ПСРЛ 25. С. 185 (6876 г.). Ср. также: Nitsche P. Aufstieg Moskaus… Bd. 1. S. 229. A nm 254. Здесь подразумевается татарский карательный поход после тверского восстания против Чолхана. Весьма спорно, была ли Москва вообще затронута походом Федорчука: может быть, летописец имел здесь ввиду сопоставление с опустошением Тверского княжества в 1327/28 г.

776

ПСРЛ 15. Стб. 429 (6876 г.).

777

См.: ПСРЛ 15, 1. Стб. 87 (6876 г.) — о захвате Ржевы в 1368 г.; там же. Стб. 116 (6884 г.) — о новой попытке захвата в 1376 г.

778

ПСРЛ 15, 1. Стб. 91 (6877 г.); ПСРЛ 11. С. 12 (6877 г.) Тверские оборонительные сооружения были деревянными^ снаружи для пожароустойчивости они были обмазаны глиной. Это обстоятельство давало повод для высказываний о бедности Твери по сравнению с Москвой, где незадолго до этого был воздвигнут каменный Кремль. См.: Сахаров А. М. Города… С. ИЗ и след. С военной точки зрения подобные сооружения, однако, нисколько не уступали каменным. См.: Раппопорт П. А. Указ. соч. С. 132. Московские каменные укрепления следует расценивать прежде всего с точки зрения их престижности: см. об этом (хотя применительно к более позднему времени): Raba J. The Moscow Kremlin: Mirror of the Newborn Muscovite State. Tel Aviv. 1975. Впрочем, в 1372/73 г. строительство каменного кремля началось и в Нижнем Новгороде (Троицкая летопись… С. 394 (6880 г.)); завершено оно, однако, не было (Раппопорт П. А. Указ, соч. С. 132).

779

ПСРЛ 15, 1. Стб. 91 (6877 г.).

780

Об укреплении Переяславля: ПСРЛ 25. С. 185 (6877 г.); о нападении московских и волоколамских войск на смоленские земли: ПСРЛ 15. 1. Стб. 91 (6877 г., зима).

781

ПСРЛ 25. С. 185 (6878 г.).

782

ПСРЛ 15, 1. Стб. 92 (6878 г.).

783

Ср. здесь: РИБ. Т. 6. Приложения № 16–20. Стб. 97–120. См. также Tinnefeld F. Op. cit. S. 372. Патриарх Филофей ведет речь о русских князьях, на которых ему приносились жалобы (РИБ. Т. 6. Приложения № 20. Стб. 118). Клятвой, принесенной ими московскому правителю, они были обязаны «всем вместе итти войною против чуждых нашей вере, врагов креста, не верующих в Господа нашего Иисуса Христа, но скверно и безбожно поклоняющихся огню». Это — намек на язычников-литовцев.

784

РИБ. Т. 6. Приложения № 26. Стб. 149–152.

785

ПСРЛ 15. 1. Стб. 93 (6878 г.); О расположении Родни см. карту.

786

ПСРЛ 11. С. 13 (6879 г., сентябрьский стиль). Согласно: ПСРЛ 15, 1. Стб. 92 (6878 г.). Михаил бежал в Литву 24 или 29 августа. Дмитрий принял участие в походе, начиная со дня св. Симеона (1 сентября): Там же. Стб. 93.

787

Ioannîs Dlugossii Historiae Polonicae libri XII. T. III Lib. X. Cracoviae. 1876. P. 343. Соловьев С. M. Указ. соч. Кн. II. С. 271.

788

ПСРЛ 15. 1. Стб. 92 и след. (6878 г.).

789

Л. В. Черепнин, иначе от предлагаемой здесь интерпретации, ставит вопрос о том, что Москву побудили к нападению на Михаила предшествующие контакты великого князя тверского с Ордой. См.: Черепнин Л. В. Образование. C. 566. Все же старания Михаила получить ярлык на тверское княжение не представляли собой враждебных по отношению к Москве акций.

790

Nitsche P. Mongolenzeit… S. 602.

791

Согласно: ПСРЛ 15, 1. Стб. 93, Михаил должен был вернуться из Литвы за две недели до Филиппова заговенья, приходившегося на 14 ноября. С учетом продолжительности пути и его участия в последующем зимнем походе Ольгерда он действительно должен был отправиться в путь уже в сентябре, примерно за два месяца до 14 ноября.

792

Выбор терминов показывает, до какой степени еще и в это время великое владимирское княжение воспринималось как «великое княжение» в собственном смысле этого слова. Даже в тверском источнике, Рогожском летописце, подразумевается тем самым второразрядность «местного» тверского великого княжения.

793

ПСРЛ 15, 1. Стб. 93 (6878 г.); см. также: ПСРЛ 25. С 186 (6878 г.).

794

ПСРЛ 11. С. 13 (6879 г. — датировка в сентябрьском стиле).

795

ПСРЛ 15, 1. Стб. 94 и след. (6878 г.). Согласно А. Н. Насонову, это известие восходит к протографам московской Снмеоновской летописи. См.: Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 726. Высказывая это мнение. А. Н. Насонов явно руководствовался критическими оценками поведения Ольгерда, отчетливо присутствующими в этом сообщении. Критические отзывы в адрес Ольгерда наиболее всего соответствуют, однако, тверской точке зрения на события.

796

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975 г. С. 62.

797

О политике Ольгерда в целом см.: Heilmanп M. Gropfurstentum… S. 746 sq.

798

ПСРЛ 11. С. 14 (6879 г. — сентябрьский стиль).

799

ПСРЛ 15, 1. Стб. 95 (6878 г.). Эта летопись сообщает, что тверичи убили некоего Луку Аркатова и «люди много», проезжавших мимо тверского полевого лагеря у Волока Ламского. Ранее уже указывалось, что войска этого города осенью 1370 г. участвовали в опустошении западных районов Тверского княжества.

800

ПСРЛ 15, 1. Стб. 96 (6879 г.). Ивану Михайловичу было в это время тринадцать лет; о его рождении см.: ПСРЛ 10. С 230 (6866 г.). Рогожский летописец также называет его в этом месте уменьшительно — «Ивашка». Маленький княжич явно был послан в Орду заложником верности Михаила Мамаю.

801

ПСРЛ 25. С. 186 (6879 г.). А. А. Зимин указывает на проект договора, касающийся отношений между Великим Новгородом и Любеком (ГВНиП. № 42), в котором князь Андрей фигурирует в качестве наместника великого князя Дмитрия в Новгороде. А А. Зимин вполне правомерно идентифицирует этого Андрея как князя ростовского. См. Зимин А. А. О хронологии договорных грамот… С. 314. Прим. 6.

802

Так уже в: Беляев И. Д. Михаил Александрович, великий князь Тверской. Чтения ОИДР. 1861. Т. 38. № 3. С. 11.

803

ПСРЛ 15. 1. Стб. 96 (6879 г.).

804

ДДГ. № 6. С. 21 и след.

805

Черепнин Л. В. РФ А. Ч. I. С. 48. В той же работе на С. 48–51 Л. В. Черепнин подробно рассматривает условия, на которых было заключено перемирие, и датировку грамоты. В связи с ее датировкой 1371 г. необходимо вкратце указать на следующее: 1) грамота скреплена не великокняжеской печатью, а печатью митрополита Алексея; 2) позднейшая опись московского посольского приказа, на которую ссылается Л. В. Черепнин, однозначно различает договор 1371 г. и не дошедший до нас в оригинале Любутский мирный договор 1372 г.; 3) уже упоминавшееся летописное известие подтверждает заключение «промежуточного» мира в 1371 г.

806

Вскоре после этого с неизбежностью должно было выясниться, что Ольгерд ведет с Москвой двойную игру.

807

Черепнин Л. В. РФ А. Ч. 1. С. 46. В 1371 г. Новосиль, однако, находился под литовским влиянием; см. об этом далее. Вероятно, здесь подразумевается князь Роман Васильевич Ярославский. В московском мирном договоре с Тверью 1375 г. речь идет о «великом князе Ярославском» как о союзнике Москвы (ДДГ. № 9. С. 26). Москва явно стремилась в своей политике снизить значимость «местных» великокняжеских титулов, привлекая к себе одновременно своих союзников. Помимо Романа Ярославского в ДДГ № 6 мог подразумеваться и Роман Михайлович Брянский, также боровшийся против Твери на стороне Москвы В 1375 Г. См.: ПСРЛ 15, 1. Стб. 111 (6883 г.).

808

РИБ. Т. 6. Приложения. № 24. Стб. 140. Приведенную выше цитату см.: Там же. Стб. 138.

809

Tinnefeld F. Op. cit. S. 373.

810

ПСРЛ 25. С. 186 (6879 г.).

811

Вероятно, он посадил в завоеванных землях своих наместников. После возвращения московского великого князя Дмитрия москвичи отвоевали Бежецкий Верх и убили при этом Михайлова наместника Микифора Лыча: см.: ПСРЛ 15, 1. Стб. 98 (6879 г.).

812

ГВНиП № 15. С. 28 и след. О датировке см.: Зимин А. А. О хронологии договорных грамот… С. 315. Прим. 1. Все же наиболее ранний возможный срок составления этой грамоты следует относить ко времени после нападения на Бежецкий Верх летом 1371 г., а не ко времени прибытия Михаила на Русь 10 апреля 1371 г. Наиболее поздний возможный срок, как верно пишет А. А. Зимин, увязывается с упоминанием Андрея Ростовского как московского наместника в Великом Новгороде 22 августа 1371 г.

813

ПСРЛ 15. 1. Стб. 96–98 (6879 г.).

814

Будовииц И. У. Поддержка… С. 122.

815

Ср. здесь: Nitsche Р. Mongolenzeit… S. 602.

816

Черепнин Л. В. Образование… С. 571. Далее Л. В. Черепнин делает из этого вывод о том, что реноме Михаила Александровича на Руси было изрядно подорвано уже его сотрудничеством с Литвой, и Михаил, возможно, опасался перспективы полностью настроить против себя русских в результате прямой интервенции татар. Второй вариант объяснения Л. В. Черепнин видит в том, что Михаил с самого начала занимал позицию, связанную с ориентацией на победу своими собственными силами. Это, однако, не вполне соответствует ситуации, представленной в уже цитировавшемся тексте, когда Михаил явно отклонил предложенную ему татарами военную помощь.

817

Так в: Насовов А. Н. Монголы и Русь… С. 130.

818

Дмитрий был сыном Еремея Константиновича, двоюродного брата Михаила Александровича, так что родным племянником он ему не приходился. Еремей, явно заключивший отдельный мир с великим князем Тверским, умер 1 марта 1373 г.; см.: ПСРЛ 15. 1. Стб. 104 (6880 г.).

819

ПСРЛ 15, 1. Стб. 98 (6879 г.); о расположении Кистьмы см.: АСЭИ. Т. 2. № 354. С. 348 и след.

820

ПСРЛ 15. 1. Стб. 98 (6879 г.).

821

См. об атом: ПСРЛ 25. С. 187 (6879, 6880 гг.). Авторы указываемых далее работ справедливо объясняют спокойствие на тверском фронте рязанскими событиями. См.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 151; Экземплярский А. В. Указ, соч. Т. 2. С 491.

822

Tïnnefeld F. Op. cit. S. 373.

823

РИБ. T. 6. Приложения. № 25. Стб. 141–148.

824

Кровных братьев Михаила в живых больше не оставалось. Подразумеваются же здесь тверские удельные князья, стоявшие на стороне Михаила, т. е. все, кроме Михаила Васильевича Кашинского.

825

РИБ. Т. 6. Приложения. № 26. Стб. 149–152.

826

Там же. Приложения. № 27. Стб. 153 и след. Из этой записи следует также, что вместе с архимандритом Феодосием в Константинополь отправился «человек» великого князя Михаила, т. е. мирянин.

827

РИБ. Т. 6. Приложения. № 28–29. Стб. 155–166.

828

Tïnnefeld F. Op. cit. S. 374.

829

Известие о соглашении Михаила Васильевича с Москвой помещено в Рогожском летописце (ПСРЛ 15. 1. Стб. 98 и след.) непосредственно перед известием о победе Москвы над Олегом Рязанским и о рождении московского княжича Василия Дмитриевича (30 декабря 1371 г.).

830

Изображаемые далее события отнесены в летописях частично к 6880 г., а частично — к 6881 г. Полная датировка в Тверском сборнике, относящая взятие Торжка к 31 мая 1372 г. (ПСРЛ 15. Стб. 432 (6880 г.)), дает возможность доказать, что события относятся к мартовскому году 6880 (1372/73 г.). Другие летописи следуют, по. видимому, ультрамартовскому стилю: ПСРЛ 25. С. 187 и след. (6881 г.); ПСРЛ 35. С 49 (6881 г).

831

В целом литовские войска продемонстрировали исключительно высокую мобильность, но все же они были плохо подготовлены к длительной осаде. См. об этом: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 602.

832

ПСРЛ 15, 1. Стб. 100 (6880 г.).

833

ПСРЛ 15. Стб. 432 (6880 г.).

834

В: ПСРЛ 5 (С1Л). С. 232: «…И бысть межи има раздора и смятеся весь град, они же ни мала хотяху покоритися, и посылаху послы со ответы, а все с высокоумиемь…».

Местоимением «они» обозначена здесь «партия войны» в Торжке, состоявшая, наверняка, в первую очередь из людей, прибывших из Великого Новгорода. Поскольку Новгородские источники (а цитированный источник представляет собой новгородскую летопись) также сообщают о мирных предложениях Твери, недопустимо истолковывать эти предложения как пустой аргумент, призванный оправдать разрушения, учиненные тверичами в Торжке (как это делает В. Н. Вернадский; см.: Вернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961. С. 231 и след. При этом автор данной работы умалчивает о нападении на тверских купцов).

835

ПСРЛ 25. С. 189 (6881 г.). Л. В. Черепнин ссылается на московскую архивную запись о и сохранившемся договоре. См.: Черепнин Л. В. РФ А. Ч. 1. С. 49 и след. Согласно этой записи, мирный договор был заключен Ольгердом и его братом Кейстутом с Дмитрием Ивановичем и Владимиром Андреевичем Серпуховским. Западнорусская Супрасльская летопись (ПСРЛ 35. С. 49 (6881 г.)) говорит о «вечном мире», т. е. в отличие от летнего договора 1371 г. речь идет о бессрочном соглашении.

836

ПСРЛ 15. 1. Стб. 103 и след.: ПСРЛ 15. Стб. 433 (6880 г.).

837

Эта сумма названа в: ПСРЛ 25. С. 187 (6879 г.). Общая сумма дани, регулярно выплачиваемая Москвой в Орду, составляла в это время 5000 рублей, причем неизвестно, с какими временными интервалами осуществлялись выплаты. См. об этом: Roublev М. Le tribut aux mongols d'apres les testaments et accords des princes russes // Cahiers du monde russe et soviétique 1966. Vol. 7. P. 487–530. применительно к Твери источники лишь единожды называют сумму, явно имеющую отношение к дани: 2000 рублей, переданные Юрию Московскому в 1321 г.

838

ПСРЛ 15, 1. Стб. 104 (6880 г.); ПСРЛ 15. Стб. 433 (6880 г.). Датировка соотнесена с началом филипповского заговенья (15 ноября).

839

ПСРЛ 11. С 19 (6881 г.).

840

ПСРЛ 25. С. 187 (6879 г.). Этот источник сообщает о выдаче Ивана еще под 6879 г., а о Любутском мире под 6881 г., так что события даны в обратной хронологии. Следуя за соответствующим изложением московских сводов, подобным же образом освещают события и авторы некоторых работ; см.: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 303; Будовниц И. Отражение… С. 98. Корректное изложение событий см.: Черепнин Л. В. Образование… С. 575.

841

ПСРЛ 15, 1. Стб. 104 (6880 г).

842

ПСРЛ 11. С 19 (6881 г.): ПСРЛ 15. 1. Стб. 104 (6881 г).

843

ПСРЛ 15. 1. Стб. 104 и след.; ПСРЛ 15. Стб. 433 (6881 г).

844

Эквемплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 492; Греков И. Б. Очерки… С. 58.

845

ПСРЛ 15. 1. Стб. 105 (6881 г.).

846

Там же.

847

Meyendorff J. Op cit. P. 183. Автор цитируемой работы приписывает Киприану существенную роль в установлении мира между Москвой и Тверью. На самом же деле патриарший посол упоминается впервые примерно двумя месяцами позже заключения мира в связи с поездкой Алексея в Тверь; при этом активная роль Киприана в событиях вовсе не заметна. Кипрнан Цамблак. болгарин по происхождению, согласно Ф. Тиннефельду (Tinnefeld F. Op. cil. S. 374 sq.), был послан на Русь для проверки выдвинутых Ольгердом в 1371 г. обвинений. В 1375 г. Филофей посвятил его в сан митрополита киевского и литовского. При этом предусматривалось, что после смерти Алексея Киприан должен был перенять и его митрополию.

848

ПСРЛ 11. С. 21 (6882 г.); см. также. ПСРЛ 15, 1. Стб. 104 и след. (6881, 6882 гг.) относительно смерти епископа Василия 27 марта 1373 г. и поставления нового епископа Евфимия 9 марта 1374 г.

849

Черепнин Л. В. Образование… С. 576.

850

Борзаковский В. С. Указ, соч С. 158; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 492; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 305.

851

ПСРЛ 15. 1. Стб. 105 (6881 г.).

852

ПСРЛ 15. Стб. 434 (6882 г.). И в этой связи кашинский князь также назван уменьшительно «Васко», т. е. он должен был быть еще молод.

853

Десятью годами ранее Суздальско. Нижегородское княжество еще было главным соперником Москвы на Руси.

854

ПСРЛ 15, 1. Стб. 108 (6882 г.); троицкая летопись… С. 397 и след. (6882 г.). Весьма показательно, что московский свод конца XV в. содержит лишь лаконичное указание на рождение Юрия, не упоминая о переяславском съезде; см.: ПСРЛ 25. С. 190 (6882 г.). Таким образом, московский летописец умалчивает о событии, зная о котором, мы можем истолковывать новые притязания тверского правителя на великое владимирское княжение в 1375 г. как упреждающий удар.

855

В канун пасхального поста 1375 г., т. е. 4 марта. См. — ПСРЛ 15, 1. Стб. 109 (6883 г).

856

См.: Сыроечковский В. Е. Указ соч. С. 24.

857

Rub Н. Op. cit. S. 489 sq.

858

ПСРЛ 15, 1. Стб. 109 (6883 г).

859

В этой связи следует указать на сообщение Никоновской летописи (ПСРЛ 11. С. 13 (6879 г.)).

860

На Федорову неделю, первую неделю поста (5–11 марта).

861

На средокрестие, воскресенье в середине великого поста.

862

ПСРЛ 15, 1. Стб. 110 (6883 г.)

863

Там же. Стб. 112

864

Hermanni de Wartberge Chronicon Livomae // Scriptores rerum Prussicarum. Lipsiae, 1863. Vol fl. P. 105–110. Cp. еще: foannis Dlugossii Historiae Polonicae Libri X!f… Vol. [If. Lib. X. P. 360 sq.

865

ПСРЛ 15.1. Стб. 110 и след. (6883 г.). Мощная поддержка, полученная Москвой, могла быть связана с тем. что на этот раз Михаил попытался получить военную мощь от татар. Согласно: ПСРЛ И. С. 23, русские князья обвиняли тверского правителя в том, что (ранее) он привел на Русь литовцев и поддерживал контакты с Мамаем.

866

Относительно датировки см. полные и выдерживающие проверку данные в: ПСРЛ 15, 1. Стб. 110 и след.; ПСРЛ 15. Стб. 434 и след. (6883 г.). ПСРЛ 11. С. 23, напротив, неверно называет начальной датой московского похода на Тверь 21 августа.

867

ПСРЛ 15. Стб. 434 и след.; о расположении Даниловского городка см.: Там же. Стб. 435. Прим. 4.

868

ПСРЛ 15. 1. Стб. 111.

869

ПСРЛ 25. С 191 (6883 г.).

870

ПСРЛ 15. Стб. 434 и след. (6883 г.). См.: Черепнин Л. В. Образование… С. 580 и след. Л. В. Черепнин пытается здесь показать, что великий князь Михаил вынужден был запросить мира под давлением со стороны городского населения Твери. При этом он ссылается на следующее летописное известие:

«Князь Михайло, видев!» изнеможение граду своему, видевъ озлобление людемъ своимъ, вндевъ труд!) и погибель человеком!) и скотомъ, отъ глада бывающий восприя смирение и выела изнутри града послы свои…»

(ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 71 (6883 г.)).

В этом описании явно нет фактов, которые могли бы подтвердить тезис Л. В. Черепнина. При более внимательном рассмотрении оказывается, что советские историки интерпретируют слово «озлобление» в его современном значении. Согласно И. И. Срезневскому (Срезневский И. И. Указ. соч. Т. 2. Стб. 637 и след.), в древнерусском языке «озлобление», напротив, означает: 1) злобу; 2) несчастье; 3) оскорбление. Кроме того, Л. В. Черепнин ошибочно читает дательный падеж мн. ч. в «озлобление людемъ своимъ» как родительный мн. ч. В заключение следует указать и на то. что изложенная выше картина событий подтверждается новгородским сообщением о четырехдневном стоянии новгородских войск под Тверью.

871

ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 71 (6883 г.).

872

ПСРЛ 15. 1. Стб. 112 (6883 г.)

873

Текст договора 1375 г. был опубликован в: ДДГ. № 9. С. 25–28.

874

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. (62 и след. Схожим образом рассуждает и А. В. Экземплярский: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 493 и след.

875

Мазродин В. В. Образование… С. 110; Пашуто В. Т., «И въскипе земля Руская…» // История СССР 1980. № 4. С. 82, Vernadsky G. Op. cït. P. 255.

876

Насонов A. H. Монголы и Русь… С. 137.

877

Пашуто В. Т. «И въскипе земля Руская…»… С. 75.

878

Черепнин Л. В. РФ А. Ч. 1. С. 52.

879

Будовниц И. У. Отражение… С. 101 и след.

880

Черепнин Л. В. Образование… С. 569, 578 и след.

881

Schulz W. Zur Problematic.. S. 405 sq.

882

Детальный анализ уже предложен в: Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 51 и след.; поэтому далее (и из соображений экономии места) излагаются лишь наиболее существенные пункты.

883

Nitsche Р. GrofHursl… S. 15. Ср., напротив: Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 53; где неверно сказано, что Дмитрий Иванович в мирном договоре 1375 г. притязал на наличие у него «вотчинных прав» на великое владимирское княжение.

884

ДДГ. № 9. С. 26.

885

ПСРЛ 15. 1. Стб. 143 (6890 г.).

886

См. также: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 529 и след. В 1380-е — 1390-е гг. в Кашине имели свои резиденции два младших сына Михаила Александровича — Александр Ордынец и Борис.

887

ДДГ № 9. С. 26.

888

ДДГ № 9. С. 26.

889

Соловьев С. М. Указ. соч. Ка, 2. С. 277.

890

ПСРЛ 15,1. Стб. 113 (6883 г.).

891

Ср.: Hellmann М. Grundzüge… S. 33 sq.

892

Ср.: Черепнин Л. В. РФ А. Ч. 1. С. 50 и след. Л. В. Черепнин основывается на архивных записях Московского посольского приказа 1626 г., имеющих отношение к несохранившимся договорным грамотам.

893

См. обобщение m Hellmann М. Groflfürslentum… S. 752 sq.

894

Как «duх Lithuanîae» Витовт формально считался зависимым от польской короны. По преимуществу он, однако, правил как самостоятельный князь. Незадолго до смерти (1430 г.) он готовился короноваться королем Литвы. См.: Hellmann М.: Gropfürslenlùm… S. 753 sq.

895

О положении Твери между Москвой и Литвой см. также обобщающую оценку в заключении этой главы: С. 233–236 и след.

896

ДДГ. № 9. С. 26.

897

Там же. С. 28. Об упомянутом церковном празднике см.: Срезневский И. И. Указ. соч. Т. 2. Стб. 1131.

898

Нельзя с точностью определить, когда имело место первое «крестное целование», поскольку неизвестно, были ли после литовских походов на Москву в конце 1368 г. и конце 1370 г. заключены отдельные соглашения о мире между Тверью и Москвой, или же Тверь лишь присоединилась к соответствующим договорам между Литвой и Москвой. Помимо этого возможно, что речь в московско. тверском договоре шла не о мире, а всего лишь о перемирии. В любом из трех возможных случаев соглашение могло иметь место 16 января.

899

В: ДДГ. № 9. С. 26; московский великий князь объясняет: «А князи велиции крестьяньстни и ярославьстии с нами один человекъ». Тем самым княжество Ярославское, в которое входила захваченная тверичами ранее Молога. было поставлено под московскую защиту. Титулование ярославского правителя «великим князем» соответствует уже упоминавшейся «завышенной оценке» малых союзников Москвы: см. выше: С. 239. Прим. 39 к данной глазе.

900

«Московский мир» (лат.) — по аналогии с Рак Romans, обозначением Римской империи времен ее расцвета.

901

Так рассуждает X. Фляйшхакер: Fleîschhacker Н. Die steals — und volkerrechtlichen Grundlagen der moskauischen Auflenpolitik. Breslau, 1938 S. 14. X. Фляйшхакер опирается при этом на неверную датировку соглашения 1388 г. в раннем издании грамот: Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел. М., 1813. T. 1. № 28.

902

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 19. Автор этой работы полагает даже, что тверской великий князь «по существу… (добился) большого преимущества», имевшего своим результатом то, что шаги, предпринятые против него Москвой с 1367 г., не остались безнаказанными, и Тверь отстояла свою независимость.

903

Nitsche P. Mongolenzeil… S. 603.

904

ПСРЛ 11. С. 24 (6883 г.).

905

Там же. С. 25 (6884 г.); ПСРЛ 15, 1. Стб. 116 (6884 г.).

906

Ольгерд с помощью своего брата Кейстута утвердился в качестве великого князя литовского в борьбе против большинства других своих собратьев и дяди. В награду за помощь Кейстут (лит. Кинстуте) занял в Литве второе место рядом с Ольгердом и весьма самостоятельно руководил внешней политикой Литвы на Западе по отношению к Польше и Немецкому ордену.

907

Т. е. территории, непосредственно прилегающие к Владимиру-на-Клязьме.

908

ПСРЛ 15, 1. Стб. 118 и след. (6885 г.). Поскольку Переяславль и Ярославль были почти столь же удалены от места сражения, как и Тверь, отсутствие в битве тверских войск необъяснимо географическими условиями.

909

ПСРЛ 15. Стб. 439 (6886 г.).

910

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 49 (6887 г.).

911

Ср.: Nitsche P. Mongolenzeil… S. 605 sq. Г. А. Кузьмин сомневается в существовании союза между Мамаем, Литвой и Рязанью, о котором говорят московские летописи: Кузьмин Г. А. Рязанское летописание. М., 1965. С. 220. В атом вопросе исследователям пока не удалось добиться полной ясности.

912

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 2. С. 284.

913

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 164 и след.

914

Экземплярский А. В. Указ соч. Т. 2. С. 494

915

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 321.

916

Тихомиров М. Н. Куликовская битва 1380 г. // Вопросы истории. 1955. № 8. С. 17 и след.

917

Н4Л, список Дубровского; цит. по: Шабминаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906. Приложения. С. 155.

918

Черепнин Л. В. Образование… С 608.

919

Пашуто В. Т. «И всъкипе земля Руская…»… С. 85.

920

Ср.: ПСРЛ 15. 1. Стб. 139 и след., где в летописный текст включена московская версия событий; а также: ПСРЛ 15. Стб. 440, где рассказ рязанского боярина Софрония о битве обрывается через несколько строк.

921

ПСРЛ 15. Стб. 441 (6890 г.). Из содержания следует, что это известие относится к году, предшествующему походу хана Тохтамыша: зимой (1381/82 г.), как сказано в конце погодной записи, на востоке на небе появились знаки, предвещавшие грядущее несчастье.

922

ПСРЛ 15. Стб. 441 (6890 г.); далее: ПСРЛ 11. С. 41 (под 6886 г. в «Повести о Митяе»).

923

Т. е. одна из грамот, в незаполненном виде подписанных великим князем Дмитрием.

924

Об этих церковных процессах см.: Сахаров А. М. Церковь и образование русского централизованного государства // Вопросы истории. 1966. № 1. С. 50 и след. Tinnefeld F. Op. cit. S. 375 sq Появился вскоре и третий митрополит, прежде суздальский епископ Дионисий, противник Пимена. См. об атом указанные в данном примечании работы.

925

ПСРЛ 11. С. 79 (6890 г).

926

Там же; ПСРЛ 15. Стб. 442 (6890 г.; 2.е известие).

927

Авторы «Очерков по истории СССР. Период феодализма. Ч. 2» пишут на С. 230: «Нападение на Москву Тохтамыша, принесшее столько несчастья Руси, тверской князь Михаил Александрович решил использовать в своих интересах и отправил хану подарки». Схожим образом в: Насонов А. Н. Монголы и Русь… С. 135: «Тверской князь активно Тохтамышу не помогал. Но уже во время похода он выразил полную покорность, и ему прислали «ярлики»». Эта точка зрения, отмеченная предубежденностью, выглядит особенно гротескно на фоне бегства от татар московского великого князя.

928

ПСРЛ 15. Стб. 442 (6890 г.). К датировке: ПСРЛ 15, 1. Стб. 147 (6890 г.) — о предпринятом обходном пути.

929

См. выше: С. 69. В 1371 г. Ольгерд принес жалобы патриарху также от лица своего зятя Бориса против Дмитрия и Алексея: см.: РИБ. Т. 6. Приложения. № 24. Стб. 135 и след. См. также: ПСРЛ 15, 1. Стб. 147 (6890 г.).

930

ПСРЛ 15. 1. Стб. 147 (6890 г.); ПСРЛ 11. С. 81 (6891 г., очевидно — в сентябрьском стиле).

931

ПСРЛ 25. С. 210 (6890 г.). Пимен также оставался до этого времени в Твери; он был препровожден оттуда в Москву «с честью»; см.: ПСРЛ 15. Стб. 442 (6890 г.).

932

Киприан преследовал цель укрепления независимости церкви от великокняжеской власти; см.: Сахаров А. М. Церковь… С. 52. Может быть, он усматривал лучшие шансы для осуществления подобной политики при княжении во Владимире тверского великого князя, в не московского правителя. Пример с Митяем показывает, что в Москве начали сильно вмешиваться в церковные дела. Впрочем, Киприан уже был в Твери в 1374 г. (как посланец патриарха). Г. В. Попов явно заходит слишком далеко, утверждая, что с этого времени существовал «союз» между Киприаном и Михаилом. См. об этом: Попов Г. В., Рындниа А. В Указ соч. С. 77.

933

ПСРЛ 15. 1. Стб. 147 и след. (6890, 6891 гг.); ПСРЛ. 11. С. 82 (6891 г.).

934

Ср., напротив: Очерки истории СССР. Период феодализма… Ч. 2. С. 215. Здесь московская война с Тверью 1368–1375 гг. изображена как последняя серьезная угроза политической позиции Москвы.

935

ПСРЛ 25. С. 211 (6891 г.). ПСРЛ 15. 1. Стб. 149 (6891 г.) умалчивает о неудаче Михаила и сообщает лишь о его возвращении в Тверь.

936

Ср.: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 607 sq.

937

Вл. Водов, напротив, связывает «официальное преобразование» Твери в великое княжество с событиями 1382/83 г. (Vodoff Wl. La place… P. 34). Выше уже подробно говорилось о том, что «местное» тверское великое княжение образовалось примерно в середине XIV в. Для 1360-х гг. оно впервые документально фиксируется применительно к внутренним делам княжества, для 1370-х гг. — в патриарших грамотах и договоре 1375 г. Твери с Москвой. Вл. Водов, ссылаясь на источник начала XVI в., послание монаха Спиридона. Саввы, обращает особенное внимание на перевод выплаты дани под личную ответственность великого князя, но это обстоятельство по двум причинам не может служить доказательством его тезиса: 1) названный источник недостаточно надежен применительно к интересующему нас времени; 2) уже в договоре 1375 г. было установлено, что тверской и московский великие князья должны выплачивать свои дани только совместно и после предварительных консультаций. См.: ДДГ. № 9. С. 26. Другими словами: уже в это время каждый платил сам за себя.

938

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 327.

939

ПСРЛ 15. Стб. 442 (6890 г.).

940

ПСРЛ 11. С. 85 и след. (6893 г); ПСРЛ 15. Стб. 443 (6893 г.).

941

ПСРЛ 11. С. 85. Дело дошло до конфликта, когда Дионисий, посвященный в Константинополе третьим митрополитом, сделал остановку в Киеве. Киприан же отправился в Киев после того, как его не признал великий князь Дмитрий Московский. Дионисий, соперник Пимена, умер вскоре после своего поставления. См. об этом: Сахаров А. М. Церковь… С. 50 и след.; Tinnefeld F. Op. cit. S. 377 sq.

942

ПСРЛ 5 (С1Л). С. 241 и след. (6894 г).

943

ПСРЛ 11. С. 93 (6895 г., сентябрьский стиль). В этом известии сказано, что вокруг стены тверского города началось строительство «кожуха». Немного позже вокруг крепостных сооружений был вырыт еще и новый ров*. См. также: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 168.

*Э. Клюг явно ошибается. «Кожух» — это не вторая линия обороны Тверского кремля, а захаб (дополнительное укрепление башенного проезда). (Прим. ред.)

944

ПСРЛ 15. Стб. 444 (6897 г.).

945

См.: Мавродин В. В. О появлении огнестрельного оружия на Руси // Вопросы истории. 1946. № 8/9 С. 98–101; Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976. С. 78 и след. Автор последней из указанных работ сопровождает информацию об импорте пушек в Тверь знаком вопроса. В. В. Мавродин ссылается на одно из сообщений Карамзина, восходящее к несохранившейся летописной рукописи, в котором под тем же годом говорится о ввозе «на Русь» огнестрельного оружия. В. В. Мавродин указывает на географическое положение Твери, ее торговые связи с Литвой и Орденом и считает поэтому вполне достоверным, что Тверь, подобно Великому Новгороду и Пскову, получила первые огнестрельные оружия с Запада. К этому следует добавить, что информация Тверского сборника, как правило, имеет отношение к Твери, если внятно не сказано об обратном.

946

Александр вернулся в Тверь осенью 1386 г. вместе с ханским послом; см.: ПСРЛ 15. Стб. 444; ПСРЛ 11. С. 90 (6894 г.). Согласно: ПСРЛ 15. 1. Стб. 152 (6894 г.), Александр возвращался в Тверь кружным путем через Константинополь, что давало ему возможность встречи с Киприаном. Немного позже вернулся в свой родиной город и Василий; см.: ПСРЛ 15. Стб. 444 (6894 г.).

947

ПСРЛ 15, 1. Стб. 159 (6898 г., сентябрьский стиль). День свадьбы приходится на воскресенье 9 января 1390 г.

948

ПСРЛ 11. С. 90 (6895 г), ПСРЛ 15. Стб. 444 (6894 г.). Если Первое известие датировано в сентябрьском стиле, а второе — в мартовском, то данные о годе сходятся на 1387 г.

949

ПСРЛ 11. С. 90 (6895 г).

950

ПСРЛ 15. Стб. 444 (6897 г.). Вторично смещенный со своего поста Пимен вскоре после этого умер в Константинополе.

951

Дата, названная в: ПСРЛ 15. Стб. 445 (6898 г.) — воскресенье 3 июля, соответствует 1390 г. Поэтому в. ПСРЛ 11. С. 124 (6899 г.) дана неверная датировка

952

B Смоленского епископа в соответствии с: ПСРЛ 15 1. Стб. 159; ПСРЛ 11. С. 124, звали Михаилом; согласно. ПСРЛ 15. Стб. 445 — Митрофаном.

953

В этом эпизоде бросается в глаза, что Киприана и сопровождающих его лиц встречали те из потомков Михаила, которые были его наследниками по праву первородства. Действительно, в 1399 г новым великим князем тверским стал Иван Михайлович, а старший сын Ивана Александр получил тверское великое княжение после отца в 1425 г.

954

ПСРЛ 15. 1 Стб. 159 и след.

955

ПСРЛ 11. С. 124.

956

Там же. С. 125.

957

В Никоновской летописи (ПСРЛ 11) в указанном месте буквально сказано: «…и (Киприан) повеле епископу Еуфимию пребыти просто, кроме священных, дондеже, еще изтязав, размыслит». Перевести эту фразу довольно трудно. Примерный перевод может выглядеть так: «…и он приказал Евфимию оставаться просто, без духовных (знаков епископской власти? или же знаков принадлежности к духовному сословию вообще?), пока он будет раздумывать (о том), что еще потребно.» А. И. Клибанов делает отсюда вывод, что на первый взгляд суд, руководимый Киприаном, не счел правомерным смещение Евфимия с кафедры. См.: Клибанов A. И. Реформационные движения в России в XIV — первой половине XVI В. М., 1960. С. 152.

958

ПСРЛ 11. С. 125.

959

Там же. Э. Хеш называет это «мягкой формой наказания» Евфимия после смещения его с кафедры. См.: Hôsch Е. Ор. cït. S. 61, 200 (Anm. 445). А. И. Клибанов полагает, что Евфимий вообще не подвергся никакому наказанию: Клибанов А. И. Реформационные движения… С. 152.

960

ПСРЛ 11. С. 125.

961

На это указывал уже А. И. Клибанов. Клибанов А. И. Реформационные движения— 151. Соответствующие сообщения обеих упомянутых летописей см.: ПСРЛ 15. Стб. 445; ПСРЛ 15, 1. Стб. 160.

962

ПСРЛ 15, 1. Стб. 160, также в сообщении, содержащемся в тверском церковном уставе 1438 г., о поездке Киприана в Тверь; изложено в: Горский А., Новоструев К. Описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки. М., 1869. Отд. 111 Книги богослужебный. Ч. 1. С. 313.

963

ПСРЛ 11. с. 126 (6899 г.).

964

Там же.

965

О современном состоянии исследований см.: Hôsch Е. Ор. сil. S. 63 sq.

966

Meyendorff J. Ор. cil. P. 246 sq. В более ранних исследованиях новгородское сопротивление Киприану ставилось в связь СО стригольничеством; см.: Григорович В. Протоколы Константинопольского патриархата XIV-го столетия // ЖМНП. СПб., 1847. Т. 54. С. 156.

967

Hôsch Е. Op. cit. S. 61 sq. Житие Арсения сообщает, что Евфимий учил «многых во граде по своим похотем ходити». Далее утверждается, что суд над Евфимием был направлен и против «единомышленников его». См. об этом соответствующую цитату из неопубликованной рукописи в: Клибанов А. И. Свободомыслие в Твери в XIV–XV вв. // BMP А. 1958. Т. 6. С. 244.

968

Клибанов А. И. Свободомыслие… С. 241 и след.; также; Черепнин Л. В.Образование… С. 703.

969

Он же. Реформационные движения. С. 153.

970

Он же. Свободомыслие… С 241 и след.

971

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 364

972

Клибанов А. И. Реформационные движения— С. 157.

973

У Л. В. Черепнина прямо сказано, что Арсений столкнулся с враждебностью «широких масс посадского населения». См.: Черепнин Л. В. Образование С. 703.

974

Клибанов А. И. Реформационные движения. С. 153.

975

ПСРЛ 11. С. 125 (6899 г.) Известие помещено между сообщениями о двух поездках в Тверь, совершенных Киприаном в июле и августе 1390 г.

976

ПСРЛ 15. Стб. 446 (6900 г.).

977

ПСРЛ 11. С. 156 (6902 г.).

978

Троицкая летопись… С 437 (6898 г., осень).

979

ПСРЛ 25. С 219 и след.

980

Когда именно суздальско. нижегородское княжение приобрело статус «великого», как и в случае с Тверью, определить трудно. В связи с пленением Бориса Константиновича москвичами тверской летописец называет его «великим князем»; см.: ПСРЛ 15. Стб. 446. (6900 г.).

981

Борис умер в Суздале, родовом уделе своих предков, двумя годами позже: вероятно, он смог сохранить власть над Суздалем ценой признания верховного московского владычества См.: Троицкая летопись… С. 444 (6902 г.). Тезис А. Н. Насонова о том, что Тохтамыш поощрял «местный сепаратизм» на Руси, опровергается позицией, занятой Тохтамышем в данном случае. См.: Насонов А. Н. Монголы и Русь… С. 135.

982

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С, 51 и след. (6903 г.).

983

См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 2. С. 372; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 337 и след.

984

ПСРЛ 15. Стб. 471 (6912 г.).

985

ПСРЛ 15. Стб. 457 и след. (6905 г.); ПСРЛ 11. С. 167 (6906 г., сентябрьский стиль).

986

Семен Константинович умер бездетным в 1365 г. и, как упоминалось, завещал свой удел своему двоюродному брату Михаилу Александровичу. У Еремея Константиновича было два сына: Дмитрий и Иван. См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 520 и след.

987

У Ивана Всеволодовича был еще один брат по имени Юрий. Тогда как Иван умер бездетным, от Юрия пошли позднейшие удельные князья холмские. Согласно В. С. Борзаковскому, Иван был старшим из братьев. См.: Борзаковский В. С. Указ. соч. Родословная № 1. В других работах (и, кстати, в другом месте работа самого же В. С. Борзаковского) старшим братом все же назван Юрий: Борзаковский В. С. Указ. соч. Родословная № 2, № 3; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 545 и след.; Dworzaczek W. Op. cit. Tabl. 25.

По мнению автора настоящей работы, в пользу первого варианте говорит следующее: вскоре после смерти Ивана Всеволодовича (1402 г.), жившего в согласии с новым тверским великим князем Иваном Михайловичем, Юрий, державшийся до сей поры пассивно, начал борьбу за тверское великое княжение.

988

ПСРЛ 11. С. 166 и след. (6906 г.). Никоновская летопись, составленная из большого количества независимых друг от друга текстов, что может приводить к хронологическим неточностям, датирует поездку Ивана Михайловича в Литву временем до отъезда удельного князя холмского в Москву. Совершенно иначе выглядит сообщение Тверского сборника; в присущей этому своду менее обстоятельной манере рассказывается о том, что после отъезда Ивана Всеволодовича в последовавшую за этим зиму (в Никоновской летописи время года не названо) состоялась поездка Ивана Михайловича в Вильну. См.: ПСРЛ 15.Стб. 457 (6905 г.)

989

ПСРЛ 15, 1. Стб. 165 (6907 г).

990

ПСРЛ 15. Стб. 458 (6907 г.).

991

Троицкая летопись… С. 452 (6907 г., осень 1399 г., после смерти Михаила); ПСРЛ 15. Стб. 461 (6907 г., зима 1399/1400 г.).

992

Это соглашение апреля 1398 г. гласит: «Vortmer sо sali hertzog Vytawdt votbneven. das her keme vorderunge habin sal tzu Pleskower lande, sunder dem orden dotzu beholfen sal sien noch sinem vormogen, das die lande undertenig sullen werden dem orden. Der glidi sal der homeister herlzogen Vytawdt beholfen sien tzu betwingen das land tzu grosen Nowgarthen, und sich vorlzeien vor sich und sine nachkomelinge»*. Cм.: Lïv., Est. und Kurlàndisches Urkundenbuch nebst Regeslen. Hrsg. v. Fr. G. von Bunge. Dor.pat, 1859. Abt. I Bd 4. 1394–1413, № 1970. Sp. 206. (Далее сокр.: LUB).

*«Впредь герцог Витовт должен признать отсутствие каких. либо притязаний на землю Плескова но должен по возможности способствовать Ордену в том, чтобы эти земли были подданными Ордена. Равно магистр Ордена должен помогать герцогу Витовту в покорении земли Великого Новгорода и будет она предпочтена ему и его преемникам».

993

Согласно: LUB. Abt. 1. Bd 4. № 1978. Sp. 220, обязательство Ордена звучало так: «Vortme so sullen wir keine vorderunge haben zu grosse Nowgar.derland, sunder in welcherleie weise sie betwungen werben, von uns, unserm orden, adir an uns komen, sullen bliben deme vorgenanten herren Alexandro, sinen Chrislen.erben und nochkomelingen eweclich, doran wir den vorgenanten herren noch siene nochkomelinge in Keinerleie weise hindern sullen bi gulen truwen»**. Александр — крестильное имя Витовта. Сам Витовт, согласно: LUB Abt. 1. Bd. 4 № 1479. Sp. 225, обязался: «Ceterum terrae ас dominia Ruthenorum de Plescowe, qualitercunque, siv per nos aut per ipsum ordinem, comunctim aut divisim, acquisilae fuerint, vel alias qualitercunque devenerint, solus ordo easdem perpetuo obtinebit, nec unquam bona fide eundem. quominus easdem obtineat. impediemus»***.

**Впредь же не должны мы предъявлять никаких требований ко земли Великого Новгорода, каким бы обрезом они не выдвигались нами, нашим Орденом, чтобы они перешли к нам земли эти должны оставаться вышеназванному господину Александру, его христианским наследникам и потомкам навечно, а чем мы ни вышеназванному господину. ни его потомкам не должны никоим образом препятствовать к чинить неправду».

***Каким бы образом псковские земли русов впредь не были приобретены или как-нибудь иначе стали владениями пешими или этого Ордена, все вместе или порознь, они навеки принадлежат исключительно этому же Ордену и мы, поступая по совести, никогда не будем чинить ему препятствий во владении ими.» (авт.).

994

Hellmanr M. Das Gropfürstentum Litauen… S. 756 sq.

995

ПСРЛ 15. Стб. 458 (6906 г.).

996

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 2. С. 365 и след.; Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 170; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 496 и след.; Любавский М. К. Лекции… С. 168.

997

Романов Б. А. Указ. соч. С. 102; Мавродин В. В. Образование… С. 127. B. В. Мавродин бегло говорит о «торговом договоре», что, однако, не соответствует тексту источника. См.: Очерки истории СССР. Период феодализма… Ч. 2. C. 337; см. также: Nitsche P. Gropîürst… S. 30.

998

Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 84 и след.

999

См. Nitsche P. Gropfürsl… S. 33.

1000

См. договоры между Иваном Федоровичем Рязанским и Витовтом, а также — между Иваном Владимировичем Пронским и Витовтом 1427 г. ДДГ № 25, 26. С. 67 и след.; в упомянутом собрании рукописей под шифрами: Q — XVII — 58, лл. 47–48, или же. Q — XVII — 58, лл. 65–66 об., 47 об.; далее — договор между великим князем Василием II Московским и Дмитрием Шемякой и Дмитрием Юрьевичем Красным 1434/35 гг. под: Q — XVII — 58, 37–38 об., 42–42 об., опубликованные в: Бычкова М. Е. Докончальная грамота великого князя Василия Васильевича с Галицкими князьями // АЕ за 1977 г. М., 1978. С. 353–356; договор между Василием II и Василием Юрьевичем, заключенный около 1439 г. (ДДГ. № 36. С. 100 и след.) — под: Q — XVII — 58, лл. 33 об. — 37, 48–51 об.; договор между Василием II и Борисом Александровичем Тверским 1438/39 г. (о датировке см. далее: С. 291 — под Q — XVII–58, лл. 59 об. — 61 об. (ДДГ № 37. С, 105 и след.).

1001

Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот великих и удельных князей XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. 1958. № 6. С. 289

1002

ПСРЛ 6. (С2Л). С. 128 (6904 г.).

1003

Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 86.

1004

Уже А. Е. Пресняков считал датировку известия в Софийской второй летописи ошибочной: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 342. Прим. 1.

1005

ДДГ. № 15. С. 40 и слад.

1006

ДДГ. № 37. С 106 (1438/39 г.); № 53. С. 187 (1454/1456 гг.); № 63. С. 203 (1462 г.); № 79. С. 298 (1484/85 г.).

1007

ДДГ. № 15. С. 42. «А полонъ ти, брате, нашь московьскы, великого княжения, и Великого Новагорода отпустити без откупа…».

1008

ДДГ. № 15. С. 41.

1009

Там же.

1010

Ср., напротив, тверскую грамоту (АСЭИ. Т. 3. № 116. С. 152), составленную в 1363–1365 гг., называющую после великого князя Василия Михайловича сначала его племянника и лишь затем сына. Два других сына Михаила Александровича умерли еще до 1399 г.: Александр Ордынец — в 1389/90 г., Борис — в 1395 г. См.: ПСРЛ 15, I. Стб. 164 (6903 г.). Кроме Ивана и Василия в 1399 г. в живых, впрочем, был еще одни сын Михаила — Федор, Хотя в: ДДГ № 15 он и не назван по имени, там все же говорится (С. 41), что в случае татарского нападения два сына должны действовать совместно с москвичами, а третий — оставаться дома.

1011

Троицкая летопись. — С. 452 (6907 г.).

1012

Романов Б. А. Указ. соч. С. 95.

1013

Hellmann М. Gropfürstentum… S. 751, 840. Ссылаясь на: paszkiewicz N. О genezie i warlosci Kiewa Warszawa, 1938. M. Хеллманн говорит о том, что литовский великий князь Ягайло имел возможность вместо союза с Польшей заключить союз с Тверью. Все же то обстоятельство, что тверские послы в Константинополе в 1371 г. не поддержали план Ольгерда, отстаивая вместо этого перед патриархом правоту своего князя в отношениях с восточнорусским митрополитом Алексеем, показывает, что в Твери вряд ли с восторгом встретили бы подобное намерение. Ни от времени правления Ольгерда, ни от времени правления его сына Ягайло не известно ни малейших признаков тверской заинтересованности в церковно. политическом объединении с Литвой. Династическая связь с Тверью была для Ягайло невозможна из-за кровного родства; его мать была сестрой Михаила Александровича

1014

Впрочем, магистр Немецкого ордена констатировал, что при осуществлении этих намерений Витовт продемонстрировал свое «непостоинство». См.: LUB. АЫ. I. Bd. 4. Regesten. S. 45 (послание 8 августа 1397 г.).

1015

Так и в: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 175.

1016

Там же. Суждение В. С. Борзаковского противоречит итогу, Который подводит И. Д. Беляев, пишущий в своей работе 1861 г., что Михаилу Александровичу удалось сохранить свое княжество и даже привести его в наивозможно цветущее состояние и сделать его уважаемым соседями в то время, когда Тверь была уже сильно потрясена и ослаблена и когда Литва и Москва расширяли свои владения за счет соседей. См.; Беляев И. Д. Указ. соч. С. 1.

1017

О Твери см. Рикман Э. А. Новые материалы. С. 39–50; о Кашине: Он же. Топография Кашина… С. 62–69; о других городах: Он же. Обследование… С. 71–84. Воронин H. Н. Раскопки в Старице // КСИИМК. 1951. Вьт. 38 с. 42–47., Сахаров А. М. Города… С. 113 и след.

1018

Рубцов М. В. Указ. соч. С. 102. А. М. Сахаров, не уточняя времени, говорит о том, что Тверская земля — наиболее восточная область находок «пражских грошей». См.: Сахаров А. М. Города… С. 115 и след.

1019

Федоров Г. Б. Указ. соч. С. 144 и след.

1020

Там же. С. 166.

1021

М. В. Рубцов предполагал, что чеканка монеты началась в Твери уже около 1374 г. См.: Рубцов М. В. Указ. соч. С. 161. Эти данные приведены в упоминаемом М. В. Рубцовым, но недоступном для автора данной работы сообщении, опубликованном в «Санкт-Петербургском журнале» за 1780 г. С. 310 Все же надежно тверские монеты впервые фиксируются для времени правления Ивана Михайловича. См. об этом. Орешников Д. Русские монеты до 1547 г. М., 1896. С. 21 и след.; Спасский И. Г. Русская монетная система. Историко-нумизматический очерк. Л., 1970. С. 89.

1022

Рубцов М. В. Указ. соч. С. 91.

1023

ПСРЛ 15. 1. Стб. 165 (6907 г.).

1024

Воронин H. Н. Раскопки в Старице… С. 47

1025

В 1394/95 г. — строительство монастыря на Тьмаке (ПСРЛ 11. С. 156 (6902 г.)); в 1399 г. — серьезное обновление тверского храма Спаса (ПСРЛ 15, 1. Стб. 165 и след. (6907 г.)). См. также: Воронин H. Н. Тверское зодчество… С. 377 и след.

1026

Попов Г. В. О художественных связях Твери с Афоном // Старинар. Нова cepиja Београд, 1970. Кн. XX. (1969) С. 315–322.

1027

Как это было в обычае у русских князей. Михаил незадолго перед смертью постригся в монахи.

1028

ПСРЛ 11. С. 182; см. также: ПСРЛ 15, 1. Стб. 174 (6907 г.).

1029

ПСРЛ 11. С. 168 (6906 г.). В этом сообщении заслуживает внимания и последовательность перечисления князей:

«…тогда Киприанъ митрополитъ посла къ сыновомъ своимъ, къ велиикмъ княземъ Русскимъ къ Василию Дмитреевичю Московскому, къ Михаилу Александровичю Тферскому, къ Витофту Кестутьевичю Литовскому, еще же и къ великому князю Олгу Ивановичю Рязанскому, и ко многимъ княземъ и боаромъ и гостемъ…».

1030

ПСРЛ 15. Стб. 459.

1031

ПСРЛ 11. С. 168 (6906 г.). Великий князь московский получил в подарок икону с изображением св. Спаса.

1032

Дед, отец и сын — подобно трем великим князьям тверским.

1033

Под «дружиной» подразумевается княжеская свита.

1034

ПСРЛ 11. С. 180 и след. (6907 г.). Далее на С. 182 летописец показывает, сколь многие «гости» (купцы) из разных стран горевали на похоронах Михаила и восхваляли Тверь за такого князя.

1035

Где располагалась Въбрынь, определить невозможно. Согласно М. К. Любавскому. ее местоположение точно определить нельзя. См.: Любавский М. К. Образование… С. 116. О расположении других упоминаемых городов см. прилагаемую ниже карту: С. 387–388.

1036

Согласно Э. А. Рикману, как «два городка Микулиных» здесь обозначены две части Мнкулина, расположенные на противоположных берегах Шоши: на левом берегу — старая крепость, на правом — изначально неукрепленный и позднее превратившийся в городок посад. См.: Рикман Э. А. Обследование… С. 81.

1037

ПСРЛ 11 С. 180 (6907 г.). В.: ПСРЛ 3 (С1Л). С. 252 (6907 г.) сказано, что Иван Михайлович с сыновьями получил также и Ржеву. Однако, поскольку Ржева в 1401/02 г. принадлежала московскому удельному князю Владимиру Андреевичу (ДДГ. № 16. С. 43) и поскольку источники до и после 1399 г. не содержат ни малейших указаний на приобретение или потерю этого города великим князем тверским, упоминание Ржевы в CI А следует рассматривать либо как отзвук тверских притязаний, либо как отражение status quo, существовавшего несколько лет после 1446/47 г. — Софийская первая летопись восходит к своду 1448 г.; см.: Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 67 и след.

1038

См.: Nitsche P. GroBIürst… S. 18.

1039

В Москве в XIV в. дело дошло до раздела городских податей на три части: см.: Knackstedt W. Moskau. Studien zur Geschichte einer mittelalterlichen StadL Wiesbaden, 1975. S. 85 sq.

1040

См. карту «План города Твери».

1041

Александр Иванович и в самом деле стал в 1425 г. новым великим князем тверским, когда его дядя Василий был еще жив. В этой главе еще будет подробно сказано о том, что во время правления Ивана Михайловича не раз возникали конфликты между великим князем тверским и его братом Василием. Конкретные причины возникновения этих конфликтов в основном остаются в тени. Легко заподозрить, что вопросы престолонаследия играли при этом достаточно существенную роль. См. также: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 213.

1042

ПСРЛ 15, I. Стб. 164 (6903 г.).

1043

См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 551 и след.

1044

Там же. С. 520 и след.

1045

Троицка я летопись… С. 452 (6907 г., осень); ПСРЛ 15. Стб. 461 (6907 г., зима).

1046

В соответствии с вышесказанным, в любом случае неверно мнение К. В. Базилевича о том, что при Михаиле Александровиче «после уничтожения Кашинского и Холмского «уделов» было, собственно, закончено объединение всех тверских земель под властью тверского великого князя». См.: Базилевич К. В. Опыт периодизации истории СССР феодального периода // Вопросы истории. 1949. № H С. 79.

1047

Троицкая летопись… С. 452 (6907 г.).

1048

Там же. С. 453 и след.; см. также: ПСРЛ 11. С. 183 (6908 г.). Сообщение о том. что Иван Михайлович вступил на тверское княжение 7 марта 1400 г., можно рассматривать в связи со вторым утверждением Ивана Ордой. См.: ПСРЛ 4 (Н4Л). С 104 (6908 г.).

1049

Т. е. дьявол.

1050

Великий князь Иван Михайлович и его сыновья Александр и Иван.

1051

Вдова великого князя Михаила Александровича в другом сообщении была ранее названа другой формой имени — «Овдотья».

1052

Вдова князя Бориса Михайловича была дочерью великого князя Святослава Смоленского; см.: ПСРЛ 15. Стб. 443 (6893 г.).

1053

Т. е. «дьявольская хитрость» вышеназванных вдовы Бориса и ее боярина Воронца.

1054

ПСРЛ 11. С 183 и след. (6908 г.): см. также: ПСРЛ 15. I. Стб. 176 и след. (6908 г.).

1055

Исходя из собственного опыта, умирающий великий князь явно считал необходимым для гарантии внутренней стабильности Твери это крестное целование, которое должно было сохранить единство среди его прямых потомков. Представители боковых линий тверского княжеского дома явно не приняли участия в этом акте.

1056

В летописях вта часть Кашина называется Входоиерусалимской. очевидно — по Входоиерусалимском церкви. В. С. Борзаковский говорит о передаче слободы Сратеиского кешинского монастыря. См.: Борвакоаский В. С. Указ. соч. С. 178. Однако эта часть города впервые превратилась в монастырскую слободу лишь между 1437 г. и 1461 г.; см.: Рикман Э. А. Топография Кашина… С. 68. О передаче владений в 1400 г. см.: ПСРЛ 11. С 184; ПСРЛ 15. 1. Стб. 177.

1057

Иван Борисович явно был еще малолетен.

1058

ПСРЛ 15, 1. Стб. 177 (6909 г., предположительно — сентябрьский стиль).

1059

ПСРЛ 11. С. 184 (6909 г., сентябрьский стиль).

1060

Там же. С. 185. В предпринятом на Рязани походе против Смоленска участвовали наряду с Олегом и Юрием также князья пронский, муромский и ковельский. По данным Троицкой летописи (Троицкая летопись… С. 454 (6909 г.)), этот поход состоялся в августе.

1061

Еще осенью 1401 г. Витовт пытался вновь овладеть Смоленском, но не имел успеха (Троицкая летопись… С. 454 (6909 г.)). В 1402 г. рязанцы потерпели тяжелое поражение от войск Витовта (Там же. О 455 (6910 г.)). Весной 1404 г. Витовт семь недель осаждал Смоленск, но не взял его. Когда же Юрий после ухода литовцев отправился в Москву просить помощи, ему было в ней отказано, и 26 июня 1404 г. Смоленск окончательно перешел к Витовту (Там все. С. 457 (6912 г)); см. также: ПСРЛ 15. Стб. 471 (6912 г.). Осенью 1407 г. Юрий Святославич умер в монастыре под Рязанью (Троицкая летопись… С. 465 (6915 г.)).

1062

ПСРЛ 15, 1 Стб. 177 (6909 г.).

1063

Троицкая летопись… С. 455; ПСРЛ 11. С. 187 (обе — под 6910 г. с взаимно дополняющими друг друга до 1402 г. датировками). Предположение В. С. Борваковского о том, что Иван Всеволодович обошел своего брате, будучи принужденным к атому, не имеет под собой оснований: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 177.

1064

ПСРЛ 11. С. 188 (6911 г.).

1065

Раппопорт П. А. Указ. соч. С. 190. Автор этой работы рассматривает Опоки как тверское пограничное укрепление против Литвы, в то время как А. М. Сахаров со ссылкой на Л. В. Черепнина предполагает, что угрова исходила со стороны Москвы. См.: Сахаров А. М. Города… С. 121; Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 71.

1066

ПСРЛ 11. С. 188 (6911 г.). В Тверском сборнике (ПСРЛ 15. Стб. 471 (6911 г.)) неудача тверского великого князя завуалирована, так что очередная передача Кашина Василию изображается как акт милости со стороны Ивана. Уже упоминалось о там, что Тверской сборник восходит к великокняжескому тверскому своду.

1067

ПСРЛ 11. С. 189 (6912 г.). См. также. Там же. С. 190 о возвращении Александра.

1068

Там же. С. 191 (6913 г).

1069

Там же. С. 191 и след. (6913 г.).

1070

Там же. С. 192 (6913 г.). Иван и Василий заключили это соглашение в Страстную пятницу (17 апреля) 1405 г. Во вторник послепасхальной недели Василий вновь уехал в Кашин.

1071

Там же. В качестве временных рамок событий известие называет петровский пост (с 15 по 29 июня).

1072

ПСРЛ 11. С 192 (6913 г., 6914 г.).

1073

ПСРЛ 6 (С2Л). С 132; ПСРЛ 20.1. (Львовская летопись). С. 221 (оба известия— под 6813 г.).

1074

Эта не фиксирующаяся в русских источниках форма названия явно была в ходу у иностранцев с Запада. В «Брюггском итннерарин» (составлен около 1580 г.) Тверь обозначается как «Hotferie»; см.: Goetz L. К. Deulsch.russische Handelsvertrâge des Mittelalters. Hamburg, 1916. S. 51. Сигизмунд фон Герберштейн в своих записках о России, впервые опубликованных в 1549 г., пишет: «Tver, sive Otver, amplisslma olim ditto, una ex magnts Russiae prlnclpatibus ad Votgam fluvium slta…»* См.: Sigismund von Herberstein. Rerum Moscovi-ticarum Commenlarli. Basel, 1571 P. 73.

*«Тверь или Отверв, некогда обширнейшее владение одного из великих русских княжеств, расположимое по реке Волге..» (авт.)

1075

LUB. Abt. I Bd. 4. № 1665. Sp. 490 Regeslae ibidem. S. 80 (Me 1991).

1076

ПСРЛ 15. Стб. 471 и след, (ошибочно датировано под 6912 г.); ср.: Троицкая летопись… С. 460 (6913 г.). По сведениям Тверского сборника (ПСРЛ 15) при объявлении войны новгородцам Витовт обосновывал этот шаг тем. что Новгород принял у себя Юрия Смоленского.

1077

Важнейшим источником в этой связи является вышедшая из. под пера некоего тверича «Повесть о Плаве» (ПСРЛ 15. Стб. 472 и след.). При оценке этого текста нужно иметь в виду, что одни и те же события излагаются в нем по нескольку раз— что. то вроде обзоров постфактум. См.: Дубенцов В. И. «Повесть о Плаве…» С. 176–182.

1078

ПСРЛ 11. С. 193 (6914 г.); так же в опубликованном А. Н. Насоновым Фрагменте из неизданной рукописи Тверского сборника: Насонов А. Н. О тверском летописном материале… С. 27. Прим. 6. См. также: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 182; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 500.

1079

ПСРЛ 15. Стб. 472 (ошибочно датировано под 6912 г.). Ср.: Троицкая летопись… С. 461 (6914 г.).

1080

ПСРЛ 6 (С2Л). С. 133 (6914 г).

1081

ПСРЛ 11. С 193 (6914 г.).

1082

Согласно неопубликованной рукописи Тверского сборника, цитируемой в: Насонов А. Н. О тверском летописном материале… С. 27. Прим. 6 (6914 г.).

1083

В. С. Борзаковский и А. В. Экземплярский расставляют акценты иначе; из-за пребывания Василия и Юрия в Москве великий князь тверской не мог принимать решение свободно и оказал помощь Москве из-за ее давления. См.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 182; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 500. Однако из вышесказанного ясно, что Москва вела себя в это время по отношению к Твери пассивно даже тогда, когда война еще не началась, и москвичи находились еще в гораздо более благоприятном положении.

1084

Юрий вернулся в Москву во второй раз во время петровского поста (вторая половина июня) 1407 г., т. е. в промежутке между этими приездами в Москву он должен был находиться в Твери. См.; ПСРЛ 11. С. 198 (6915 г.).

1085

ПСРЛ 15. Стб. 475 (под 6916 г., поскольку в «Повести о Плаве» это рассматривается как основание позднейшего тверского отказа в помощи москвичам).

1086

ПСРЛ 15. Стб. 476.

1087

ПСРЛ 15. Стб. 475. Старцы занимались душеспасительными делами; как правило, это были почитаемые монахи.

1088

ПСРЛ 11. С. 198 (№ 15 г.); ПСРЛ 15. Стб. 473 (6915 г).

1089

«Отечество» явно отличается здесь от традиционного понятия «Отчины», отцовского наследия.

1090

Тверские старцы. См.: ПСРЛ 15. Стб. 478 (6916 г.)

1091

Там же.

1092

ПСРЛ 11. С. 198 (6915 г.).

1093

Там же. С. 201 и след. (6915 г.). В: ПСРЛ 15. Стб. 473 (6915 г.) днем недели отъезда Ивана Михайловича из Твери, который в предыдущем источнике датирован 20 июля, названа среда, и там же: Стб. 479, названа и дата — 21 июля. И дата, и день недели соответствуют 1407 г.; тем самым описываемые события могут быть датированы этим годом.

1094

ПСРЛ 15. Стб. 479 (6916 г.).

1095

Там же. Стб. 473 (6915 г.).

1096

Там же. Стб. 480 (6916 г.).

1097

Восточные городские ворота Твери назывались Владимирскими воротами. См.: Рикман Э. А. Новые материалы… С. 47. При Михаиле Александровиче в 1386/87 г. вокруг тверского кремля был выкопан ров; отсюда и Владимирский мост.

1098

Понятие «корм» первоначально означало «еда, питание». В средневековых русских источниках это слово часто обозначает подать, которую население определенной области должно было выплачивать исполняющему в ней служебные обязанности должностному лицу или носителю почетного титула.

1099

ПСРЛ 15. Стб. 474. (6916 г).

1100

Троицкой летописи…: С. 466 (6916 г.) сказано, что хан обещал Юрию «Кашина да третьей части Тфери».

1101

Вышеупомянутый посол Едигея.

1102

ПСРЛ 15. Стб. 480 (6916 г.).

1103

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 185.

1104

См.: ПСРЛ 15. Стб. 480 и след. (6916 г.).

1105

ПСРЛ 11. С. 204 (6916 г.); см. также: Троицкая летопись… С. 467 (6916 г); ПСРЛ 15. Стб. 474 (6916 г).

1106

ПСРЛ 15.1. Стб. 181 (6917 г.).

1107

Даниил Александрович был первым князем московским.

1108

ПСРЛ 15. Стб. 474 (6916 г.). За цитируемым отказом москвичам в Тверском сборнике следует изложение событий 1406 и 1407 гг., уже не раз цитировавшееся ранее.

1109

ПСРЛ 15. Стб. 474 и след. (6916 г).

1110

ПСРЛ 15. Стб. 482 (6916 г.); ПСРЛ 11, С. 207 (6917 г., сентябрьский стиль).

1111

ПСРЛ 11. С. 205 (6917 г).

1112

Там же. С. 209 (6917 г.); см. также: Spuler В. Op. cit. S. 144.

1113

Троицкая летопись… С. 468 (6916 г.).

1114

Там же. (6916 г).

1115

Там же. С. 368 и след. (6916 г.).

1116

ПСРЛ 15.1. Стб. 185 (6917 г.).

1117

Там же. Стб. 184 (6917 г.); ПСРЛ 11. С. 209 (6917 г).

1118

Рикман Э. А. Города Тверского княжества и сухопутные дороги // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 229.

1119

Черепнин Л. В. Образование… С. 717.

1120

Там же. С. 722; см. в этой связи в той же работе; С. 722–734.

1121

Так в: ПСРЛ 15. 1. Стб. 183 и след. (6917 г.), речь идет об осаждающих Москву полках «безбожных иноплеменников», вознамерившихся надолго остаться «в земле православной». В: ПСРЛ 15. Стб. 483 и след. (6916 г.) присутствует много выпадов против «окаянного» Едигея и «окаянных» татар. Великокняжеский московский свод конца XV в. (ПСРЛ 25. С. 238 (6916 г.)), хотя равным образом и не лишен словесных сентенций в адрес Орды, в этой связи лишь один единственный раз говорит о «безбожных измаилтянах».

1122

ПСРЛ 18 (Симеоновская летопись). С. 159 (6919 г.).

1123

ПСРЛ 15.1. Стб. 186 (6919 г.).

1124

Арсений умер в субботу 2 марта 1409 г.; см: ПСРЛ 11 С. 212 (6918 г.)

1125

По крайней мере в 1390 г. сам митрополит Киприан выдвинул Арсения кандидатом на тверскую епископскую кафедру.

1126

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 54 (6918 г.); см., напротив, весьма скупое известие в: ПСРЛ 15,1. Стб. 186 (6919 г.); ПСРЛ 11. С 215 (6919 г.). Преимущество следует отдать датировке этих известий 1411 годом. Ср. противоречащий подобному изложению событий, опирающемуся на Супрасльскую летопись, тезис Вл. Водова о том, что великий князь тверской вынудил митрополита Предоставить поставление епископа его княжескому усмотрению. См.: Vodoff La place… P. 39. Note 30. Вл. Водов опирается на одно место в цитируемой В. А. Кучкиным рукописи конца XVII — начала XVIII века (!), в котором почти теми же словами, что и в Никоновской летописи, сказано не о «призыве», но о «приказе» Фотию прибыть в Тверь. См. об этом: Кучкни В. А О тверском летописном материале… С. 349; а также: ПСРЛ 11. С. 215.

1127

Первухин Г. П. Указ. соч. С 48 и след.

1128

То, что тверская кафедра оставалась вакантной на протяжении почти двух лет. может объясняться разногласиями относительно способа избрания.

1129

ПСРЛ 11. С. 215. 218 (6919 г., 6920 г.).

1130

Там же. С. 218 (6920 г.).

1131

ПСРЛ 11. С. 219 (6820 г.).

1132

Борзаковский В. С. Укав соч. С. 186.

1133

В отличие от представленной здесь точки зрения, А. Е. Пресняков и Л. В Черепнин полагают, что развитие событий угрожало положению великого князя московского, а не Ивана Тверского. См.: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 347; Черепнин Л. В. Образование… С. 735. При этом не учитываются, однако, добрые отношения Москвы с сыновьями Тохтамыша; заняв подобную позицию, трудно объяснить, почему в XV в., когда власть Орды уже была сильно ослаблена, великий князь московский подвергался большому личному риску в результате своего появления при ханском дворе. Помимо этого, далее еще будет сказано об облегчении, которое испытали в Твери, узнав вскорости о свержении Джелал-ад-Дина.

1134

ПСРЛ 11. С 219 (6820 г.).

1135

Согласно: ПСРЛ 11. С. 219 (6921 г.), они вернулись в Дмитриев день (26 октября) 1412 г.: согласно; ПСРЛ 15. Стб 486 (6920 г.) лишь накануне филипповского поста (14 ноября).

1136

ПСРЛ 11. С. 220 (6921 г.).

1137

Там же. С. 219 и след.: 221 (6921 г.).

1138

См.: Рикман Э. А. Обследование… С. 78.

1139

ПСРЛ 11. С 221 (6921 г.).

1140

См. также. Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 187 189.

1141

Эпидемия 1416/17 г. (ПСРЛ 11 С. 232 и след. (6925 г.)); чума и голод осенью 1419 г. (ПСРЛ 11. С. 236 (6927 Г., 6928 г.); то же — осенью — зимой 1421/22 г (ПСРЛ 11. С. 238 (6930 г.)) — в 1423/24 г. — еще раз эпидемия в Твери и во всей Руси (ПСРЛ 11. С. 239 (6932 г.); ПСРЛ 15. Стб 488 (6932 г.)); то же — летом 1425 г. (ПСРЛ 15. Стб. 488 и след. (6933 г.)). 8 нюня 1413 г. Тверь полностью выгорела (ПСРЛ 15. Стб. 486 (6921 г.)). Москву ожидала такая же судьба двумя годами позже (ПСРЛ 15. Стб. 487 (6923 г.)).

1142

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 192; Мец Н. Д. Монеты удельного княжества Каш и некого // КСИИМК. Вып. 65 (1956) С. 60.

1143

Вадориов Г. И. Указ. соч. Табл. 25.

1144

ПСРЛ 11. С. 234 (6927 г.): «Тое же осени князь Андрей Дмитреевичь Тферьский прииде въ Новъгородъ Великий, и приаша его Новогородцы, а со Псковичи миръ взяша». Относительно Андрея Дмитриевича см. также: Экземплярский А. В Указ, соч. Т. 2. С. 521.

1145

ПСРЛ 11 С 238 (6930 г.).

1146

См.: Какакоза Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения Конец XIV — начало XVI в. Л., 1975. С. 55.

1147

ПСРЛ 15. Стб. 488 (6930 г.).

1148

Напротив. и Д. Мец исходит ив того, что в Кашине дело должно было дойти до открытого столкновения еще в 1425 Г. См.: Мец Н. Д. Укав. соч. С. 62. Впрочем, она основывается при атом на уже отвергнутом нами ранее предположении о том, что Василий Михайлович вновь стел князем кашинским лишь С 1425 Г. По мнению Н. Д. Мец, великий князь тверской посадил Василия в Каш ни на место Ивана Борисовича, поскольку последний отдался под московскую власть. Советская исследовательница предполагает, что этот факт должен был найти свое отражение в монетах Ивана Борисовича, несших на одной из сторон имя правившего в Москве с февраля 1425 г. Василия II и относившихся к типу монет, введенному в Москве при Василии II. Как справедливо указывает А. В. Экземплярский. с 1412 г. Иван Борисович больше не упоминается в летописях; см.; Экземплярский А В. Указ. соч. Т. 2. С. 538. Цитированная выше запись от 1 января 1415 г. вообще является последним свидетельством об этом князе. Поэтому представляется необходимым более тщательное исследование отвергаемой Н. Д. Мец (Мец Н. Д. Указ. соч. С. 56) возможности принадлежности упомянутых монет Ивану Борисовичу Волоколамскому иди же его суздальскому тезке.

1149

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 348 и след.; см. также: Черепнин Л. В. Образование. С. 705 и след. (Л. В. Черепнин приходит к аналогичному выводу).

1150

Рубцов М. В. Указ, соч Деньги великого княжества Тверского… G 224. Тверские монеты с двуглавым орлом дошли до нас с надписью последнего великого князя тверского Михаила Борисовича (1461–1485 гг.). См.: Там же. С. 308 и след. № 412–416. Об истолковании московской символики двуглавого орла см.: Alel G. The Adoption ol the Muscovite Two.Headed Eagle. A Discordant View // Speculum. 1996. Vol. 41. P. 1–21. В указанной работе изложен следующий взгляд на проблему. Великий князь московский Иван III после установления дипломатических контактов с Габсбургами перенял символ двуглавого орла, употребляемый также и немецкими императорами. С учетом того, что Я. С. Лурье подчеркивает лидерство Твери во введении символа двуглавого орла (правда, на монетах. а не на печати великого князя, как у Ивана III), мы можем предположить, что на Москву повлияли и тверские образцы См.: Лурье Я. С. Идеологическая борьба в руской публицистике конца XV — начала XVI в. М.; Л., 1960. С. 391. Иван III аннексировал Тверь в 1485 г., а в 1486 г. он принял первого посла Габсбургов Николауса Поппеля. Какой же образец лежал тогда в основе тверской чеканки? М. Хеллманн указывает на печать с двуглавым орлом немецкого короля Сигизмунда 1402 г. См.: НеIImann М. Moskau und Byzanz // JGO. N. F. 1969.17. S. 336 sq Abb 4. Эта печать может иметь отношение и к уже упоминавшимся монетам с двуглавым орлом, предположительно относящимся к времени правления Ивана Михайловича (1399–1425 гг.). Учитывая тверские торговые связи с Западом, а также и то, что в Византии двуглавый орел, в котором много раз усматривали прообраз русского символа, фиксируется лишь как орнаментальный знак, а не как властный символ, на сегодняшний день «западная» гипотеза представляется наиболее убедительной О тверских монетах с двуглавым орлом, надежно относимых к последнему великому князю тверскому Михаилу Борисовичу.

1151

Летописный фрагмент ГАКО, рукописная коллекция. № 1554. Цит. в: Кучкин В. А. О тверском летописном материале… С. 347. Прим. 10.

1152

ПСРЛ 4 (Н4Л). С 120 и след. (6933 г.).

1153

См: Экземплярский А В. Указ. соч. Т. 2. С. 536 и след. Сын Василия Дмитрий упомянут единственный раз при рождении в 1440 г.

1154

ПСРЛ 15 Стб. 488 (6933 г.) Названный днем смерти Дмитриев день приходился на 26 октября.

1155

Там же. Стб. 489; Летописный фрагмент ГПБ. Q IV. № 216. Цит. по: Насонов А. Н. О тверском летописном материале… С. 3 (о пленении Василия).

1156

Сколь сильно еще в сознании современников было обособление Кашина, показывает одна из новгородских грамот зимы 1446/47 г., содержащая предложения относительно договора между Борисом Александровичем и Великим Новгородом. Одна из статей этой грамоты касается новгородцев, собиравшихся «во Тфери жити, или во Тферьскомъ княженьи, или в Кашини». См.: ГВНиП. № 20. С. 37.

1157

Летописный фрагмент ГПБ. Q. IV. № 216. Цит. по: Насонов А. Н. О тверском летописном материале… С. 30; ПСРЛ 7. С. 245.

1158

Иван Иванович в последний раз упомянут в летописях в связи с походом на Плаву (1406 г.). Юрий Инанович, третий сын Ивана Михайловича, упоминается лишь раз в связи со своей женитьбой (1422/23 г.) См.: Dworzaczek W. Op. cit Tabl. 25.

1159

C. М. Соловьев полагал, что Борис занял тверской престол «мимо старых прав двоюродного деда и мимо новых прав племянника». См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 2. С. 420. В соответствии с завещанием Михаила Александровича, Василий, двоюродный дед Бориса, не имел никаких прав на Тверь. Сохранял же он за собой права на Кашин, на что Борис не обратил никакого внимания. Что касается племянника Бориса. Ивана Юрьевича, то здесь следует учитывать общую запутанность правовой ситуации с престолонаследием, о чем уже говорилось.

1160

Цитата из Евангелия от Луки (1:52) «низложил сильных с престолов и вознес смиренных».

1161

ИФСП… С. 16. Предлагаемый здесь перевод отличается от перевода г. Хейнингера в немецкой версии статьи: Базилевич К. В. Опыт периодизации истории СССР… Немецкое издание: BazileviC К V. Versuch einer Periodisierung des Feu da Izeita Iters in der Geschichte der UdSSR. Переиздано в: Nitsche P. (Hrsg.) Die Anfânge des Moskauer Staates. Darmstadt. 1977. S. 242. Спорное место звучит в оригинале так: «власть приимше тферсквго чиноначальства, гордыя власти сверже…» В отличие от Г. Хейнингера, переводящего: «лишил он власти гордых тверских начальников», автор данной работы понимает «власть тферскаго чиноначалъства» в указанном выше смысле как единую фразу. См. также взгляд, высказанный на сей счет Я. С. Лурье: Лурье Я. С. Идеологическая борьба… с. 361.

1162

См.: Nisdhe P. Grobfürst… S. 27. sq.

1163

Василий Дмитриевич, как уже упоминалось, женился в 1390 г. на дочери Витовта.

1164

Nitsche P. Mongolenzeit… S. 620.

1165

Hetlmann М. Grobfürstentum… S. 762 sq.

1166

ПЛ II (П2Л). С. 42 (6936 г.).

1167

ДДГ. № 23. С. 62 и след.

1168

А. В. Экземплярский, напротив, полагает, что Борис сблизился с Литвой, поскольку он предвидел возникновение трудностей с Москвой. См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 508. Однако со стороны Москвы в это время вряд ли следовало ожидать какой. либо опасности.

1169

Pfitzner J. Grobfürst Witold von Litauen als Staatsmann. Briinn, Prag, Leipzig, Wien, 1930. S. 158.

1170

Fleischhacker H. Op. cit. S. 15.

1171

Соловьев С. M. Указ. соч. Ки. 2. С. 420 и след.

1172

О датировке см: Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот. С. 294 и след.

1173

ДДГ. № 25–26. С. 67 и след.

1174

Дед Бориса Александровича Иван Михайлович первым браком был женат на сестре Витовта, т. е. Витовт приходился Борису двоюродным дедом.

1175

Родные дяди Бориса, братья его отца, к этому времени уже умерли. Здесь явно подразумеваются его двоюродные деды — плененный Василий Михайлович и удельный князь Федор Михайлович Микулинский.

1176

У Бориса был младший брат по имени Ярослав, действовавший в 1430.е гг. по приказанию Бориса как тверской воевода. О Ярославе известно немногое: может быть, он был удельным князем в Городне. См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 555.

1177

Романов Б. А. Указ. соч. С. 103.

1178

Витовт стремился по возможности обезопасить себя на тот случай, если его коронация привела бы к войне с Польшей. С тверской позиции значение этого договора состояло не столько в защите от третьих сторон, которую он обеспечивал, сколько в установлении дружественных отношений между партнерами по договору, — Твери некого было опасаться в это время, кроме Литвы.

1179

При этом указывается на присутствие тверских торговых людей в Смоленске, Витебске, Киеве, Дорогобуже (под Смоленском) и в Вязьме.

1180

ПСРЛ 15. Стб. 489 (6936 г.) См. об этом: Hellmann M. Grobfürstentum… S. 762. Литовцы, получив значительную сумму денег, ушли из новгородских земель.

1181

ПСРЛ 15. Стб. 489 (6937 г.): ПСРЛ 35. (Евреиновская летопись). С. 230. и след. (6938 (1430 г.)). Помимо этого см. также: Hellmann M. Grobfürstentum… S. 763 sq.

1182

См. обстоятельное исследование в: Alef G. A History of the Muscovite Civil War. The Reign of Vasili II (1425–62). Ph., D. Thesis. Princeton University, 1956. P. 115 sq., сведения о дальнейших событиях можно почерпнуть в работе: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 620 sq.

1183

Иначе в: Черепнин Л. В. Образование… С. 763.

1184

Nitsche Р. Mongolenzeit… S. 624.

1185

Hellmann M. Grobfürstentum… S. 763.

1186

Свидригайло вновь вернулся в Литву из московских владений, где он нашел убежище от Витовта, осенью 1409 г. См.: ПСРЛ II. С. 211 (6918 г.).

1187

ПСРЛ 15. Стб. 489 (6938 г.) Поскольку погодная датировка приводится здесь после сообщении о смерти Витовта. известие явно датировано в мартовском стиле 1431/32 г.

1188

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 57 (6939 г.). Точная датировка битвы при Ошмяне понедельником, 8 декабря 1432 г., позволяет точно датировать этот поход. См. также: LUB. Abt. I. Bd. 8. № 634. P. 371; орденский магистр Ливонни сообщает гроссмейстеру Немецкого Ордена о планируемом походе Свидригайло, в котором также «der grosze here von Otver im mit macht wollen by va lien und vele andir Ruschen lande…» («пожелали участвовать великий князь Тверской и многие из иных Русских земель»). Это известие датируется 7 октября 1432 г.

1189

ПСРЛ 15. Стб. (6940 г.). Куда бежал Свидригайло. в цитированных летописях не сообщается. Вероятно, он направился в Полоцк или Витебск, где у него было особенно много сторонников.

1190

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 57

1191

ПСРЛ 20.1 (Львовская летопись). С. 238 (6940 г.). Согласно многим летописным известиям, князь Юрий Иванович Тверской (третий сын великого князя Ивана Михайловича) в 1422/23 г. женился на дочери некоего Ивана Дмитриевича; СМ. Об атом: ПСРЛ 6 (С2Л). С. 142 (6930/31 г.); ПСРЛ 8. С. 91 (6929 г.); ПСРЛ 11. С. 238 (6930 г.); ПСРЛ 25. С. 245 (6929 г.). Многие авторы исходят из того, что в этих сообщениях подразумевается Иван Дмитриевич Всеволжский; см. Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 189; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 503 и след.; Alef G. The Crisis of Muscovite Aristocracy: A Factor in the Growth of Monarchical Poweg // FroG 1970. Bd. 15. P. 41. Но Иваном Дмитриевичем звали также тверского удельного князя дорогобужского; вероятно, его дочь и вышла замуж за Юрия Ивановича. См. об этом: Вздорнов Г. И., Указ. соч. Табл. 24.

1192

ПСРЛ 15. Стб. 490 (6941 г.); ПСРЛ 25. С. 250 и след. (6941 г); ПЛ II (ПЗЛ). С. 128 (6941 г.).

1193

В: ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 57, в атом месте назван Спасов день, причем под этим обозначением могут подразумеваться три дня: 1 августа (первый Спас). 6 августа (второй Спас) и 16 августа (третий Спас).

1194

Там же. С. 57 и след. В конце похода Свидригайло покинул свое войско, а сам отправился в Киев.

1195

Так и обстояло дело в действительности с конца 1440.х гг. См.: Hellmann M. Grobfürstentum… S. 768.

1196

ПСРЛ 25. С. 251 (6942 г.). Убежище в Твери нашла также и мать Ивана Можайского. Сестра Ивана была замужем за Борисом Александровичем. см.: ПСРЛ 23 (Ермолинская летопись). С. 153 (6955 г.).

1197

К «враждебным Москве элементам» тверской политики Л. В. Черепнин причисляет: 1) тверские союзные связи с Витовтом; 2) не вошедшее в текст договора соглашение с Сигизмундом, заключенное во второй половине 1430.х гг.: 3) предоставление убежища Ивану Дмитриевичу Всеволожскому (1432 г.) и Ивану Андреевичу Можайскому; а также: 4) поддержку Василия Косого в 1435 г. См… Черепнин Л. В. Образование… С. 770.

1198

ДДГ. № 33. С. 83 и след. О мотивах рязанской политики Москвы, которая перед лицом татарской угрозы Рязани была направлена в первую очередь на обеспечение безопасности границы между Рязанью и Москвой см.: Alef G. Muscovite Civil War… P. 135 sq.

1199

ДДГ. № 32. C. 82 и след.

1200

См.: Nitsche P. GroBfriirst… S. 48.

1201

Alel G. Muscovite Civil War… P. 141.

1202

ПСРЛ 24 (Типографская летопись). С. 183 (6943 г.). Заключительные слова: «…и собрася к нему дружины его 300 человек» можно понимать по. разному. Ясно, что возвратный глагол «собратися» относится к Василию Косому. Последующие слова понимаются здесь в связи с термином «собратися». Если бы этих людей послал Борис, то соответствующая информация фигурировала бы до сведений об отправке материальной помощи.

1203

ПСРЛ 25. С. 252 (6943 г.). Цитированная выше Типографская летопись, единственный источник, сообщающий о предоставлении помощи, была составлена при ростовской епископской кафедре в 1480.е гг. Это — лояльная по отношению к Москве, но независимая от московского летописания летопись. См.: Лурье Я. С. Общерусские летописи… С. 218. См. также указания на Ростов в приведенной выше цитате.

1204

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 58 и след. (6941 г., 6943 г.).

1205

ПЛ II (ПЗЛ). С. 132 (6943 г.).

1206

После убийства великого князя литовского Сигизмунда (1440 г.) Свидригайло вплоть до самой своей смерти (1452 г.) удалось утвердиться на Волыни. В это время он в качестве местного князя правил Луцком. Луцк был столь же удален от Твери, как, к примеру, прусские орденские земли, поэтому впредь Свидригайло не играл никакой роли в союзной политике Твери. См. также: Hellmann М. Grobfürstentum… S. 766 sq.

1207

См. об этом: Alef G. Muscovite Civil War… P. 137 sq.

1208

ДДГ. № 37. C. 105 и след.

1209

Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот… С. 302 и след.

1210

ПСРЛ 15. Стб. 491 (6947 г.).

1211

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 194.

1212

Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 124.

1213

В договоре 1399 г. между Михаилом Александровичем и Василием Дмитриевичем (ДДГ. № 15. С. 41) потенциальные враги обоих русских великих княжеств названы в ином порядке: «А быти нам, брате, на татары, и на литву, и на немци, и на ляхи заодин.» В 1438/39 г. Польша переместилась, таким образом, в списке врагов с четвертого места на второе. В этом нашла свое отражение нарастающая полонизация Литвы после поражения Свидригайло; с точки зрения русских, поляки все более становились силой, направляющей политику западного соседа Руси.

1214

О развитии отношений между Литвой и Тверью после победы Сигизмунда (1435 г.) не сообщает ни одна летопись.

1215

ДДГ. № 37. С. 106.

1216

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 93.

1217

В. С. Борзаковский упоминает Сишку как приток Волги, впадающий в нее неподалеку от Ржева: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 47.

1218

ИФСП… С. 16 и след.

1219

ПЛ II (ПЗЛ). С. 133 (6947 г.). О прибытии князя Владимира Даниловича в 1433/34 г. см.: Там же. С. 128 (6942 г.). Владимир, в свою очередь, сменил князя по имени Александр Федорович, отъехавшего в Москву. В этой связи следует вспомнить, что в 1433/34 г. в Москве началась борьба между Василием II и Юрием Дмитриевичем. Как кажется, она повлекла за собой утрату Москвой влияния на Псков. Возникший таким образом вакуум власти был заполнен вначале Литвой, а впоследствии — Тверью.

1220

В. С Борзаковский, А. В. Экземплярский и В. Дворжачек не упоминают о тверском князе по имени Александр Иванович, которого можно было бы идентифицировать с князем, пришедшим в Псков из Твери. Впрочем, в дошедших до нас генеалогиях неназванными остаются и другие князья, к примеру, Андрей Иванович, упомянутый как «младший брат» Бориса Александровича только в: ДДГ. № 37. С. 105. См. об этом: Борзаковский В. С. Указ, соч Родословная № 2, 3.

1221

Hellmann М. Grobfürstentum… S. 765 sq.

1222

См.; Ibid. S. 791 sq. (изложение M. Хеллманном внутреннего устройства Литвы).

1223

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 60 (6948 г.).

1224

В западной Руси продолжали внимательно следить за действиями Андрея Дмитриевича и после его правления в Смоленске: только в западнорусской Супрасльской летописи упоминается о том, что он возглавлял тверское войско, выступившее в 1444 г. против Великого Новгорода. См.: ПСРЛ 35. С. 60 (6952 г).

1225

ПСРЛ 15. Стб. 491 (6948 г.): Н1Л мл. изв. С. 421 (6949 г.): ПЛ II (ПЗЛ). С. 134 (6949 г.); ПСРЛ 25. С. 262 (6949 г.); все эти летописи не содержат никаких указаний на участие Твери в этом походе. См. также: Бернадский В Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке… С. 248.

1226

На основании дошедших до нас крайне обрывочных сведений здесь можно лишь выдвинуть гипотезу, которая может послужить предметом дискуссии. Если она верна, то следует добавить, что тверское влияние в Пскове возрастало сравнительно недолго. В 1442 г. в Пскове упоминается князь Александр Феодорович, причем упоминается он без предшествующего сообщения о смещении «тверского» князя Александра Ивановича. Может быть, мы имеем здесь дело с простой опиской. В том же году (1442) умер «князь Александр» в Пскове, а в следующем сентябрьском году из Москвы в Псков прибыл князь Александр Васильевич. См.: ПЛ II (ПЗЛ). С. 135 (6950 г., 6951 г.).

1227

ПСРЛ 12. С. 42 (6950 г.).

1228

ПСРЛ Z3. С. 150 И след. (6950 г).

1229

ДДГ. № 38. С. 107 и след.; О датировке см.: Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот… С. 303 и след.

1230

Alef G. Muscovite Civil War… P. 264.

1231

Вернадский В. H. Укав. соч. С. 251.

1232

Н1Л мл. изв. С. 424; ПСРЛ 16. Стб. 185: ПСРЛ 12. С. 61. Две последние летописи датируют это нападение 6952 г., причем записи под этим годом начинаются с сентябрьских или вообще осенних событий. Таким образом, известие датируется в сентябрьском стиле. То же следует отнести и к Супрасльской летописи: ПСРЛ 35. С. 60. Хотя в известии под 6952 г. и нет отправных точек для датировки, однако последующие известия под 6953 г. и 6954 г. сходны по содержанию с соответствующими сообщениями ПСРЛ 25. Вне всяких сомнений, датировки ПСРЛ 25 даны здесь в сентябрьском стиле, как это демонстрирует П. Ниче при переводе дат в современном летоисчислении в немецком издании: Nische Р Aulstieg Moskaus… Bd. II. S. 62 sq. Четвертая новгородская летопись (ПСРЛ 4. С. 123 и след.), в которой все сообщения о тверских нападениях на новгородские земли сдвинуты на год назад (6953–6956 гг. вместо 6952–6955 гг.), дает такое же отклонение в хронологии и применительно к московским событиям.

1233

Заборовье — село в 38 верстах от Твери.* См.: АСЭИ. Т. 3. С. 596.

*В действительности в летописи речь идет о Заборовской волости, располагавшейся в 50 км к северо-западу от Торжке. (Прим. ред.)

1234

ПСРЛ 35 (Супрасльская летопись). С. 60 (6952 г.); Н1Л мл. изв. С. 424 (6952 г.).

1235

ПСРЛ 12. С. 61.

1236

Н1Л мл. изв. С. 425 (6953 г.); ПСРЛ 16. Стб. 186. (6953 г.).

1237

ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 124 (6954 г.).

1238

ПСРЛ 20, 1. С. 193 (6953 г.).

1239

ПСРЛ 25. С. 263 (6953 г.).

1240

Н1Л мл. изв. С. 426 (6953 г.); ПСРЛ 16. Стб. 188 и след. (6953 г.).

1241

Там же.

1242

Об этом и о последующих московских событиях в целом см.: Alef G. Muscovite Civil War… P. 264 sq.

1243

Alef G. The Battle of Suzdal’ in 1445. An Episode in the Muscovite War of Suссession // FzoG. 1978. Bd. 25. P.19. В своей диссертации Дж. Алеф высказывается осторожнее: Шемяка «бежал в Углич, город, расположенный неподалеко от тверской границы» (Idem. Muscovite Civil War… P. 269.). На самом же деле, хотя Углич и располагался поблизости от тверской восточной границы, от Твери он был удален так же. как и от Москвы. Очевидно, что Дмитрий Шемяка искал убежища в Угличе, поскольку этот город входил в его удел и располагал сильной крепостью.

1244

ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 125 и след. (6955 г.): ПСРЛ 16. Стб. 189 (6954 г); ПСРЛ 30 (Н2Л). С. 171 (ошибочно датировано под 7954 г.).

1245

ПСРЛ 25. С. 264 (6954 г.); см. также: ПСРЛ 12. С. 67 (6954 г.): ПСРЛ 18. С. 196 (6954 г).

1246

ПСРЛ 15. Стб. 492 (6953 г.): ПСРЛ 20. 1 (Львовская летопись). С. 259. и след. (6954 г.): ПЛ 1 (ПIЛ). С. 47 и след. (6954 г.); ПЛ II (ПЗЛ). С. 136 и след. (6954 г).

1247

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 2. С. 421. Пресняков А. Е. Укав. СОЧ. С. 400; Vernadsky G. Op. CÎt. P. 321 sq.; Очерни истории СССР периода феодализма… Ч. II. С. 263; Черепнин Л. В. Образование… С. 791 и след.

1248

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 196.

1249

Мавродин В. В. Образование… С 156 и след.

1250

Экземплярский А. В. Указ. соч. T. 1. С. 171 (автор подтверждает факт соучастия великого князя тверского, правда, сопровождая в ту констатацию оговорками при ссылках на дальнейший ход событий). Так же высказывается по этому вопросу и В. С. Борзаковский. В другом месте своей работы А. В. Экземплярский, напротив, высказывается об участии Бориса Александровича в заговоре отрицательно. См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 509.

1251

См. Alef G. Muscovite Civil War… P. 279 sq. Высказываясь Против участия Твери в заговоре против Василия II. Дж. Алеф использует в качестве аргумента еще и то обстоятельство, что, оказывая поддержку Дмитрию Шемяке. Борис Александрович провоцировал бы и возникновение оппозиции со стороны тверских удельных князей.

1252

ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 126 (6955 г.); ПСРЛ 16. Стб. 190 (6954 г.) Если исходить из того, что Дмитрий Шемяка установил эти контакты сразу же после своего вокняжения, то получается, что новгородских послов удерживали в Твери по меньшей мере до середины мая 1446 г.

1253

Л. В Черепнин увязывает новгородский проект договора (ГВНнП. № 20) с четырех месячным пребыванием новгородского посольства в Твери. См.: Черепнин Л. В. Образование… С. 795 и след. Все же эту грамоту следует датировать зимой 1446/47 г. См.: Зимин А. А. О хронологии договорных грамот Великого Новгорода… С. 323. Тем самым ее приходится интерпретировать с учетом кардинального изменения политической ситуации: см.: С. 304 и след. Кроме того, в ГВНнП № 20. С. 38 упомянут новгородский посол Павел Федорович. Задержанных же в 1446 г. в Твери послов звали Федор Яковлевич и Василий Степанович.

1254

Alef G. Muscovite Civil War… P. 280.

1255

ПСРЛ 25. C. 266 и след.

1256

Заволжье — область к северу или же к северо. востоку от Волги.

1257

ПСРЛ 23. С. 153 (6954 г.).

1258

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 100. Согласно Л. В. Черепнину, московские летописи умалчивают о целом ряде деталей, имеющих отношение к большой династической войне. Поскольку их составители пытались скрыть ослабление Москвы, «известие», переносившее вину ва низложение Василия с в ну три московских сил (на которые эта вина и должна быть полностью возложена) на «третьи силы» (т. е. на Тверь, а косвенно — на Орду), естественным образом служило этой цели.

1259

О постепенном упадке Орды после смерти Едигея (1419 г.) см.: Spuler В. Op. clt. S. 166 sq.

1260

О «Слове похвальном» (сокращенно: ИФСП…) см. выше: С. 34.

1261

ИФСП… С. 39.

1262

ПСРЛ 25. С. 266 (6954 г.). Здесь, впрочем, в качестве посланца Дмитрия упомянут лишь епископ Иона.

1263

ИФСП… С. 41.

1264

ПСРЛ 25. С. 267 и след. (6955 г.).

1265

ИФСП… С. 41.

1266

Там же.

1267

Удельный князь дорогобужский, до этого неоднократно упоминавшийся в качестве тверского воеводы.

1268

ИФСП… С 41.

1269

Здесь содержится намек на исторический прообраз. Ярослав Мудрый (ум. 1054 г.), согласно преданию, выступил как мститель за своих братьев Бориса и Глеба, «страстотерпцев» и первых мучеников русской церкви. «Слово похвальное» содержит немалое число подобных аллюзий; часть из них имеет античные и библейские корни.

1270

Князь из боковой линии суздальской династии, состоявшей у Бориса на службе.

1271

ИФСП… С. 42.

1272

ПСРЛ 25 С. 268 (6955 г.).

1273

В это время к Василию II прибыли два бежавших из Орды царевича — Касим и Агуб, которые были приняты им на службу.

1274

ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 126 (6956 г).

1275

См.: ПСРЛ 15. Стб. 492 (ошибочно датировано под 6953 г.): «Тое же осени князь Дмитрей Шмяка даль великому князю Василию Василиевичу Вологду, а бояре княжь Василиевы все отъиха отъ князя Дмитреа кь великому князю Борису Александровичу.»

1276

ПСРЛ 23. С. 153 и след. (6955 г.).

1277

ПСРЛ 20,1. С. 260 и след. (6954 г.); Устюжский летописный свод (далее сокращенно: УЛС). С. 81 (6955 г.).

1278

ИФСП… С. 51 и след.

1279

Там же. С. 44.

1280

Иван Андреевич стал впоследствии важным союзником Твери; далее об этом еще будет сказано.

1281

ПСРЛ 25. С 268 (6955 г).

1282

ИФСП… С. 45.

1283

ПСРЛ 15. Стб. 493 (6954 г.).

1284

ПСРЛ 23. Стб. 154 (6955 г.).

1285

ПСРЛ 15. Стб. 493 (6954 г.).

1286

ИФСП… С. 45.

1287

Там же.

1288

ПСРЛ 25. С. 268 (6955 г.). Плещеев упомянут также В: ИФСП… С. 45.

1289

УЛС… С. 81 (6955 г.): «И князь Борис Александрович дасть ему силу, и поиде князь великни к Москве».

1290

ПСРЛ 25. С. 269 И след. (6955 г., 6956 г.).

1291

Углич принадлежал к уделу Шемяки.

1292

ИФСП… С. 46.

1293

Там же. О тверском фортификационном мастере Микуле Кречетникове, умение которого способствовало взятию Углича, говорится: «…таковъ беяше той мастеръ, но яко и среди немець не обрести такова».

1294

ПСРЛ 15. Стб. 493 (6954 г.).

1295

ИФСП… С. 46 и след.

1296

Идентифицировать князя Дмитрия Федоровича не удается. Может быть, в нем следует усматривать неизвестного нам представителя микулинском боковой линии тверского княжеского дома. См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. II. С. 551 и след. Однако может быть и так, что он был «служилым князем», происходившим из другой части Руси, подобно князю Федору Шуйскому, кашинскому наместнику великого князя тверского.

1297

Среди многочисленных тверских бояр, перебежавших в Москву в мае 1476 г., имя Григория Никитича названо первым. См.: ПСРЛ 25. С. 308 (6984 г.).

1298

Московский наследник Иван Васильевич получил от своего отца весной 1449 г. титул великого князя. Это была мера, к которой Василий прибег для обеспечения порядка престолонаследия. См. об этом: Nitsche P. Grobfurst… S. 79 sq. Тверской аноним составлял «Слово похвальное» около 1453 г.; см.: Лихачев Н. П. ИФСП… С. LIV.

1299

ИФСП… С. 47.

1300

Смерды — это, по всей вероятности, «особая, отличающаяся от прочих свободных, категория сельского населения». Их точное социальное положение до сих пор остается неясным. Обозначение «смерд» имело презрительную окраску, очевидную и в приведенной выше цитате. См. Rub Н. Das Reich von Kiev // HGR Bd. 1/I. S. 399 sq.

1301

ИФСП… C. 47.

1302

Часть тверичей, скрываясь по двое или по трое за щитами, продвигалась к городу. Обороняющиеся горожане стреляли по ним из пушек, луков и камнеметательных устройств. Первая атака тверичей была отбита. На следующий день наступающие применили штурмовые башни, открыли по городу орудийный огонь и нарушили водоснабжение. Полнота деталей говорит в пользу достоверности изображаемых в данном источнике событий. См.: ИФСП… С. 48 и след.

1303

Когда горожане сами подожгли посады, Борис велел тушить пожары и останавливать горожан (ИФСП… С. 48). Городская часть Ржевы располагалась на левом, высоком берегу Волги. Вокруг укрепленной части города на обоих берегах реки располагались посады. См. — Рикман Э. А. Обследование… С. 72.

1304

Казимир был сыном Ягайло (ум. 1434 г.).

1305

ИФСП… С 50.

1306

О значении глагола «обрезати» см.: Срезневский И. И. Указ. соч. T. II. Стб. 353. Здесь явно подразумевается ввод великого князя Бориса во владение.

1307

ИФСП… С. 50.

1308

ПСРЛ 10. С. 230.

1309

Борзаковский В. С. Указ соч. С. 42 и след. Уже H. М. Карамзин считал, что часть Ржевы принадлежала Москве, а часть — Твери. См.: Карамзин H. М. Указ, соч. Т. 5. Примечания. С. 26. Прим 122.

1310

ИФСП… С. 51.

1311

ПСРЛ 15. Стб. 493 (6954 г.). Наместников звали Василий Константинович и Лев Измайлов.

1312

ИФСП… С. 51.

1313

Там же.

1314

ГВНиП. № 20. С. 36 и след. На грамоте есть лишь новгородская печать: таким образом ее не следует отождествлять с реально заключенным договором. См. об этом. Черепнин Л. В. РФА. Ч. I, С. 321. О датировке этой грамоты.

1315

Зимой 1484/85 г., незадолго до включения Твери в Московское государство, великий князь тверской Михаил Борисович попытался сласти свое положение, сделав серьезные уступки Москве. В их число входило и предложение в соответствии с которым владениями великого князя московского признавались те земли, которые он именовал таковыми. к ним присоединялся и район Нового Торга (Торжка). См.: ПСРЛ. 6 (С2Л). С. 236. (6993 г.).

1316

25 ноября 1449 г магистр Ливонского ордена писал гроссмейстеру Немецкого ордена: «Die Nowgarter пегпеп ouch von tage czu tage grossen schaden von den herren von Otfir» — LUB. Abt 1 Bd. 10 Ne 665. P. 499. (Новгородцы день ото дня несли большой урон от тверских господ.»).

1317

ПСРЛ 4 (Н4Л). С. 123 (6953 г.).

1318

Goehrke С. Gros-Novgorod und Pskov/Pleskau… S. 454.

1319

Названный в цитируемом далее источнике своим вторым именем Трегуб.

1320

ИФСП… С. 51.

1321

Там же. С. 52.

1322

ДДГ Ns 46. С. 141.

1323

К датировке: ПСРЛ 15 Стб. 494 (6955 г.) дает два взаимодополняющих указания на время события. Согласно этой летописи, нападение на Ржеву имело место в воскресенье на мясное заговенье, накануне пасхального поста. В 1448 г. этот день приходился на 4 февраля, которое на самом деле было воскресеньем. Это известие следует поэтому относить к сентябрьскому году 6956 (1447/48 г.). Это соответствует также данным, содержащимся в: ИФСП… С. 52. Следовательно, B. С. Борзаковский и А. В. Экземплярский приводят неверные датировки: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 197 (1449 г.); Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. C. 510 (1447 г.).

1324

ИФСП. С. 52. Воевода нападавшей стороны назван здесь «Ярославко»; в: ПСРЛ 15. Стб. 494 он, напротив, обозначен как «лях Станислав».

1325

ДДГ. № 49–50. С. 149 и след. см. об этом: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 404; Черепнин Л. В. Образование… С. 805

1326

ДДГ. № 51. С. 151 и след.

1327

Зимин А. А О хронологии договорных грамот Великого Новгорода… С. 322. Прим. 1.

1328

ИФСП… С. 52.

1329

С момента Брестской унии (17/19 сентября 1446 г.) Казимир благодаря личной унии был также и королем польским.

1330

Казимир пребывал в это время в Полоцке в северо. западной Руси, как доказывает грамота великого князя литовского, которую следует датировать 5 января 1449 г. После этого он вновь вернулся в Полоцк лишь в 1470 г. См. об этом: Полоцкие грамоты ХIII — начала XIV вв. Сост. А. Л. Хорошкевич. М., 1977. T. I. № 88. С. 178 и след., а также комментарии к грамоте: Там же. М., 1982. T. IV. С. 37. и след. Присутствие Казимира в северо. восточной части своих владений указывает на активизацию восточной политики Литвы; это дополняет картину, рисуемую тверским анонимом.

1331

ИФСП… С. 52.

1332

Согласно: ПСРЛ 15. Стб. 494 (6957 г.), Тверь сгорела во вторник 25 марта 1449 г. Эта датировка дает ключ к хронологическому согласованию изображаемых далее событий.

1333

ИФСП. С. 34. Это сообщение «вставлено» в одну из предшествующих частей «Слова похвального».

1334

ПСРЛ 16. Стб. 192 (6957 г.).

1335

ПСРЛ 25. С 270 (6957 г.).

1336

ИФСП… С. 34.

1337

Там же. С. 35.

1338

Там же. С. 35 и след.

1339

Там же. С. 36.

1340

В 1477/78 г. Новгород окончательно утратил свое особое положение и был включен в Московское государство, так и не получив помощи от Казимира, на которую надеялись новгородцы В 1480 г. великий князь литовский обвел вокруг пальца татарского хана Ахмеда, рассчитывавшего на участие Казимира в его походе против Москвы В 1485 г. то же самое случилось с последним великим князем из тверской династии, сыном Бориса Михаилом, напрасно рассчитывавшим на поддержку со стороны Казимира.

1341

ДДГ. № 54. С. t63 и след. В том же издании перед этим договором опубликована московско. литовская грамота. (Там же. № 53. С. 160 и след.). Подлинная последовательность событий во времени была обратной. Согласно записи, внесенной в заключение текста грамоты, ДДГ № 53 была составлена 31 августа 1449 г., т. е. в последний день сентябрьского года 6957 ДДГ. № 54 может иметь отношение к одному на двух мирных договоров, заключенных Тверью, — осени 1448 г., либо весны 1449 г.

1342

Экземплярский А. В. Указ соч. Т. 2. С. 510.

1343

ДДГ. № 54. С. 163 Выраженное в конце цитаты обязательство оказания помощи принял на себя по отношению к Казимиру и Борис, ограничив его, однако, ссылкой на уже упоминавшуюся «отдаленность» орденских земель от Твери. Об этом договоре см.; Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 326 и след. Сколь далеко стороны отошли от прежних договорных отношений Твери с Витовтом, показывает «деградация» от «деда» Витовта к «дяде» великого князя Бориса См.: ДДГ. № 54 С. 164.

1344

ДДГ. № 54 С. 164. См. также: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 197 и след.

1345

ДДГ. № 53. С. 160 и след.

1346

Hellmann М. Grobfürstentum… S. 768.

1347

ДДГ. № 53. С. 160

1348

Там же.

1349

О возвращении Ржевы в состав московских владений см. ниже С. 355. «Предусмотрительность», проявленная Василием II при достижении этой цели, проявилась в следующем, в договоре о перемирии заключенном Дмитрием Шемякой и Иваном Андреевичем с людьми из окружения Василия II Михаилом Андреевичем и Василием Ярославичем в июле 1447 г., однозначно сказано: «Ржева с волостями» принадлежит к вотчине великого князя (Василия II). См.: ДДГ. № 46. С. 141.

1350

Остается неясным, какие из тверских удельных князей выделены здесь особо.

1351

ДДГ. № 53. С. 161.

1352

Полный титул гласит: «князь великим Василеи Васильевичъ московъскии, и новгородским, и ростовъскии, и пермъскни, и иных…» См.: ДДГ. Ns 53. С. 160.

1353

УЛС. С 81 и след. (6958 г.).

1354

ПСРЛ 16. Стб. 192 и след. (6959 г., 6961 г.). Дж Алеф ошибается, считая, что эти акции были в районе Волока Ламского (между Москвой и Тверью). См.: Alef G. Muscovite Civil War… P. 361 sq.

1355

ПСРЛ 23. C. 155 (6959 r.): см. также: ПСРЛ 25. С 271 (6959 г).

1356

ПСРЛ 25. С 272 (6960 г.).

1357

ПСРЛ 16. Стб. 193 (6960 г.).

1358

ПСРЛ 23. С. 155 (6960 г.) называет днем свадьбы 4 июня; ПСРЛ 25. С. 272 и след. (6960 г.) — 4 июля. Согласно: ПСРЛ 15. Стб. 495 (6960 г.). Борис отправил свою дочь в Москву в канун Троицына дня, т. е. 27 мая 1452 г. Тогда получается, что свадьба состоялась 4 июня.

1359

Alef G. Muscovite Civil War… P. 364 sq. Note 225. О рождении московского наследника 22 января 1440 г. см.: ПСРЛ 23. С. 150 (6948 г.).

1360

Дж. Алеф усматривает мотивы действий великого князя московского в продолжающихся противоречиях Василия с Шемякой. См.: Alef G. Muscovite Civil War… P. 363 sq.

1361

ИФСП… C. 52 (6960 r.).

1362

ПСРЛ 15. Стб. 495 (6961 г.).

1363

Названное в Тверском сборнике 10 сентября в 1452 г. действительно приходилось на воскресенье.

1364

ИФСП… С. 52 и след.

1365

Там же. С. 54.

1366

См. данные, приводимые в регистре: АСЭИ. T. 1. С. 717. Помимо Киясовской пустоши в районе Углича была еще деревня Киясово неподалеку от Радонежа, которая, правда, вряд ли подразумевается в этом месте.

1367

ИФСП… С. 54.

1368

Там же.

1369

ПСРЛ 25. С. 273 (6961 г.). Дата, приводимая в этой летописи, относится ко времени, когда это известие достигло Москвы (23 июля). О смерти Шемяки 17 июля 1453 г. см.: ПСРЛ 15 Стб. 495 (6961 г.).

1370

ДДГ. № 59. С. 186 и след. О датировке см.: Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот… С. 314.

1371

ПСРЛ 15. Стб. 494 (6959 г.): ПСРЛ 22,1. Стб. 466 (6959 г.).

1372

См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 511; Dworzaczek W. Op. cit. ТаЫ. 25.

1373

ПСРЛ 15,1. Стб. 165 (6906 г.).

1374

ИФСП… С. 55.

1375

Уже в начале своего правления Борис выступает как дееспособный правитель, приказывающий заключить в темницу своего двоюродного деда Василия и препятствующий наследованию престола своим племянником Иваном Юрьевичем по праву первородства.

1376

Александр Данилович Взметень (ум. около 1419 г.) или Александр Иванович Брюхатый (ум. около 1418 г.). См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. T. 2, С. 441 и след.

1377

ИФСП… С. 55. К датировке: Там же. С. 54 (здесь днем свадьбы названо воскресенье в канун пасхального поста; в 1453 г. этот день приходился на 4 февраля).

1378

ПСРЛ 15. Стб. 495 (6961 г).

1379

Там же. (6963 г.).

1380

Там же. Стб. 496 (6969 г.). О повторном именовании детей русских князей теми же именами см.: Nitsche Р. Die Kinder Ivans III… S. 345 sq.

1381

Подразумеваются жены Василия II и его сына Ивана. Эта статья в неизменном виде перешла в грамоту Василия Борису; см.; прим. 238.

1382

ДДГ Ns 59 С. 189 (грамота Бориса Василию II); С. 191 (грамота Василия II Борису).

1383

ИФСП… С. 11. Тогда как Я. С. Лурье исходит из реально имевшего место факта царской коронации в Твери (Лурье Я. С Роль Твери… С. 89 и след.), Ч. Дж. Хальперин отклоняет подобные представления. См.: Halperin Ch. J. Tverian Political Thought in the Fifteenth Century // Cahiers du monde russe et soviétique. 1977. Vol. 18. P. 271. Note 5. Вл. Водов показывает, сколь сильно вдохновлялся тверской аноним житием Дмитрия Донского, повествуя о царской коронации. См.: Vüdoff Wl. La place… P. 56 sq. Таким образом, панегирическое описание по всей вероятности сильно преувеличивает авторитет Бориса Александровича.

1384

Шахматов А. А. Отзыв об издании Н. П. Лихачева… С. 5.

1385

Как точно констатирует Н. П. Лихачев, в «Слове похвальном» уже не упоминается ни о смерти Дмитрия Шемяки, ни о падении Константинополя. См.: Лихачев Н. П. ИФСП… С. IV. В отличие от Н. П. Лихачева, А А Шахматов рассматривает «Слово похвальное» не как цельное взаимосвязанное сочинение, состоящее из отдельных частей, а выделяет в общей сложности шесть «слов», составленных между 1446 г. и 1453 г. См.: Шахматов А. А Отзыв об издании Н. П. Лихачева… С. 6 и след. У. Филипп задается вопросом, действительно ли, как полагал А. А. Шахматов, применительно к последнему разделу текста, обрывающемуся на середине предложения, следует говорить о начале незавершенного шестого «слова». См.: Philipp W. Op. cit. S. 230. Согласно концепции У. Филиппа можно предполагать, что речь здесь идет об испорченном завершении пятой части «Слова похвального», или же (в иной терминологии) пятого «слова».

1386

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 89.

1387

ПСРЛ 15. Стб. 465.

1388

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 97.

1389

Там же. С. 101.

1390

Покровский (ум. 1932 г.) был наиболее влиятельным историком вплоть до становления в 30-х гг. XX в. «советского патриотизма». Ср.: Ильин М. А. Указ. соч. С. 3, 11 и след. Мавродин В. В. Несколько замечании по поводу статьи П. П. Смирнова «Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв.» // Вопросы истории. 1946. № 4. С. 53; Черепнин Л. В. РФА. Ч. 1. С. 321; более современная работа; Попов Г. В., Рындина А, В. Указ соч. С. 149.

1391

Philipp W. Op. cit. S. 235. sq.

1392

Halperin Ch. J. Op. cit. P. 267–273.

1393

ИФСП… C. 45.

1394

Halperin Ch. J. Op. cit. P. 270.

1395

B 1433 г., когда Василий II на короткое время нашел убежище в Твери.

1396

ИФСП… С. 43.

1397

Там же.

1398

ИФСП… С. 46.

1399

ИФСП… С. 51 и след.

1400

Там же. С. 4.

1401

Акты исторические… № 51. Стб. 99 и след.; ср. здесь также: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 199; Насонов А. Н. Летописные памятники… С. 747; Vodoff Wl. La place… P. 43 sq.

1402

«translatio imperii» — «перенесение империи» (лат.) т. е. верховной власти.

1403

Halperin Ch. J. Kiev and Moscow: An Aspect of Early Muscovite Thought // Russian History. 1980. 7. P. 312–321.

1404

Ср. здесь: Воронин H. Н. Тверской кремль в XV веке // КСИИМК. 1949. Вып. 24. С. 90 и след.: Он же. Литературные источники в творчестве древнерусских аодчих // ТОДРЛ. 1957. Т 13. С. 372 и след.

1405

ИФСП… С. 21 и след.

1406

Philipp W. Die religiose Begründung der altrusslschen Hauptstadt // Festschrift für Max Vasmer zum 70. Geburtstag. Berlin, 1956. S. 386 sq.

1407

Idem. Anonymus… S. 237.

1408

Предположительно, речь здесь идет о диаконе тверского епископского собора. Кроме этого обозначение «дьяк» применялось также к лицам, занимавшим высокие должности в княжеской канцелярии.

1409

На этом месте рукопись испорчена.

1410

Вздорнов Г. И. Указ. соч. Табл. 27.

1411

Монах, отправлявший церковные службы и совершавший таинства: см.: Onasch К. Einfuhrung in die Konfessionskunde der orthodoxen Kirchen. Berlin, 1962. S. 207;

1412

Костюхина Л. M. Записи XIII–XVII вв. на рукописях Воскресенского монастыря // АЕ за 1960 год. М., 1962. С. 275 и след.

1413

Вздорнов Г. И. Указ. соч. Табл. 28.

1414

Ср. здесь: Backus О. Р. Motives of West Russian Nobles in Deserting Lithuania for Moscow, 1377–1514. Lawrence, Kansas. 1957. Кажется, этот процесс определялся сначала в первую очередь государственно. политическим подъемом Москвы. С 1470-х гг. великий князь литовский стал, однако, заботиться о первенствующем положении католической церкви; см.: Hellmann М. GroS. fürstentum… S. 822.

1415

Ср. здесь: Alef G. Muscovite Civil War… P. 3.1 sq.

1416

Ср.: Пресняков A. E. Указ. соч. С. 219 и след.: Лурье Я. С. Роль Твери… С. 86; Романов Б. А. Указ. соч. С. 92.

1417

Ср. здесь: Vodoff Wl. La place… P. 55. Note 13t. Дж. Вернадский истолковывает в этом смысле и более позднее введение титула самодержца в Москве (начиная с 1500 г.). См.: Vernadsky G. Op. cit. P. 349. 385.

1418

ДДГ. Ns 23. С. 62.

1419

Об разграничении, применявшемся обычно и в Москве, см. к примеру: ДДГ. № 59. С. 166.

1420

В: АСЭИ. Т. 3. № 117. С. 153 и след.: издатели относят наиболее ранний срок к поставлению тверского епископа Ильи (1434 г.) Однако от их внимания ускользнуло то обстоятельство, что в Твери еще раньше был епископ с таким же именем, ср: послание митрополита Фотия к этому Илье в: РИБ. Т. 6. № 50. Стб. 421 и след, (составлено 8 августа 1422 г.).

1421

Ср.: ДДГ. Ns 63. С. 201 и след.; ДДГ. № 79. С. 295 и след.

1422

Так было во время тверского похода против Новгорода осенью 1443 г. и при преследовании Дмитрия Шемяки после его нападения на Кашин в 1452 г. См.: ПСРЛ 25 (Супрасльская летопись). С. 60 (6952 г.); ИФСП… С. 54 (6961 г.).

1423

Андрей Дмитриевич имел двух, а по одной из генеалогий — даже трех сыновей: Осифа (иначе: Иосифа), Юрия и Ивана-Милослава. Ср.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 521.

1424

О князьях Телятевских см.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 556 и след.

1425

Согласно бытовавшим до сих пор мнениям, оба гипотетических отца Андрея Ивановича не имели сыновей. Ср.: Экземплярский А. В. Укав. соч. Т. 2. С. 504 и след.; 520, 643.

1426

Князья чернятинские происходили от одного из братьев князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского, Ивана Дмитриевича. Его сын Семен, в свою очередь, имел троих сыновей. Ср.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 557 и след.

1427

Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 228. Это явно происходило в то время, когда эти князья принимали от Бориса наделы за службу. В: ИФСП… С. 4 сказано, что Борис призвал к себе «…вси свои поместнии, и князи и велможии». Поместье — великокняжеский служебный надел, получивший особенное распространение в Московском государстве XVI в.

1428

Реальная возможность использовать это право, впрочем, сильно зависела от практического отношения сил между старым и новым хозяином. Ср. также: Alef G. Das Erlôschen des Abzugsrechts der Moskauer Bojaren//FzoG. 1965. Bd. 10. S. 7–74.

1429

Ср.: Экземплярский A. В. Указ, соч T. Z C. 438 и след.

1430

Бычкова М. Е. Указ. соч. С. 161.

1431

Орешников А. Указ. соч. С. 69 и след.; Спасский И. Г. Указ. соч. С. 89.

1432

Alef G. The Political Significance ol the Inscriptions on Muscovite Coinage In the Reign of Vasilij ll // Speculum. 1959. 34. P. 1–19; Idem. Muscovite Civil War… P. 387 sq., 422 sq.

1433

Ср. Орешников А. Указ. соч. С. 71.

Пул (пуло) — мелкая медная монета.

1434

Alef G. Inscriptions… P. 15 sq.

1435

M. Фасмер производит «денгу» от казанско. татарского слова для обозначения монеты или же, более конкретно, серебряной монеты. См. Vasmer М. Russisches etymologisches. Worterbuch. Heidelberg, 1953. Bd. 1. S. 339. sq. Родство с тюркоязычным «tamga» M. Фасмер отвергает, полагая подобные воззрения устаревшими. Однако Дж. Алеф основывается именно на них, ставя «денгу» в связи с «тамгой» — печатью или же клановым знаком хана, относя это наблюдение также и к татарским монетам. См.: Alef G. Muscovite Civil War… P. 422 sq.

1436

Рубцов M. В. Указ. соч. С. 225–285. Четыре монеты — денги относятся, согласно М. В. Рубцову, к типам: VI (С. 237. № 87); XIII (С. 261 и след. № 206–217); XVII (С. 269 и след. № 238–240); XXI (С. 273 и след. № 256–263).

1437

Alef G. Inscriptions… P. 15.

1438

Ср.; Орешников A. Указ. соч. С. 66 и след.

1439

В оригинале: «денга то подпишет Б/орис/». См.: Рубцов М. В. Указ. соч. С. 269 и след. Ns 238–240 /Тип. XVII/; ср. также: Орешников А. Указ. соч. С. 40. Ns 234.

1440

На псковские монеты — «денги» указывает также Дж. Алеф. См.: Alef G. Inscriptions… P. 15. Сомнений в своей собственной гипотезе о значении тверских и московских монет — «денег» он, однако, в связи с этим не высказывает.

1441

О предыстории поставления Исидора ср.: Alef О. Muscovite Civil War… P. 177 sq.

1442

О феррарско-флорентийском соборе cp.: Gill J. Konstanz und Basel — Flopenz. Mainz. 1967. S. 264 sq.

1443

ИФСП… C. 4. Об этом и о дискуссии в связи с кратко характеризуемыми здесь источниками см.: предисловие и П. Лихачева к изданию: ИФСП… С. XVII и след.; а также: Vodoff WI. La place… P. 40 sq.

1444

Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901. Приложения. С. 90.

1445

Казакова Н. А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // ТОДРЛ. 1970. 25. С. 60–72. Ср. также перевод несколько отличающийся более поздней версии, принадлежащий Г. Штеклю в: Europa im XV. Jahrhundert von Byzantinern gesehen. Graz, Wien, Koln, 1957. S. 152 sq.

1446

Re Legenden des Heiligen Sergij von Radonei. Nachdruck der Ausgabe von Tichonravov. München, 1967. S. 111.

1447

Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимоотношениях в Московском государстве от Флорентийской унии до учреждения патриаршества. Киев, 1904. Ч. 1. Княжение Василия Васильевича Темного. С. 46; Голубинский Е. Е. История русской церкви… Т. II. Ч. 1. С. 433. Прим. 1.

1448

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 89; Ильин М. А. Указ. соч. С. 28; Мавродин В. В. Образование… С. 155: Alef G. Muscovite Civil War… P. 190. Note 71; Krajcar J. (Ed.) Acta Slavics Concilii Florentini, narrationes et documenta. Roma, 1976. P. 54. Not. 14; P. 108 sq, Vodoff Wl. La place… P. 40 sq.

1449

Лурье Я. С. Роль Твери… С. 89 и след.

1450

Vodoff Wl. La place… P. 42.

1451

Ibid. P 44.

1452

Ibid. P. 42.

1453

Ibid. P. 49.

1454

Василий II был крайне разгневан тем, что поставлен был не Иона, и хотел, как он сам писал патриарху, сначала не принимать Исидора. См.: РИБ. Т. 6. Ne 62. Стб. 530. О последующей перемене в его настроениях см.: Голубинский Е. Е. История русской церкви… Т. II. Ч. 1. С. 429 и след. Московская летопись сообщает, что Василий с самого начала был настроен против унии и предостерегал Исидора. См.: ПСРЛ 25. С. 263 и след. (6945 г.).

1455

Суздальский епископ явно представлял не только свою собственную епархию. Уже с давних пор над Суздалем фактически существовал московский протекторат; не случайно, видимо, именно суздальский монах Симеон, состоявший в окружении Исидора, стал автором наиболее резкого публицистического протеста против унии.

1456

Этому не противоречит то обстоятельство, что расчетные книги папы Евгения IV отмечают выдачу «202 флоринов Аврааму, епископу Суздальскому, и Фоме Мат., русским делегатам на проживание…» («fl. 202 Abrahe eriscopo Sudahensl et Thome Math, oratoribus Ruthenorum pro residuo…») — Cm.: Gottlob A. A us den Rechnungsbüchern Eugens IV. zur Geschichte des Florentinums // Histo.risches Jahrbuch, 1893. 14. S. 65. Если епископ и посол обозначены здесь как представители «руссов», то представляется, что эта терминология основывается на неточных представлениях о политической обстановке на Руси.

1457

ИФСП… С. 4.

1458

Поместье — надел, полученный от князя за службу.

1459

ИФСП… С. 4.

1460

Там же.

1461

Halperin Ch. J. Tverian Political Thought… P. 267 sq.

1462

ИФСП… C 6.

1463

Помимо этого, на великокняжеский титул мог претендовать еще лишь рязанский правитель.

1464

Согласно «Повести о восьмом соборе» Симеона: см.: Малинин В. Указ. соч. Приложения. С. 97.

1465

ПЛ 11 (ПЗЛ). С. 135 (6950).

1466

О реакции на заключение унии в восточной Руси см.: Nitsche P. Mongo.lenzeit… S. 631 sq.; о позиции великого князя литовского Казимира: Hellmann М. Grobfürstentum… S. 822.

1467

Псковский летописец, впрочем, подбирает схожие слова для характеристики поведения Василия 11: московский великий князь взял Исидора под стражу. См.: ПЛ 11 (ПЗЛ). С. 135 (6949 г.).

1468

РИБ. Т. 6. № 62. Стб. 525 и след. В: ПСРЛ 6. С. 162–167 это послание датируется 1443 г. О дискуссии вокруг вопроса, посылал ли вообще Василий II к патриарху, см.: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 632.

1469

РИБ. Т. 6. № 62. Стб. 534. Ср. также: Alef G Muscovite Gvil War… P. 225. Note 152.

1470

Неясно, кто посвятил Питирима новым епископом пермским. Его предшественник Герасим еще исполнял свою должность в период после «бегства» Исидора, как следует из упоминавшегося послания Василия 11 от 1441 г. или 1443 г. Ни московский свод конца XV в., ни Вологодско. Пермская летопись (ПСРЛ 26) не упоминают Герасима. Из списка русских епископов (ПСРЛ 9. С. XV) ясно лишь, что Герасим был третьим, а Питирим — четвертым епископом пермским. См.: УЛС. С. 83 (6963 г.).

1471

Об избрании Ионы см.: ПСРЛ 25. С. 270 (6957 г.).

1472

См. выше: Прим. 263. Татарский поход, на который ссылается Иона, на самом деле не состоялся. Призыв Ионы к Твери остался безрезультатным, но неясно, было ли у татар намерение осуществлять этот поход вообще. Дж. Алеф полагает, что татары действительно его планировали: Alef G. Muscovite Civil War… P. 368.

1473

ПСРЛ 23. C. 155 (6962 r.).

1474

ПСРЛ 15. Стб. 495 и след. (6964 г); ПСРЛ 25. С. 274 и след. (6964 г.).

1475

ПСРЛ 15. Стб. 496 (6965 г.).

1476

Там же. (6966 г.). О прежнем положении Моисея как архимандрита Отроча монастыря см.: Первухин Г. П. Указ. соч. С. 51.

1477

Оба следующих епископа, исполнявших в Твери свою должность до утраты Тверью политической независимости, посвящались в Москве. О Геннадии Коже см.: ПСРЛ 15. Стб. 40 (6969 г.); о Вассиане: Первухин Г. П. Указ соч. С. 55.

1478

Ср.: Hellmann М. Das. Groüfürslentum Litauen… S. 822.

1479

Феодосии, архиепископ ростовский, должен был стать преемником Ионы; поэтому он и упомянут здесь.

1480

РИБ. Т. 6. № 82. Стб. 625 и след.

1481

Г. П. Первухин объясняет поведение Моисея ориентацией Твери на Литву. См.; Первухин Г. П. Указ. соч. С. 52 и след. Из наличия тесной связи между Тверью и Литвой исходит и Б. Н. Бочкарев: Бочкарев Б. Н. Политические итоги феодальной войны в удельно. княжеской Руси XV века // Ученые записки МГПИ. T. II. (1947). С. 57. Б. Н. Бочкарев интерпретирует призыв Ионы к Твери поддержать Москву против татар (1452 г.) как попытку оторвать Бориса Александровича от союза с Литвой. После того, как Тверь поддержала Василия II (1446/47 г.), и после литовского нападения на Тверь (1448/49 г.) отношения между Тверью и Москвой, несмотря на всю противоречивость их интересов, были все же лучше, чем отношения Твери с Литвой.

1482

ИФСП… C. 46.

1483

В одной из рукописей путевых заметок тверского купца Афанасия Никитина, между 1466 г. и 1472 г. добравшегося до Индии, сказано, что Афанасий отъехал «от государя своего от великаго князя Михаила Борисовича Тверскаго, и от владыкы Генадия Тверскаго, и (от) Бориса Захарьича…» См.: Хожение за три моря Афанасия Никитина… С. 33 (Эттеров список, XVI в.).

1484

ПСРЛ 15. Стб. 496 (6969 г.).

1485

Лурье Я. С. Из истории политической борьбы при Иване III // Ученые записки ЛГУ. 1941. № 80. С. 75. Прим. I; Он же. Афанасий Никитин и некоторые вопросы русской общественной мысли XV в. // Хожение за три моря Афанасия Никитина… С. 130. В той же работе (Там же. С. 131) Я. С. Лурье высказывает мнение, что у Моисея был план посвящения в Константинополе третьего митрополита (помимо Ионы и Григория). По всей видимости, здесь подразумевается монах Спиридон, тверской уроженец, посвященный в митрополиты под нажимом турецкого султана в 1475/76 г. и посланный исполнять свою должность в Литву. См.: ПСРЛ 24. С. 195 (6984 г.). В действительности подобные планы Моисея не имели бы под собой никаких реальных оснований, и существование их ничем не доказывается.

1486

Ср. здесь ссылку на многочисленные дарственные (данные) грамоты в: АСЭИ Т. 3. С. 544 (регистр).

1487

Неподалеку от этого монастыря в XV в. возник город, имевший немалое торговое значение. Калязин располагался на Волге к северо. востоку от Кснятина, Ср.: Рикман Э. А. Обследование… С. 79. Об обоих братьях см.: Первухин Г. П. Указ. соч. С. 53 и след.

1488

РИБ. Т. 6. № 92. Стб. 681 и след.

1489

Там же. № 94. Стб. 688.

1490

ПСРЛ 25. С. 277 (6969 г.).

1491

ПСРЛ 24 (Типографская летопись). С. 185 (6973 г.).

1492

Там же. С. 194 (6981 г.); ПСРЛ 25. С. 301 (6981 г.).

1493

Ср.: ДДГ № 61. С. 195; а также: ПСРЛ 25. С. 278 (6970 г.).

1494

Иван III, как уже упоминалось, был женат на тверской княжне Марии Борисовне, сестре Михаила Борисовича по отцу.

1495

ДДГ. № 63. С. 201 и след, (датировка: 27.03.1462 г. — 13.09.1464 г.). Иван Юрьевич Зубцовский, обойденный в 1425 г. племянник Бориса Александровича, первый раз возглавляет список «младших братьев» великого князя тверского в: ДДГ. № 63. Было ли это своего рода «утешением» для Ивана Юрьевича, до которого во второй раз не дошла очередь княжить, на сей раз из-за верности тверских бояр и гарантий, выданных Михаилу Борисовичу Иваном III?

1496

Ср. здесь работу: Fennell J. L. I. Ivan the Great ol Moscow. New York, 1963.

1497

ПСРЛ 5 (С1Л). C. 274 и след. (6976 г., 6977 г.). В: ПСРЛ 8. С. 157 (6978 г.) упомянут лишь второй поход, сдвинутый при этом на год позже. Ср. также: Alef G. Erlôschen des Abzugsrechts… S. 39.

1498

ПСРЛ 25. С. 286 (6979 г.).

1499

ДДГ. С. 466 (Опись архива Посольского приказа 1626 г.).

1500

Дети боярские: представители низшей знати.

1501

Григорий Никитич в 1447 г. был одним из тверских воевод под Ржевой. См.: ИФСП… С. 47.

1502

Иван Жито, брат вышеназванного Григория Никитича, принимал участие в московском походе против Великого Новгорода 1471 г. в Качестве тверского воеводы. См.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 226.

1503

Василий Данилов: других упоминаний об этом боярине обнаружить не удалось.

1504

Василий Бокеев был потомком одного из смоленских удельных князей, перешедшего на тверскую службу примерно в конце XIV в. См.: Борзаковский B. С. Указ. соч. С. 222.

1505

Карп Федорович, предположительно — их отец, в 1447 г. был одним из тверских воевод подо Ржевой. См.: ИФСП… С. 48. Он также входил в боярский род Бокеевых. См.: Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 222.

1506

Дмитрий Киндырев был потомком боярина, отъехавшего в Тверь из Литвы при Иване Михайловиче (1399–1425 гг.). См.: Борзаковский В. С. Указ. соч. C. 226.

1507

ПСРЛ 25. С. 308 (6984 г.).

1508

ДДГ № 63. С. 207.

1509

ПСРЛ 6 (С2Л). С. 237 (6993 г.). Это сообщение следует за известием о пожаре в Московском Кремле 13 апреля 1485 г.

1510

Ср.: Nitsche P. Mongolenzeit… S. 640.

1511

C. Spuler В. Op. cit. S. 154 sq.

1512

Cp.: Biskup M. Die dynastische Politik der Jagellonen um das Jahr 1475 und ihre Ergebnisse // ÔON. 1976. Bd. 18. S. 203–217.

1513

Об отношениях между Иваном III и московскими удельными князьями ср.: Alef G. Muscovite Civil War… P. 490 sq.

1514

ПСРЛ 4 (Н4Л). C. 148 и след. (6971 г.).

1515

ПСРЛ 24. С. 194 (6982 г.).

1516

Aef G. The Crisis… P. 37 sg.

1517

Это было одной из причин слабости знати по отношению ко все более усиливающейся власти московских правителей.

1518

Холм принадлежал к уделу Александра Михайловича (ум. 1339 г.). После его смерти Всеволод оставался старшим из живых сыновей Александра. Относительно удельного княжества Холмского см.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 538 и след.

1519

Там же. с. 548. Прим. 1763.

1520

В договоре между Михаилом Борисовичем и Иваном III 1462–64 гг. только на случай отъезда удельного князя взаимно предусматривалось, что его новый господин не должен «вступатися» в его отчину (расположенную в великом княжестве прежнего господина). См.: ДДГ. № 63. С. 204, 207.

1521

Так. к примеру, город Тверь продолжал расти и в XV в. См.: Рикман Э. А. Новые материалы… С. 50. Вместе с Калязиным монастырем развивался и торговый городок, впервые упомянутый в 1466 г. См.: Рикман Э. А. Обследование… С. 79

1522

Согласно: АСЭИ. Т. 2. № 203. С. 132, в летнее время пошлиной не облагались транспортировка и продажа товаров с малых речных лодок (паузок или малых судов, т. е. водных транспортных средств с высокой осадкой), а зимой не облагалось такое количество товара, которое умещалось на тридцати судах. Ср. также: VodoII Wl. Les transports dans la vie economique de la Russie du nord.est au XVe siècle // Annales de Bretagne de Pays de l’Ouest. 1978. Vol. 85. P. 320 sq.

1523

Орешников A. Указ. соч. Ni 321–322. C. 52 и след.; Рубцов M. В. Указ, соч. № 412–416. С. 308 и след.

1524

Alef G. The Adoption… P. 1–21.

1525

Это специально подчеркивает Я. С. Лурье: Лурье Я. С. Идеологическая борьба… С. 391.

1526

Этот вопрос рассматривался выше.

1527

Хотя введение символа двуглавого орла и указывает на некоторую «готовность к новациям» в Твери, обобщать это наблюдение не следует: с учетом практической силы двух великих князей Москва явно продвинулась в этом направлении дальше, чем Тверь. На основании московских грамот В. Шульц уже для XIV в. фиксирует стремление привлечь на свои земли поселенцев посредством снижения выплачиваемых ими налогов: в Твери же соответствующие мероприятия отражены в источниках лишь второй половины XV в. Ср.: Schulz W. Die urkund.lichen Quellen zur Geschichte des nordôstlichen RuBland // GO N. F. 1967. Bd. 15. S. 241–250. представляется, что установленное В. Шульцем ограничение подобных мероприятий кашинской округой объясняется случайностями с сохранностью документов, как об атом пишет и сам В. Шульц. Вряд ли это имеет какое. то отношение к связям Кашина с Москвой, поскольку с 1425 г. Кашин больше не был центром удельного княжества.

1528

В уже цитировавшемся в иной связи Эттеровом списке (поздний список XVI в.) Михаил Борисович обозначается, помимо того, в атом месте как «государь». См.: Хожение за три моря Афанасия Никитина… С. 33.

1529

Хожение за три моря Афанасия Никитина… С. 11 (Троицкий список, кок. XV — нач. XVI в.).

1530

Там же.

1531

Там же. С. 54 (Список Ундольского. XVII в.).

1532

Романов Б. А. Указ. соч. С. 105.

1533

Ср. обобщающее изложение в: Nitsche P. Mongolenzelt… S. 637 sg.

1534

ПСРЛ 25. С. 288 (6979 г).

1535

Об обоих этих боярах см. выше.

1536

ПСРЛ 25. С. 311 (6986 г); ср. также: ПСРЛ 15. Стб. 497 и след. (6986 г).

1537

ПСРЛ 26. (Вологодско. Пермская летопись). С. 257 (6986 г.); Иоасафовская летопись… С. 117 (6986 г.).

1538

Князь Иван Васильевич был и первым московским наместником в Великом Новгороде после отмены новгородских привилегий. Другие представители этой семьи занимали, подобно Вассиану. важные церковные посты: Иоасаф был архиепископом ростовским, Варлаам — одним из старцев Троицкого монастыря. См.: Первухин Г. П. Указ. соч. С. 55. Прим. 6.

1539

Зимин А. А. Крупная феодальная вотчина и социально. политическая борьба в России (конец XV–XVI в.). М., 1977. С. 52.

1540

Fennell J. I. Ivan the Great… P. 60.

1541

ПСРЛ 24. с. 198 и след. (6988 г.).

1542

ПСРЛ 24. С. 188 (6979 г).

1543

ПСРЛ 25. С. 328 (6989 г.).

1544

Stôkl G. Russische Geschichte… S 199.

1545

ПСРЛ 15. Стб. 498 (6989 г).

1546

Мария, сестра по отцу великого князя тверского Михаила Борисовича, умерла В 1467 г. См.: ПСРЛ 24. С. 186 (6975 г.).

1547

Там же. С. 204. (6991 г.).

1548

ПСРЛ 15. Стб. 498 И след. (6991 г.).

1549

Там же. Стб. 499 (6991 г).

1550

Так и в: Fennell J. L. I. Ivan the Great… P. 61 sq. Другое истолкование миссии Владимира Елизарьевича предлагает Я. С. Лурье, см.: Лурье Я. С. Из истории политической борьбы при Иване III… С. 88 и след. Я. С. Лурье исходит при этом из того, что этот Владимир Елизарьевич (Гусев) в 1497 г. был казнен из-за участия в заговоре против родившегося в 1483 г. Дмитрия Внука. Душой этого заговора была вторая жена Ивана III византийская принцесса Зоя (Софья), стремившаяся сделать наследником своего сына Василия (позднейшего великого князя Василия III) вместо Дмитрия Внука, которому первоначально отдавал предпочтение Иван III (отец Дмитрия Внука Иван Молодой умер в 1490 г.).

По мнению Я. С. Лурье, Владимир Елизарьевич уже в 1483 г. действовал в духе интриги партии Зои и пытался привлечь на свою сторону в качестве союзника великого князя тверского. Против точки зрения Я. С. Лурье говорят четырнадцать лет, прошедших с 1483 г по 1497 г., а также то обстоятельство, что в 1483 г. сыну Зои Василию было всего лишь четыре года, и потому он не мог быть серьезным конкурентом Ивану Молодому, отцу Дмитрия Внука, уже получившему великокняжеский титул. Помимо этого, в пользу вышеизложенной интерпретации событий говорит и внезапное обострение конфликта между Тверью и Москвой после 1483 г.

1551

ПСРЛ 15. Стб. 498 (6991 г.). К датировке: сообщение об этой поездке относится ко времени между смертью великой княгини тверской Софьи (7 февраля) и завершением сентябрьского года 6991.

1552

Согласно Л. В. Черепнину, Михаил Борисович хотел побудить кашинского действовать совместно с ним. См.: Черепнин Л. В. Образование… С. 890.

Однако с 1425 г. удельного княжества Кашинского более не существовало. Приемлемым представляется предположение, что Михаил Борисович хотел провести смотр оставшимся ему верными людям. Л. В. Черепнин развивает еще одну гипотезу о подоплеке конфликта между Москвой и Тверью. См.: Черепнин Л. В. Образование… С 889 и след. Согласно этой гипотезе. Иван III имел намерение продемонстрировать притязания своего наследника Ивана Молодого на тверской престол, передав его жене украшения, принадлежавшие Марии Борисовне, первой супруге великого князя и матери наследника; напомним, что она приходилась дочерью Борису Александровичу Тверскому. Когда Ивану III стало известно, что его вторая жена Софья уже распорядилась этими украшениями по-своему, он пришел в крайнюю ярость. Аргументация Л. В. Черепнина обоснована весьма слабо, поскольку ни о каких претензиях Ивана Молодого на Тверь в источниках речи не идет. Совсем другое дело, что после включения Твери в состав Московского государства Иван Молодой был поставлен княжить в ней своим отцом.

1553

АЗР. № 79. С. 99 и след.; ДДГ. С. 483 и след.

1554

Цит. по: Клосс Б. М. Вологодско. пермские летописцы XV в. // Летописи и хроники, 1976 г. М., 1976. С. 277 (6992 г.). Под 6993 г. после других известий следует заметка «Взятье Тверское», под 6994 г. далее подробно сообщается о взятии Твери и о бегстве Михаила Борисовича в Литву (С. 278).

1555

Согласно: ПСРЛ 6 (С2Л). С. 236 (6993 г.). Иван III послал из пограничных областей войска, опустошавшие тверскую территорию; Михаил Борисович бил ему в том челом. Ср. также: ПСРЛ 20,1 С. 351 (6993 г.). Что касается частоты военных столкновений, то истина, как кажется, лежит посередине: по данным псковского летописца, Иван III послал большое войско, захватившее два тверских города. См.: ПЛ II (П2Л). С. 66 (6993 г.).

1556

Зимин А. А. О хронологии духовных и договорных грамот… С. 317 и след.

1557

ПСРЛ 6 (С2Л). С. 236 (6993 г.).

1558

ДДГ. № 79 С. 295 и след.; ср. здесь подробный анализ этого договора в: Черепнин Л. В. РФА. 4.1. С. 202 и след.

1559

Андрей Васильевич Старший явно занимал особую позицию среди «младших братьев» Ивана III; см. об этом: Nttsche P. Grobfurst… S. 106.

1560

Софийская вторая летопись рассказывает об этом после пожара в Московском Кремле, вспыхнувшем 13 апреля 1485 г. См.: ПСРЛ 6 (С2Л). С. 237 (6993 г).

1561

Дж. Феннелл усматривает в этом факт разрыва только что заключенного договора, запрещавшего принимать служилых князей «с вотчинами» (ДДГ. № 79 С. 298; Fennell J. L. I. Ivan the Great… P. 63 sq.).

1562

ПСРЛ 6 (С2Л). С 237 (6993 г.).

1563

Там же.

1564

ПСРЛ 27 (сокращенный летописный свод 1495 г). С. 358 (6993 г.).

1565

ПСРЛ 15. Стб. 499 (6993 г.). Во время пребывания тверских послов в Москве умерла мать Ивана III (дата смерти: 4 июля 1485 г.; см.: Иоасафовская летопись… С. 125 (6993 г.)).

1566

ПСРЛ 6 (С2Л). С. 237 (6993 г.).

1567

ПСРЛ 33 (Холмогорская летопись). С. 125 (1485 г.).

1568

ПСРЛ 24. С. 205 (6994 г.); а также: Иоасафовская летопись… С. 125 (6994 г.). ПСРЛ 22,1 (Русский хронограф редакции 1512 г.). С. 462 (6994 г.) открыто говорит о предательстве по отношению к великому князю тверскому.

1569

ПСРЛ 21,2 (Степенная книга). С. 566 (6994 г.); ПСРЛ 35 (Волынская краткая летопись). С. 122 (6994 г).

1570

ПСРЛ 23 (Ермолинская летопись). С. 162 (6993 г.).

1571

ПСРЛ 24 (Типографская летопись). С. 205 (6994 г.).

1572

ПСРЛ 15. Стб. 500. Согласно УЛС. С. 95 (6993 г.), Иван III назначил в Тверь нескольких наместников.

1573

Ситуация могла быть первоначально смягчена особым положением Ивана Молодого, которое, впрочем, невозможно определить однозначно, — по матери он происходил от великого князя тверского Бориса Александровича. Возведение Ивана на тверской престол можно было расценивать как жест в сторону гордых тверичей. Иван Молодой издавал грамоты для Тверской земли, как впрочем, и для других областей. Ив присяги, принесенной в 1488 г. Казимиром Литовским Ивану III, следует. что великий князь литовский не исключал полностью возможности самостоятельных действий со стороны Ивана Молодого. См.: Nltsche P. Grofifürst… S. 110 sq.

1574

ПСРЛ 26. С. 278 (6994 г).

1575

Татищев В. Н. Указ. соч. T. VI. С. 74 (6995 г.).

1576

Там же.

1577

ПСРЛ 8. С. 223 (7000 г.).

1578

Это явно было связано с тем, что с конца XV в. Тверь не имела больше собственного князя, наделенного определенными полномочиями. Ср.: Зимин А. А. Феодальная знать Тверского и Рязанского великих княжеств и московское боярство конца XV — первой трети XVI в. // История СССР. 1973. № 3. С. 126; Флоря Б. Н. О путях политической централизации Русского государства (на примере Тверской земли) // Общество и государство феодальной России. Сборник статей. посвященных 70-летию академика Льва Владимировича Черепнина. М. 1975. С. 286.

1579

Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 286.

1580

В связи с разделом ср. завещание Ивана III: ДДГ. № 89. С. 353 и след.; а также: Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 287.

1581

ПСРЛ 23. С. 162 (6994 г.).

1582

АЗР. Т. 1. С. 109. № 89; РИБ. Т. 27 (Литовская метрика). Стб. 460 и след.

1583

Ср.: Nitsche P. Mongolenzett… S. 648 sq.

1584

ДДГ № 83. С. 329. 331.

1585

СРИО. Т. 35. № 31. С. 168.

1586

В: ПСРЛ 15. Стб. 500 (6994 г.), сказано, что Иван III вывел из Твери в Москву многих князей и бояр. Согласно исследованиям А. А. Зимина и Б. H. Флори, в Твери подобный вывод имел, однако, сравнительно небольшие размеры. См.: Зимин А. А. Феодальная знать… С. 124 и след.: Флоря Б. Н. Указ, соч. С. 281 и след. О заточении князя Михаила Дмитриевича Холмского с семьей уже говорилось выше.

1587

АЗР. Т. 1. С. 109. № 89, И. Согласно примечанию издателей, список даров дошел до нас не полностью. Наряду со скотом и тканями, Михаил Борисович неоднократно получал и денежные суммы (порядка 1800 литовских грошей). Перечисления датированы 10 и 20 мая 1489 г. (Краков) и 10 сентября 1489 г. (Нове Место).

1588

АЗР. T. I. С. 365 и след. № 216: дарственная грамота великого князя Александра князю Василию Львовичу Глинскому 13 декабря 1505 г. Как явствует ив этой грамоты, во время Михаила Борисовича в Лососиную входили также села Белавичи и Гощово. В дарственной грамоте подразумевалось, по-видимому, имение Лососин на реке Ружанке в Руженской волости Слонимского округа. См.: Russisches geographlsches Namenbuch. Begr. v. M. Vasmer, hrg. v. H. Bra.uer. Wiesbaden, 1971. Bd. V. S. 217.

1589

АЗР. T. II. C. 42 и след. № 35: дарственная грамота короля Сигизмунда дворянину Василию Ивановичу Бокею, выданная в первой половине июля 1508 г. Соответственно этой грамоте, до Михаила Борисовича этим имением владел литовский «земянин» (представитель сельской знати) Довкгьяло. Бокеевы были знатным тверским родом. Некий Василий Бокеев входил в число бояр, отъехавших в Москву в 1476 г.: см. выше: Прим. 24. Если после этого он вернулся к Михаилу Борисовичу, то у него были достаточные основания последовать за ним в Литву — страх перед местью Ивана I III О Печихвостах см. также: Russisches geographisches Namenbuch… Wiesbaden, 1975. Bd. VII. S. 5.

1590

Бежавший в Литву в 1454 г. Иван Андреевич Можайский получил новую отчину в Брянске, которая вполне соответствовала утраченной. См.: РИБ. Т. 27. (Литовская метрика). Стб. 123.

1591

Ср. здесь: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 514 и след.: Dworzaczek W. Op. dt. Tabl. 25. Зимой 1470/71 г. Михаил Борисович женился на дочери литовского князя, правившего в Киеве, Семена Олельковича. См.: ПСРЛ 15. Стб. 497 (6979 г.). Великая княгиня тверская Софья умерла 7 февраля 1483 г. Тверской летописец сообщает при этом, что замужем она была семь лет (?). См.: ПСРЛ 15. Стб. 498 (6991 г.).

1592

С. М. Соловьев и А. В. Экземплярский всходят из того, что Михаил Борисович на самом деле вступил во второй брак (с не упоминаемой по имени внучкой Казимира). См.: Соловьев С. М. Указ соч. Кн. 3. С. 45; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 514 и след. В связи с отсутствием известий о заключении этого брака, планировавшегося перед бегством Михаила. В. Дворжачек не упоминает об этом втором браке. См.: Dworzaczek W. Op. cit. Tabl. 25. Дж. Феннелл считает, что брак, «очевидно», не был заключен См.: Fennell J. L. I. Ivan the Great… P. 61 — Подхваченное С. М. Соловьевым (Соловьев С. М. Указ. соч. Ки. 3. С. 45), В. С. Борзаковским (Борзаковский В. С. Указ. соч. С. 203 и след.) и А. В. Экземплярским (Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 514 и след.) сообщение о том, что в замке, принадлежащем польскому магнатскому роду Радзивиллов в Несвеле (между Минском и Слонимом) хранится портрет дочери последнего великого князя Тверского, вышедшей замуж за одного из Радзивиллов, восходит к H. М. Шнилевскому: Шнилевский H. М. Путешествие по Полесью и Белорусскому краю // Современник. СПб… 1853. T. XI. С. 50. А. К. Жизневский сообщает о безрезультатных поисках этого портрета и соответствующих указаний в генеалогиях Радзивиллов. См.: Жизневский А. К. Портрет тверскаго великого князя Михаила Борисовича. Тверь. 1889. Обнаружен был, впрочем, портрет, в соответствии с архивной записью, изображающий самого Михаила Борисовича.

1593

Fennell J. L. I. Ivan the Great… P. 60.

1594

«И предал Тверь»: «предать» может иметь и значение «предательства». См.: Срезневский И. И. Указ. соч. Т. 2. Стб. 1629 и след.

1595

Цит. по: Лурье Я. С. Из политической борьбы при Иване III… С. 89. Прим. 2 (из неизданной рукописи библиотеки им. Салтыкова-Щедрина: Погод. № 1571).

1596

Средняя Азия.

1597

ПСРЛ 21,2. С. 554.

1598

Stôkl G. Das Bild des Abendlandes in den attrussischen Chroniken. Koln, Opladen, 1965. S. 38.

1599

Здесь следовало бы назвать Ярославль, Ростов и Великий Новгород. На первый взгляд предпочтение Твери Великому Новгороду в подобном контексте может и удивить. Следует, однако, помнить о том, что уже с первой половины XIV в. московские правители в качестве великих князей владимирских предъявляли претензии на новгородское княжение. Хотя на протяжении долгого времени они были в состоянии добиваться осуществления своих притязаний только ценой признания новгородских привилегий, все же (с московской точки зрения!) господство Москвы над Новгородом было гораздо более само собой разумеющимся, чем установление московской власти над Тверью.

1600

Об обоих Афанасьевских монастырях см.: Тиганова Л. В. Укая, соч. С. 257 и след., 262.

1601

Рикман Э. А. Новые материалы… С. 39.

1602

Об этой оценке, относящейся к Великому Новгороду, см.: Goehrke С. Eïnwohenrzahlen und Bevôlkerungsdichte altrusslscher Stàdte. Methodische Môglichkeiten und vorlauîige Ergebnisse // FzoG. 1973. Bd. 18, S. 45.

1603

Остатки старой Твери не сохранились. После пожара 1763 г. город был полностью перестроен; к этому добавились позднейшие вмешательства и в немалой степени — разрушения второй мировой войны. Относительно реконструкции облика города до перепланировки XVIII в. см. также: Комаров Б. Д. Чертеж города Твери до перепланировки XVIII века // Архитектурное наследство. 1956. № 6. С 150–155.

1604

Романов Б. А Родина Афанасия Никитина… С. 94.

1605

Goehrke С. Einwohnerzahlen… S. 34.

1606

Ibid. S. 44.

1607

Г 40. Грамота Твер. 2 (стратиграфической даты нет; внестратигр. посл. 20-летие XIII в., допустимы также первые десятилетия XIV в.)

Перевод:

«Поклон от Григория матери. Прибудь ко мне срочно в Торжок — приведя в порядок свое имущество, поезжай в Торжок. Если застанешь меня, то я тебя повезу; если же меня в Торжке не застанешь, то ты тут меня жди, а я за тобой прибуду сам. А что заплатишь за провоз до Торжка, это за мной. Узнай, пропускают ли рожь для новгородцев беспрепятственно, [если да], то немедленно пришли [весть], и я сам поеду».

Мать Григория, очевидно, находилась в Твери (где найдена эта грамота). Она должна отправиться в Торжок, откуда они вместе с Григорием поедут дальше, возможно, в Новгород (ср. общее направление ее маршрута). О связи Григория с Новгородом говорит также его намерение лично участвовать в отправке ржи из Твери в Новгород.

Эти обстоятельства дают некоторые основания предполагать, что Григорий новгородец. Но в языке грамоты однозначных признаков др. — новг. диалекта нет.

Скорее наоборот, некоторые ее особенности (в первую очередь Торж<ь>ку, а не Торожьку, и союз ти, см. ниже) нехарактерны для новгородских берестяных грамот.

Возможно, таким образом, что перед нами памятник древнего тверского говора (хотя утверждать это на основании каких-либо позитивных данных мы не можем, поскольку специфические особенности этого говора в сущности неизвестны).

В своем письме Григорий просит узнать, не запрещен ли в настоящий момент вывоз зерна из Твери в Новгород. По-видимому, такие запреты накладывались тверскими князьями (из политических соображений) неоднократно. В частности, в Н1Л под 1312 г. сказано: заратись кнзь Михаiло (Михаил Ярославич, великий князь тверской) к Новоугородоу i намъстникы своя выведе, не поусть обилья в Новгород. В мирном договоре Новгорода с Михаилом Ярославичем (ГВНП, № 11, 1317 г.) имеется следующая фраза: а како възметь князь 3000 и двъстъ, тако ему пустити хлъбъ и всякыи гость. В обоих случаях ситуация описывается примерно теми же словами, что в настоящей грамоте. Не исключено, что эта грамота связана именно с событиями 1312–1317 гг.

Content

Эккехард Клюг
Княжество Тверское (1247–1485 гг.)

Предисловие редакторов

Введение

Глава I Источники

1. Летописи

2. Повести, жития и другие повествовательные источники

3. Грамоты

4. Прочие письменные источники

Глава II Ранняя Тверь и возникновение Великого княжества Тверского

1. Начало города Твери

2. Монгольское нашествие и возникновение удельного княжества Тверского

Глава III Подъем Тверского княжества во второй половине XIII века

1. Тверское княжество при Ярославе Ярославиче (1247–1271 гг.)

2. Тверское княжество при Святославе Ярославиче (1271/72–1282/85 гг.) и начало борьбы против Переяславля

3. Тверское княжество при Михаиле Ярославиче до его вокняжения на Великом Владимирском столе (1285–1304/05 гг.)

Глава IV Борьба Твери за господство в северо-восточной Руси

1. Время правления Михаила Ярославича в качестве Великого князя Владимирского (1304/05-1317 гг.) и его гибель в Орде (1318 г.)

2. Политика Твери с 1319 г. по 1327 г.

3. Решающий 1327 год

4. Изменение в положении Тверского княжества на Руси

5. Литовская или «прозападная» ориентация Твери (до 1339 г.). Заметки по поводу научной дискуссии

6. Поражение Твери в борьбе за господство на Руси. Обобщающая оценка

Глава V Тверские удельные княжества и возникновение Великого княжества Тверского (1339–1368 гг.)

1. Уделы потомков Михаила Ярославича

2. Возникновение Тверского Великого княжения

3. Внешнеполитическое укрепление Твери и начало внутренних конфликтов в Тверском княжестве. Тверь при Константине Михайловиче (1339–1346/47 гг.)

4. Вокняжение Всеволода Александровича в Твери и его отречение (1346/47–1349/50 гг.)

5. Василий Михайлович и его племянники. Продожение внутренних конфликтов и вмешательство Москвы, Литвы и Орды (13349/50–1368 гг.)

Глава VI Укрепление политической независимости Твери. Время правления Великого князя Михаила Александровича (1368–1399 гг.)

1. Борьба Михаила Александровича против Москвы и неустойчивая позиция Литвы и Орды (1368–1374 гг.)

2. Большой московский поход на Тверь (1375 г.)

3. Содержание и значение договора 1375 г.

4. Восстановление сил Твери и сближение между Москвой и Литвой (1375–1399 гг.)

5. Политический, экономический и культурный расцвет Твери в последней четверти XIV в. Значение периода правления Михаила Александровича

Глава VII Преодоление остатков сопротивления удельных князей внутри Великого княжества Тверского и возобновление конфликтов между Тверью и Москвой. Время правления Великого князя Ивана Михайловича (1399–1425 гг.)

1. Традиция и новая сила. Тверь между 1399 и 1405 гг.

2. Московско-литовская война 1406–1408 гг. и политика Твери

3. Продолжение борьбы за внутреннее единство Тверского княжества и новые опасности со стороны Москвы и татар (1480–1413 гг.)

4. Двенадцать лет внутреннего и внешнего мира. Тверь с 1413 по 1425 г

Глава VIII Была ли Тверь державой, подобной Москвве или Литве? Борис Александрович (14251464) и политика Твери в период внутреннего ослабления Москвы и Литвы

1. Прекращение существования удельного княжества Кашинского и нарушение прав Ивана Юрьевича. Начало правления Великого князя Бориса Александровича

2. Тверь, Литва и Москва до смерти Витовта (1430 г.)

3. Литовская политика Твери после 1430 г. и тверская позиция в начале большой династической войны в Московском государстве

4. Сближение с Василием II и собственные пути тверской политики (1438/39–1445/46 гг

5. Вокняжение Дмитрия Шемяки в Москве и активная поддержка Василия II Тверью (1446/1447 г.)

6. Тверь, Москва и Литва после изгнания Шемяки из Москвы (зима 1446/47–1461 гг.)

7. Тверь и большая династическая война в Великом княжестве Московском (резюме)

8. Идеология власти и региональное сознание

9. Великий князь Тверской как «поборник веры отеческой»

Глава IX Упадок Твери при Михаиле Борисовиче (1461–1485 гг.)

1. Рост московского влияния или политика тверских бояр. Перемена на тверской епископской кафедре и первые годы правления малолетнего Великого князя Михаила Борисовича

2. Отъезд тверских удельных князей и бояр в Москву: внутреннее разложение власти Великого князя Тверского

3. Последние годы тверской автономии

4. Литовские годы изгнания Михаила Борисовича

Заключение

Карты

Генеалогические таблицы

Список сокращений

Список источников и литературы

Иллюстрации

Краткие сведения об авторе

Примечания